# Шестнадцать великих произведений спекулятивной фантастики Под редакцией Эллен Датлоу

Эллен Датлоу

Содержание

Титульный лист

Предисловие Эллен Датлоу

Содержание

Броненосцы "Элефант" Джейсона Стоддарда,

"Пламенные облака " Люси Сассекс

" Собирайся " Кристофера Роу

Сонни Листон берет на себя вину в исполнении Элизабет Беар

Североамериканские озерные чудовища Натана Баллингруда

"Все выброшено на берег в поисках лучшего мира " Кэрол Эмшвиллер

" Специальная экономика " Морин Ф. Макхью

Он Же "Площадь Святого Марка" Ричарда Боуза

" Гусль " Марго Ланаган

"Шира " Лави Тидхара

" Страсти Азазеля " Барри Н . Мальцберга

" Лагерштетте " Лэрда Бэррона

Гладиолус , выставленный Анной Тамбур

" Далтарий " Джеффри Форда

Джимми Пэт Кадиган

"Узники акции " Пола Маколи и Ким Ньюман

О редакторе

Авторские права


OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

БОЛЬШАЯ КНИГА НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ

Шестнадцать великих произведений спекулятивной фантастики

Под редакцией Эллен Датлоу


OceanofPDF.com

Предисловие

В детстве меня поощряли читать все, что я захочу, и это включало книги, валявшиеся по всему дому, такие как "Мифология" Булфинча, Современные библиотечные коллекции Натаниэля Готорна и Ги де Мопассана, сказки со всего мира. Чуть позже я прочитал сборники Рэя Брэдбери, Харлана Эллисона и Ричарда Мэтисона, а также такие антологии, как "Опасные видения" и еще раз "Опасные видения", "Книга ужасов и сверхъестественного" Плейбоя, " оригинальные английские антологии Карнелла" и множество антологий-бестселлеров года. Еще позже я стал заядлым читателем "Фейерверков Анджелы КартерThe Bloody Chamber and T. Coraghessan Boyle’s Descent of Man and и "Жирного озера", и я продолжаю восхищаться авторами коротких рассказов в этой области и за ее пределами. Как вы можете видеть, я рано увлекся короткой художественной литературой. Я не делал различий между научной фантастикой, фэнтези и ужасами — я любил художественную литературу, какой бы она ни была. Для меня короткие рассказы — это сердце и душа фантастической литературы, особенно научной. Это среда, в которой писатели могут экспериментировать с голосом, стилем, структурой. Писатель может опробовать тему, которая позже может быть расширена в роман. Короткий рассказ может познакомить читателя с творчеством незнакомого писателя без затрат времени, которых требует чтение романа.

В течение семнадцати лет работал художественным редактором в журналах OMNI и OMNI online, а также редактором журнала Event Horizon: научная фантастика, фэнтези и ужасы и SCI FICTION, области художественной литературы SCIFI.com на веб-сайте мне посчастливилось посвятить себя рассказу (включая новеллы). Моим первоначальным заданием в OMNI была публикация научной фантастики, но с годами я смог продемонстрировать некоторые из лучших фэнтези и хорроров, написанных в тот период, а также время от времени публиковать фэнтези писателей, более известных за пределами этой области, таких как Патрисия Хайсмит, Дэниел Пинкуотер, Уильям Коцвинкл, Т. Корагессан Бойл, Джойс Кэрол Оутс, Уильям Берроуз и Хулио Кортасар.

В этом томе отражены виды художественной литературы, которые я публиковал в SCI FICTION: фэнтези, научная фантастика, с примесью ужасов — и даже, возможно, пара неклассифицируемых. Я не выходил на улицу и не пытался подобрать историю, представляющую каждый тип научной фантастики, каждый тип фэнтези или мрачного фэнтези. Вы не найдете инопланетных историй или жесткой научной фантастики, но вы найдете две совершенно разные альтернативные истории, несколько инопланетян и мощную, очень своевременную политическую научную фантастику. Здесь нет ни меча, ни магии, ни эльфов, но есть города в бутылках, запутанная сказка и женщина, которая любит снимать вулканы.

Меня часто спрашивают о будущем рассказа. Я не могу ответить на вопрос о рынке, но я определенно могу ответить на качество того, что пишется. Это счастливая константа, когда некоторые из моих любимых признанных авторов и талантливые новые голоса создают новые миры и переосмысливают существующие. Я надеюсь, вам понравится ваша экскурсия в некоторые из следующих.

Эллен Датлоу

Сентябрь 2007

НЬЮ-ЙОРК

OceanofPDF.com

Содержание

Предисловие Эллен Датлоу

Броненосцы "Элефант" Джейсона Стоддарда,

"Пламенные облака " Люси Сассекс

" Собирайся " Кристофера Роу

Сонни Листон берет вину на себя в исполнении Элизабет Беар

Озерные чудовища Северной Америки Натана Баллингруда

Все выброшено на берег в поисках лучшего мира Кэрол Эмшвиллер

" Специальная экономика " Морин Ф. Макхью

Он Же "Площадь Святого Марка" Ричарда Боуза

" Гусль " Марго Ланаган

"Шира " Лави Тидхар

" Страсти Азазеля " Барри Н . Мальцберга

" Лагерштетте " Лэрда Бэррона

Гладиолус, выставленный Анной Тамбур

" Далтарий " Джеффри Форда

Джимми от Пэта Кадигана

" Узники акции " Пола Маколи и Ким Ньюман

OceanofPDF.com

Броненосцы " Элефант "

Джейсон Стоддард

Теперь это здоровые слоны”, - сказал Нийол Чавес.

Уоллес Чи скрипнул зубами. Впереди по пыльной дороге с аэродрома Альбукерке спускался караван, груженный мексиканским сахаром. На головном слоне подпрыгивал толстый торговец в безвкусной одежде хопи с довольной улыбкой человека, заключившего отличную сделку.

“Посмотри, как они почти гарцуют”, - сказал Найол, указывая. “Здоровые”.

- Прекрати, - сказал Уоллес.

- Посмотри, как они качают головами.

“Прекрати это!”

— Они даже звучат как...

Уоллес повернулся и сильно толкнул Найола. Уоллес мельком увидел широкую игривую улыбку своего друга, затем ноги Найола запутались, и он боком рухнул в кусты.

“Я пошутил!” Сказал Найол, его темные глаза вспыхнули гневом.

Я не знал, что слон был болен, хотел сказать Уоллес. Непрошеным пришел образ мертвого слона, лежащего в пыли рядом со скелетом сгоревшей мастерской его отца. Вялые взгляды Нийола, Патрика и Хосе, которые отдали все свои обеденные песо за рассказы Уоллеса об их собственном слоне, о торговом пути, который принесет им богатство еще до того, как им исполнится четырнадцать. Пылающий гнев его матери, когда она обнаружила, что он взял ее драгоценные туристические доллары, чтобы осуществить свою мечту. Ее слезы, когда она увидела труп. То, как она переводила взгляд со слона на мастерскую и обратно. И, наконец, несколько песо, которые ему удалось получить у мясника, когда он приступил к мрачной работе по превращению слона в собачий корм и костную муку.

- Я же сказал, что верну тебе деньги.

“ Нет. Ты не сделаешь этого. Найол поднялся и отряхнул пыль с джинсов.

-Нет?

“ Мы оба вернем долг твоей матери. ” Найол обвел взглядом воздушные корабли Дайне, усеявшие далекое поле. - Если, конечно, еще осталась какая-нибудь работа.

- Что вы имеете в виду?

- Караваны уже движутся на юг, так что, вероятно, они уже разгрузились.

Уоллес поморщился. Найол был столь же остер умом, как и языком. Он, вероятно, вернулся бы в школу в следующем году, в Те-Годы-Которые-Закончишь-Ты. И после нескольких лет, проведенных в американизированной школе, он смог бы найти работу в Калифорнии или Мексике, а не в Динете.

“Будут и другие дирижабли”, - сказал Уоллес.

Найол окинул взглядом пустое голубое небо и пожал плечами.

Когда караван проходил мимо, трубы слонов звучали как смех.

На аэродроме Альбукерке полдюжины дирижаблей неподвижно висели в чистом голубом зимнем небе. На одном из кораблей дайнские летчики ремонтировали небесные щиты, их яркие оранжево-красные туники резко контрастировали с синей тканью, которая прикрывала дирижабли от бдительных глаз дайинцев. Ни на одном из кораблей не было серых штормовых экранов, так что они, должно быть, ожидали, что ясная погода сохранится. Солнце светило ярко, но ранний мартовский холод все еще ощущался при каждом дуновении ветерка.

На земле ничего не двигалось. Штабеля ящиков и мешков с сахаром в грузовых отсеках свидетельствовали о том, что дирижабли уже разгрузили. Крупные мужчины бездельничали на грубых деревянных крыльцах лачуг, курили дешевые американские сигареты и рассказывали убогие шутки, которые высмеивали кланы друг друга. Несколько из них собрались вокруг радиоприемника, который вещал по-английски о новой войне, которую американцы развязали в месте под названием Корея.

Уоллес вспомнил дни, когда американцы, казалось, всегда были в состоянии войны. Его собственные военные игры с Нийолом. Японцы и американцы. Как Ковбои и индейцы, или Броненосцы на Слонах и Кавалерия. Ему было всего девять, когда он услышал об окончании Второй мировой войны, тихо приближающейся в Навахо над станцией Динета. Трудно было поверить, что война закончилась пять лет назад.

Нийол медлил, поэтому Уоллес представился одному из мужчин и сказал, что они ищут работу.

Мужчина с сигаретой, свободно свисающей у него изо рта, оглядел их с головы до ног и рассмеялся. В этот момент Уоллес увидел себя и Найола глазами этих мужчин - двух тощих детей, готовых выполнять тяжелую работу. Казалось, что-то смялось и рухнуло в его сердце.

Мне придется вернуться на Островку, подумал он. Мне придется стать пастухом.

“ Видишь? - Спросил Найол, когда они отошли за пределы слышимости.

“Может быть, я стану летчиком”, - сказал Уоллес.

Найол открыл рот, как будто хотел что-то сказать, затем, казалось, передумал. Он ухмыльнулся. “ Ты в Мексике? В Америке?”

Уоллес нахмурился. Он вспомнил черно-белые кадры кинохроники, показывающие невероятно ровные улицы и гладкие, глянцевые автомобили. Он вспомнил, как громко смеялся над ними, так что пришли служащие театра и заставили его и его друзей уйти.

- Я мог бы это сделать.

На лице Найола отразилось сомнение.

“Я мог бы стать ласковым слоном”.

“Только не слоны снова!”

- На этот раз я смогу это заслужить!“

Найол покачал головой. “Слоны - для богатых людей”.

“Слоны - подарок Дайин Дайне!”

“Чтобы испытать нашу решимость”, - сказал Найол. Дополняя общую мудрость.

Уоллес поморщился. Он слышал это от своей матери. Слоны - неэффективные вьючные животные. Их роль в обретении независимости Дине была скорее удачей, чем божественной волей. Они слишком много ели. Они привязали нас к земле. Но ему было все равно. Всего один раз он пожелал, чтобы Дайин Дайне послал видение броненосцев "Элефант", стоящих на страже по краям Четырех углов. Но это тоже была всего лишь история, если верить общепринятому мнению.

Даже если это всего лишь история, она должна быть правдивой, подумал Уоллес.

“Давай найдем какую-нибудь работу”, - сказал Уоллес и ушел, не заботясь о том, последует ли за ним Найол.

На взлетно-посадочной полосе снаружи висели яркие цветные плакаты с изображением Бенджамина Хататли. Объявлен блок кэпиталз, ВОЖДЬ-АНАГАИ. Уоллес нахмурился. Из выпусков новостей он знал, что Хататли баллотируется в президенты, но нахмурился из-за явной американизации слова Diné. Они могли бы использовать алфавит Дине или попытаться воспроизвести правильное произношение.

“Брат”, - сказал Найол, иронически улыбаясь.

- Вы с ним из одного клана?

“ Да. Мы оба апачи чирикауа.

“Значит, если он победит, мой друг - брат президента”.

Найол ухмыльнулся. “У президента будет много братьев, и все они будут просить об одолжении”.

Уоллес рассмеялся. Это была хорошая шутка.

Уоллес пошел поговорить с офисным служащим в белой рубашке, но история была та же. Здесь нет работы, особенно для молодежи. Попробуй, когда станешь постарше. Есть гид, который, возможно, возьмет вас на работу через пару лет.

Уоллес увидел себя пастухом, старым и сгорбленным, наблюдающим за грязными и равнодушными овцами. Он почувствовал, как в уголках его глаз собираются слезы.

Выйдя из офиса, Найол положил руку на плечо Уоллеса. - Прости.

- Все в порядке, - сказал Уоллес.

Но это было не так. Это действительно было не так. Уоллес опустил взгляд на землю и спросил Дайин Дине: Чем я тебя обидел?

С неба на севере донеслось отдаленное жужжание. Уоллес поднял голову и увидел вдалеке белое пятнышко. Когда он приблизился, он смог разглядеть крылья, жестко торчащие из ярко-белого фюзеляжа.

Самолет. Как у американцев. Уоллес поморщился. Громкий, грязный, шумный ... Ужасная пародия на мощный Thunderbird.

Маленький самолетик приблизился и снизился в сторону аэродрома. Рабочие вышли из-под навесов, чтобы посмотреть на него. Летчики из Дайне прервали свою работу, чтобы повернуть к призраку загорелые лица.

Самолет пронесся по небу невероятно быстро, невероятно громко, нарушая дневную тишину. Закусочные на окраине Альбукерке вышли из своих хоганов, чтобы, прищурившись, посмотреть на небо.

Самолет мчался по длинной грунтовой дороге, идущей параллельно дирижаблям, солнечный свет отражался от его лобового стекла. Он коснулся земли и покатился по грунтовой взлетно-посадочной полосе, подняв длинный столб пыли в сторону серовато-коричневых холмов.

- Пошли, - сказал Уоллес.

“ Почему? - спросил Найол.

- Может быть, их нужно разгрузить.

- Не думаю, что им есть что разгружать.

“ Это богатые люди из Америки. Им что-нибудь понадобится.

Найол покачал головой. - Я не знаю.

Уоллес вздохнул. “Я собираюсь заработать немного денег”, - сказал он и пошел к самолету. Через несколько мгновений он услышал шаги Найола позади себя.

К тому времени, как они добрались до взлетно-посадочной полосы, из самолета вышли двое мужчин. Они вытянулись в своей широкой, ленивой американской манере и смотрели на равнины, как будто расстояния были для них непосильны. На одном был темно-коричневый костюм и тонкий черный галстук. Другой был одет в серый костюм из какой-то грубой ткани с ярко-синим галстуком, повязанным поверх белоснежной рубашки. Глаза закрывали темные солнцезащитные очки. Их ботинки, начищенные до блеска, уже были покрыты густой оранжевой пылью пустыни Динета.

Даже не одет для поездки, подумал Уоллес. У таких тупых мужчин должна быть возможность.

Человек в коричневом костюме заметил их первым. Он похлопал своего спутника по плечу. Две головы повернулись, чтобы посмотреть на него. Их глаза были полностью скрыты за темными очками, лица неподвижны и ничего не выражают. Казалось, что на них смотрят насекомые.

“ Чего вы хотите, дети? - спросил Коричневый костюм.

- Я Уоллес Чи из клана Большой Воды, - представился Уоллес.

“ И что? - спросил Коричневый костюм.

“ Могу я отнести ваши сумки? К вашему ”хогану"?

“ Отеля нет. Нас ждет машина.

Машина? В Динете? Уоллес не знал, что сказать. Когда он обрел дар речи, он прохрипел: “Проводники. У вас есть проводники?”

Коричневый костюм фыркнул. - У нас есть карты.

“Карты вам не помогут, когда машина сломается”, - сказал Уоллес.

-Кто сказал, что она сломается?

Уоллес ухмыльнулся. “ Никаких автомагистралей. Никаких станций технического обслуживания.

- У нас полно бензина.

-А вода? - спросил я.

-Да.

- А запасная ось на случай, если ты попадешь в колею?

Двое мужчин посмотрели друг на друга.

- И путеводитель для всех дружелюбных Дайне, которые помогут такому странному человеку, как ты?

Еще один взгляд.

- И, может быть, немного подкладки к этой одежде, чтобы ты не подцепил немного картечи?

- Картечь?

- От людей, которые думают, что ты перевертыш?

-Перевертыш?

“Мертвый вернулся к жизни”, - сказал Серый костюм. Его английский был плохим, со странным акцентом.

Уоллес вздрогнул. Американец, который что-то знал о Дине? Он и не знал, что такие люди существуют.

“ Ладно, ладно, ” сказал Коричневый костюм. “ Сколько? Двадцати хватит?

“ Двадцать долларов? Это было почти на тысячу дайне песо. Вдвое больше, чем он потратил на умирающего слона.

-Тогдадвадцатьпять.

Уоллес изо всех сил старался сохранить бесстрастное выражение лица. “Мы стоим тридцати”, - сказал он.

Человек в коричневом костюме нахмурился, порылся в кармане и вытащил толстый кожаный бумажник. Он извлек двадцатидолларовую купюру и протянул ее Уоллесу. “Сделай хорошую работу, и, может быть, будет еще одна, когда мы закончим”.

Уоллес быстро сложил банкноту, стараясь не смотреть по сторонам. Он чувствовал на себе взгляды рабочих. Оставалось надеяться, что они наблюдали недостаточно внимательно, чтобы разглядеть счет.

“ Я Уоллес Чи из клана Большой Воды, ” представился Уоллес. - Рад иметь с вами дело.

Нийол стоял ошеломленный. Уоллес толкнул его локтем. - Нийол Чавес, из клана апачей Чирикауа.

“ Что это за кланы? Спросил Коричневый костюм.

Серый костюм улыбнулся. “ Они говорят это в честь вашего официального приветствия. Он протянул руку. - Я Франс Ван дер Берг, не принадлежу к определенному клану.

Уоллес на мгновение сжал его руку, вспомнив, что так поступают белые мужчины. Она была прохладной и жирной.

Тот не протянул руки. “ Герберт Ноубл. Никакого клана.

Когда мужчины начали выгружать свои тяжелые брезентовые сумки оливкового цвета, Найол наклонился поближе к Уоллесу. - Что ты делаешь? - спросил я. - прошептал он на медленном испанском.

“Это приносит нам кучу денег”, - сказал Уоллес.

- Мы не знаем, куда они направляются.

- Мы это выясним.

- Мы не знаем, чего они хотят.

- А это имеет значение?

- Ты снова ведешь себя как мужчина.

“Я знаю”, - сказал Уоллес. Но, как говорят пьяницы, потратьте достаточно глупо, и иногда есть отдача.

Двое мужчин отвели их в низкую хижину напротив конюшен, ухмыляясь, пока мальчики боролись с тяжелыми сумками. Уоллес работал с удовольствием, гладкая бумага двадцатидолларовой банкноты прилипла к его ноге под джинсами.

Снаружи небольшая вывеска гласила: КОНЮШНЯ И АРЕНДА ЛОШАДЕЙ В АЛЬБУКЕРКЕ —ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ЗА ГРАНИЦУ. Внизу висела свежевыкрашенная вывеска поменьше: АВТОМОБИЛЬ.

Перед лачугой был еще более ветхий стенд, на котором выцветшей небесно-голубой краской рекламировались ДРУЖЕЛЮБНЫЕ ИНДИЙСКИЕ ГИДЫ, а внизу кричали: "БЕЗОПАСНОГО ПРОЕЗДА — УНИКАЛЬНЫЕ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ"—МЕСТНЫЕ ХОЗЯЙКИ в выцветшей белой одежде. Поменьше, гласила надпись, ДЖЕРАЛЬД МАНИКОУС, ХУГАН ЭНИ, ВЛАДЕЛЕЦ. Перед низкой деревянной стойкой, скрестив ноги, сидела пухленькая закусочная.

“ Могу я предложить вам, джентльмены, услуги гида? - спросил круглолицый Дайне.

“Они уже есть”, - сказал Герберт, кивая на Уоллеса и Найола.

Круглолицый Дайне — предположительно Джеральд Маникоу —нахмурился. Его глаза следили за Уоллесом и Найолом, когда они проходили мимо, как бы спрашивая: Кто вы такие, чтобы красть мой заказ? Уоллес был рад, что арендуемая хижина находилась вне поля зрения взлетно-посадочной полосы. Не было ни малейшего шанса, что Джеральд мог видеть деньги, которые переходили из рук в руки. И все же его сердце бешено колотилось.

Сдаваемая внаем хижина была чуть больше фасада конюшни. За входной дверью была крошечная комнатка и низкая стойка. Грязное окно выходило на грязную площадку перед конюшнями. В тени серых, покосившихся деревянных крыш паслись три лошади.

Посреди грязной площадки стоял элегантный седан Ford. Он был цвета новых сливок. Хром сверкал на солнце. Вокруг "Форда" традиционно одетые Дайне пели и кружились во время церемонии Благословения.

Герберт и Франс протиснулись через заднюю дверь на грязную площадку и, уперев руки в бока, наблюдали за Закусочной. В конце концов, в офис пришел мальчик-конюх.

“Мило с их стороны сделать все это для нас”, - сказал Герберт, кивая на церемонию.

Уоллес спрятал улыбку. Он не знал, для чего нужна Blessingway, но знал, что она, скорее всего, предназначена для защиты земли от повреждения автомобилем, чем для обеспечения безопасности пары иностранцев. Но, конечно, они бы не поняли.

Мальчик-конюх сделал вид, что не расслышал. После "Благословенного пути" деньги перешли из рук в руки.

Уоллес и Найол загрузили сумки в машину. Работники прокатной конторы наблюдали за ними краешком глаза. Никто из них не мог быть моложе пятидесяти. Уоллес чувствовал, что его сравнивают с каким-то кулинарным стандартом, который он и надеяться не мог понять.

Что было большим оскорблением? Уоллес задумался. Помогать мужчинам ориентироваться в Динете или брать им напрокат машину?

Солнце садилось, когда они выехали на вечный запад. За рулем был Герберт. Уоллес сидел рядом с ним, наблюдая, как качаются и постукивают огромные хромированные датчики. В машине даже было радио, но оно производило только помехи. Нийол и Франс превратили заднее сиденье в страну тишины.

Уоллес попытался представить машину в виде огромного Бронированного Слона, подобного легендарным Слонам, которые завоевали свободу Динете. Но это не сработало. Это была просто еще одна громкая, уродливая механическая штуковина, чужая и неправильная.

Большой "Форд" взревел и устремился в лучи заходящего солнца. Позади них воздушные корабли начинали свой долгий путь на север.

До наступления темноты они отъехали недалеко. Огни аэродрома Альбукерке все еще были видны в долине внизу, когда Герберт Ноубл сдался и съехал с дороги. Он оглянулся на Альбукерке с таким видом, словно только что откусил от кислого персика.

“ Ты не шутил насчет плохих дорог, ” сказал Герберт. - Если это вообще можно назвать дорогой.

- Здесь не так много машин, - сказал Уоллес.

“Надо было завести слона”, - сказал Найол.

“ Неужели? - Спросил Герберт.

“Нет”, - сказал Уоллес. Найол смеялся над ним.

- Почему бы и нет?

Слоны - это еда, подумал Уоллес. “Они плохие вьючные животные. Они слишком много едят”. В сгущающихся сумерках Уоллес мог представить себе ухмылку Найола, когда он услышал богохульные слова, слетающие с его губ.

“Я верил, что слоны Линкольна были причиной независимости Динеты”, - сказал Франс. Его акцент был сильным, гортанным, почти знакомым.

“Не Линкольновский”, - сказал Найол.

Франс поднял брови, вежливо удивленный.

“Некоторым удалось спастись по пути через Скалистые горы. Большинство прибыли из Конфедеративных Штатов после Гражданской войны в АМЕРИКЕ”.

Именно этому учили в школе, подумал Уоллес. Он предпочитал старую историю, в которой говорилось, что слоны появились из-под земли, как сами Динета, подарок Диин Дине. И все же он помнил старые диафильмы с фотографиями седых южан, работающих в кузницах, клепающих железные пластины, изгибы которых напоминают бока слона. Но они никогда не показывали законченного Броненосца Elephant.

Мы сделали это, подумал Уоллес. Броненосцы "Элефант" наши.

Франс кивнул. - Тем не менее, это впечатляющие звери.

“Вы немец?” - Спросил Найол.

Бах. Это был акцент. Уоллес слышал его в дюжине плохих американских фильмов о войне.

Но Франс только улыбнулся. “Я голландец. Говорят, голландский звучит по-немецки, если говорить с достаточной силой”.

-Голландец?

“Маленькая страна в Европе с прекрасными ветряными мельницами”, - сказал Франс.

“Я слышал об этом”, - сказал Найол. Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но Герберт перебил.

“ Дай мне пять долларов, и я бы поехал дальше. Герберт посмотрел на дорогу.

“Ты бы что-нибудь сломал”, - сказал Франс.

Герберт вздохнул. - Возможно.

- Завтра еще будет время.

Для чего? Уоллес задумался. Он взглянул на Нийола, но его друг отказался встретиться с ним взглядом.

Двое мужчин настояли на том, чтобы разбить лагерь самостоятельно. Они разбили две палатки с камуфляжным рисунком, на боку которых было написано по трафарету "ИЗЛИШКИ АРМИИ США" черным цветом, и зажгли газовые фонари Coleman, отбрасывающие бледный свет на зелень ранней весенней травы и кустарника. Они затащили две маленькие тяжелые сумки в одну из палаток и застегнули ее на молнию.

Уоллес сидел с Найолом на большом валуне, наблюдая, как с сумеречного неба исчезают последние краски.

“Во что ты нас втянул?” Спросил Найол.

“ Много денег, ” сказал Уоллес, вытаскивая двадцатидолларовую купюру. Он и раньше видел американские деньги, в основном монеты. Его мать время от времени доставала долларовые купюры для своих красивых небесных камней и серебряных украшений. Но он никогда не видел такой большой цифры, напечатанной на банкноте. “У меня останутся деньги, даже после того, как я со всеми расплачусь”.

- У нас останутся деньги.

Уоллес почувствовал, как его лицо вспыхнуло и покраснело. “Да. Мы”.

- Там, в городе, нас спросят, где мы это взяли.

-Ичто?

Найол закатил глаза. “Только не покупай больше слонов”.

Герберт и Франс разожгли маленькую походную печурку и позвали их подойти. Плита с шипением превратила газ в голубое пламя. Они вскипятили воду для кофе и разогрели свинину с фасолью из банок.

“ Как долго ты здесь пробудешь? - Спросил Найол.

Герберт и Франс переглянулись, прежде чем Герберт ответил. “ Мы думаем, неделю. Может быть и дольше.

- Тридцать долларов в неделю, - сказал Уоллес.

- Ты получишь больше, если мы останемся подольше.

“ Что ты здесь делаешь? - Спросил Найол.

Еще один общий взгляд. “Мы ищейки скалы”, - сказал Герберт.

- Скальные гончие?

“Люди, которые собирают камни”.

- Я знаю.

“ Ты прилетел в Динету за камнями? - Спросил Найол.

- Найол, - сказал Уоллес.

“Все в порядке”, - сказал Герберт. “На твоем месте я бы тоже спросил. Возможно, намного раньше. Не хотелось бы, чтобы какие-нибудь скорняки рылись поблизости и брали то, что нам не следует брать.

- Это то, что ты собираешься сделать?

Герберт рассмеялся. Он посмотрел на Франса.

“Мы ищем необычные камни. Мы сделаем несколько фотографий. Если вы не хотите, чтобы мы убирали камни, мы оставим их там, где они есть”.

-Почему? -спросиля

“Мы ищейки рока!” Сказал Герберт, как будто это все объясняло.

Найол кивнул и, нахмурившись, опустил глаза.

Герберт вздохнул. “ Мы были союзниками. Вспомни тех, кто говорит по коду.

“Они выиграли Вторую мировую войну”, - сказал Уоллес.

“Они помогли”, - признал Герберт.

“Без них у тебя не было бы способа делиться секретами шепотом. Ты мог бы потерять Тихий океан. Мы читали об этом в школе”. Точно так, как говорилось в пророчестве. Дине спасет белого человека. Но вы не говорили об этом иностранцам.

“ Может быть. Герберт растянул это слово.

“Атомная бомба выиграла войну”, - сказал Франс.

Долгое время не было слышно ни звука, кроме тихого вздоха ветра. Уоллес вспомнил фотографии с атомных испытаний в Неваде и знаменитые фотографии взрыва над Хиросимой.

В конце концов Герберт и Франс начали убирать тарелки и скрести сковородки. Уоллес и Найол молча помогали.

Двое мужчин делили одну из палаток, а мальчики - другую. Ночной бриз шелестел темной тканью. Уоллес представлял, что именно так мог бы звучать перевертыш, крадущийся снаружи. Их спальные мешки были затхлыми и грубыми, а темнота - абсолютной.

“ А что, если нас не будет несколько недель? - Тихо спросил Нийол по-испански.

- А что, если? Уоллес пожал плечами и порылся в своей сумке.

“Твоя мать убьет тебя”.

- Только не тогда, когда она получит свои деньги обратно.

Найол ничего не ответил.

Уоллес вздохнул и повернулся лицом к невидимой стене палатки. В конце концов он заснул.

"Диин Дайне" послала Уоллесу сон. Ему снились слоны в сверкающих стальных доспехах, марширующие под небом, полным железных дирижаблей. Но слоны не несли Еды. И Уоллес знал, что бронированные дирижабли невозможны. Они никогда не полетят. Слоны без всадников двинулись навстречу заходящему солнцу, не останавливаясь, как машины. Уоллес почувствовал едкий запах дыма и обернулся. Позади него горел каньон Де Челли и персиковые сады.

Уоллес, вздрогнув, проснулся в кромешной тьме. Ветер стих до шороха ткани палатки. Найол тихо дышал рядом с ним.

Уоллес крепко зажмурил глаза и стал ждать, когда уснет.

Он долго ждал.

После скромного завтрака из яичного порошка они снова отправились на запад, через старый грант Валенсии, в сторону эль-Рито и Пагуате. Вдалеке высились предгорья гор Сан-Матео, все еще окутанные утренним туманом. Кустарник блестел от росы, серебристо-зеленый в краткую весну Динеты.

Дорога была всего лишь ослиной тропой, узкой и изрытой недавними дождями. "Форд" подпрыгивал и стонал на ухабах. Шины прокрутились, двигатель взревел. Герберт выругался и попытался вывернуть руль.

На заднем сиденье Франс Ван дер Берг оторвал взгляд от карты, отмеченной размазанными синими чернилами от авторучки. “Красиво”, - сказал он, указывая на воздушный корабль, который парил на западе. Они могли видеть желто-коричневый газовый баллон над наземным экраном. Сквозь экран проглядывал выкрашенный в синий цвет пассажирский салон с множеством маленьких круглых окон, в которых отражались солнечные блики. Возможно, туристы направлялись к Большому Каньону.

Или люди вроде Найола, стремящиеся к возможностям в Калифорнии, нахмурившись, подумал Уоллес.

- Жутко, - сказал Герберт.

“Что жутко?” Спросила Франс.

“Этот камуфляж”.

Франс вздохнул. - Насколько я понимаю, тканевый барьер предназначен не для маскировки.

“Небесные щиты не дают нам испортить небо”, - сказал Уоллес. “На случай, если диин Дайне поднимут глаза из своих домов на земле”.

“Diyin Diné?”

- Боги, - сказал Найол.

“Боги на земле смотрят вверх”, - сказал Герберт, качая головой. “Теперь я услышал все”.

“Не оскорбляй наших проводников”, - сказал Франс.

“ Что я сказал? - спросил Герберт.

Франс только покачал головой. “Это прекрасный способ путешествовать. Тихо и медленно, как парящая птица”.

“Это не дает нам пометить землю своим присутствием”, - сказал Уоллес. Не то чтобы это имело значение, так далеко от Четырех Углов. Но он полагал, что всех Динетах следует уважать, даже если они перешли границы земель своих предков.

Герберт фыркнул, но ничего не сказал.

Они не успели уйти далеко, как Франс объявил привал. Двое мужчин достали из багажника одну из тяжелых сумок и извлекли оттуда отбойные молотки и алюминиевый ящик на петлях.

Уоллес последовал за мужчинами, но задержался. Они опустились на колени и подбирали камни, переворачивая их в руках, как еноты, которым дали комок теста. Утренний холод все еще проникал сквозь тонкую рубашку Уоллеса из шамбре.

“Мне нужны деньги”, - сказал Уоллес.

Найол просто посмотрел на него.

“ Не только для того, чтобы отплатить тебе. Мне нужно что-нибудь сделать для себя.

- Мы все так думаем.

“Ты доживешь до Тех-Лет-Которые-прикончат-Тебя. Потом ты уйдешь”.

- Кто это сказал? - спросил я.

“Все это видят”, - сказал Уоллес. “Ты умный”.

Найол покачал головой. - Ни в чем нельзя быть уверенным.

Некоторое время царила тишина. Мужчины направились к неглубокому руслу ручья, уже пересохшему после последних дождей. Уоллес и Найол последовали за ними. Найол подошел ближе и внимательно наблюдал за ними.

“ Как ты думаешь, что они делают? - Спросил Уоллес.

- Я не знаю.

- Ты выглядишь обеспокоенным.

- Я боюсь, что они найдут то, что им нужно.

“ И что? Они сказали, что не возьмут ничего такого, чего мы не захотим.

- А что, если они вернутся с другими людьми?

- Тогда мы возьмем с собой еще людей.

“ А если они приведут армию? Появятся ли из-под земли ваши любимые броненосцы ”Элефант", чтобы еще раз спасти Дайне?

Уоллес отвел взгляд. По сравнению с силами, которые гордо расхаживали на кадрах кинохроники, даже бронированные слоны и дирижабли казались маленькими, их легко сметать. Он вспомнил свой вчерашний сон и вздрогнул, гадая, что это значит.

“ Что нам делать? - Наконец спросил Уоллес.

“ Просто смотри. Пока.

Двое мужчин опустились на колени в русле ручья и принялись расковыривать камни по бокам и на дне. Они открыли алюминиевую коробку, что-то с ней сделали, покачали головами. Через некоторое время они переехали в другое место и сделали то же самое.

Когда они, наконец, направились обратно к машине, Герберт фальшиво улыбнулся, а Франс убедительно нахмурился. Уоллес подавил усмешку. Что бы они ни искали, они этого не нашли. Возможно, беспокоиться было не о чем.

Остаток дня прошел в одной и той же рутине, бесконечно повторяющейся. Поехали на запад, остановились, поковыряли камни. Горы Сан-Матео казались такими же далекими, как всегда. Уоллес шаркнул ногой по тонкой коричневой пыли, желая, чтобы что-нибудь случилось. Мужчины вернулись с тем же выражением лица, с каждым разом все более мрачным.

На их последней остановке за ними наблюдал пастух из Дайне. Он стоял молча и неподвижно, пока его овцы перемалывали и щипали свежую траву. Его черные, немигающие глаза давили на Уоллеса тяжестью. Как обвинение.

Это знак? Уоллес задумался. Это мужчина или один из Дайин Дине, одетый в человеческий облик?

Уоллес подошел ближе к двум мужчинам, которые снова пользовались алюминиевой коробкой. Франс достал из металлической коробки тонкую металлическую палочку и поднес ее к нескольким камням.

Нийол подскочил, словно его подтолкнули.

“ Что? - Спросил Уоллес.

Найол покачал головой и подошел ближе. Уоллес последовал за ним. Металлическая палочка была соединена с алюминиевой коробкой свернутым черным шнуром. Внутри алюминиевой коробки находился большой циферблат и группа черных бакелитовых переключателей. Он издавал медленные щелчки.

Франс поднял глаза, когда подошел Нийол. Он увидел, что тот смотрит на коробку, и изобразил широкую фальшивую улыбку.

“Что это?” Спросил Найол.

“Это инструмент”.

“Что он делает?”

“Это говорит нам, из чего состоят камни”.

Уоллес почувствовал, как у него скрутило живот. Что-то казалось неправильным, очень неправильным. Будет ли у Rock hounds что-то настолько явно изысканное и дорогое? Неужели Америка настолько богата? В кои-то веки он пожалел, что не знает об Америке больше, чем из кинохроники и перешептываний радиостанций Канзаса и Колорадо.

Уоллес ожидал, что Найол задаст еще несколько вопросов, но тот кивнул, как будто был удовлетворен. Они пошли обратно к машине. Пастух все еще наблюдал за происходящим из-за своих овец.

Взгляд Найола метнулся от пастуха к Уоллесу и обратно. Он потер руки друг о друга, словно пытаясь отряхнуть с них грязь.

“ Что случилось? - Спросил Уоллес.

“Мы должны выбираться отсюда”, - сказал Найол.

-Почему? -спросиля

“Тссс. - Мужчины возвращались со своих небольших раскопок, выглядя более разочарованными, чем когда-либо. Уоллес заметил, что их галстуки исчезли в течение дня, а костюмы были испачканы оранжевой и коричневой землей. У Герберта в центре лба был отпечаток ладони, темный на фоне его бледной кожи.

Прежде чем они сели в машину, Уоллес отвел Нийола в сторону и спросил по-испански: “Что происходит?”

“Не сейчас”, - сказал Найол.

Уоллес нырнул в машину. Звук захлопнувшейся дверцы был свинцовым и окончательным.

Уоллесу не удалось поговорить с Найолом, пока они не покончили с ужином. Герберт и Франс держались поближе, словно почувствовав, что что-то изменилось. Нийол болтал без умолку, жалуясь на безвкусицу американской кухни, говоря, что еда, к которой они привыкли, больше мексиканская, чем традиционная, и что все, что вам нужно было сделать, это посмотреть на названия мест, чтобы увидеть, что в них больше испанского, чем в чем-либо другом. Уоллес нахмурился. Найол вел себя как напуганный старик, говорил, чтобы нарушить тишину.

В конце концов двое мужчин отошли к машине и вернулись с бутылкой виски, которую разлили по маленьким жестяным стаканчикам. Уоллес наблюдал за ними, чувствуя, как в нем медленно закипает гнев. "Вот почему у меня нет отца", - подумал он. Выпивка белого человека.

Нийол заметил его пристальный взгляд и потащил его прочь в темноту, заявив, что ему нужно отлить. Уоллес не знал, злиться ему или испытывать облегчение.

“Это был счетчик Гейгера”, - сказал Найол, ссутулившись.

- Что “А”?

Нийол вздохнул. “Тебе следует перестать высмеивать кинохронику и смотреть ее время от времени. Счетчик Гейгера измеряет радиацию”.

Уоллес вздрогнул, вспомнив похожие щелкающие палочки из видеозаписи Хиросимы. За исключением того, что они не щелкали. Они жужжали. “Значит, они собираются разбомбить здесь?”

“Нет”, - сказал Найол. “Я думаю, они ищут уран”.

-Уран?

Найол закатил глаза. “ Материал, из которого делают атомные бомбы. Вы не обратили никакого внимания на тот американский фильм, ”Обещание атома", в Science Track?"

Уоллес покачал головой. Возможно, он проспал все это. Или прогулял урок.

“Зачем им нужно больше урана?”

Найол нахмурился. - Наверное, чтобы сделать еще бомб.

- Зачем им это делать? - спросил я.

Найол рассмеялся, долго и натужно. Уоллес увидел, как двое мужчин повернулись, чтобы посмотреть в их сторону, затем вернулись к своей бутылке. “Зачем мальчику покупать слона?” - спросил он.

Уоллес опустил глаза. "Потому что это была моя судьба", - подумал он. Он вспомнил свое волнение. Возвращался домой из бара Пепе, и в голове у него звенело от мысли, что вот он, слон, почти доступный по цене. Он даже начал восстанавливать сгоревшую мастерскую своего отца. Он даже начал представлять, как ковал сталь, придавая ей форму, которая покрыла бы его слона.

“Нам нужно выбираться отсюда”, - сказал Найол. “Мы должны кому-нибудь рассказать”.

-Кто?-спросиля.

Нийол пожал плечами. “ Глава Альбукерке. Или Бенджамин Хататли, если он участвует в кампании. Кто-то, кто сможет донести это до президента.

- Что они будут делать? - спросил я.

“Если эти парни из американской армии, возможно, не имеет значения, что они делают. Но они не похожи на армию”.

Он вспомнил встречу с одним из говорящих по коду, который занимался вербовкой. В нем чувствовалась определенная отстраненность, отсутствующий взгляд, тишина успокаивала. Как Дине, но больше. Эти мужчины казались просто ... мужчинами.

“ Подождем, пока они уснут, а потом вернемся? - Спросил Уоллес.

Найол посмотрел на Уоллеса, в его глазах отражались звездные искры. - Совершенно верно.

“Я не продаюсь”.

“Я знаю это”, - тихо сказал Найол. Уоллес увидел кривую его улыбку и улыбнулся в ответ.

Уоллес оглянулся на дорогу, ведущую на восток, к Альбукерке. Зарево давно исчезло позади них. Уоллес никогда не был так далеко от дома. Но так далеко они не ушли. Не со всеми остановками. Если идти быстро, то к утру они могли быть в Альбукерке. Они могли бы подождать за городским саманом и дождаться, когда войдет вождь.

Они были бы героями.

Уоллес задумался, может ли быть назначена награда.

В полной темноте Уоллес почувствовал чью-то руку на своем плече. Он подпрыгнул и чуть не вскрикнул.

“Пора”, - сказал Найол.

Уоллес почувствовал, как его лицо запылало. Он заснул! Если бы это зависело от него, они бы проспали до утра и были бы заперты с мужчинами еще на один день. Какой-нибудь герой.

- Я... я... - начал Уоллес.

- Тсс, - сказал Найол.

Найол откинул клапан палатки, и в палатку хлынул звездный свет. Луна была всего лишь крошечной полоской, но привыкшим к темноте глазам Уоллеса она казалась почти такой же яркой, как днем.

Уоллес последовал за Найолом обратно к дороге. Она простиралась перед ними, резко выделяясь угольно-черным рельефом в низко падающем лунном свете. Они шли тихо, пока лагерь не скрылся за невысоким холмом, затем ускорили шаг.

- Прости, - прошептал Уоллес.

-За что?-спросиля.

-За то, что втянул нас в это.

“Никто не пострадал”, - сказал Найол. “На самом деле, если Динета сможет что-то с этим сделать, вы, возможно, окажете нам всем большую услугу”.

Гордость переполняла Уоллеса, и он зашагал немного быстрее. Может быть, он станет героем. Может быть, его ждет награда.

Они поднялись на невысокий холм. Впереди горел небольшой костер, отбрасывая длинные мерцающие тени от четырех человек. Две лошади стояли рядом, опустив головы, наслаждаясь молодой травой. Ночной ветерок донес звук смеха, низкого и грубого.

У Уоллеса внезапно заныло в животе. “Вернись”, - прошипел он, хватая Найола за руку. Найол кивнул и обернулся.

Уоллес оглянулся на четверых мужчин. Теперь встал один. Он прикрыл глаза рукой и посмотрел в их сторону. Полоска луны низко висела над горизонтом впереди.

Они могут нас видеть, подумал Уоллес.

Сзади них послышались грубые крики.

Уоллес сбежал с дороги в сторону более густых зарослей, которые могли хоть как-то скрыть их. Он услышал топот ног Найола позади них. Затем, мгновение спустя, раздался стук копыт.

Лошади проскакали мимо них, взметая белую лунную пыль. Всадники развернули их и быстро остановили перед Уоллесом. Он резко остановился, и Найол, спотыкаясь, рухнул на землю рядом с ним.

На обеих лошадях было по два всадника. Один спрыгнул и приблизился. В тусклом лунном свете его лицо показалось знакомым. Пухлый Дайне из "хижины проводника". Джеральд Маникоу. Много коров. много хоганов, в отчаянии подумал Уоллес.

“ Куда вы двое направлялись? - Спросил Джеральд. - Ты уже украл все их деньги? - спросил я.

“Мы затосковали по дому”, - сказал Уоллес, зажмурив глаза и сдерживая слезы. Он шмыгнул носом, и слезы потекли по его щекам.

Джеральд рассмеялся. “Конечно”, - сказал он. “Мы верим в это, не так ли?”

Хихиканье его товарищей.

“ Чего ты хочешь? - Спросил Найол.

-Деньги.

“ Какие деньги? - Спросил Уоллес.

Джеральд подошел ближе. От него пахло прокисшим пивом. “Все на аэродроме видели, как деньги переходили из рук в руки. Не заставляй меня причинять тебе боль. ” Он вытащил из-за пояса длинный нож.

Уоллес порылся в карманах и протянул Джеральду скользкую от пота купюру.

Джеральд показал его в лунном свете. “ Двадцать долларов? Двадцать долларов!

Остальные придвинулись ближе, словно притянутые невидимыми нитями.

- За что они дали тебе двадцать долларов, малыш?

“Они устанавливают цену, а не мы”, - сказал Найол.

Джеральд покачал головой и отвернулся, пробормотав что-то, чего Уоллес не расслышал.

“ Сколько у них еще денег? - Спросил Джеральд.

“Я не знаю”, - сказал Уоллес.

“ Может быть, и много, если они настолько глупы, чтобы дать тебе это. Расчет на жадность расплылся в уродливой ухмылке на лице Джеральда. Желудок Уоллеса перевернулся. Он представил, как выглядел сам, когда сказал Герберту и Франс, что они стоят тридцать долларов.

“ Обыщите мальчиков, ” сказал Джеральд. - Посмотрите, не скрываются ли они.

Уоллеса и Найола раздели и тщательно ощупали. Ночной воздух леденил кожу Уоллеса, а его зубы клацали. Лакеи заметили это и рассмеялись. По прошествии некоторого времени им разрешили снова надеть свою одежду.

“ И что теперь? - Спросил Найол.

Джеральд рассмеялся. - Ты поможешь нам получить остальные деньги.

-Какимобразом?

“Мы все здесь друзья. Ты можешь представить нас другим своим друзьям”.

- Они спят, - сказал Уоллес.

“ Так даже лучше. Может быть, никто не пострадает.

Уоллес видел мужчин с перерезанными глотками, их тела, похороненные в неглубоких могилах. Как в историях, которые вы иногда слышали, Дайне стал плохим, воображая все старые конфликты. “Мы тебе не нужны”.

Джеральд рассмеялся. - Мне тоже не нужно, чтобы ты сообщал в полицию.

“Мы бы этого не сделали!”

- Только не после того, как помог нам.

“Они ищут уран”, - сказал Найол. “Мы ушли, чтобы сдать их”.

Джеральд нахмурился. - Что они ищут?

“ Уран. Из чего делают атомные бомбы.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Затем Джеральд пожал плечами и сказал: “Меня не волнует, что они ищут саму Изменяющуюся Женщину”.

— Но... - начал Найол.

“ Заткнись, - сказал Джеральд и ударил Найола по лицу. Найол упал на колени, схватившись за нос. Сквозь его пальцы сочилась кровь, черная в лунном свете.

“ Еще вопросы есть? - Спросил Джеральд.

Уоллес покачал головой.

Джеральд снова сел на лошадь. Один из других всадников остался спешиваться, чтобы подтолкнуть их ножом. Они вернулись в лагерь американцев в тишине, нарушаемой только фырканьем лошадей и хрустом их копыт по грязи.

Две палатки молча стояли в лунном свете. Большой "Форд" седан был выкрашен в белый цвет, как призрак. Давно потухший костер все еще распространял в ночи запах дыма.

Джеральд заставил их всех спешиться, когда они заметили лагерь. Нож Джеральда подтолкнул Уоллеса вперед. Уоллес подумал о том, чтобы закричать и попытаться предупредить мужчин, но не смог заставить себя открыть рот. Он не мог заставить себя взглянуть на Найола. Он знал, что обвиняющие глаза его друга будут темными и печальными.

Дайин Дайне, я прошу твоей помощи, подумал Уоллес. Если мы избежим этого, я научусь быть довольным.

Джеральд велел им остановиться у "Форда", расположив его между ними и палатками. Передние клапаны палаток были обращены к машине, так что было легко увидеть, если кто-нибудь выйдет. Джеральд приказал им всем остановиться. Наступила тишина. Из палаток не доносилось ни звука.

“ Посмотри на все это барахло, ” сказал один из лакеев, указывая внутрь машины. Инструменты блестели, высыпаясь из открытой сумки на заднем сиденье.

“ Здорово, ” сказал Джеральд. Один из мужчин открыл багажник. Она открылась с металлическим лязгом который был невероятно громким в тихой ночи.

“Так даже лучше”, - сказал Джеральд, глядя на сумки. “Сначала мы займемся машиной, а потом очной ставкой”.

- Может, хватит машины, Джеральд, - сказал один из лакеев.

Джеральд покачал головой. - Я скажу, чего достаточно.

- Но у них может быть оружие.

Джеральд повернулся к Уоллесу. - У них есть оружие?

“Я ничего не видел”, - сказал Уоллес.

- Ты уверен? - спросил я

-Да.

“ Хорошо. Потому что ты будешь первым в очереди, если в нашу сторону полетят пули, - сказал Джеральд, наблюдая за Уоллесом.

Уоллес просто посмотрел на него.

Сначала они вычистили машину, осторожно вытащив тяжелые сумки из багажника и перенеся их к лошадям. Уоллес продолжал надеяться, что они уронят один из мешков и поднимут тревогу, но они не произвели почти никакого шума, кроме нескольких приглушенных ударов и тихого ржания одной из лошадей.

“После этого ты представишь нас своим друзьям”, - сказал Джеральд. “Только помни, ты будешь стоять впереди”.

Джеральд распахнул дверцу машины и протянул сумку с инструментами. Он оставил Уоллеса и Найола на попечение одного из своих спутников и исчез в машине, запустив руки под сиденья в поисках новой добычи.

Лакей, отвечавший за Уоллеса и Найола, не стал рисковать. Он прижал их к себе, прижав два лезвия к их шеям. Он тяжело дышал, и Уоллес видел, как его глаза бегают туда-сюда.

Раздался резкий треск, и голова лакея взорвалась фонтаном крови. Уоллес почувствовал, как теплая кровь брызнула ему на щеки. Лакей издал единственный удивленный звук, что-то вроде вздоха, и нож, приставленный к горлу Уоллеса, ослабел. Лакей рухнул на землю.

Уоллес, не раздумывая, выхватил нож из руки лакея. Найол наблюдал, широко раскрыв глаза, затем наклонился и сделал то же самое.

Лакей, наблюдавший за палатками, быстро двинулся, чтобы спрятаться за машиной, но ему этого оказалось недостаточно. Ночь расколол еще один треск, он упал, схватившись за живот и крича. Еще один треск и вспышка из палатки, и крики прекратились.

Джеральд вылез из машины, как рыба, выброшенная на сушу в поисках воды. Он увидел мальчиков, сгрудившихся с подветренной стороны машины. Он увидел их ножи. Он выхватил из-за пояса свой собственный нож и держал его наготове. Уоллес попытался скопировать его, пригнувшись под крышей машины. Он ничего не знал о драке на ножах.

Краем глаза Уоллес заметил движение. Полог палатки открылся, и появился Герберт Ноубл. Он направил длинное ружье на машину.

“ Выходи, ” сказал он. “ Это тридцать шестой. Если понадобится, я прострелю машину насквозь.

Джеральд просто пригнулся ниже уровня окон. Уоллес и Найол последовали его примеру. Три острия ножей смотрели друг на друга в тени "Форда".

“ Я не шучу, ” сказал Герберт. - Я прострелю тебе машину насквозь. - Его голос был абсолютно спокоен, как будто он говорил это каждый день.

“Сначала мы потанцуем”, - сказал Джеральд, бросаясь на Уоллеса с ножом. Его лицо превратилось в маску безумного гнева.

Это последнее, что я когда-либо увижу, подумал Уоллес.

“ Стой, ” крикнул Франс из кустов позади Джеральда. Раздался щелчок взводимого курка пистолета.

Джеральд зарычал и отвернулся от Уоллеса. Уоллес увидел Франса, лежащего в кустах с маленьким пистолетом в руке. Каким-то образом он выбрался из палатки и обошел машину сзади, а они этого не заметили.

Со стороны палатки раздался еще один треск, за которым последовал глухой удар. Уоллес рискнул бросить взгляд в сторону лошадей и увидел там третьего лакея Джеральда.

- Бросьте ножи и встаньте, - сказал Франс, поднимаясь на ноги.

Уоллес и Найол выронили ножи. Джеральд покрепче схватил свой и бросился на Франса. Франс нахмурился и нажал на спусковой крючок один, два, три раза. Джеральд отшатнулся и замертво упал к ногам Франс.

Франс один раз ткнул Джеральда ботинком, затем направил пистолет на Уоллеса и Найола. Герберт обошел машину с другой стороны, держа винтовку наготове.

Он поднял винтовку и направил ее на Уоллеса. Уоллес почувствовал, как мир поплыл и посерел. Он схватился за ручку двери, ноги его внезапно ослабли. Дайин Дине, прости, если я обидел тебя, я никогда не должен был помогать посторонним, которые никогда не смогут понять.

“Что ты делаешь?” Сказал Герберт. “Пытался уйти от нас?”

“Нет ... мы были... мы...”

- Чушь собачья! Мы видели, как ты уходил! Герберт закричал.

“Мы были напуганы!” Уоллес сказал, закрывая глаза от слез. “Мы хотели домой!”

Дуло медленно придвинулось ближе. “ Насколько правдива та чушь о руководстве, которой вы нас накормили? Вы нам действительно нужны?

“ Да! Да!

-Почему? -спросиля

“Некоторые Дайне стреляют без спроса. Некоторые только помогают Дайне”.

Франс положил руку на ствол винтовки Герберта, заставляя его опустить ее. “Они всего лишь дети”, - сказал он.

“Мы сожалеем!” Сказал Уоллес, позволяя словам литься из него потоком. “Мы не будем пытаться уйти! Мы будем хорошими проводниками!”

“Мы просто скучали по дому”, - прошептал Найол.

Этого было достаточно. Ствол винтовки Герберта опустился до конца.

- Пора навести порядок, - сказал Герберт.

Двое мужчин заставили Уоллеса и Найола помочь им вырыть длинную неглубокую могилу. Уоллес упорно копал, стараясь не думать о том, что за люди могут быть настолько равнодушны к убийствам. Армия? Он не думал, что даже армия может быть такой хладнокровной.

Но это то, что делают американцы, всегда говорил ему отец, еще до того, как он спился и исчез. Они всегда ссорятся. Просто они такие.

Уоллес позволил своему телу привыкнуть к схеме копания. Он проклял крошечную складную лопатку, когда на ней образовались волдыри и потекла кровь. Он не осмеливался взглянуть на Найола. Он мог только представить черное отвращение на его лице.

Когда они закончили, Герберт перенес сумки с лошадей в машину. “ Что мы будем делать с лошадьми? - спросил он.

“Заберите у них седла и отпустите их”, - сказал Найол. “Кто-нибудь будет рад подарку”.

- Нам не следует стрелять в них?

- Не думаю, что мы сможем вырыть такую глубокую могилу.

Герберт нахмурился и отстегнул седла. Уоллес заметил, что у него на поясе нож Маникоу, как будто это был какой-то ценный приз.

Они похоронили седла вместе с телами. Пустые глаза Джеральда Маникоуза смотрели на них, рот был открыт в беззвучном крике. Уоллес поморщился, когда первая лопата сухой земли угодила пухлому мужчине в лицо.

Свет окрасил небо на востоке, когда они закончили накрывать тела. Уоллесу ничего так не хотелось, как забраться в палатку и поспать, но они должны были сворачивать лагерь и двигаться дальше.

Пока они тряслись по грязной тропинке к югу от Сан-Матеос, Уоллес понял, что так и не вытащил двадцатидолларовую купюру из кармана Джеральда Маникоуза. Теперь он был покрыт слоем грязи в нескольких футах, в милях позади них.

Он почувствовал, как внутри него закипает смех. Он подавил его. Он боялся, что если начнет, то не сможет остановиться.

Вместо этого он вспомнил слова Франса Ван дер Берга.

Они всего лишь дети.

Позже тем же утром им пришлось свернуть машину с дороги ради небольшого каравана из трех слонов, нагруженных тяжелыми сумками и ящиками. Торговец сидел на платформе с толстой обивкой на переднем слоне. На нем были ярко-белая рубашка и новые синие джинсы. Двое детей ехали верхом на других слонах и хмурились, когда те подпрыгивали на дороге.

Уоллес посмотрел на Нийола, призывая его сказать что-нибудь. Нийол только покачал головой.

Проезжая мимо, торговец помахал машине, озадаченно улыбаясь. Вероятно, недоумевая, почему Дине и белые мужчины ехали в одной машине посреди Динеты. Уоллес помахал в ответ, пытаясь улыбнуться. Он хотел выйти из машины и сказать им, что это все ошибка, я сделал это только ради денег, но у меня даже сейчас нет денег, могу ли я забрать все это обратно, могу ли я поехать с вами.

“Они могут быть непрактичными, но они впечатляют”, - сказал Франс, наблюдая в зеркало заднего вида за удаляющимися слонами.

Они остановились у длинного канала, который был перерезан стоком, вытекающим из реки Сан-Матеос. Земля у подножия холмов была неровной и изрытой колеями, изрезанной трещинами, из-за которых виднелись необработанные камни и земля. Ничто не сравнится с неземной красотой северной Динеты, но все же лучше, чем равнина и кустарник.

Мужчины приказали Уоллесу и Найолу держаться поблизости. Герберт носил пистолет за поясом, а Франс открыто пользовался счетчиком Гейгера. Они копали глубоко в русле реки и казались взволнованными, когда нашли какой-то желтый камень. Но счетчик Гейгера щелкал лишь немного быстрее, когда они поднесли к нему палочку. Франс вытер желтую пыль и нахмурился.

Может быть, они ничего не найдут, подумал Уоллес. Может быть, мы еще выберемся из этого.

Однако, увидев, как гибнут проводники, он засомневался в этом. Уоллес потер лицо, вспомнив засохшую кровь, которую он смывал утром. Он все еще чувствовал себя нечистым.

Нет. Они будут держать тебя рядом до тех пор, пока ты будешь полезен, а потом выроют еще две могилы.

Если только они не найдут возможности сбежать. Уоллес попытался поймать взгляд Найола, но его друг не смотрел на него. Когда он попытался шепотом заговорить по-испански, Герберт нахмурился и велел им говорить по-английски.

Они поехали дальше в горы. Еще одна остановка. Еще одно медленное пощелкивание счетчика Гейгера. Принесли обед и унесли. Они миновали мужчину из закусочной, ведущего за собой группу ослов, тяжело нагруженных мешками. Он остановился и посмотрел вслед проезжающей машине, поворачивая голову, чтобы проследить за ними. Выражение его лица не изменилось, и он не попытался помахать рукой.

Еще одна остановка. Они углубились в предгорья. Неподалеку поднимался овраг. Уоллес продолжал смотреть на него, гадая, был ли это возможный путь к отступлению.

Найол заметил направление взгляда Уоллеса и медленно покачал головой. Уоллес отвел взгляд. Найол был прав. Даже если бы он добрался до оврага до того, как в него выстрелили, он не знал, насколько глубоким он окажется. Он представил, как Герберт следует за ним, пока ущелье не сузится, его собственный Каньон Де Челли.

На этот раз счетчик Гейгера щелкнул немного быстрее, но мужчины все равно выглядели разочарованными. Уоллес подавил усмешку, когда они возвращались к машине.

Когда они добрались до машины, над ними пролетел еще один дирижабль, почти невидимый на фоне голубого неба. У этого небесный щит был плотным и бесшовным. Грузовой корабль, возможно, направляющийся в Калифорнию. Уоллес вспомнил свою шутку о том, что он стал летчиком. "Ты мог бы быть сейчас на этом корабле, направляющемся в Калифорнию", - подумал он.

Но это был его путь. Он создал его. Он должен был пройти его до конца.

Они проехали мимо маленького городка Пагуате, где пастухи присматривали за грязно-коричневыми овцами, щипавшими молодую траву. Время родов еще не пришло, так что новых пушистых белых младенцев среди них не было. Пастухи смотрели, но не махали руками, когда машина, пыхтя, проезжала мимо маленькой глинобитной деревушки.

Еще одна остановка. На этот раз у подножия горы Тейлор. Герберт и Франс остановились у выступа рыхлой породы, по которому проступало более темное пятно. Они отбивали камень молотками. Уоллес заметил, что костюм Герберта разорван на плече, а за расстегнутый воротник набилось огромное оранжево-коричневое кольцо из пыли и пота. Франс снял пиджак и закатал рукава, обнажив руки, слегка поросшие светлыми волосами. На тыльных сторонах его ладоней виднелись странные ребристые шрамы, как будто его плоть расплавилась и снова стала цельной.

Они набрали еще желтого камешка и размешали его со счетчиком Гейгера. Счетчик громко зажужжал, и двое мужчин воскликнули, жонглируя желтым камешком в руках. Они копали глубже своими каменными молотками, от возбуждения на них выступили капли пота.

- Это плохо, - прошептал Найол.

“ Мы могли бы сбежать. Сейчас. - Пока они отвлечены.

“ Ребята, хватит болтать! - Сказал Герберт. Он вытащил из-за пояса пистолет и держал его наготове, пока Франс продолжал копать.

“Похоже на целую жилу, уходящую прямо в гору”, - сказал Франс.

“ Это вкусно? - Спросил Герберт.

“Это потрясающе!”

Они собрали немного желтоватого камня и отнесли его обратно в машину.

“Я думал, ты сказал, что мы можем решить, что ты забрал обратно”, - сказал Найол.

Герберт ухмыльнулся, но ничего не сказал.

Они шли по узкой тропинке на север, теперь к западу от горы Тейлор. На следующей остановке счетчик Гейгера снова возбужденно зажужжал, и мужчины собрали еще камней. Они были темными и выглядели как обычный камень.

Им нужна магия священной земли, подумал Уоллес, вспомнив рассказы о Маунт-Тейлоре. “Вытаскиваю сердце Диин Дайне”.

“ Что это было? - Спросил Герберт.

Уоллес покачал головой. Он не осознавал, что высказал вслух свои мысли. Он чувствовал оцепенение от недостатка сна и постоянного страха.

“ Ты что-то сказал. Что это было?

“Ты вырываешь сердце Дайин Дайне”, - сказал Уоллес. “Боги”.

Герберт усмехнулся. - Глупые суеверия!

“Не оскорбляй их”, - сказал Франс. “Мифология навахо очень специфична в отношении того, где обитают их боги”.

Герберт покачал головой и пробормотал:

Их последняя остановка была далеко в предгорьях. Бесплодная земля, на которой не росло ни кустарника, ни травы. Не годилась даже для выпаса скота. И все же Уоллес увидел, что кто-то построил крошечную хижину у подножия холмов. Она обвалилась сама по себе, ее контуры стали неровными.

Первые камни, которые они обнаружили, заставили счетчик Гейгера щелкать с умеренной скоростью. Они пошли вдоль русла ручья вверх по направлению к горе, к хижине, вытаскивая новые камни. Жужжание становилось все громче. Уоллес подумал об осином гнезде, выплескивающем гнев в летнюю жару.

“Это богатая земля”, - сказал Франс, когда счетчик наконец отчаянно загудел. “Руда есть практически везде, куда бы мы ни посмотрели”.

Герберт только улыбнулся. Это было ужасное выражение, как у обнаженного черепа.

Они были недалеко от хижины. Достаточно близко, чтобы Уоллес мог разглядеть, насколько она странная. Когда-то она, похоже, была покрыта металлической чешуей. Комковатые останки были густо покрыты ржавчиной, впитываясь в бледную землю. Изнутри торчали гладкие светлые бревна.

Нет. Не бревна.

Уоллес направился к хижине, его сердце бешено колотилось. Он слышал, как его дыхание вырывается короткими вздохами. Он услышал крик позади себя. Он проигнорировал это и зашагал быстрее.

Еще один крик.

Теперь он мог видеть это. Кость.

Он побежал. Ожидая выстрела. Наплевав.

Он остановился, не доходя до останков. Его ноги прошлись по кроваво-красной ржавчине по светлой почве. Он увидел клыки, торчащие с одной стороны ржавой брони. Ярко-белые ребра показывали, где металлические звенья сломались и пластины брони отделились. Большая кость ноги была наполовину зарыта в ржаво-красную грязь.

Уоллес вздрогнул. Они были настоящими. Броненосцы "Элефант". Они были настоящими.

Герберт резко остановился и взял Уоллеса за руку. Уоллес стряхнул его и шагнул вперед, чтобы коснуться ржавых металлических пластин. Окислившееся железо осыпалось на его пальцы. Он потер их друг о друга перед лицом.

Реальный. Они были настоящими.

Их останки были здесь все это время. Прохожим незачем было смотреть на старую развалившуюся лачугу. Вот доказательство, о котором все мечтали, но никто по-настоящему не верил. Слоны были не просто животными, пугавшими поселенцев. Друзья Чи Доджа приехали в Динету после падения Юга. Они изготовили броненосцы Elephant. Это была не просто история. О ней шептались все старики.

Это было правдой.

“ Что это? - Спросил Франс, приводя Нийола. Глаза Найола расширились, когда он посмотрел мимо них на груду костей и ржавых железных пластин.

“Это бронированный ”Слон", - сказал Уоллес.

“ Что? - Спросил Герберт.

Уоллес только покачал головой.

Франс уставился на останки броненосца "Элефант". Что-то, что могло быть пониманием, промелькнуло в его глазах. Уоллес представил, как Франс говорит Герберту, что все в порядке, они должны отпустить мальчиков.

“Это потрясающее зрелище”, - сказал Франс. “Но у нас есть заботы поважнее”.

Герберт кивнул, еще раз взглянув на останки. Они могли быть пылью и камнем.

Они существуют, подумал Уоллес. Ему стало интересно, было ли это, как и у пастуха, знаком. И если это был знак, что он означал? Означало ли это, что их судьба заключалась в том, чтобы медленно раствориться в песке? Или это должно было воспламенить его сердце и превратить его в великого воина?

Уоллес осознал, как мало он знает. Если бы он нашел время посетить дедушкин хоган и по-настоящему изучить древние обычаи, то, возможно, понял бы больше знаков.

Боже мой, если я переживу это, я научусь.

Герберт Ноубл погнал беднягу Форда на север, когда солнце окрасило небо на западе. Он напевал веселую мелодию. Горы Зуни с плоскими вершинами, пурпурно-серые в лучах заката, следили за их перемещением. Уоллес смотрел прямо перед собой, гадая, умрет ли он этой ночью.

“ Это хорошо, - сказал Франс, когда тропинка превратилась в обычную тропинку. Впереди не было ничего, кроме кустарника и грязи. Дальше к северу находился каньон Чако, где, как говорили, прятались люди, привлекшие внимание властей Динеты.

Они остановились и разбили лагерь. Двое мужчин заставили Уоллеса и Найола работать, а сами пили виски из бутылки и наблюдали. Уоллес уловил обрывки разговора.

“Необходимо провести полное рентгенологическое обследование...”

“Какие навыки нам нужны...”

“Мы должны сообщить бесстрашному лидеру...”

Когда палатки были установлены, Герберт распаковал одну из больших сумок. Внутри была серая металлическая коробка с большой круглой ручкой спереди, аккумуляторная батарея и много футов провода. Уоллес сразу узнал ее по классу: коротковолновый радиоприемник. Франс натянул антенну, пока Герберт подсоединял аккумулятор. Электронные лампы излучали оранжевый свет из жалюзи в корпусе радиоприемника. Герберт покрутил ручки и что-то пробормотал в микрофон. Радио передавало неразборчивые ответы. Франс наблюдал за мальчиками, ни на мгновение не отводя взгляда.

Кому они звонят? Уоллес задумался. Бандитам в каньоне Чако? Или в Колорадо, где у американцев должна была быть военная база? Что было бы хуже?

- Мне очень жаль, - сказал Уоллес.

“Ты уже говорил это”, - сказал Найол.

- Мне нужно было сказать это еще раз.

Нийол опустил глаза. - Мне тоже жаль.

Уоллес нахмурился. - О чем ты сожалеешь?

Тишина.

“Нийол!”

“Помнишь, как ты построил воздушный корабль?” - Спросил Найол.

Уоллес улыбнулся, вспоминая. Им было одиннадцать. Конец такой же холодной зимы, как эта. Найол принес бумажный пакет и показал Уоллесу, как из него можно сделать маленький воздушный корабль, подержав его над горячим огнем. Кое-что он узнал на научном треке.

Увидев парящий бумажный пакет, Уоллес получил видение. Он построит свой собственный дирижабль. Он пролетит над островом, и люди будут с удивлением смотреть вверх. Он поплывет на север, в Альбукерке, где вокруг будут толпиться летчики, и их глаза будут гореть от изумления при виде мальчика, который построил свой собственный дирижабль. Возможно, он даже сможет перевозить товары, как торговец. Он видел себя богатым и счастливым, сияющим, глядя сверху вниз на пастухов и их стада.

В течение следующих недель он потратил свои сбережения на самое легкое белье, какое только смог найти. Он позаимствовал швейную машинку своей матери и лихорадочно работал педалью, сшивая лоскутный газовый мешок. В конце концов, у него получилась вещь двадцати футов в длину и почти такой же ширины. Уоллес привязал к низу небольшой ремень безопасности и сделал мягкие петли для рук.

Нийол наблюдал и помогал, рассказывая ему истории о Томасе Болдуине, южанине, который в 1880-х годах привез в Динету свой номер на воздушном шаре, а затем работал с ними над строительством дирижаблей в новом столетии. Уоллес пытался не обращать на него внимания, желая оставить свой воздушный корабль при себе, в Закусочной.

Уоллес прорезал дыру в жестяной крыше старого рабочего сарая своего отца и натянул на нее матерчатый мешок. Оно висело, как поношенное платье. Он набил рабочий сарай хворостом, пока Найол говорил ему, что покончит с собой.

Не надо, сказал Найол, зажигая спичку.

Уоллес осторожно зажег растопку и вышел наружу, чтобы взять ремни безопасности, представляя свое восхождение в небо.

Большой тканевый мешок заколебался и начал подниматься вверх из сарая. Он начал приобретать. округлость воздушного корабля, но в безумной лоскутной манере. Он использовал остатки всех цветов. Розовый, голубой, оранжевый, песочный, охристый. Ткани в полоску, с зигзагами и цветами.

Верхушка его воздушного корабля поднималась все выше. Скоро он поднимется над небольшим холмом, отделяющим их хоган от собственно города, и жители Ислеты выйдут посмотреть.

Но защитный экран. У него не было защитного экрана.

Уоллес стиснул зубы. Оставалось надеяться, что боги не будут смотреть на него в тот день. Или, может быть, они посмеялись бы над молодым человеком, который будет летать.

Уоллес почувствовал, как ремни безопасности натянули ему руки. Он ухмыльнулся Найолу, глаза которого стали большими и недоверчивыми. Он собирался взлететь!

Сумка загорелась.

Не медленно. Мгновенно. Только что это было плавно раздувающееся лоскутное одеяло, а в следующий момент это была рушащаяся стена горящего полотна. Уоллес упал на землю и увидел, как языки пламени приближаются к нему. Он отчаянно отполз в сторону, дрыгая ногами, чтобы спастись от горящей ткани. Он высвободился из ремня безопасности и побежал. Пламя вспыхнуло прямо у него за спиной. Горячий ветер толкнул его.

Уоллес обернулся и увидел, как пламя охватило мастерскую. Найол побежал к насосу за ведрами воды. Уоллес последовал за ним. Это было бесполезно. Пламя разгоралось, и сарай свернулся внутрь себя, как будто был сделан из бумаги.

Уоллес покачал головой, возвращаясь в настоящее. - Я идиот, - тихо сказал он.

“Но ты видишь сны”, - сказал Найол.

- Тебе следовало остановить меня.

Найол покачал головой. - Иногда нужно помечтать.

После ужина Найол пытался покончить с собой.

“Так ты собираешься сделать бомбу?” - Спросил Найол.

Герберт замер, не донеся вторую бутылку виски до рта. Франс повернулся и посмотрел на Нийола, одарив его ироничной усмешкой.

“Если бы только это было так просто”, - сказала Франс.

“ Вы не голландец. Вы, вероятно, какой-нибудь немецкий ученый. Как ваше настоящее имя? Виктор?

-Найолл, - прошипел Уоллес.

“ Похоже, ты знаешь все наши секреты, - сказал Франс. - Однако меня по-прежнему зовут Франс.

“Вы можете забрать нашу землю, но вы не можете забрать наши души”, - сказал Найол, глядя на Уоллеса.

Двое мужчин фыркнули и вернулись к выпивке.

“Мы не будем вам помогать”, - сказал Найол.

“ Найол, остановись! - Крикнул Уоллес.

- С таким же успехом ты можешь убить нас прямо сейчас.

Герберт Ноубл улыбнулся в ответ. “Нет. Рентгенографические исследования - чертовски большая работа. Ты будешь очень помогать.

“Мы не будем помогать”, - сказал Найол.

- Да, ты это сделаешь.

“Нет, мы не будем”, - сказал Уоллес.

Герберт открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но низкий гул самолета с запада прервал его. Он посмотрел на залитую лунным светом долину, где в небе медленно мигали красные и белые огни, постепенно опускаясь все ниже. Герберт подошел к машине, достал сигнальную ракету, зажег ее. Маленький самолетик сделал один круг, снижаясь все ниже.

Это конец пути, подумал Уоллес. Он представил себе дюжину здоровенных армейцев, высыпающих из самолета, готовых завершить работу, начатую белыми людьми так много лет назад.

Самолет выровнялся с неровной дорогой и упал с неба. Он врезался в дорогу и остановился в облаке пыли. Из машины вышел одинокий мужчина и направился к ним.

Когда свет их костра коснулся его лица, Уоллес вздрогнул. Он посмотрел на Нийола, но его друг только кивнул, как будто его это не удивило.

Это был Бенджамин Хататли, вице-президент Dinétah.

Выражение лица Хататли не изменилось, когда его взгляд на мгновение остановился на Уоллесе и Найоле. В мерцающем свете костра они казались темными и непроницаемыми, как осколки обсидиана.

“ Кто эти мальчики, мистер Ноубл? - Спросил Хататли.

- Проводники, - сказал Герберт, упрямо сжав челюсти.

- Может, прогуляемся и поговорим?

“ Нет. Они знают, что мы делаем.

- Они знают? - спросил я.

“ Какие-то другие придурки пришли за нами. Пришлось убить их. Они это видели.

Хататли повернулся к Уоллесу. - Кого они убили?

“ Джеральд Маникоу, из клана Многих Хоганов. И трое его друзей. Мы их не знали.

Хататли моргнул, один раз, медленно.

“Или они, или мы!” Сказал Герберт.

- Что ты с ними сделал? - спросил я.

“Мы похоронили их”, - сказал Уоллес.

Хататли кивнул.

“Этот самый умный”, - сказал Франс, кивая на Нийола. “Он увидел счетчик Гейгера и понял, что мы делаем”.

“Это правда?” Спросил Хататли. “Откуда мальчик это знает?”

“Фильмы”, - сказал Найол.

Хататли ухмыльнулся. “Конечно. Образование с экрана. Я должен был знать, что американские басни произведут эффект”.

“И теперь ты продал им нас!” Сказал Уоллес.

Хататли усмехнулся. “ С американцами? Нет. У них есть свое оружие. Пришло время нам разработать наши собственные ”.

О, моя настоящая жизнь на земле, подумал Уоллес. Этого не могло быть. Дайне, которая добровольно полетела на самолете. Дайне, готовая вырвать сердце земли. Это было невозможно!

“Стоит ли нам говорить им об этом?” Спросил Герберт.

Хататли кивнул. “Конечно. Это наш новый путь. С него не свернуть”.

“Я не знаю”, - сказал Герберт. “Они кажутся довольно упрямыми”.

Хататли опустился на колени перед огнем и повернулся лицом к Уоллесу и Найолу. На его лице расплылась широкая улыбка. Это превратило его из пугающего, могущественного человека в человека, который чувствовал бы себя как дома, рассказывая истории перед камином.

“ Хотели бы вы услышать, как Динета может снова стать великой? Хататли заговорил мягко.

Герберт неловко поерзал. - И Техас.

Хататли проигнорировала его.

- Расскажи нам, - попросил Найол.

Уоллес чуть было не запротестовал. Он чуть было не сказал "Нет", ни по какой причине. Если ты собираешься вырвать сердце земли и убить богов, я не хочу знать, как это сделать

это сделает нас великими. Но он посмотрел на своего друга и увидел напряженный и отчаянный взгляд в его глазах, и ничего не сказал. Может быть, было бы лучше знать. Может быть, на этот раз было бы неплохо последовать мудрости Нийола.

“Когда-то Дайне были великолепны”, - сказал Хататли. “Мы владели этой землей и землями за ее пределами. Там, где мы проходили, другие оказывались на обочине. Апачи и хопи уважали нас. Мы были самым могущественным племенем на континенте”.

И мы все еще ими являемся, подумал Уоллес.

Но нас одурачили. Я больше не верю, что слоны были подарком Первых. Я думаю, что они были подарком Койота, чтобы одурачить нас, заставить следовать по пути и потерять нашу душу ”.

“Мы выиграли Динету!” Сказал Уоллес.

“Да!” Хататли кивнул. “И теперь мы окружены Америкой. Богатая, сильная Америка. Заражают самых ярких из нас их собственными идеями”. Он посмотрел на Нийола, и Нийол отвел взгляд.

“ На юге, в Мексике. Все еще богаче нас. Со всех сторон нас окружают более могущественные страны. Мы заперты в клетке, которую сами же и создали. Мы могли бы стать намного богаче, если бы принимали настоящее и менялись вместе с миром.

И мир меняется. Вы это видели. Атомное оружие одним ударом положило конец Второй мировой войне. Это величайшая сила, которую когда-либо видел мир. И через несколько коротких лет у многих стран будут свои собственные. Включая нашу”.

- И Техас, - добавил Герберт.

“Да”, - сказал Хататли. “Динета, объединившаяся с недавно получившим независимость Техасом, станет великой силой в мире. Где мы возглавляем перемены, а не отворачиваемся от них”.

“Тогда кто вы?” Найол спросил Герберта. “Губернатор Техаса?”

Герберт рассмеялся. “Нет! Он просто комнатная собачка американцев. Я независимый бизнесмен. Со связями”.

- Другими словами, мафиози.

Герберт нахмурился. — Малыш, твои фильмы делают тебя слишком умным для твоего же блага...

“ Ш-ш-ш, - сказал Хататли. “ У нас дружеская беседа. Давай так и оставим.

Герберт что-то проворчал и замолчал.

“Если Динета богата ураном”, - сказал Хататли, бросив взгляд на Франса, который с энтузиазмом кивнул, - “у нас есть три варианта. Во-первых, мы можем подождать, пока американцы обнаружат это и решат, что позволить нам сохранить Динету было плохой идеей. Во-вторых, мы можем попытаться продать им это, что сделает некоторых из нас очень, очень богатыми. Но в конце концов у них будут уран и бомбы, и они будут решать, что нам делать. Если они решат вернуть территории Аризоны и Нью-Мексико, если они захотят сделать Колорадо и Неваду немного больше, они это сделают. И мы ничего не можем сделать, чтобы остановить их. В-третьих, мы можем добывать его сами, разрабатывать наше собственное оружие и утвердиться как нация, способная стать настоящей мировой державой. Что бы вы выбрали?”

Уоллес вздохнул. Все это звучало так разумно. Так правильно. Так правильно. Но почему они просто не могли оставить уран там, где он был? Почему они не могли просто скрыть это, забыть о его существовании? Зачем Хататли привел сюда этих людей? Почему он должен был все это затеять?

Уоллес покачал головой. Ему хотелось слов, старых слов, сильных слов, которые могли бы изменить мир. Слов, которые заставили бы Хататли изменить свое мнение в одно мгновение. Он открыл рот, но ничего не произнес.

Хататли покачал головой. “ Нет выбора? Нет?

Уоллес покачал головой и посмотрел на Нийола. Нийол отвел взгляд.

“Я понимаю”, - сказал Хататли. “Об этом трудно думать. Мы были маленькими и бедными так долго, что не можем думать о себе как о богатых и могущественных. Но пришло время положить конец тирании этой идеи ”.

“Я никогда не думал, что мы бедны”, - сказал Уоллес.

Хататли рассмеялся. “Вы видели американские фильмы, их просторные современные дома, семьи с двумя машинами и телевизором, и вы думаете, что мы не бедны?”

“Это всего лишь вещи”, - сказал Уоллес.

“Все имеет значение”.

Уоллес покачал головой. “ Я Уоллес Чи из клана Большой Воды. Это важно.

“ А я Нийол Чавес, клан апачей Чирикауа. Привет, брат.

Хататли нахмурился и упер руки в бока, словно сражаясь с упрямым мулом.

“Ты выглядишь как Дине, но ты белая”, - сказал Уоллес.

Хататли нахмурился еще сильнее. “Если бы президент Линкольн не принял слонов, подаренных королем Монгкутом, сегодня мир мог бы быть совсем другим. Пришло время нам принять наших собственных слонов”.

“Нет”, - сказал Уоллес.

“Нет”, - сказал Найол.

Хататли вздохнул. - Может быть, утром ты прислушаешься к голосу разума.

Нет, если это твоя причина, подумал Уоллес.

Он отвернулся от мальчиков и обратился к Герберту и Франсу. “Я так понимаю, у нас бизнес”.

“В Маунт-Тейлор впадает целая жила с высококачественной рудой”, - сказал Герберт, указывая на карту. - И еще кое-что, разбросанное здесь и сям.

“Похоже, это район, чрезвычайно богатый урановыми рудами”, - сказал Франс.

Трое мужчин распили новую бутылку виски и склонились над картой, смеясь и возбужденно жестикулируя. Мальчики могли бы стать статуями. Уоллес не раз подумывал о бегстве, но не мог представить, что сможет убежать от мужчин.

В конце концов мужчины закончили обсуждение и согласились по очереди присматривать за мальчиками, пока они спят. Уоллес вздохнул и улегся на землю как можно дальше от костра. Найол лежал рядом с ним.

Уоллес посмотрел на звезды, яркие, холодные и безразличные. Несмотря на то, что он был измотан, сон не приходил.

“ Я собираюсь уйти, ” прошептал Уоллес. Герберт наблюдал за ними. Теперь он сидел у огня, опустив голову, и, по-видимому, спал.

“ Где? - Прошипел Найол, глядя на Герберта.

- Подальше отсюда.

- Кому ты собираешься рассказать?

“Все”.

- Что они могут сделать? - спросил я.

Уоллес нахмурился. - Я должен попытаться.

На некоторое время воцарилась тишина. Уоллесу захотелось, чтобы над ними пролетел воздушный корабль, достаточно низко, чтобы он мог позвать на помощь. Ему было интересно, остановятся ли они.

- Я ухожу, - сказал Уоллес.

“ Я останусь здесь, ” сказал Найол. - На случай, если он не спит.

- А что ты будешь делать, если это не так?

В лунном свете блеснул серп белых зубов. - Я не знаю.

Уоллес улыбнулся в ответ. Он перевернулся на живот, словно ворочаясь во сне. Он подождал, затем двинулся вперед, удаляясь от лагеря. Медленно, в течение нескольких минут, он полз прочь от лагеря.

От Герберта не доносилось ни звука. Он украдкой оглянулся. Голова мужчины все еще висела под неудобным углом.

Когда Уоллес был примерно в двадцати футах от него, он встал на четвереньки и быстро пополз. От Герберта по-прежнему ничего.

Уоллес встал и побежал трусцой так быстро, как только осмелился, его ноги издавали мягкие шуршащие звуки по рыхлому песку и пыли. Его лопатки зудели, как будто между ними был наведен невидимый прицел. Он вспомнил, как голова лакея разлетелась вдребезги, капли крови забрызгали его лицо. Он подавил желание оглянуться. Скоро он будет достаточно далеко, за чередой невысоких холмов и за более высоким кустарником. Тогда у него появился бы реальный шанс.

Уоллес взбежал на первый холм, возвышавшийся, как горка буханки хлеба в пустыне. Он затаил дыхание, когда взобрался на вершину и исчез с линии огня лагеря. Внизу он ухмыльнулся и, оглянувшись, с радостью обнаружил, что больше не видит ни тлеющих углей костра, ни машины, ни самолета.

“ Остановись здесь, ” произнес голос позади него. На языке навахо.

Уоллес замер.

- Повернись.

Уоллес медленно повернулся на голос.

Перед ним стоял мужчина, одетый в традиционную одежду Дайне. В лунном свете яркие цвета казались серыми и пастельными. Его кожа блестела, словно смазанная маслом. Гладкие черные волосы спадали над глубокими глазницами. Он был похож на картинку из учебника истории.

“Я Ахига из клана Сияющего Слона”, - сказал мужчина на языке навахо. Уоллес нахмурился, слова опережали его способность переводить. Когда все зарегистрировались, он неуклюже сказал: “Я Уоллес Чи из клана Большой Воды”.

Ахига поклонился. “ Приветствую тебя, Уоллес Чи. Почему ты здесь? Почему ты покидаешь своих товарищей?

“ Я, э-э... - Уоллес подыскивал слова. - Люди приходят ... чтобы украсть землю.

“Говорите по-английски, если вам так проще”. По-английски.

“ Да. Спасибо, ” сказал Уоллес. Он начал краткий рассказ о том, кто были эти люди и почему они оказались там, но его голос оборвался, когда он увидел слонов.

Двое из них тихо стояли в тени одного из невысоких холмов. Накрытые чем-то вроде одеял. Если бы они не двигались, он никогда бы их не увидел. На одном все еще был всадник.

Взгляд Ахиги метнулся к слонам и снова вернулся к Уоллесу. Он склонил голову набок и велел Уоллесу продолжать.

Уоллесу пришлось объяснить, что эти люди нашли драгоценный металл и замышляли захватить Динету. Он рассказал Ахиге о Бенджамине Хататли. Он рассказал ему о Ниоле, все еще находящемся в лагере. Он попросил Ахигу о помощи.

Ахига ничего не сказал. Он сделал жест пальцами правой руки, и слоны подошли и встали рядом с ним. Они двигались почти бесшумно.

Вблизи Уоллес разглядел, что наездником на другом слоне был пожилой мужчина, также одетый в традиционную одежду. Уоллес не мог видеть его глаз, но у него возникло ощущение, что старик смотрит на него.

“Я Йиска Лагуна из клана Сияющего Слона”, - сказал старик тонким и пронзительным голосом.

Уоллес назвал ему свое имя и клан. Йиска кивнул, как будто был удовлетворен.

Клан сияющих слонов. Как броненосцы "Элефант", сияющие в оранжевом свете заката на тысячах старых картин. Но слоны, на которых они ехали, не были бронированы. Они были накрыты тяжелыми одеялами, слоистыми, как чешуя.

Одеяла с потертыми краями, обнажавшими крошечные полоски блестящего металла. Одеяла, которые хлопали друг о друга с тихим металлическим звоном.

Они подбили броню. Конечно. В этом был смысл.

Уоллес внезапно почувствовал головокружение. Броненосцы "Элефант" все еще существуют, подумал он. Они настоящие, и они все еще здесь!

Уоллес знал, что это, должно быть, сон. Он хлопнул себя по лицу, желая проснуться.

Ничего не изменилось. Слоны по-прежнему стояли перед ним. Ахига одарил его странной усмешкой. Йиска невозмутимо восседал верхом на другом слоне.

“ Это вы? … это броненосцы "Элефант"? - Спросил Уоллес.

“Их так и называли”, - сказал Ахига.

“Они прекрасны”, - сказал Уоллес.

И они были. Они были такими, какими он их себе представлял. Они возвышались над ним, увенчанные разноцветными воинами из легенд. Уоллес представил себе сцену, происходящую на фоне восхода солнца, с воздушными кораблями, поднимающимися с востока. Это была Дине, это была Динета, это было все, чем не был Бенджамин Хататли.

“ Где ты был? - Спросил Уоллес.

Ахига улыбнулся и огляделся вокруг, как бы указывая на всю землю. “Повсюду”.

- Но ... Никто не верит, что ты действительно существуешь.

“Люди, которым нужно знать, знают”.

“Ты не представляешь, насколько ты важен!”

Ахига просто посмотрел на него.

“ Ты мне поможешь? - Спросил Уоллес.

-С помощью чего?

Уоллес понял, что не закончил свой рассказ о Герберте, Франсе и Бенджамине Хататли. Упоминание урана вызвало лишь непонимающие взгляды. Уоллес попытался объяснить про ядерное оружие. Снова непонимающие взгляды. В конце концов, он ограничился тем, что сказал им, что уран - это что-то вроде золота, и люди хотят его добывать.

Наконец, Йиска пошевелился. “ Эти билаганна хотят вырвать сердце Маунт-Тейлора? - Спросил Йиска.

“Они сказали, что там находится вена”, - сказал Уоллес.

Древнее лицо Йиски сморщилось в глубокой гримасе. - Этот Хататли ... он согласен?

“Он помогает им”, - сказал Уоллес.

Нахмурился еще сильнее. Йиска жестом подозвал Ахигу к себе, и у них состоялся короткий разговор на языке навахо.

“Мы поможем тебе”, - сказал Ахига.

Ахига вскочил на своего попутчика и наклонился, чтобы помочь Уоллесу подняться. Уоллес сел позади Ахиги. Тепло слона, даже сквозь пластины и ткань, было почти ошеломляющим. Уоллес понял, что чувствует биение его сердца, глухой стук под его ногами. Он положил голову на спину слона и услышал шумное дыхание в его легких, слабый скрип костей и мышц, пение сухожилий.

Ахига издал тихий звук, и слон начал двигаться. Это было похоже на то, как он впервые сел верхом на лошадь, когда был очень, очень маленьким, а лошадь казалась очень, очень большой. Это не было похоже ни на что, что он когда-либо испытывал раньше.

Уоллес посмотрел на звезды. Они ничем не отличались от прежних. Но больше не казались жестокими.

Слоны приближались к лагерю почти бесшумно. Уоллес увидел последние угольки костра, крошечные красные искорки на фоне нарисованного углем пейзажа. Херберт завалился набок и храпел. Двое других мужчин неподвижно лежали на земле. Найол все еще был завернут в свой спальный мешок.

“ Кто твой друг? - прошептал Ахига.

Уоллес указал на Найола.

Ахига поймал взгляд Йиски и указал на Нийола. Ахига кивнул.

Йиска издал низкий, резкий лай.

Слоны бросились в атаку. Уоллес схватился за ткань, чтобы его не сбросили. Он почувствовал ветер в лицо. Он не знал, что слоны могут двигаться так быстро.

Шаги слонов слились в непрерывный гром. Они подняли хоботы и затрубили.

В лагере Герберт вскочил первым. Он схватил 30-06 и начал поднимать его, щурясь в ночь. Затем он остановился и замер с открытым ртом, выронив пистолет калибра .30-06 прикладом в грязь.

Слон Ахиги бросился прямо на Герберта. И на мгновение Уоллесу показалось, что он наблюдает за слонами глазами Герберта, Монстров из ада, огромных трубящих демонов с чешуйчатой серой кожей и огромными сверкающими белыми клыками, которые визжали в гневе и возвышались над ними. Нарисованные только в лунном свете и темноте, они были невозможны, от них замирало сердце.

Уоллес улыбнулся. Это оружие Дайне.

Бенджамин Хататли и Франс Ван дер Берг сбросили свои одеяла и потянулись за оружием. Когда они подняли глаза, то тоже остановились с широко раскрытыми от ужаса глазами.

Слон Ахиги ударил Герберта головой. Пистолет Герберта калибра .30-06 улетел в ночь, и Герберт рухнул на землю. Он попытался подняться, но слон Ахиги уже остановился. Он поставил ногу на Герберта, чтобы удержать его на месте. Герберт нащупал нож Маникоу, все еще висевший у него на боку. Лезвие блеснуло в отраженном свете костра. Слон бросился на него. Герберт застонал и выронил нож.

Быстро раздались три выстрела. Уоллес увидел, как Бенджамин Хататли спокойно стреляет в слона Йиски, когда тот бросился на него. Слон взревел и замотал головой. Глаза Хататли расширились, когда зверь бросился на него. Он выстрелил еще раз и повернулся, чтобы убежать.

Слоненок Йиски схватил Хататли хоботом и потряс его, как погремушку. Хататли попытался направить пистолет на череп слона. Слон встряхнул его сильнее, и Хататли выронил ружье.

Ахига спрыгнул со своего слона, чтобы догнать Франса, который бежал к машине. Ахига поймал его, когда он открывал дверь, и с резким металлическим стуком втолкнул более крупного мужчину в машину. Голова Франса ударилась об оконную раму, и он рухнул на землю.

“ Уоллес? Снизу донесся голос Найола.

Уоллес посмотрел на своего друга сверху вниз и ухмыльнулся. - Кто же еще?

“Я думал, что сплю”. Найол шагнул вперед, чтобы коснуться обернутой тканью брони слона. Зверь повернул голову, чтобы посмотреть на него, но больше ничего не сделал.

Ахига потащил Франса обратно в лагерь. Вскоре все трое мужчин были надежно связаны и стояли лицом к новому костру, отбрасывавшему их тени в ночь. Слоны спокойно паслись на заднем плане, их покрытые тканью доспехи издавали мягкий шелестящий звук.

“Друзья, зачем вы нас связываете?” Спросил Хататли, говоря на языке навахо.

“Мы связываем себя ради истины”, - сказал Йиска. Он сидел лицом к трем мужчинам, освещенный огнем. “Были выдвинуты серьезные обвинения”.

- Что сказал мальчик? - спросил я.

“ Он сказал, что ты вырвет сердце нашей земли ради какого-нибудь металла, который сияет, как золото. Он сказал, что ты отдашь нашу землю нашим врагам”.

Хататли вздохнул. - Могу я рассказать о своем видении?

“Да”, - сказал Йиска.

“Вы - гордая группа”, - сказал Хататли. “Потомки людей, которые отвоевали нашу землю у американцев. Я не знал, что вы существуете. Я приветствую вашу храбрость и то, что вы сделали. Я надеюсь, что ваша решимость поможет вам понять, что я вижу для Динеты и для Дайне ”.

Йиска кивнул с отсутствующим выражением лица.

“Я вижу, как Ресторан снова поднимается. Было сказано, что однажды мы спасем мир. Некоторые люди говорят, что это то, что сделали наши говорящие по коду. Я не думаю, что они это сделали. Я думаю, что пророчество - буквальная правда, и мы спасем мир.

Возможно, вы знаете, что у Соединенных Штатов есть атомная бомба, как и у Советского Союза. Две могущественные нации, теперь обе обладают силой уничтожить мир. Динета - маленькая нация с богатой культурой. Теперь мы обнаруживаем, что наделены ресурсами для создания собственных атомных бомб, для того, чтобы стать ядерной державой. Табурет на двух ножках не годится. Мы можем быть третьей опорой. Мы можем быть противовесом. Мы можем отойти в сторону и сказать ”нет", эта земля священна, она не должна быть уничтожена".

“После того, как вы добудете весь уран”, - сказал Уоллес.

Йиска посмотрел на Уоллеса и покачал головой. Уоллес почувствовал, что краснеет.

“С этой атомной бомбой мы были бы такими же могущественными, как американцы?” Спросил Йиска.

“Да!” Сказал Хататли. “Нам никогда больше не пришлось бы беспокоиться о потере нашей земли. Мы могли бы поехать в Вашингтон и говорить на равных. Может быть, даже больше.

Йиска снова кивнул. “Дайне могли бы спокойно спать в своих хоганах, зная это”.

“Да!”

“И мы могли бы сохранить землю такой, какой были когда-то”.

-Да.

“После того, как мы извлекем сердце священной горы”.

Рот Хататли захлопнулся.

“Ты не представился ни себе, ни своему клану, когда мы встретились”, - сказал Йиска.

“Я... я был напуган. Я Бенджамин Хататли из клана апачей Чирикауа...”

Йиска вздохнул, встал и повернулся спиной к Хататли.

“Что … что это значит...”, - сказал Хататли.

Ахига выступил из тени из-за спины Хататли. В руке он держал длинный клинок, который отсвечивал оранжевым в отраженном свете костра.

Клинок быстро опустился, рассекая шею Хататли. Он булькнул, закричал и повалился на бок, дергая за веревки, которыми были связаны его руки и ноги. Его глаза, широко раскрытые и темные, казалось, остановились на Уоллесе. Уоллес старался сохранить бесстрастное выражение лица, но ему хотелось улыбнуться.

Ты не была Дайне, подумал он.

Сопротивление Хататли становилось все слабее. В конце концов, он лежал неподвижно. У него вырвался глубокий вздох, и он затих.

Уоллес услышал всхлип. Рядом с ним плакал Найол.

“Почему ты плачешь?” Спросил Уоллес.

Найол только покачал головой и отвернулся.

Возможно ли, что его друг поверил словам Хататли? Остался ли он с ними, потому что хотел быть частью великой новой нации?

Тихий звук, изданный Франсом, прервал его размышления. Мужчина что-то бормотал, устремив глаза к небу. Молился.

Герберт посмотрел Ахиге прямо в глаза. В выражении его лица не было страха.

“Продолжай”, - сказал Герберт. “Убей меня. Это не имеет значения. Есть много других таких, как я. И это либо мы, либо Соединенные Штаты. И ты знаешь, что Соединенные Штаты сделали с тобой. У тебя могли быть партнеры похуже, чем мафия”.

Йиска покачал головой. - Мы не убьем тебя.

“ Что? - Спросил Герберт.

Франс перестал молиться и поднял голову.

“Это для Дине. Ты не Дине”.

“Они убили Дине!“ - сказал Уоллес. “Они убили четверых из нас!”

“Это правда?” спросил Йиска.

“Они напали на нас первыми!” Сказал Герберт.

“Это правда?” Йиска спросил Уоллеса.

- Они ... эти люди выстрелили первыми.

Герберт нахмурился. - Если бы мы этого не сделали, они бы забрали деньги.

И, возможно, убил этих детей”.

“ Это правда? Обращаясь к Уоллесу.

Уоллес отвел взгляд. Это была правда. Он сомневался, что Джеральд Маникоу оставил бы свидетелей.

Но они должны были убить их! То, что сказал Герберт, было правдой! Либо они, либо Америка. В конце концов, один из них приходил и все забирал. Уоллес представил, как танки армии США катятся по оранжево-красной пустыне навстречу шеренге броненосцев-слонов, на которых едут ярко одетые воины-дайне. Это было бы невероятное зрелище. По-своему, это было бы прекрасно

Это была бы настоящая резня.

“Это правда”, - сказал Найол.

Уоллес повернулся и посмотрел на своего друга. От злости его руки сжались в кулаки. Ему хотелось повалить его на землю и продолжать бить, пока не потечет черная кровь.

“Это правда?” Спросил Йиска.

Уоллес посмотрел на Йиску. Что бы он сделал, если бы я сказал "нет"? Сел бы я лицом к огню, как Хататли?

“Так и есть”, - сказал Уоллес.

Йиска встал. - Тогда мы ничего не предпринимаем.

Герберт потянул за веревки, стягивавшие его руки. - Пошли!

Йиска кивнул. “Мы так и сделаем”.

“Сейчасже!”

Йиска проигнорировал его и пошел поговорить с Ахигой.

“ Эй! - Воскликнул Герберт.

Ахига и Йиска сняли палатки и сложили ткань и алюминиевые прутья рядом с машиной, не обращая внимания на протесты Герберта. Франс хранил молчание, возможно, достаточно довольный тем, что сохранил себе жизнь.

“Почему ты плакал?” Уоллес спросил Найола.

- Он был моим братом.

- Он убьет нас всех.

Найол покачал головой.

“Вы хотите, чтобы мы были как Америка?”

“Нет”, - сказал Найол. “Я не знаю. Я просто хочу домой”.

Главная. Вернемся к маме и ее маленькой витрине с драгоценностями из небесного камня, вернемся к овцам и пастухам. Уоллес только покачал головой.

Когда Ахига и Йиска начали засовывать сухие ветки под машину, Франс и Герберт закричали в знак протеста. Уоллес рассмеялся и пошел помогать.

Вскоре ночь осветили два новых пожара: автомобиль и самолет. Какое-то время оба горели неуверенно, затем взметнулись вверх огненными столбами, когда загорелись бензобаки. Он был достаточно ярким, чтобы осветить дальние холмы.

Когда костры потухли, Ахига и Йиска развязали Герберта и Франса. Герберт потер запястья и окинул двух людей-слонов оценивающим взглядом.

- Ты можешь идти, - сказал Йиска.

“ Где? Ты убил нас, - сказал Герберт.

- Я не верю, что это правда.

“Мы вернемся”.

Йиска улыбнулся. - И мы все равно останемся.

- Пойдем, - сказала Франс, потянув Герберта за руку.

- Ты думаешь, что остановишь нас, но это не так!

Франс потянул сильнее.

“Мы вернемся!”

Еще один рывок. Герберт вырвал руку у Франса, но ушел вместе с ним. Двое мужчин отступили вдаль, следуя по дороге обратно в Пагуате.

Йиска и Ахига вскочили на своих слонов. В тусклом лунном свете они были похожи на призраков, нарисованных тенью. Уоллес поднял на них глаза. Они были такими, какими и должна быть Дине.

Уоллес услышал, как шаги Найола с хрустом удаляются в ночь. Он обернулся и увидел, что его друг идет по дороге вслед за двумя мужчинами.

“ Найол! - Крикнул Уоллес.

Найол продолжал идти.

“Нийол!”

Нийол не оглянулся.

Ему есть к чему возвращаться, подумал Уоллес. У меня ничего нет.

Уоллес поднял глаза на Йиску. - Можно мне остаться с тобой?

“Это один путь”, - сказал Йиска.

Уоллес представил себя верхом на огромном сверкающем слоне, ведущего Команду против всего, что может произойти. Возможно, даже помогая им понять этот странный новый мир, в котором они жили. Он мог бы стать олицетворением перемен. Он мог бы быть тем, кто спас их всех!

“А вот и твой друг и то, за кем он следует”, - сказал Ахига.

Уоллес повернулся, чтобы посмотреть на съежившуюся фигуру Найола. Да, это был его друг. И мужчины, которые обещали вернуться.

“Это другой путь”, - сказал Йиска.

Слоны были прекрасны. Уоллес долго смотрел на них, запечатлевая этот образ в своей памяти. Навернулись слезы, но он усилием воли подавил их. Он не был их спасителем. Возможно, он никогда не найдет никакого великого пути.

- До свидания, - сказал Уоллес.

Выражение лица Йиски не изменилось. Он кивнул и развернул своего слона. Ахига последовал за ним. Они шли почти в полном молчании.

Уоллес подождал, пока они не превратились в тени на фоне звезд. Затем он вернулся в лагерь, где упал Герберт. Он поднял клинок Маникоу.

Он засунул его за пояс и зашагал обратно к мужчинам, обратно к Пагуате.

OceanofPDF.com

Пламенные Облака

Люси Сассекс

Называйте меня самоубийцей (многие так делают). Называйте меня папарацци, специализирующимся на выдающихся сюжетах. Называйте меня фанаткой опасности. Я просто обожаю запах серы по утрам ... или в любое другое время. Кто-то из киношколы сказал это лучше всех: “Ты, Бет, помешана на порошке”.

Да, паудермонки, эти парни, нанятые британским военно-морским флотом для подачи пороха в пушки, пробираются сквозь шум и дым битвы. Я просто вижу себя в темно-синих бриджах и бушлате, моя грудь размера "А" скрыта под туго перетянутым бинтом. В те далекие времена, если девушка хотела карьеру, не связанную с детьми, хотела приключений, она переодевалась и уходила в море. Мне бы это понравилось!

Но с точки зрения огня, шума и взрывов, пушка мне просто не подходит. Дайте мне вулкан в любое время. Вот как я зарабатываю на жизнь, путешествуя от извержения к извержению, снимая самые большие, взрывоопасные, неуправляемые явления на земле.

Все началось с СМС-сообщения от Спайдера, как я его называю. Для других он герр профессор доктор Сигурсон, теоретик вулканологии. Паук устраивает свое логово в университете в холодной и геологически стабильной части Европы. Вот он сидит в центре информационной сети, протянувшейся по всей планете, подобно линиям долготы и широты, получаемым от сейсмологических датчиков. Если где-нибудь есть подергивание вулкана, Паук знает об этом.

Но он не может пойти и провести расследование, потому что прикован к инвалидному креслу, какой-то синдром хрупких костей. Он не путешествует, и мы встречались только один раз, на конференции у него на родине. Когда мы встретились, он даже не рискнул пожать мне руку, опасаясь, что я слишком сильно сжму его руку и сломаю палец. Вот как некоторые определяют, в порядке ли другие, по рукопожатию. Спайдер делает это одним движением, визуально. Ясные голубые глаза викинга за этими бутылочными очками оглядели меня с головы до ног.

И не из-за желания: я склоняюсь к коренастости и у меня строгие волосы. Еще я одеваюсь сверхразумно — в моем оттопыренном кармане лежит не пистолет, а запасная линза. Вулканологи влюбляются и женятся, даже Паук, у которого есть Магга, преданная жена-медсестра, всегда в шаге от его инвалидного кресла. Но их настоящие страсти в другом месте. Вы могли видеть похоть в глазах, когда смотрели мой фильм о подводном вулкане, обрушивающемся на поверхность океана в водовороте пара, вонючего газа и лавы.

В своей сопроводительной презентации я использовал несколько специальных вулканологических терминов, чтобы показать, что я умнее среднего документалиста о природе. И, чтобы показать, что я говорю серьезно, рассказал, как я подкупил береговую охрану, чтобы они доставили меня в опасную зону. Лодка подо мной раскачивалась, мне приходилось постоянно вытирать с объектива измельченную пемзу, я был весь в сернистой пене - и все это не имело значения, потому что я получил отличные кадры.

Я также приобрел кое-что еще: босса. У каждой группировки есть свои группировки, противоборствующие стороны. В частном порядке я разделил вулканологов на Пауков и Паудермонков. Моя семья, которая по возрасту состоит в ВВС, различала летчиков с блестящими задницами и асов. Первые летали на столах, вторые - на "Спитфайрах". Если бы у меня хватило ума стать вулканологом на самом деле, а не просто папарацци-прихлебателем, я был бы Асом, да, сэр! Если бы Паук не был обречен природой на жизнь вдали от своих стремительных, опасных объектов исследований, он, возможно, был бы таким же. Вместо этого он был королем (компьютерных) настольных листовок, и поэтому нуждался в доверенном лице.

У нас со Спайдером сделка: он говорит мне, где находится вулканическая активность, я отправляюсь туда и снимаю это на видео. Я также отчитываюсь: я был его ушами и глазами по всему миру. В процессе, хотя я никогда больше не видел его , у нас установилось взаимопонимание. Он становится странно заботливым.: Если я собираюсь на Аляску, он советует мне потеплее укутаться; или на Филиппинах порекомендует средство от насекомых. И все это для человека, находящегося далеко отсюда, отправляющегося в места, которые он физически никогда не сможет посетить.

“Ты мне завидуешь?” Однажды поздно вечером я отправила ему электронное письмо.

Ответ пришел в конце длинного списка технических данных, которые мне действительно нужно было знать для последней горячей точки в вулканологии. Затем он ненадолго перешел на личности.

“Нет. Иногда, когда я смотрю твои кадры, почти. Потом я вспоминаю, что мне лучше в своем офисе, вдали от взрывов. Магга говорит, что иначе она не понимает, зачем кому-то выходить замуж за вулканолога. Кто-то вроде тебя подходит близко, но я вижу общую картину. Я не завидую муравью Бет, наступающему на бомбу с часовым механизмом”.

Что было для меня и для многих людей, которых я встречал в полевых условиях или на конференциях, именно забавой. Паудермонки, мы стали грязными и опасными, фотографировали или собирали газ из дымящихся фумарол, Пауки держались на расстоянии, анализировали цифры, строили математические модели.

Я предположил, что более вероятные прокси-пауки, аспиранты или коллеги, были исключены по причинам возможной профессиональной ревности. И, выбирая меня, я не льщу себя ложной надеждой, что он был очень проницателен. Даже лучшие вулканологи не могут пойти туда, куда пошел я. В университетах в наши дни с деньгами туго; бизнес-школы важнее науки. Из-за преподавания, заявок на гранты и администрирования немногие вулканологи могут бросить все и умчаться на место зарождающегося извержения. Но у меня есть связи с телевизионными сетями, специальные камеры, устойчивые к воздействию тепла и химикатов, и постоянно растущая репутация специалиста по эффектным снимкам.

“Я не знаю, как вы это делаете”, - сказал Коди Вейч из CNN. “Всегда выигрывают деньги”.

Я прикусила нижнюю губу. Руководители сетей склонны к грубости, но это было правдой — хотя мой приток денег был масштабным, а не в интимной сфере, в спальне.

“Это как будто ты идешь туда, а там бушует вулкан. Я помню, как был ведущим давным-давно на "Маунт Сент-Хеленс", ожидая Бог знает сколько времени, пока этот ублюдок разрядится. И подумал: поторопитесь, сегодня действительно неспешный день новостей! С вами, благодаря вашим кадрам, вы как будто попадаете в горячую точку и покидаете ее в течение двадцати четырех часов. Так в чем же секрет?”

“Связи. Самые лучшие”.

Шелковые, подумал я, направляясь к своему хозяину, сидящему в кресле-каталке перед экраном компьютера.

Но в последнее время я начал задаваться вопросом: как получилось, что у Паука все получается так правильно? Иногда вулкан может активизироваться, но он просто сидит и ворчит, выпуская газ или пар, не делая ничего заслуживающего освещения в прессе, не говоря уже о катастрофических событиях. Местных жителей эвакуировали бы, что было бы дорогостоящим мероприятием, и ничего бы не произошло. У Паука могла быть лучшая информация, но, очевидно, у него было что-то еще. Ученые не приносят в жертву коз и не исследуют их внутренности, даже ради чего-то столь непредсказуемого, даже божественного, как вулкан. Спайдер был теоретиком, и я решил, что он совершенствует теорию, возможно, формулу: если x = y в степени z, то вулкан взорвется. Способность предсказывать извержения имела бы огромный престиж — было бы выгодно сделать это абсолютно правильно.

Когда-нибудь, подумал я, я буду на церемонии вручения Нобелевской премии, снимая Паука, который едет за своим сверкающим призом. Тем временем, однако, я прекрасно проводил время. Я побывал везде, от Исландии до Антарктиды, после извержения вулкана. Я даже побывал под водой на подводном аппарате "Мир", снимая странную и удивительную фауну, обитающую вокруг гидротермальных источников, и их теплые, богатые минералами выбросы. После этого все казалось возможным, например, путешествие на Юпитер и его вулканический спутник Ио. Девушка может мечтать ...

Когда в пять утра в моем гостиничном номере в Майами зазвонил мобильный на фестивале документального кино, я понял, что мы по европейскому времени, и что звонит Паук.

Это было СМС-сообщение, состоящее из одного слова: ЧИЛИ-ПЕППЕР.

Так назывался вулкан в Южной Америке. Настоящее имя означало какого-то непроизносимого бога огня доколумбовой эпохи; Чили-пеппер был простой альтернативой. Очевидно, поскольку это был мертвый центр района, известного своим производством чили. Почва вокруг вулканов, как правило, плодородна — это одна из причин, почему люди не держатся от них подальше. У маринованных огурцов Chillipepper's был культ, они получили почти название contrôlée, как самые острые и вкусные перцы в мире. На этикетках банок даже было изображено извержение вулкана, что немного вымышлено, поскольку в прошлом веке чиллипеппер несколько раз с грохотом воплощался в жизнь, вызывая ажиотаж, но ничего по-настоящему драматичного.

Это имя прозвучало недавно, но больше я ничего не смог вспомнить. Раннее утро - неподходящее время для работы моих синапсов. Я заказал кофе двойной крепости в "Дози рум сервис" и залез в Сеть, погуглив в поисках дополнительной информации. На экране мгновенно появилось знакомое имя: IOE BOY BARRETT. Я застонал. Паук мог править настольными летунами, но Джо Бой, почетный профессор Барретт, был королем-тузом и, таким образом, вечно находился в состоянии войны со Spider & Co. Он провозгласил, что ни один теоретик не может предсказать извержение; вы должны были подняться туда и понюхать серу. Как и у некоторых летных асов, которых я встречал в детстве (ладно, семья была наземной командой), у Джо Боя была слоновья болезнь эго. Он был крупным, громыхал и пожимал руки так, словно это было соревнование на силу. У него тоже был ковбойский образ: ботинки, техасская пряжка на джинсах, а однажды он устроил официальный ужин для конференции в настоящем костюме обнаженной натуры, дополненном расшитыми блестками вулканами.

Когда я начинал, я, возможно, боготворил его, как аспирантов, за которыми он тащился по пятам, как человека, который втыкал датчики в дымящиеся фумаролы, пока гора сотрясалась под ним и молнии танцевали в воздухе. После работы на Спайдера я стал смотреть на вещи по-другому, в его спокойной, отвлеченной манере мой хозяин все делал правильно, в то время как другие расхаживали вокруг, оставляя за собой серную славу и крича: Посмотрите на меня, посмотрите на меня!

Теперь я избегал Джо Боя, особенно с тех пор, как он начал ругать меня, не в сексуальном плане (у него была еще одна такая же преданная жена-преподавательница), а из-за того, что я хотел снять о нем документальный фильм. У него даже было название для этого: Опасный человек.

Я вздрогнула, отхлебнула еще кофе, сосредоточенно глядя на экран своего ноутбука. В эти длинные выходные Джо Бой выступит с основным докладом на конференции Chillipepper, которая пройдет в городе буквально под вулканом. Я просмотрел список выступающих: в основном приятели Джо Боя, а если нет, то считающиеся не представляющими угрозы или легко подавляемыми. Не как Паук, абсолютный физический слабак, но который на интеллектуальном уровне сражался, как Шелоб. Отношения между ними были настолько ядовитыми, что они даже не переписывались по электронной почте.

Я отправил ответное СМС Пауку:

ДЖОБОЙ! Я ДОЛЖЕН?

(Реакция Паука на "Опасного человека" была на исландском и, как он заверил меня, непристойной.)

Через несколько мгновений он ответил.

ТЕБЕ НУЖНО

ОНО ТОГО СТОИТ

ЗНАКОМСТВО

Я взглянул на свои часы с несколькими часовыми поясами: сети сейчас не приветствовали бы звонки, как и мой турагент. И я сам чувствовал себя немного неприветливо. За прошедший год в посланиях Паука был — за неимением лучшего термина — мужественный тон, как будто он привык к тому, что я у него на побегушках. Меня это начинало раздражать. Ладно, значит, он решил, что Чиллипеппер того стоит. Но мне нужно было кое-что еще.

Я наткнулся на Любителей вулканов. В стране Интернета есть дискуссионные группы по всему, от танцев Морриса до (закодированного) инцеста, и несколько по вулканологии, от высокотехничных до фанатских. В глубине души те, кто любит вулканы, просто поклонницы самых ужасных, смертоносных и темпераментных вещей на планете. Они просто говорят на разных языках. Я мог понять научные статьи, хотя недавние публикации Спайдера вызвали слезы на глазах. Но за простыми сплетнями, простой информацией и, да, как и souls, я обратился к любителям вулканов.

Заманчиво, что там была ветка для Chillipepper . Я прочитал ее, остановившись на сообщении, отправленном с русского сервера:

ЛАРИСА: МОИ КАРМАННЫЕ ДЕНЬГИ ПОСТУПАЛИ ЧЕРЕЗ МЕНЯ, ТАК ЧТО я ИДУ!

Это все решило. Перец Чили, я иду, тул

Впервые я встретил Лариссу на маленьком грязном пароме, пересекающем Неаполитанский залив. Она подошла к тому месту, где я облокотился на перила, глядя на волны.

“Это должна быть римская галера”, - сказала она.

Я поднял глаза, отметив маленькую фигурку, волосы цвета воронова крыла и арктические глаза. Определение акцента заняло немного больше времени. В отличие от некоторых русских, которых я встречал, включая вулканолога, которого я называл Иваном Непостижимым, она говорила на чистом, хотя и слегка MTV-английском. Но я моргнул: откуда она могла знать, о чем я думаю?

Как бы подтверждая эту мысль, она сказала: “Если Бет Мюррей, известный фотограф вулканов, пересекает Неаполитанский залив от мыса Мизено до Везувия, то она паломница по следам первого любителя вулканов”.

В русском языке нет артиклей, поэтому у тех, кто изучает английский как второй язык, возникают проблемы с a или the.

“Вы правы, я иду по морскому следу Плиния Старшего”, - сказал я.

Плиний, командующий римским военно-морским флотом, в погожий августовский день 79 года нашей эры увидел то, что позже будет названо плинианской колонной извержения Везувия. И отправился за двадцать морских миль, чтобы посмотреть поближе.

Под мышкой у нее была книга, и хотя я не мог прочесть кириллицу на ее обложке, я догадался, что это перевод с латыни Плиния Младшего, племянника командующего. Он представил отчет очевидца, поскольку дядя Плиний не пережил своего Паудермонкиного любопытства.

“Ты знаешь, кто я, но ты...”

“Лариса”.

- Ты из “Любителей вулканов”.

“Тоже аспирант. Моя диссертация о Безымянном”.

Лариса могла выглядеть по-детски, но она выбрала вулкан, который даже самый мачо из вулканологов нашел пугающим. В 1956 году Безымянный снес его вершину, образовав кратер шириной более мили, а столб плинианского извержения простирался на двадцать одну милю ввысь. Это было бы смертельно, если бы Безымянный не находился на относительно необитаемой Камчатке.

“ Безымянный? Боже мой, Боже мой! - Спросил я на минимальном уровне владения русским языком.

Она улыбнулась фальшивой улыбкой, но не злой.

-Мое произношение?

“ Нет. Но русские говорят "Божеский" для обозначения обычных вещей, таких как капуста и люди. Не вулкан”.

- Мне очень жаль.

- Ничево. Это значит ”неважно".

Мы замолчали, глядя на водную гладь, на конус спящего, безмолвного Везувия, как будто видели его две тысячи лет назад. Я подумал о том, как Плиний Младший остался, но все равно чуть не погиб. Он увидел ужасающую черную тучу, разорванную, словно гигантской молнией, с огромным пламенем в центре. Он спустился с вулкана в море и прокатился двадцать миль по заливу. С ним пришла темнота, как будто погас свет в закрытой комнате. Пепел начал падать на юного Плиния, подростка, и его мать. Они думали, что наступает конец света.

Однако Плиний выжил и представил первое существующее описание пирокластических потоков — от греческого “потрескивающий огонь”, смертоносных, быстро движущихся облаков газа и пепла, которые являются настоящими вулканическими убийцами. Вы можете обогнать поток лавы, но не что-то движущееся со скоростью триста миль в час, в худшем случае достаточно горячее, чтобы поджарить вас НА гриле или задушить горячим пеплом.

“Лариса, как русские называют пирокластические потоки?”

Она скривилась. “ Слово заимствовано. Пирокластический поток. Почему бы не позаимствовать nuées ardentes?”

Это было по—французски, "пылающие облака" - и "пылкие облака", если уж говорить каламбуром.

- Да, так звучит лучше.

“ Я хочу увидеть одну! На ее лице написано горячее желание.

“Возможно, я и хотел первым снять их, но Морис и Катя Краффт” — псевдоним the volcanic Cousteau — “добрались туда первыми”.

- И умер за это.

“При температуре восемьсот сорок градусов по Фаренгейту их одежда и волосы загораются моментальным выделением человеческого углерода”.

Даже для пары Powdermonkeys это подействовало отрезвляюще. Я смотрел поверх моря на современный Неаполь, на раскинувшиеся дома и думал о Плинии-подростке, наблюдавшем, как нуэе арденте несется к нему, как адская летучая мышь с огнем на крыльях. Ему повезло: на протяжении двадцати миль через залив большая часть его силы, тепла и сероводорода была рассеяна. Иначе он не выжил бы, чтобы рассказать свою историю.

Все еще находясь в режиме Везувия, мы посетили Помпеи на следующий день. Я бывал там раньше, но Ларисса никогда, и она была должным профессионалом, когда рассматривала знаменитые слепки жертв вулкана, отца и сына, держащихся за руки, или собаку на поводке, корчащуюся в агонии. Мы бессердечно рассуждали о температуре, скорости и распределении пепла. Только вид кукольной головы, найденной вместе с костями восьмилетней девочки, прижатой к груди в поисках утешения после ужасной смерти, заставил Лариссу заплакать. “Так грустно!”

Потом мы расстались. У меня была встреча с итальянской продюсерской компанией, которая хотела использовать мои кадры в планируемом ремейке "Последних дней Помпеи". Они платили, поэтому я не собирался рассказывать им, что ребята из "Властелина колец" сделали со спецэффектами, чтобы имитировать поток лавы с горы Дум: CGI-графика поверх K-Y jelly.

Ларисе пришлось пойти на свадьбу: “Моей двоюродной сестре. Для приема они наняли Версаль. Почему они не наняли кого-нибудь с вулканом!”

В новой России никто не спрашивает, откуда у людей деньги. По крайней мере, семья Ларисы была олигархической; в худшем случае - мафиозной. У меня сложилось впечатление, что они испытывали такое облегчение от того, что наследница не ведет себя как Пэрис Хилтон, что готовы были субсидировать дорогостоящую вулканологическую практику. В любом случае, это, вероятно, было дешевле, чем кокаин.

Я отправился в следующий порт захода, чтобы провести серьезные переговоры с National Geographic. Жизнь продолжалась как обычно: опасная, уединенная и довольно странная для друзей, если только они не были такими же одержимыми. Теперь Лариса была частым гостем в моей папке "Входящие": фотография здесь (свадьба в Версале выглядела так, будто Феллини перешел на славянский лад), комментарий или профессиональный запрос там. Сначала я подумал, что она занимается нетворкингом, потом жизнь настолько благословила ее, что она просто резвилась в ней, как дружелюбный щенок. Наконец я понял, что она мне нравится, и что, если только она не была действительно хорошей актрисой, это было взаимно.

Я мог бы смириться с Джо Боем Барреттом ради Лариссы.

Что такого особенного было в Chillipepper? Спайдер и его отдел составили огромный справочник по вулканам мира и даже некоторым внеземным вулканам. Мне пришлют выдержку, все, что мне нужно знать на этот раз. Но, судя по моему предварительному электронному исследованию, рейтинг Chillipepper в рейтинге volcano stakes невелик. Он не был покрыт снегом, и на его склонах не было ледников, ниспадающих подобно свадебным шлейфам (и — если они тают в результате извержений — вызывающих проливные наводнения со смертельным исходом). На нем не было ни величественного конуса Фудзи, ни фонтанов живописной огненной лавы. Конечно, это был действующий стратовулкан, что означает взрывоопасный, но не очень, судя по имеющимся свидетельствам. Здесь не было подсчета погибших, ни на Везувии, ни на Кракатау (тридцать шесть тысяч в 1883 году).

Это было неприятно, как и тот факт, что регион Чили в настоящее время находился в состоянии если не активной, то бурлящей гражданской войны. В течение двадцати лет правительственные силы и повстанцы враждовали; происходили грабежи, убийства, даже массовые убийства. Государственный департамент США, мягко говоря, не рекомендовал этот район для туристов. Там было только два пункта въезда: небольшой аэропорт с низким уровнем безопасности и шоссе, часто посещаемое как партизанами, так и местными бандидос. Мой турагент взбесился бы, а я не знал, как мне преподнести такой относительно скучный вулкан тем, кто платит. Я всегда мог бы списать конференцию на деловые расходы ...

Но, но, подумал я, я же Пудреница, которая приносит домой отснятый материал. Я мог бы просто пожертвовать своей репутацией. Я потянулся за записной книжкой. Затем мой почтовый ящик подал звуковой сигнал, получив огромный информационный дамп от Spider. Сопроводительное сообщение гласило: "ЧЕГО ВЫ ЖДЕТЕ?"

В самом деле, что? Что тебе известно, мой господин?

Потребовалось некоторое время, чтобы перейти к чиллипепперу. Я собрал блюда только после того, как пообещал Коди Вейчу отснять чили для использования в программе для гурманов lifestyle. Как бы то ни было, я пропустил большую часть первого дня конференции из-за дальнейших задержек, вызванных туманом в пути. К тому времени, как старый винтокрылый самолет миновал вулкан, уже стемнело, и я воспринимал Чиллиппер только как черноту между огнями города и звездами. И когда я добрался до места проведения конференции, я обнаружил серьезную проблему с трафиком.

“Время фестиваля”, - сказал таксист. Он сказал, что его дневной работой было преподавать английский, что избавило его от моей собаки-испанки.

Снаружи стайка девушек, одетых в скудные оборки различных оттенков красного, желтого и оранжевого и украшенных множеством блесток, забарабанила в заднее стекло.

“Все в порядке”, - сказал водитель. “Они не имели в виду ограбление, они просто хотели сделать gringa подарок”.

Я опустила стекло и получила ожерелье из свежего перца чили, заостренного, как акульи зубы. От него зависела кукла, сделанная из одного большого перца чили, одетая в крестьянский шарф, шаль и юбки с оборками, грубо сделанные из кукурузной шелухи.

“Фестиваль урожая чили?”

“ И день дона Нестора. Наш святой Нестор, если он переживет гринго в Ватикане.

В его голосе звучало сомнение.

Я был заинтригован. “Разве святость не является автоматической с тех пор, как папа отменил "адвоката дьявола"? Все, что вам нужно, - это чудо”.

Снаружи прошла шеренга костюмированных животных — пум, попугаев, ягуаров — в стиле конга, дико вращаясь под усиленный ритм барабанов, электрогитар и какой-то визгливый местный вариант флейты.

- У нас произошло чудо: никаких извержений с тысяча восемьсот семьдесят второго года.

Я читал формуляр Spider для Chillipepper, поэтому знал, что водитель немного преувеличивает. Крупных извержений не было, но было много подземных толчков, камнепадов и облаков пепла.

“ И как дон Нестор добился этого? Вулканология не была наукой в 1870-х годах; в противном случае какой-нибудь конкурирующий исследователь, вероятно, убил бы Дона Нестора за то, что он добрался туда первым.

- Он окропил вулкан святой водой.

Напомни мне предложить это синтоистским священникам близ Унзена, подумал я, японского вулкана, где погибли Краффты и еще сорок человек. Но водитель продолжал:

- Так говорят в церкви. Но вне церкви говорят по-другому. Видите ли, дон Нестор был не просто католическим священником. Это проблема Рима”.

В потоке машин образовался просвет, и когда водитель прибавил скорость, чтобы заполнить его раньше, чем это сделает кто-либо другой, я мельком увидел процессию: священники в рясах, знамена, огромные кресты. Католическая церковь может быть религиозным верховенством в Южной Америке, но под маской христианства скрываются всевозможные дикие и запутанные варианты, с элементами доколумбовой эпохи или включающие божества, привезенные из Африки, которые были быстро вычищены и сменили имена, как и их почитатели, рабы. Сантерия, Кандомбле, Водун - это было межконфессиональное взаимодействие в практических, красочных действиях.

“Что за историю они рассказывают вне церкви?”

“Дон Нестор, он подобрал юбки и взобрался на вулкан. И когда он добрался до вершины и заглянул в кратер, то увидел огонь: бог, пробудившийся от долгого сна, длившегося сотни лет, и безумный, как черт, обнаруживший, что за это время все его храмы были разрушены. Итак, дон Нестор, он вырос здесь, он знал, как все устроено. Он сел на край кратера, свесив ноги, и объяснил. Например, как люди могли бы пойти в церковь по воскресеньям, но они подстраховались бы, проявив уважение к тому, что было здесь в первую очередь. Когда они сажали урожай, они поворачивались к горе и молча говорили "пожалуйста", а когда собирали урожай, они выражали благодарность. Но для священников-гринго они притворялись, что куклы, приготовленные из перца чили и кукурузной шелухи, были детской забавой. Никто не сказал бы, почему кукол бросают в костер для сбора урожая”.

“Перемещенная жертва”, - сказал я.

“Как бы ты это ни называл. Дон Нестор, он заключил сделку. Ты чувствуешь себя немного заброшенным, а? Как насчет того, чтобы каждый год устраивать вечеринку у вулкана, когда собирают чили? Я устрою его, чтобы монсеньор был доволен, но все будут знать, кому на самом деле оказана честь”.

Снаружи хлопнули петарды, завсегдатаи вечеринки разразились хриплыми песнями.

- А взамен ты прекратишь огонь сверху, ради своего народа, который проявляет к тебе должное уважение.

- А как насчет других людей? - спросил я.

Он хмыкнул, завел мотор, который в ответ дал обратный звук.

- Вам придется заключать свои собственные сделки.

Я тоже хеджирую свои ставки. Как только я оставил свой багаж в отеле, я взял обычную невулканологическую камеру и снова отправился на уличную вечеринку. Если с вулканом ничего не случится, у меня останется только отснятый материал для кулинарной программы Вейча "Приправь чили" или даже для тревел-шоу. Было два часа ночи, когда я, совершенно разбитый, упал на подушку. Я сделал запись к завтраку очень поздно, когда большинство участников конференции направлялись к газетам за день. Тем не менее, я сумел поздороваться и зажал в руке последний номер вулканологического журнала. Я пролистал ее за завтраком, затем мое внимание привлекла передовая статья.

- В основном, это вчерашняя программная речь профессора Барретта, - произнес мрачный голос.

Я поднял глаза и увидел Сапату, в полный рост, с обвисшими усами. На бейджике было написано: ГОНСАЛЕС. Он был директором Вулканологической обсерватории, местным парнем, который изучал вулкан большую часть своей жизни. Конференция была его идеей — он возглавлял организационный комитет. Затем Джо Бой решил взять дело в свои руки. Что означало, что Джо Бой получил славу, а Гонсалес получил кучу дополнительной работы.

Мы обменялись любезностями, как приятно, что конференция смогла принять меня в такие короткие сроки, даже без места в программе для показа моих фильмов, да, очень жаль, может быть, в другой раз. Но его мысли были заняты не разговором, судя по тому, как его взгляд постоянно возвращался к статье, которая практически прожгла дыру в скатерти рядом с моим апельсиновым соком.

“Это боевые слова”, - сказал я. Обычный материал, но на этот раз определенно зажигательный.

Он нахмурился. - Он и профессор Сигурсон, “Пистолеты на рассвете”...

“На вершине какого-то вулкана”.

Почти улыбка, прерванная несколькими лакеями, ворвавшимися с компьютерной распечаткой. Что бы это ни было, они не хотели, чтобы я знал, потому что поспешно удалились. Я закончил завтракать, изучил программу конференции. Завтра был экскурсионный день, включающий экскурсию на вулкан; сегодня были спикеры и ужин в рамках конференции. В настоящее время Иван Непостижимый выступал с докладом о химии остывающей магмы. Примерно так же интересно, как смотреть ... magma cool, решил я. Я вернулся в свою комнату, проверил файл Spider о Chillipepper на соответствие информации за вчерашний вечер. Да, в 1872 году произошло извержение, незначительное с вулканологической точки зрения, но, тем не менее, которое привело к тому, что нуэе арденте прокатился по склону горы на несколько километров. Жертв нет, но достаточно ясно, чтобы дон Нестор препоясал свои чресла и взошел на вулкан.

Мое СМС-сообщение снова зазвонило, Паук:

LPE.

О! "- подумала я, внезапно осознав, какая суматоха поднялась вокруг распечатки. Если бы я заглянул через плечо Гонсалеса, то увидел бы изображение, похожее на гусеницу с бахромой, сейсмический сигнал. Они назывались событиями длительного периода и измеряли вибрации, вызванные перегретым паром внутри мирного в остальном вулкана. Недавно Паук опубликовал о них статьи, изобилующие витиеватыми уравнениями. Если он был прав, то Чиллиппер внезапно должен был стать намного интереснее.

Я посмотрела на куклу, которая теперь висела у меня в зеркале, затем раздвинула занавески на окне. Открылась моя добыча, мрачная громада, доминирующая над ландшафтом, как неподражаемо делают вулканы. Я откинулся на спинку кровати, разглядывая ее. Во мне начал накапливаться знакомый всплеск адреналина, который — если я мыслю интеллектуально - ближе всего к сексу.

Перец Чили, я иду!

Внизу было утреннее чаепитие. Я пошел искать Лариссу, но обнаружил ее беседующей с Джо Боем.

“Держу пари! Удачи!” К сожалению, он был человеком, который любит медвежьи объятия. Когда я высвободился, то заметил, что его борода побелела, а большие рукавицы покрылись печеночными пятнами. “Бет, мне понравилась твоя работа на Редуте” — вулкане на Аляске, возвышающемся над крупным нефтяным месторождением, которое принесло много прекрасных нефтяных денег. - Есть еще что-нибудь о Опасном человеке?

Ларисса стояла в стороне, просто смотрела на меня и улыбалась. Каким-то образом я должен был заставить Джо Боя отвалить. Поэтому я открыл рот и сказал именно то, что окончательно вывело его из себя.

“Ну, нет, я получил предложение от европейского телеканала снять документальный фильм о профессоре Сигурдсоне. Фактор Стивена Хокинга, знаете ли.

На мгновение мне показалось, что он сейчас взорвется.

“Сигурдсонл, Когда он изо всех сил пытается испортить эту конференцию!”

Он устремился к группе тех, кто, судя по заинтересованным, обожающим взглядам, были его аспирантами.

“ Руин? - Спросил я Лариссу.

“Профессор Сигурсон разослал — как это называют американцы в полицейских сериалах? Ориентировку. Остерегайтесь преступника, стратовулкана высотой десять тысяч футов, вооруженного взрывчаткой и опасного.

Я огляделся в поисках Гонсалеса, который забился в угол, дергая себя за усы и мрачно разговаривая по мобильному.

“Я стоял за ним в очереди за кофе, звонила Геологическая служба США. Рядом городской совет”.

LPE, если я правильно следил за математикой Паука, - это не шутка. Как и возможность эвакуации города. В процессе была бы сорвана крупная вулканологическая конференция, на которой, я бы поспорил, зная, как действовал Джо Бой, были потрачены значительные средства США с надеждой получить еще больше в будущем. Если Гонсалесу нужны были современные инструменты для его Вулканологической обсерватории, чего не могло позволить себе ни одно правительство Третьего мира, он не мог раздражать Джо Боя. "А у Джо—Боя, - подумал я, вспоминая статью, - не было времени на LPE, он предпочитал магматические землетрясения - вибрации, которые можно было почувствовать под своими ботинками, черт возьми, настоящий мужской сейсмический шок".

- Экскурсия отменяется? - спросила она.

“Только через труп Джо Боя”. Что, упускаешь возможность покрасоваться?

- Но ведь слово есть у Гонсалеса, не так ли?

“ Не очень громко сказано. Он пробормочет что-то вроде: ”Будь по-твоему".

Она пожала плечами. “Вчера у нас была статья о Чиллипеппере, он не Безымянный. Я отправляюсь на экскурсию”.

- И я тоже, Ларисса.

Утром, в шесть утра, собирая вещи для поездки в горы, я отправил Пауку СМС, чтобы сообщить ему, что я делаю. Это было послание, не терпящее возражений, он бы это знал.

Последовал ответ: ПОМНИШЬ, я СПРОСИЛ ТЕБЯ, ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ?

Я вспомнила, как в прошлом году, в той странной отдаленной близости, которой мы достигли, я спросила его, не завидует ли он мне. Чего я хотела … Я подумал о Краффтах, затем о вулканологах Дэвиде Джонстоне и Гарри Гликене, летевших на вертолете к горе Сент-Хеленс за день до ее извержения. Теперь они все были мертвы, из нуэе ардентес: Джонстон днем позже, в Сент-Хеленсе, Гликен в Унзене с Краффтами.

Тогда я сказал Пауку: я хочу сделать потрясающие фотографии вулкана, несмотря ни на что. Я повторил это сейчас, подписавшись. Над Чиллипеппером поднимался рассвет, гора — и экскурсия — ждали меня.

Внизу, в вестибюле, я обнаружил толпу ученых и Гонсалеса, кричавшего, чтобы его услышали:

- Я сказал, что у нас есть новый вариант экскурсии, любезно предоставленный провинциальным сельскохозяйственным кооперативом: дегустационный тур по фермам по выращиванию чили и винодельням.

Умно, подумал я. Если и было что-то, что могло посоревноваться в игре macho stakes с volcanoes, так это чили. Я вышел из отеля, нашел очередь из джипов и разогрелся, кратко рассказав о своей никотиновой привычке. Пока я выпускал кольца дыма — в довершение всего, вулканы!— Я наблюдал, как Джо Бой реквизировал самый новый и большой джип. Вокруг него образовалась группа: соавторы и младшие авторы его зажигательной статьи, его аспиранты Иван Непостижимый и Борис, его близнец и гораздо более понятный брат, я и Лариса.

“ Разве у нас нет проводника? - Спросил я.

-Я уже поднимался на гору раньше, - почти прорычал Джо Бой, явно не прощая мне вчерашнего.

Русские перед путешествием садятся потихоньку, я знал это по "Миру". Я проверяю свой рюкзак.

“Что это?” Спросила Ларисса. Вчера вечером мы пили водку со вкусом чили, которая, по-видимому, не тронула ее, и теперь она сияла пурпурно-зеленым Гортексом.

“Кукурузная тележка"? Местный колорит для моего фильма”.

Она покачала головой, указывая на баллоны с воздухом. - Ты не ныряешь.

“Если меня застигнет новая горячка, тогда я не хочу умереть с легкими, полными обжигающего пепла. То есть, если я сначала не буду полностью поджарен.

Она уставилась на меня, на ботинки со стальными подметками, жилет фотографа с множеством карманов и мой рюкзак поверх термозащитного комбинезона, с каской, болтающейся на шнурке у меня на шее, как старомодная шляпка. Никто другой во время экскурсии не был одет так защитно.

С другой стороны джипа Джо Бой отчетливо произнес: “Старуха”.

Не глядя на него, я ответил: “Сети не будут страховать меня в противном случае”.

Прибыл наш водитель. Мы погрузились в машину и отправились через разросшийся город, минуя трущобы, затем отдаленные фермы, и, когда мы поднялись к предгорьям, нас окутал густой туман.

Перец чили состоит из двух частей, как слоеный пудинг. Одна из них, основная часть вулкана, представляет собой древнюю кальдеру, разбитую на части, похожие на зубчатые стены; вторая находится внутри нее, гораздо меньший и недавний конус. Мы ехали по изрытым ямами извилистым дорогам и остановились у небольшого здания чуть ниже края кальдеры, не более чем хижина для передатчиков мобильных телефонов и геологических инструментов.

Водитель достал комикс и упакованный ланч, рассчитывая на длительный отдых. Спускаться можно было только вниз, в кратер, по ориентиру из столбов, соединенных веревкой. Ничего не было видно, кроме тумана. Я вгляделся в нее, пытаясь определить местонахождение конуса и его собственного тумана. Кальдера выглядела как Сан-Франциско в плохой день, вряд ли что-то, вызывающее прилив адреналина. Пока я размышлял, Ларисса выхватила у меня сигарету. И когда я наблюдал, как ее голова в шапочке склонилась над пламенем, произошло нечто действительно странное: я почувствовал химический всплеск, который должен был получить от Chillipepper. Когда я снова уставился в вулкан, он рассеялся. Черт! Что случилось?

Едва способные видеть дальше расстояния вытянутой руки, мы образовали спускающегося крокодила вниз, в кратер. Внизу сочетание восходящего солнца и сильного бриза сотворило чудо: туман рассеялся, пробился сквозь зубчатые стены, и мы смогли видеть. Кальдера, как обычно в такой близости от вулкана, выглядела как поверхность Луны, но с неприятным запахом. В центре возвышался конус, цвета кучи золы, и, на мой измученный взгляд, ненамного больше. От него поднималась невзрачная струйка пара.

Это не имело значения; у нас была работа. Я достал свой лучший фотоаппарат, теперь мне было что снимать. Повсюду рассыпались ученые с оборудованием своих различных тайных специальностей в руках: геохимии, сейсмологии, петрологии. Если бы не бормотание на разных языках, мягкие фонемы русского, протяжный техасский говор Джо Боя, было бы совершенно тихо. Мои ботинки хрустели по свежеуложенному камню, поднимали мягкий пепел. Я все еще не получил ожидаемого всплеска — ну, не от вулкана — и это беспокоило меня. Это мешало моей голове, как и остатки водки, и я знал, что мое личное преимущество пропало. Я был как линза, которая не могла сфокусироваться: ничто не казалось четким или правильным.

Снимки кальдеры вскоре надоели, и остался только конус. Он становился все больше по мере того, как я приближался и начинал подниматься, не такой крутой, как древние стены вокруг нас, но все же не для неприспособленных. На полпути я прошел мимо аспиранта, рассматривавшего камни через линзу, а чуть позже мимо соавторов, собиравших газ из дымящейся трещины. Один из них крикнул, когда я проходил мимо: “Сто девяносто пять градусов по Цельсию!” На вершине я остановился, но не при виде с вершины окружающего ландшафта, владений Чиллиппера, а при виде кратера. Он был слегка выпуклым в центре, сгусток остывшей, запечатанной лавы, под которым было неизвестно что. Тем не менее Джо Бой и Ларисса носились по его поверхности, как пара помешанных на науке детей.

Мой мобильный запищал. “О, заткнись, Паук!” Пробормотала я. С другой стороны кратера близнецы уставились на меня. Я полез в рюкзак, выключил мобильник и в этот момент коснулся растительного вещества: куклы. Не задумываясь, я вытащил ее и бросил в кратер. Кукла прислонилась к камню, странно выпрямив юбки, как будто остановилась передохнуть. Ларисса подняла глаза, рассмеялась, затем вернулась к тому, что делала. Теперь я почувствовал прилив сил и снял куклу, снял ее и выходки Джо Боя.

Что произошло дальше? В моих мысленных записях есть пробелы, где фильм - мой единственный свидетель. Земля содрогнулась, я знал это, и замер, когда подо мной с оглушительным грохотом дно кратера раскололось и открылось каскадом огня. Изображение смещается вверх, и я мельком вижу близнецов, которые теперь съежились. Затем размытое изображение камней под моими бегущими ногами, некоторые серые, некоторые только что отложенные яйца, раскаленные докрасна и выпущенные из вулкана. Угол наклона увеличивается по мере того, как я уворачиваюсь от новых камней, размером с валун, которые выплевываются с невероятной силой. Должно быть, я сейчас спрыгиваю с конуса и бегу по дну кальдеры, самого опасного места для встречи с новой яростью. Затем я падаю, и камера резко наклоняется вверх, фиксируя последнюю плинианскую колонну Chillipepper, когда она достигает небес. Пленка гаснет.

Я очнулся в зафрахтованном CNN самолете скорой помощи, который доставил меня в лучшую медицинскую сеть, которую можно купить за деньги. У меня была сломана лодыжка, ожоги от серной кислоты и раскаленного камня, а также сложный перелом черепа от снаряда, который раздавил бы меня без каски. Когда я лежал и смотрел на медсестру, опытного специалиста по экстренной эвакуации, она проворковала: “С вашей камерой все в порядке, вы прикрывали ее своим телом”.

И таким образом был сохранен отснятый материал, гораздо более ценный, чем любой фотограф.

Я открыла рот, обнаружив, что он сухой и потрескавшийся. - А все остальные?

- С ними все в порядке.

“ Лжец, ” сказал я, хорошая реплика, чтобы упасть в обморок. Я знал, что никто не смог бы выбраться из кратера, а каменный вал уничтожил бы целую армию. Позже я узнал, что спасатели нашли большинство остальных разорванными на куски, сгоревшими и окровавленными следами. Пряжка техасского ремня Джо Боя каким-то образом стала узнаваемой, хотя была искорежена и наполовину расплавлена. От Лариссы не было и следа, как будто она испарилась.

Когда я в следующий раз проснулся, я плакал: чувство вины выжившего, сильнейшее одиночество.

Я провел долгое время в больнице, о чем в основном вспоминаю по короткометражным фильмам. Входит Коди Вейч с широкой улыбкой и огромной корзиной оранжерейных орхидей. Передо мной лежал поднос с почерневшими предметами, все из которых я тащил в гору. Рюкзак и жилет задымились; только термокомбинезон остался в основном нетронутым. Я взяла свой мобильный, его корпус был опален, но каким-то чудом все еще работал. Затем я повернул его так, чтобы съемочная группа, вежливая интервьюерша и ее камеры могли прочитать СМС на экране от Spider: СТАВЬ! СЛЕЗАЙ С ЧИЛЛИППЕРА! СЕЙЧАС ЖЕ! Дата была назначена за две минуты до извержения, когда никто, стоявший на конусе, не имел никаких признаков, судя по выбросам газа или ощутимым толчкам, того, что огненная сила вот-вот вырвется на поверхность. Но Паук знал, что формула, или что там еще, была убийственно точной. Его Нобелевская премия была обеспечена.

Снова вырезано: православный священник, бородатый, но очень похожий на Ларису. Я попросил его помолиться по-русски, как ради него, так и ради себя. Он подчинился, незнакомые слова пролились на меня, как слуховой бальзам.

Сокращенно, для большей семьи, на этот раз моих родителей, готовых забрать меня домой и ухаживать за мной. Как они сказали: “Мы ожидали гораздо худшего...”

Снимайте в последний раз, снова для сетевой команды, снимающей меня, когда я просматривал отснятый материал Chillipepper на широкоэкранной консоли. Это был их кульминационный момент, фунт плоти или замещающие эмоции. Единственный способ, которым я мог это просмотреть, - это техническое удаление, игнорирующее шумиху: “Потрясающие кадры из вулкана, от кого-то, кто полностью на месте!” Отстраненный таким образом, я наблюдал, думая, что заснял более крупные и качественные вулканические взрывы, хотя и с большего расстояния. Извержение Чиллиппера никого бы не убило, если бы люди не были настолько глупы, чтобы на самом деле стоять на этой чертовой штуке, когда она взорвалась.

Я незаметно промокнул глаза для команды, ожидаемого сетевого смайлика. Когда они благополучно ушли, я плакал ручьями из-за смертей, которые я только что видел, даже из-за Джо Боя. Я желал ему зла, но не настолько сильно — он был просто стареющим неуверенным в себе человеком, защищающим свою научную славу. По крайней мере, он поступил так, как хотел, чистый Паудермонки. Я предполагал, что все они это делали. Но я больше не хотел. Мои дни Powdermonkey прошли, волнение и трепет исчезли с Лариссой на вулкане. Как и моя карьера, я догадался. Смогу ли я когда-нибудь снова посмотреть в объектив после съемок огненной смерти человека, которого, как я только начал понимать, любил?

Единственное, что оставалось делать, это ... делать вещи. Сначала было электронное письмо Пауку. Я послал ему два слова, лаконичных, какими всегда были наши отношения: я УХОЖУ В ОТСТАВКУ. Ответа не требовалось, но я все равно его получил: я ПОНИМАЮ.

Затем я вызвал Коди Вейча и лично подал в отставку.

“Позвоните мне, когда вам понадобится книжный агент”, - сказал он.

Коди, может, и сетевой засранец, но он хорошо разбирается в людях. Слова не были для меня совершенно новым инструментом: я всегда писал семье, даже если это было все о вулканах. Мне также нравилось публиковать сообщения любителям вулканов. Могу ли я сделать что-то из нового носителя, заставить его сказать то, что я хотел?

Однажды, месяцы спустя, я сидел на семейном заднем дворе, наблюдая, как новая весна наполняет деревья цветами. Я держал ноутбук на коленях и играл в "Скрэббл", вот каким скучным и неполноценным я стал. Внезапно я закрыл игру и начал лихорадочно печатать.

Есть способы рассказать историю. Что-то произошло на Chillipepper, что сделало меня единственным выжившим, но не было простого способа выразить это.

Мечта? Слишком пат.

Магический реализм? Дон Нестор и бог вулкана спорят о моей судьбе? Слишком художественно.

Преступление? За этим было нечто большее. Ужас? За гранью самых смелых фантазий. История о привидениях? Возможно.

Какая форма была лучшей для моей правды?

Я позволил своим пальцам печатать или разговаривать и оставил все как есть. Если мой фильм и мой сценарий расходятся, тогда подумайте о Доне Несторе и вулкане, историях, рассказанных внутри церкви и за ее пределами. И то, и другое имеет равную силу.

Я снова на вулкане, среди рева и ярости, бегу вниз по склону, спасая свою жизнь, и слышу, как кто-то приближается ко мне сзади, женский голос ругается по-русски, из которого я понимаю два важных слова:

“Пирокластический поток!”

Я знаю рекомендуемую процедуру: найди углубление, надень противогаз и прикройся. Последовало бы отвратительное ожидание, когда нуэе арденте пролетит надо мной в своем огненном путешествии вниз с горы. Если мне действительно повезет, то, возможно, оно будет недостаточно горячим, чтобы обуглить плоть у меня на костях. Я лихорадочно оглядываю кратерный пейзаж в поисках убежища. В следующий момент я спотыкаюсь, падаю на ... просто билет. Я кладу камеру под себя, посыпаю пеплом свои ботинки со стальными, но, возможно, не огнеупорными подошвами, ложусь, накрыв голову рюкзаком.

“ Лариса! У меня только один противогаз, лучше бы он был у тебя.

-Ничево. Я лягу сверху, защищу тебя.

И хотя она такая маленькая, она растягивает мое тело во всю длину и еще больше накрывает меня, ее юбки и шаль похожи на толстое шуршащее одеяло. Она обнимает меня обеими руками, прижимая их к моей груди. Складки ее длинного головного платка падают на пепел, закрывая меня от того, что надвигается.

“Вот оно!” - говорит она. Жаркая тьма окутывает нас, и все, что я слышу, - это треск кукурузной шелухи вокруг, когда она вспыхивает.

OceanofPDF.com

Собирайся

Кристофер Роу

В самом конце осени у Собирателя осталось тридцать четыре монеты, которые он мог потратить. Торговля — то есть покупка вещей, в которых вместо товаров использовались монеты, — нечасто представлялась в северном городе. Он планировал потратить все тридцать четыре.

Об этом было о чем сожалеть. Все монеты Gather были прекрасны. На одной стороне были непонятные завитки, а на другой - маленькие изображения Бога. Гертер любил изучать монеты. Он был прекрасно осведомлен обо всех их различиях и сходствах, а также о том, что с приближением зимы у него будет мало шансов раздобыть еще.

Помимо его рабочих заданий, каждая из его сестер обычно давала ему по монетке на прощание и память, когда наступала их очередь отправляться вниз по реке, чтобы стать женой плохих партийцев. Он нашел одну медную монету на колее для телег, где земля раскололась от таяния и повторного замерзания из-за непостоянных осенних температур. На ней были изображены глаза Бога, от которых шел пар. Он выиграл крупную серую монету на ярмарке, когда управлял лодкой быстрее, чем метельщик с южной баржи.

Еще одним препятствием для совершения транзакций было то, что процесс расходования средств мог так гипнотически усложняться. Предложите продавцу монетку за те семена перца, которые высыпаются из скрученной мертвой, не мерцающей бумаги, затем приложите монетку к сердцу, к губам. Проделайте это снова и покачайте вперед и назад, затем вперед, затем назад и приложите монету ко лбу, к сердцу, к губам, и так далее, и так далее, пока торговец не потеряет терпение и не начнет стучать одной рукой по столу, а другой аритмично стряхивать семечки.. Все неправильно.

“Живорожденный дурак”, - сказал торговец. “Взрослый мужчина, теряется в играх со счетом! Покупайте, если вы покупаете; мы закрываем эту ярмарку”.

Собиратель сорвался с места, потому что эти баржи были последними перед зимой, и до весны понадобились бы долгие годы, чтобы ютиться только с таким холодным комфортом, как деньги.

Торговец заговорил снова. “ Река скована льдом, мальчик, и если она замерзнет, это будешь ты, толкающий наши баржи, как коньки, ты и все эти святые мужи, сброшенные со своей часовни. Южане, в основном, были плохими партийцами, с бесполезными ногами, подвернутыми под себя, если они были торговцами или капитанами, с ногами, ампутированными самостоятельно, если они были суровыми людьми, которым нужна была скорость, как у уборщиков.

Кэтеру нравилось так быстро грести на ялике, и он спросил бы о работе на барже, но ему пришлось остаться выше по реке с проповедниками и своими сестрами. Южанами могут быть только плохие партийцы. Это было из Библии. Так что пока он работал в доках или на рыбацких лодках, а когда река замерзнет, будет долбить лунки во льду. Собиратель был крепким и уравновешенным.

Он раздумывал, не купить ли твисты, из которых, если он будет осторожен, получатся длинные красные венки из тепличного перца. Он рассмотрел свои тридцать четыре монеты.

“Ты можешь подбросить монетку”, - сказала одна из его сестер, когда он собрал две дюжины монет. “Вы можете посадить их, но здесь из них не вырастет ничего полезного”.

Но это было не совсем так, это было не в точности правдой, а Gather требовал, чтобы все было действительно очень точно. Точность была его девизом и его таинством.

В конце концов, он купил четыре пучка семян у торговца с юга. Он купил старое одеяло, которое, как утверждал продавец, было соткано на машинке. Он купил сорок свечей, сорок фунтов сахара и потратил на рассказчика сорок минут времени.

Сорока минут было достаточно для исполнения национального гимна, долгой ночи в Гефсиманском саду и истории первых людей, спустившихся на Вирджинию, которых называли Пилигримами и которые умерли от голода, прежде чем родились свыше для Бога.

Снова пересчитываю монеты.

Скрутки, и одеяло, и свечи, и сахар, и время, и всего осталось одиннадцать на нетленные продукты. Одиннадцать монет за копченую рыбу, такую как муски, или одиннадцать монет за молотые зерна, такие как полба, или одиннадцать монет за сушеные бобовые, такие как фасоль.

Тогда горох и чечевица на всю зиму.

Недели спустя, когда река замерзла достаточно сильно, чтобы по ней можно было передвигаться пешком, несколько детей собрались вместе и попросили его перетащить их санки на другой берег. Это было запрещено, но их лидер, маленькая девочка с зелеными глазами, была ПК — дочерью проповедника, — что заслуживало большого уважения. Но более того, она сказала: “Раз, два, три, четыре, Собирайтесь по полу...” и тому подобное — очень умная маленькая девочка, очень хороша в рифмах и ритмах. Поэтому Кэтер закутался в свое самое тяжелое пальто и машинное одеяло и поплелся на лед с буксирным тросом, перекинутым через плечо.

Девушка-ПК заставила его обогнуть остров к северу от него, где стояла сторожевая башня. (“Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, дальше, чтобы нас не видели”.) На вершине башни не было проповедников, которых могли видеть Собравшиеся, что было любопытно. Затем он услышал стук молотка и рабочие песнопения дальше по течению реки и вспомнил, что сегодня первый день, когда проповедники будут толкать большие повозки на дальний берег, чтобы вырезать большие блоки мерзлой почвы — хорошей почвы, на которой все будет расти. Много рабочих моментов, но только для проповедников, которые получили особое разрешение от Бога и конкретные инструкции о том, где собирать почву из своих библий.

ПК щелкнула пальцами в такт счету, чтобы снова заставить Его двигаться, и он потянул их вверх и поперек. Ее голос дрогнул от мужества, когда она была в дюжине ярдов от восточного берега. Берег был зарос вечнозелеными растениями до самого льда, высокие сосны закрывали любой вид на то, что лежало дальше. Что было так же хорошо, потому что Бог жил на дальнем берегу, и ходить в дом Божий было запрещено. Это тоже было из Библии.

“ Спасибо, ребята, за ответ. Наконец заговорил один из детей. Ранее ПК заставлял девушек замолчать всякий раз, когда они начинали говорить, что Гатер ценил, потому что это было редкостью для пары и почти невозможным для группы поддерживать ритм.

Кэтер был почти уверен, что говорившая была его племянницей или, возможно, очень молодой тетей, во всяком случае, какой-нибудь родственницей из запутанной сети кузенов и сестер, которые остались выше по реке ради проповедников. Она сказала: “С'коме”.

Вариант возвращения в город лежал там, на льду, но ПК явно не был убежден. Она постояла, раздумывая, и никто не пошевелился, чтобы развернуть сани.

Толстый слой снега соскользнул с самой нижней ветки ближайшего дерева. Он издал звук, похожий на шшшш-чум. Никто из детей не подпрыгнул, не закричал и не стал продолжать, но Кэсер сказал: “О, Господи”, потому что он подумал, что, может быть, Бог спускается с берега.

Девушка из ПК сказала: “Дом, дом, дом, дом”.

Для меня домом была его квартира в каретном сарае за почтовым отделением. Как только они с детьми вернулись на берег реки, где жили люди, Кэсер пошел по Док-стрит, оставив реку слева от себя.

Он свернул в переулок между почтой и зданием суда — накануне он расчистил кирпичную дорожку — и пересек двор, направляясь к своей двери.

Квартира Гаттера находилась на первом этаже каретного сарая, так что ему не пришлось беспокоиться о том, как подняться по ненадежной деревянной лестнице, прикрепленной к каменным плитам внешней стены. Лестница была покрыта толстым слоем льда и снега, потому что мисс Чарли, которая жила наверху, ею не пользовалась. Вместо этого она карабкалась вверх и вниз по веревочным приспособлениям, которые она сконструировала для мужчин из плохой партии, достаточно богатых, чтобы позволить себе ее работу. Один из них всегда подвешивался через люк в потолке кухни Кэтера.

Прежде чем открыть входную дверь, Кэсер откинул брезент с того места, где он прикрывал свой багажник. Он набрал охапку колотых желтых дров, хорошо приправленных, для кухонной плиты. Желтое дерево было родом из Вирджинии, не то что сосны пилигрим на берегу. Не годится для приготовления полезной почвы, но достаточно хорош для сжигания.

Войдя внутрь, Кэсер обнаружила мисс Чарли за кухонным столом. Она высыпала семена перца из одного из его твистов в глиняный кувшин. Кэсер увидел, что она уже опустошила остальные три — мертвые бумаги были разбросаны по столу.

“Ты сказал мне, соберись, я помню твои слова, ты сказал:‘Мне не нравятся эти горячие старые штуки’. Мисс Чарли висела среди блоков и гирь, тестируя новую конфигурацию. Она была завернута в одну из мягких шкур, которые люди иногда делают из оленьих шкур. Размягчить их было непросто — у него уже какое-то время была такая работа, но у него это получалось недостаточно хорошо.

“ Но я могу вырастить их и дома, мисс Чарли, ” сказал он, затем сложил дрова в металлический ящик рядом с плитой. “И если ты поделишься своими курагой, я могу приготовить пряное желе, которое любят проповедники”.

-Сильное мышление, соберись, - сказала мисс Чарли. “ Сильнее, чем ты был сегодня утром, когда позволил этой своре детей втянуть тебя в неприятности. Кэсер начал было говорить, что они не попадали в неприятности, но вспомнил урок: не попасть в неприятности - это не то же самое, что не попасться.

Мисс Чарли развернула бумагу, которую держала в руках, и разгладила ее рядом с остальными своими тонкими, ловкими пальцами. Мисс Чарли была ученым. Все в ней было худеньким и умным.

Она разложила четыре листка бумаги в красивую ровную линию. Они были прямоугольными, но не такими, как промасленная деревянная столешница кухонного стола Кэсер. Соотношения разных прямоугольников были достаточно разными, что было хорошо. Если бы они были близки, но не совсем, это было бы неприятно.

Мисс Чарли по очереди склонилась над каждой бумагой и рассмотрела ее в подзорную трубу. Кэтер разглядел, что на бумагах были буквы.

— Это надпись такая же, как на... — Соберись с мыслями о слове, -“exempla”, которая стоит у тебя наверху, на кухне? Кэтер взглянул на открытый люк. Мисс Чарли подняла на него глаза, но забыла отвести от лица стакан, поэтому ее глаза были огромными — один зеленый, другой карий.

“ Моя лаборатория, ” напомнила она ему. “ Я ученый, у нас нет кухонь. В тех, что у меня наверху, есть маленькая жизнь. Эта надпись приклеена к мертвой бумаге”.

Кэтер боялся, что тогда она начнет читать ему нотации, что она иногда и делала, но она была слишком отвлечена своей работой. Насколько я помнил, ее работа всегда была под вопросом. Данный вопрос означал нечто такое, о чем я не знал.

“И вообще, - сказала мисс Чарли, - я не думаю, что эти буквы, написанные здесь, похожи на буквы на моих бумагах наверху или на монетах. Они больше похожи на буквы на жезле мэра или в Библии. Не совсем, но это ближе ”. Кэтер и раньше видел трость мэра — он и раньше чувствовал ее неприятным образом на своей заднице, — но он никогда не видел внутренней стороны Библии, поскольку только проповедникам разрешалось обнажать ее набалдашник. Однажды одна из его сестер заметила, что если проповедник, читающий по ней, наденет бинокль, то можно будет разглядеть надпись в зеленом сиянии, отражающемся от его лица.

— Бумага... средство массовой информации, —она посмотрела на него и подняла брови, как делала, когда использовала слово, которое хотела, чтобы он выучил. — Бумага примерно такая же, как те, что я видела раньше.

Мисс Чарли секунду грызла ноготь на большом пальце, потом сказала: “Давайте проведем эксперимент”.

“О, Господи”, - сказала Кэсер. “О, Господи”.

“ Тише, ” сказала мисс Чарли. “ Все будет хорошо. Я поднимусь наверх и возьму наши фартуки и защитные очки. Тебе лучше сходить за ведром воды.

Мисс Чарли взобралась на перекладину, продетую сквозь паутину веревок, свисавших с потолка Кэсерил, а затем по рукам и ногам поднялась в лабораторию наверху. Кэтер никогда не видел лабораторию иначе, как под таким углом. Под углом.

Он был немного обеспокоен тем, что, вероятно, произойдет дальше, но мисс Чарли действительно была выше его по званию, поэтому он вернулся во двор, чтобы насыпать снега в кастрюлю, а затем поставил ее на плиту для растапливания. Кэсер вдохнул металлический запах свежей воды и понадеялся, что она не предназначена для эксперимента, в результате которого у него останется меньше мебели, как у многих из них в прошлом.

Тяжелые кожаные фартуки шлепнулись на кафельный пол, затем мисс Чарли опустилась на стол, освободившись от ремней безопасности и присев на свои тощие ноги. На ее шнурковом поясе висели две пары очков со свинцовыми стеклами.

“ Одевайся! - сказала она. - Я дам знать в холле, что ты сегодня работал на меня, чтобы тебя оценили.

Это было лучше, чем прорубать дыры в речном льду, лишь бы выполнить задание целым.

Мисс Чарли достала из шкафа четыре противня для выпечки и поставила их на стол. Гаттер любил печь печенье, когда у него были яйца, и поэтому у него было много сковородок. Она разложила каждую бумагу на отдельном подносе, и получилось три разных прямоугольника в трех разных соотношениях, с одним столом, четырьмя подносами и четырьмя бумагами для количества. “О Господи”, - сказала Кэсер. “О, Господи”.

Мисс Чарли издала успокаивающие звуки и накинула тяжелый фартук на голову Кэтера. “ Надень очки, молодой человек. Как часто тебе удается играть с огнем?

Не часто. Это правда, что Гаттеру не часто доводилось играть с огнем. Но это не утешало.

Первая часть эксперимента была направлена на то, чтобы определить, может ли бумага гореть. Кэтер никогда не видела горящей бумаги, но мисс Чарли утверждала, что слышала об этом, слышала о бумаге, которая сгорает. Поэтому Кэтрин вытащила уголек из печки и положила его прямо на каждую из бумаг, одну за другой. Это называлось научным методом.

Ни одна из бумаг даже не потемнела, как это бывает с горящими вещами, когда они начинают гореть, поэтому мисс Чарли пришлось принести из буфета тряпку, пока она доставала крошечную глиняную бутылочку из мешочка на поясе. Она налила две или три скудные капли из бутылочки в воду из кастрюли Кэтер, затем взяла тряпку из Gather и стала протирать ее круг за кругом. Запах металла сменился на лимонный. Затем мисс Чарли выжала тряпку поверх бумаг. Каждый из них вспыхнул и погас один раз, затем сморщился, скручиваясь почти так, как они выглядели, когда в них еще были семена перца.

- Это данность! - воскликнула мисс Чарли.

Это было очень волнующе, но к тому времени перевалило далеко за полдень, и дети уговорили Собирателя пойти на реку без завтрака. В промежутке между этими трудами, а теперь еще и всей этой наукой, он чуть не умер с голоду.

Поскольку противни были расставлены, а у него было много сахара и даже несколько яиц, оставалось только испечь печенье. Мисс Чарли, долгое время проживавшая над кухней Gather, знала, как он готовит, и была очень взволнована этим планом.

“Я займусь этим подробнее завтра”, - сказала она и смела бумаги на одну сковороду. Пока она оглядывалась в поисках емкости, которую могла бы счесть подходящей для того, чтобы отнести бумаги наверх, Кэсер вытащила миску для смешивания из-под сухой раковины.

Он подошел, чтобы положить его на стол, и увидел, что промокшие, скрученные бумаги собраны воедино. Он поднял руки над плечами и застонал. Он начал вдыхать и выдыхать , быстро.

Мисс Чарли взяла его за руки и замурлыкала. Она дышала все медленнее, медленнее, медленнее, медленнее... Медленно.

Затем она тоже увидела бумаги. Она увидела, как они снова вспыхнули и плавно сложились в новый единый лист. Она увидела, что слова расползлись к краям, и увидела тонко детализированный рисунок еретика, занимавший центр страницы.

“ Почему— ” мисс Чарли не была прихожанкой, но она увидела это. - Да ведь это Бог.

Мисс Чарли убедила Герзера не идти к мэру или к проповедникам с новостями о картине, а именно: спеть ему в течение часа; назвать ему имена всех его сестер, которых она когда-либо знала; дать ему курагу, которую она спрятала в джутовом мешке под карнизом в своей квартире; пообещать ему, что они двое знают о том, что нужно Богу, столько же, сколько любой другой на берегу реки, где живут люди.

Все время, пока она пела, перечисляла, приносила и говорила, Кэсер продолжала смотреть на бумагу на столе. Это продолжал быть Бог. Бог с людьми.

Там был Бог, весь от Бога, не просто немного, как на монете, не просто рассказано о нем, как в проповеди. Весь Бог был в бумагах на столе Гатера и даже больше. Потому что это неслыханно! Неописуемо! Там был мужчина, положивший руку на бок Бога, и женщина, стоявшая на коленях рядом со свирепым ртом Бога. Бог, с людьми.

Люди жили по эту сторону реки. Бог жил по другую. Даже если бы Бог захотел переправиться, летом река была слишком быстрой. Зимой лед не выдержал бы тяжести Бога.

Невозможно было понять, что делать, поэтому Кэтер решил предоставить решать мисс Чарли. Он был напуган, слишком напуган даже для того, чтобы испечь печенье.

“Я думаю, есть три вещи, которые мы можем сделать”, - сказала мисс Чарли. “Мы должны выбрать одну из этих трех вещей”. Мисс Чарли подняла три пальца и помахала ими по-научному. Кэтеру не нравились тройки. Они сводили людей с ума. Они были странными.

“Обратитесь к проповеднику, - сказала она, - но мы уже об этом говорили”. Тогда Кэсер увидела, что начала только с трех, чтобы сразу перейти к двум, что было проще и успокаивало.

“Мы можем скрыть это и никогда не говорить об этом”. Мисс Чарли очень внимательно посмотрела на Кэтрин, когда предложила это. “Кэтрин, ты могла бы это сделать? Ты мог бы никогда не говорить об этом?

Кэтер сморщил лицо и задумался. “Думаю, я бы неплохо справлялся с этой работой довольно долгое время, мисс Чарли”, - сказал он. “Но я думаю, что тогда я бы забыл и рассказал”.

“Я тоже думаю, что так и произойдет”, - сказала мисс Чарли. “И я думаю, что вы очень мудры, раз смогли предсказать подобные вещи. Только не говори мне, что ты не можешь быть ученым!”

“Но что такое номер два?” Спросил Кэтер. Он вспомнил, что на самом деле их всего два.

“Боже...” Мисс Чарли напряженно думала. “Бог, должно быть, потерян. Богу, должно быть, нужно вернуться за реку”.

Кэсер посещал каждое воскресное богослужение. В большинстве случаев там был один и тот же проповедник — отец маленькой зеленоглазой девочки. Иногда, однако, если тот проповедник отсутствовал, то это был мэр, потому что он был лидером мирян. Были даже случаи, когда это был совсем другой проповедник. И все они выступали с разными проповедями — во всяком случае, немного по—разному - и все они всегда исполняли три песни, нечетное количество песен. Но что всегда было одним и тем же, независимо от того, кто был там наверху, так это то, как все заканчивалось, когда они говорили: “Это мой Бог, и это его тело, и это его кровь”. И тогда все съедали хлеб.

“Нужно ли Богу пересекать...” Кэтер сделал паузу. “Нужно ли Богу возвращаться, потому что в противном случае все съедят Бога целиком?”

Мисс Чарли умела вскидывать брови, крутые, как крыши. “Да, собирайся”, - сказала она. “Да, я думаю, что это именно так”.

Мисс Чарли сказала, что Кэтеру следует прекратить выполнять рабочие задания, которые ему давали в холле каждое утро. “Ты можешь работать у меня полный рабочий день”, - сказала она. Она прикусила нижнюю губу, что означало, что она выполняет подсчет. “У меня достаточно очков, чтобы это сработало на какое-то время. В любом случае, столько, сколько нам понадобится.

УКэтера никогда не было постоянного задания. Это было удобное развлечение, даже когда мисс Чарли заставила его попрактиковаться в молчании на все следующее утро, прежде чем они отправились договариваться об этом с мэром.

Мэр стоял снаружи зала, наблюдая, как проповедники толкают повозки с землей по дороге к зданию капитула. Он заметил их, когда они приближались, и скрылся внутри, но забыл запереть дверь на засов.

Мисс Чарли промаршировала прямо мимо свирепых проповедников и вышла за дверь. Кэтер не знал, началось ли его запрещенное молчание, пока они были еще снаружи, но на всякий случай он не отвечал на их призывы подставить плечо под колесо их фургона.

Из большого камина в холле плохо тянуло, и воздух был густым от дыма. Мэр укрылся за своим столом и перебирал четки на календарном стержне, когда мисс Чарли загнала его в угол.

“Чарли”, - сказал мэр. “Чарли с вопросами”.

— Я хочу... - начала мисс Чарли, но мэр сказал: “Нет!”

Он внезапно встал и потянулся за своей палкой. Слова обегали его по кругу, вспыхивая и гаснув, когда он прижимал его к земле в такт своим словам, обращенным к мисс Чарли.

“ Нет, ты не можешь пойти в здание капитула. Нет, вы не можете получить ... образец почвы до того, как проповедники благословят ее. Ты не сможешь отправиться на лодке на юг, если не будешь в паре с плохим грузчиком, и у тебя никогда не будет библии!”

При этих словах он ударил по каменному полу с такой силой, что его трость зажужжала и потемнела. Все трое какое-то время смотрели на него, пока он снова не вспыхнул.

- Я хочу нанять Gather до конца недели, - сказала мисс Чарли.

Даже в темноте Кэтер смог пройти по следам своих саней, оставленным утром следующего дня на обратном берегу реки. Сначала Кэсер хотела найти санки и втащить на них мисс Чарли, но она сказала, что они равные партнеры. Она сказала, что это было равное усилие.

Ночью огни на сторожевой башне, казалось, горели так же ярко, как сосновый костер, но Кэтер знала, что на самом деле это не так. Однажды у него была работа- вытаскивать желтые бревна из воды и складывать их сушиться у костра на сторожевой башне, но только пока обычный человек болел.

Они стояли достаточно близко к огню, чтобы отбрасывать на лед мерцающие тени, но днем мисс Чарли пошла к ночному сторожу с печеньем, которое она испекла сама —беспрецедентный— и сказала, что сегодня вечером ему будет плохо. Он не стал бы поднимать шумиху.

Когда они добрались до того места, где заканчивались следы, Кэтер сказал, “ТССС-чум”. так тихо, как только мог.

“Так говорит Бог?” - спросила мисс Чарли, и Кэтер вспомнила, что никогда раньше не была так близко к другому берегу.

“Единственный раз, когда я услышала Бога, это было тем утром, мисс Чарли”, - сказала Кэсер. “И это то, что сказал Бог”.

“Ты знаешь, что это делает тебя пророком, Кэсер? Я имею в виду, если ты слышишь Бога?” - спросила она его.

“Все те маленькие девочки тоже это слышали. Маленькие пророки”, - сказала Кэтер. “Маленькие пророчицы”.

“Тогда, может быть, я ошибаюсь”, - сказала она. “Как в первоначальной гипотезе. Может быть, тебе нужно слушать и то, и другое”.

Кэтер ничего не понимал, но его ноги были очень холодными из-за ночного гололеда. Он прошаркал последние несколько ярдов до береговой линии и заметил, что больше не боится. Он ухватился рукой в перчатке за ветку, чтобы не упасть, затем махнул рукой мисс Чарли. “Дай мне Бог”, - сказал он. “Я посажу Бога на это дерево”.

Мисс Чарли завернула Бога в белую одежду из лаборатории. Нейтрально. Стерильно. Она вытащила сверток со дна своего кожаного мешка. Таинственным образом она наполнила мешок едой, одеялами и трутом. Она протянула сверток Кэтрин.

“Когда Бог вернется на берег, там, Соберитесь, что будет с теми людьми? Как насчет мужчины и женщины с Богом?”

Кэсер опустил руки по швам. Сверток висел в свободной левой рукавице. Он подождал, продолжит ли мисс Чарли говорить, но она промолчала.

“Это еще один эксперимент?” - Спросил ее Кэтер. Он почувствовал, что начинает волноваться, и не знал, подавлять ли это.

“Я так не думаю”, - сказала мисс Чарли. “Я думаю, что это исследование”.

Это было еще одно слово, которое нужно было выучить, поэтому Кэтер спросила: “Что оно означает?”

Мисс Чарли обхватила сверток варежкой и прижала его к ладони Кэтер, так что они держали Бога там, держа Бога между собой.

“Я думаю, это значит, что мы продолжаем”, - сказала она.

Тогда в нем не было ни волнения, ни колебаний. Тогда в нем появилась какая-то ясность. “Я тоже так думаю”, - сказал он.

OceanofPDF.com

Сонни Листон берет вину на себя

Медведь Элизабет

1.

Я должен сказать тебе, Джеки, ” сказал Сонни Листон, “ я солгал своей жене насчет этого. Должен тебе сказать, я принял это на себя ”.

Это был канун Рождества 1970 года, и Сонни Листон был самым далеким человеком, которого только можно себе представить, от красивого мужчины. У него были нахмуренные брови и опущенные глаза заключенного-гончего пса, которые избегали встречаться с моими, и такие же морщинки по обе стороны широкого плоского носа сбегали к широкому плоскому рту под тонкими, как карандаш, усами, которые уже вышли из моды шесть лет назад, когда он еще был Королем Мира.

“ Все мы иногда лжем, Сынок, ” сказал я, наливая ему еще виски. Мы не возражаем, если ты слишком много выпьешь в Вегасе. Мы вообще ни на что особо не обращаем внимания. “Это не имеет значения”.

У него было то, что вы называете потрясающим физическим присутствием, Сонни Листон. Он заполнял всю комнату, так что вы не могли отвести от него глаз — не хотели отвести от него глаз, и если он улыбался, вы улыбались, а если хмурился, вы дрожали - даже когда он сидел тихо, вот так, как сейчас, отвернувшись от кухонного стола и упершись локтями в колени, одна рука, достаточно большая для человека вдвое крупнее его, сжимала стакан, который я ему протянула, а другая безвольно свисала у него между ног, на тыльной стороне запястья, как будто были перерезаны сухожилия. Его костюм был недостаточно длинным для длины его рук. Рукава пиджака и рубашки с французскими манжетами и неброскими запонками доходили до середины его предплечий, обнажая запястья, которые я не смогла бы обхватить пальцами. Несмотря на свой рост, он был недостаточно высок для этого телосложения — как будто в детстве недоедал, — но он был таким широким.

Сонни Листон, он был из Арканзаса. И вы услышали бы это в его голосе даже сейчас. Он выпил виски "Джей Энд Би" так, словно проглотил целую горсть сырых яиц, и протянул приземистый стакан за добавкой. “Я мог бы победить Кассиуса Клея, если бы не эта гребаная Толпа”, - сказал он, пока я снова наполнял ее. “Я мог бы победить эту чертову кричащую панси”.

“Я знаю, что ты мог бы, Сынок”, - сказал я ему, и это не было ложью. “Я знаю, что ты мог”.

Его руки были похожи на молоты, на кувалды, на лапы медведя, как они его называли. Это не имело значения.

Он был сломленным человеком, Сонни Листон. Он не хотел встречаться с тобой взглядом, да и никогда бы не посмотрел. Ты узнаешь это в тюрьме. Ты учишься этому у отца, который бьет тебя. Ты учишься этому, когда ты черный в Америке.

Ты не поднимай глаз, и, может быть, на этот раз неприятностей не будет.

2.

С бойцами происходит то же самое, что и с лошадьми. Я имею в виду скаковых лошадей, чистокровных, о которых я много знаю. Видите ли, я гений Лас-Вегаса. Одноглазый Джек, страж и смотритель Города грехов.

Это немного похоже на работу фокусника с тиграми — город - это моя жизнь, и я забочусь о нем. Но это означает, что моя работа - быть чертовски уверенным, что оно не вылезет наружу и никого не съест.

И из-за этого я также немного знаю о магии, спорте и жертвоприношениях, а также настоящую, старую кровавую истину о лавровом венце и о том, что значит быть королем на один день.

Особенность скаковых лошадей в том, что фокус с хорошими лошадьми заключается не в том, чтобы заставить их бежать. Это заставляет их остановиться.

Они убьют себя на бегу, хорошие люди. Они будут бежать с разбитыми сердцами, сломанными ногами, сломанным дыханием. Легенда гласит, что Блэк Голд закончил свою последнюю гонку без ничего, кроме транспортной повязки, удерживающей его болтающееся копыто на ноге. Они застрелили его на трассе, Блэк Голд, как делали в те дни. И это было милосердие, когда они это делали.

Он был королем, и на него претендовали. Он пошел платить десятину, которую платит только величие.

Руффиан, возможно, лучшая кобылка, которая когда-либо бегала, разбилась вдребезги в матч-заезде, который должен был доказать, что она могла бы выиграть дерби в Кентукки, если бы участвовала в нем. Огромный жеребенок Суэйл бежал с дырой в сердце, и никто никогда не знал об этом, пока она не убила его в загоне в один прекрасный летний день на третьем году его жизни.

А еще есть Харизматичный.

Харизматичный был претендентом на Тройную корону, пока не финишировал третьим в Бельмонте, бежав на сломанной ноге, а его жокей Крис Антли едва не вцепился коленями в поводья, делая все, чтобы утащить его вниз.

Антли слетел с седла, как только его лошадь увидела проволоку и ее можно было замедлить. Он нырнул через плечо Харизматика и оказался под ним прежде, чем лошадь перестала двигаться; он поддерживал сломанного Харизматика своими плечами и двумя своими руками, пока не прибыли ветеринары. Вместе с Антли и хирургами они спасли жеребенка. Потому что Антли принял это падение на себя.

Никто не смог спасти Антли, который сам умер в течение двух лет от передозировки наркотиков. Он умер так тяжело, что следователи сначала назвали это убийством.

Когда ты бежишь изо всех сил, данных тебе Богом, ты чертовски быстро сбиваешься с пути.

3.

Сонни был именно таким. Прямо как скаковая лошадь. Прямо как любой другой чертов боец. Немного сумасшедший, немного свирепый, немного отчаявшийся и не знающий понятия поражения ни при каких обстоятельствах.

Пока он не встретился с Кассиусом Клеем на ринге.

Они дрались дважды. Первый раз это было в 1964 году, и я смотрел тот бой вживую в кинотеатре. Тогда у нас не было платного просмотра, и бой произошел во Флориде, а не у нас дома, в Вегасе.

Хотя я очень хорошо это помню.

Листон был монстром, вы должны понять. Он был не очень крупным для бойца, всего шесть футов один дюйм, но неповоротливым. Он надвигался. Его противники отступали прежде, чем он успевал отразить удар.

Я тоже встречался с Майком Тайсоном, которого сравнивают с Листоном. И я не думаю, что это только потому, что они оба жесткие мужчины, или что Листона тоже обвиняли в сексуальном насилии. Это потому, что у Тайсона есть то же самое - сила личной притяжения, которая притягивает к нему доступный свет и все взгляды, даже когда он тихо проходит через переполненный зал, одетый в теплую куртку и улыбающийся.

Так вот кто такой Листон. Он был каменным големом, существом из легенд, гребаным страшилищем. Он собирался пройти сквозь Глину, как Кул-Эйд-питчер проходит сквозь бумажную стену.

И мы все сидели на своих местах, ожидая увидеть, как этот наглый принц будет повержен королем варваров.

И был момент, когда Клей подошел к Листону, и они соприкоснулись перчатками, и весь театр затих.

Потому что Клэй был таким же большим, как Листон. И Клэй не смотрел вниз.

Листон выбыл в седьмом раунде. Может быть, у него было вывихнуто плечо, а может быть, и нет, и, может быть, Мафия сказала ему прекратить бой, чтобы они могли сделать ставку на аутсайдера Клея, а Листон просто не смог заставить себя упасть и притвориться мертвым.

А Кассиус Клей, видите ли, вырос и стал Мухаммедом Али.

4.

Сонни не рассказал мне о той драке. Он рассказал мне о другом.

Фил Окс написал песню об этом, как и Марк Нопфлер: о том легендарном бое 1965 года, о том, где на первой минуте самого первого раунда упал Сонни Листон.

Популярные поэты, Окс и Нопфлер, а кем, по-вашему, были барды? Такого рода магия, старая темная магия, которая выкапывает корни мира и сохраняет его богатым, это преобразующая магия. Она никогда не исчезает.

Как бы ты ее ни проливал, именно кровь заставляет кактус расти.

Окс, просто чтобы внести еще немного иронии, заплатил за свою власть своей собственной кровью.

5.

Двадцать пятый ребенок из двадцати шести, Сонни Листон. Сын фермера-арендатора, которого отец избил до крови. Он никогда не встречался со мной взглядом, даже там, в своей комнате, в этот канун Рождества, рядом с холодным погнутым обрубком конца 1970 года.

Он никогда не встречался взглядом с белым человеком. Даже с глазами Одноглазого Джека, святого покровителя Лас-Вегаса, когда Джеки наливал ему J & B. Во всяком случае, не взгляд взрослого мужчины, хотя он любил детей — а дети любили его. Медведь был плюшевым, когда его водили с детьми.

Но он рассказал мне все о той драке. Как Мафия велела ему прекратить ее, иначе они убьют его, его маму, а также нескольких его братьев и сестер. Как он делал то, что они ему говорили, самым вызывающим образом из всех возможных. Чтобы весь гребаный мир узнал, что он взял вину на себя.

Дело в том, что я ему не поверил.

Я сидел там, кивал и слушал, и думал, что Сонни Листон не проиграл тот бой. Тот знаменитый "Фантомный удар"? Мухаммеду Али повезло. Задело нервный узел или что-то в этом роде. Сонни Листон, неудержимый Сонни Листон, человек с сердцем из поршневой стали и рукой, похожей на молот Джона Генри — Сонни Листон, он упал. Это была случайность, причуда, какой-то несчастный случай.

Я подумал, что такое поражение опозорило его, поэтому он сказал своей жене, что сдался, потому что знал, что Али лучше, и ему не хотелось драться только для того, чтобы потерпеть поражение. Но он рассказал мне другую историю, о Мафии, выпил еще виски и поднял тост за Мухаммеда Али, хотя Сонни вроде как ненавидел его. Али было запрещено участвовать в боевых действиях с 1967 года по последний год; ему грозил тюремный срок за то, что он не поехал умирать во Вьетнам.

Разумный человек, если хотите знать мое мнение.

Но я знал, что Сонни затеял эту драку не ради Мафии. Я знал, потому что я также знал кое-что еще об этой драке, потому что я душа Лас-Вегаса, а в 1965 году Мафия была Лас-Вегасом.

И я знал, что они перекинулись парой слов с Сонни перед тем, как он вышел на ринг.

Предполагалось, что победит Сонни Листон. А Мохаммед Али должен был умереть.

6.

Единственное, чему Сонни Листон никогда в своей жизни не смог бы дать сдачи, - это своему отцу. Сонни, которого на самом деле звали Чарльз, но который всю свою сознательную жизнь называл себя Сонни.

Сонни на собственном горьком опыте убедился, что белому человеку никогда не смотрят в глаза. Что ты никогда не смотришь ни одному мужчине в глаза, если не хочешь сбить его с ног. Что ты никогда не смотришь Мужчине в глаза, потому что если ты это сделаешь, он тебя побьет.

Он отсидел свой срок в тюрьме, Сонни Листон. Он пришел мальчишкой, а вышел боксером, и когда он вышел, им владела Мафия.

Вы можете видеть это на фотографиях, и вы могли видеть это в его лице, когда вы встречались с ним, когда вы протягивали руку, чтобы коснуться его руки; он почти никогда не улыбался, и в его глазах всегда была такая глубокая, звучная серьезность над черным, плоским, поврежденным носом.

Сонни Листон был преступником. Сонни Листон принадлежал мафии так же, как его отец принадлежал земле.

Кассиус Клей, благослови его Господь, сменил свое рабское имя через два дня после того первого боя с Сонни, как будто победа в нем что-то высвободила в нем. Мухаммед Али, благослови его Господь, так и не усвоил этот урок о том, как смотреть вниз.

7.

Бокс называют сладкой наукой. А скачки - спорт королей.

Когда Клей победил Листона, тот подпрыгнул на своем табурете и закричал, что он король мира. Кукурузный король, летний король, самый красивый молодой человек Америки. Ангел на боксерском ринге. Новый и мощный образ чернокожей мужественности.

Он взобрался на этот табурет в 1964 году и накинул петлю себе на шею.

Особенность магии в том, что она случается, несмотря на все, что вы можете сделать, чтобы остановить ее.

И дикие старые Боги получат свою жертву.

Никаких оправданий.

Если они не могут заполучить Харизматичного, они возьмут человека, который его спас.

Так оно и есть.

8.

Иногда легче сказать себе, что ты увольняешься, чем признать, что они тебя избили. Иногда легче опустить глаза.

Движение за гражданские права в начале 1960-х сочло Листона головорезом и позором. Он был заключенным, неграмотным, мрачным, неудержимым монстром. Ходили слухи, что у него была вторая карьера стороннего наблюдателя — силовика мафии. NAACP выразила протест, когда Флойд Паттерсон согласился сразиться с ним в 1962 году.

9.

Сонни не знал, когда у него день рождения, или, может быть, он солгал насчет своего возраста. Сорок - это много для бойца, а Сонни сказал, что родился в 32-м, хотя мог бы родиться и в 27-м. На боксерском ринге есть огромная разница между тридцатью двумя и тридцатью семью.

И есть еще кое-что о боксерах-призерах, чего вы, возможно, не знаете. Во времена Листона они впрыскивали в руки бойцов анестетик перед тем, как перевязать их перед боем. Так, парня, который был сетевика— штамповщика , а не боксер, в просторечии—он мог колотить по его противник и не заметишь, что он нарушил все проклятые кости в его проклятые руки.

Сонни Листон был панчером. Мохаммед Али был боксером.

Так получилось, что ни один из них не выносил иголок. Поэтому, когда они вышли на ринг, они заслужили каждый нанесенный удар.

Пару десятков раз приложитесь плечом к стене из гипсокартона, если хотите составить представление о том, что это значит с точки зрения выносливости и боли. Я? Я бы воспользовался иглой, почувствовав, что ломаю кости. Воспринял это в мгновение ока.

Но Харизматичный закончил гонку со сломанной ногой, как и "Черное золото".

Что, черт возьми, значили несколько сломанных костей для Сонни Листона?

10.

Помнишь, когда я сказал, что Сонни некрасивый мужчина? Ну, я еще сказал, что Мухаммед Али был ангелом. Он был ангелом черного человека, ангелом-мстителем, посланником из лучшего будущего. Он был путем и тропинкой, человеком, и они отметили его для жертвоприношения, потому что он был богом-воином, чернокожим мусульманином Моисеем, пришедшим вывести свой народ из египетской земли.

И людям у власти нравится оставаться такими, и у них есть свои способы добиться этого. Убедиться, что жертва будет выбрана.

Продолжайте и поджмите губы. Белый человек, родившийся в девятнадцатом веке, возродившийся в 1905 году как Гений Западной Миссисипи. Что я знаю о черном опыте?

Я - это мой город, и во мне живет множество людей. Я - афроамериканские летчики с базы ВВС Неллис, и я - черные кварталы возле Ди-стрит, где нет супермаркета, и я - Картье-стрит, и я - Норттаун, и я - Лас-Вегас, детка, и совершенно неважно, что ты видишь, когда смотришь на мое лицо.

Потому что Сонни Листон умер здесь, и он похоронен здесь, на моей ладони. И я тоже Сонни Листон, обиженный и несправедливый; он здесь, кипит и бурлит.

11.

Я наполнил его бокал еще раз и плеснул то, что оставалось, в свой, и на этом бутылка закончилась. Я покрутил ее, чтобы упала последняя капля. Сонни смотрел не в глаза, а на мои руки и обхватил стакан своими огромными кулаками, так что тот исчез. “Ты здесь по делу, Джеки”, - сказал он и опустил глаза на костяшки пальцев. “Никто не хочет слушать, что я говорю”.

“ Я хочу послушать, Сынок. Скотч оказался не таким уж вкусным, но я все равно покатал его по языку. Я выпил достаточно, чтобы у меня пересохло во рту, и ликер немного помог. “Я здесь, чтобы слушать, пока ты хочешь говорить”.

У него всегда были сутулые плечи. Он не был высокого роста. Они сгорбились еще больше, когда он повертел стакан в руках. “Думаю, мне больше нечего сказать. Так что ты мог бы также сказать мне, зачем ты пришел”.

На Рождество 1970 года Мухаммед Али, которому недавно разрешили вернуться на ринг в ожидании его апелляции по обвинению в уклонении от участия в драфте, готовился к титульному бою против Джо Фрейзера в марте. Он также готовился к более масштабному конфликту; в апреле того же года его апелляция с требованием предоставить ему статус лица, отказывающегося от военной службы по соображениям совести, должна была быть подана в Верховный суд Соединенных Штатов.

Ему грозило пять лет тюремного заключения.

В тюрьме он столкнулся со всем, что было у Сонни Листона. И, возможно, Эли был сильнее. И, может быть, молодой король не сломается там, где пал старый. Или, может быть, он не выберется из тюрьмы живым или свободным.

“Али нужна твоя помощь”, - сказал я.

“К черту Кассиуса Клея”, - сказал он.

Сонни допил свой напиток и некоторое время сидел, уставившись на дно своего стакана. Я подождал, пока он повернет голову, скользя глазами по полу, и попытался снова отхлебнуть из пустого стакана. Затем я откашлялся и сказал: “Это не только для него”.

Сонни вздрогнул. Видите ли, особенность Сонни в том, что он так и не научился читать, но это не значит, что он был тупым. “NAACP не хочет меня. Нация ислама не хочет меня. Они даже не хотели, чтобы Клэй боксировал со мной. Я позорю черного человека”.

Он поставил стакан на стол и на мгновение задержал дыхание, прежде чем пожать плечами и сказать: “Что ж, теперь они получили своего ниггера”.

Некоторые из них знают заранее; они прислушиваются к слухам и знают, какую цену им, возможно, придется заплатить, если всплывет их номер. Некоторые просто знают в глубине души. О кукурузном короле, лавровом венке и цене, которую иногда приходится платить.

Сонни Листон, как я уже сказал, не был тупым.

“Эли может сделать то, чего не можешь ты, Сынок”.Эли может быть символом.

“ Я не могу этого получить, ” протянул он. “ Но я могу это купить? Ты это хочешь сказать, Джек?

Я тоже допил свой стакан, уже выпитый достаточно, чтобы у меня не защипало носовые пазухи. “Сынок, - сказал я, собрав в кулак остатки голландского мужества, - тебе придется еще раз упасть”.

12.

Когда его жена, вернувшись из отпуска к родственникам, обнаружила его тело 5 января, через одиннадцать дней после того, как я налил ему этот напиток, примерно через неделю после его смерти, у Сонни были следы уколов на сгибе руки, хотя в отчете коронера говорилось о сердечной недостаточности.

Можете ли вы придумать худший способ убить человека?

13.

8 марта 1971 года публично оскорбляемый Мухаммед Али потерпел поражение от Джо Фрейзера в Мэдисон-сквер-Гарден в Нью-Йорке в боксерском поединке, объявленном "Боем века”. Али был очернен в прессе как чернокожий мусульманин, религиозный и политический радикал, чернокожий мужчина, который не смотрел вниз.

Три месяца спустя Верховный суд Соединенных Штатов отменил обвинительный приговор, сохранив статус Мохаммеда Али как отказника от военной службы по соображениям совести.

Он был свободным человеком.

Али дрался с Фрейзером еще дважды. Он выиграл оба раза и стал самым уважаемым бойцом в истории спорта. Прекрасный мстительный откровенный ангел.

Почти через тридцать пять лет после смерти Сонни Листона, в ноябре 2005 года, президент Джордж У. Буш наградил высшую гражданскую награду Америки - Президентскую медаль Свободы - уклонявшегося от призыва в армию политического активиста, мирского проповедника Мухаммеда Али.

14.

Сонни Листон никогда не смотрел мужчине в глаза, если не собирался его поколотить. Пока не увидел Кассиуса Клея и не возненавидел его. И посмотрел сквозь эту ненависть и увидел восходящего ангела, и он увидел будущее, и он так сильно этого хотел.

Я очень этого хотел, Сонни Листон, неграмотный заключенный, боец и сторонний наблюдатель. Сонни Листон - пьяница, сексуальный преступник. Сломленный, жестокий Сонни Листон со шрамами на лице от того, что копы Сент-Луиса выбили из него признание, со шрамами на спине от того, что его отец избил его на ферме.

Сонни Листон, который любил детей. Он хотел эту вещь, но знал, что она никогда не сможет принадлежать ему.

Хотел этого и видел способ сделать это для кого-то другого.

15.

И вот он принимает это на себя, Сонни Листон. Снова, и снова, и снова, как Джон Генри гонит сталь, пока его сердце не разорвется, как жокей, перекатывающийся через плечо убегающей, сломленной лошади. Он берет вину на себя и спасает короля.

А Мухаммед Али? Он ни разу не посмотрел вниз.

OceanofPDF.com

Озерные чудовища Северной Америки

Натан Баллинград

Грейди и Сара, шаркая, вышли из каюты, закутанные в тяжелые куртки и сжимая в руках кружки с кофе, которые излучали тепло, как маленькие темные солнца. По ту сторону широкого озера Типтон горы Блу-Ридж прорывались сквозь полосы утреннего тумана, их покрытые деревьями спины напоминали лесные колючки какого-нибудь огромного кракена, бороздящего моря. Вместе они спустились по ступенькам парадного крыльца на неухоженную траву и направились к краю озера, к узкой тропинке, которая должна была привести их на пару сотен футов, пока они не наткнулись на тело странного существа, выброшенного на берег и умершего там.

На ходу они почти не разговаривали. Выйдя из тюрьмы всего на три дня после шести лет заключения, Грейди с трудом узнавал свою тринадцатилетнюю дочь в угрюмой, циничной женщине, шагавшей рядом с ним. С тех пор как он видел ее в последний раз, она претерпела какую-то странную трансформацию. Она выкрасила волосы в черный цвет; странные серебряные украшения украшали ее лицо: у нее было кольцо в левой брови и ряд колец вдоль изгиба одной усыпанной драгоценными камнями раковины уха. Хуже всего было то, что она проткнула себе язык гвоздиком.

“Чувак, я действительно чувствую этот запах”, - сказал он. Сара обнаружила его прошлой ночью и горела желанием похвастаться. Раннее похолодание до некоторой степени приглушило запах, но он начал проникать в хижину.

“Подожди, пока сам не увидишь, папа, это потрясающе”.

Сара ни разу не навещала его в течение последних трех лет его пребывания в тюрьме. Сначала это было по его собственному настоянию, и она восприняла это плохо: он рассказал ей о своем решении, когда они с матерью были в гостях, и она закатила такую истерику, что охранникам пришлось прервать их сеанс. Его причины, как он думал, были предсказуемы и оправданны: он не хотел, чтобы его маленькая девочка видела его в таком окружении, медленно превращающимся в маленького, злого, побитого мужчину. Но правда заключалась просто в том, что ему было стыдно, и, держа свою дочь подальше, он избавил себя от унижения, которое испытывал в ее обществе. Однако менее чем через год его решимость ослабла, и он попросил свою жену снова начать приводить ее. Но Сара так и не вернулась.

Они обогнули густую сосновую рощу, закрывавшую вид на хижину. С этой выгодной позиции было легко представить себя вдали от цивилизации и всех сопутствующих ей правил. С озера подул холодный воздух. Грейди уткнул подбородок в куртку и закрыл глаза, вдыхая запах сосны, мягкий влажный запах грязи, аромат настоящего кофе. Он так долго не ощущал запаха ничего, кроме пота, мочи и дезинфицирующих средств, что теперь ему казалось, что он идет по предгорьям Рая.

“Я не знаю, что ты собираешься с этим делать”, - сказала Сара, выходя вперед. Она прижала к груди кружку с кофе, которую он приготовил для нее, как котенка. - Она слишком большая, чтобы ее двигать.

“Не узнаю, пока не увижу”, - сказал он.

- Я просто говорила тебе, - сказала она обиженно.

Грейди немедленно разозлился. “Я не это имел в виду”. Господи, управлять своим настроением было все равно что обращаться с нитроглицерином. Разве она не должна была быть жесткой, со всем этим дерьмом на лице? Старый гнев — иррациональный и наркотический в своей сладости — всколыхнулся в нем. “Так кто этот мальчик, о котором мне рассказывала твоя мать? Как его зовут? … Трейси?”

- Трэвис, - сказала она приглушенным голосом.

“О, Трэвис”.

Она ничего не сказала, немного ускорив шаг. Она заняла оборонительную позицию, что только раззадорило его. Он хотел, чтобы она боролась.

- В каком он классе? - спросил я.

Опять ничего.

- Он вообще ходит в школу?

- Да, - сказала она, но он едва расслышал ее.

“Лучше бы ему не учиться в гребаной средней школе”.

Она повернулась к нему; он с некоторым испугом заметил, что в ее глазах стояли слезы. “ Я знаю, мама уже все тебе о нем рассказала! Зачем ты это делаешь?”

“Иисус, о чем ты плачешь? Неважно, что сказала мне твоя мама, я хочу услышать это от тебя.

“ Он учится в девятом классе, ясно? Ты должен радоваться, что я встречаюсь с парнем постарше, он не такой незрелый засранец, как мальчики из моей школы!”

Грейди просто стоял, пытаясь решить, что чувствовать. Он почувствовал, как на него снизошло спокойствие, обратно пропорциональное страданию Сары. Он изучал ее. Действительно ли она верила в то, что говорила? Неужели она стала такой глупой?

“ Что ж. Полагаю, я должен быть благодарен. Смогу ли я встретиться с этим Трэвисом, когда мы вернемся в Уинстон-Сейлем?

Она повернулась и пошла дальше по тропинке.

Еще через несколько мгновений, когда они брели в напряженном молчании, они обогнули небольшой поворот и наткнулись на чудовище. Он был размером с небольшой фургон, все еще частично погруженный в озеро, как будто упал на землю и испустил дух от усилия. Грейди остановился, сам того не осознавая, и Сара пошла вперед без него, подойдя к огромной туше так небрежно, словно приближалась к валуну или затонувшему кораблю.

- Господи, Сара, не прикасайся к этому.

Она проигнорировала его и прижала кончики пальцев к его шкуре. “ Чего ты боишься? Он мертв.

Он с трудом различал его форму. Оно было похоже на огромное, покрытое гноем сердце. Это казалось смешением форм, как будто тяжесть атмосферы придавила это к истине: у него было сильное впечатление, что под водой это развернется во что-то разумное, хотя, возможно, и не менее странное. Его кожа, блестевшая от росы и тошнотворных выделений, была темно-зеленой, почти черной. В плоти рядом с грязью виднелся глаз: размером с блюдце, затуманенный, затененный мигательной перепонкой, которая покрывала его, как костно-белый полумесяц. Глубокая рана длиной в два фута была частично занесена грязью, возможно, это был рот; или рана, которая убила его. От него исходил запах, похожий на газ, леденцово-сладкий.

Грейди почувствовал, как у него скрутило живот. “ Что? … что это?

“Я не знаю”, - сказала Сара. “Это динозавр или что-то в этом роде”.

- Не говори глупостей.

Она замолчала, спокойно расхаживая вокруг него.

“Нам нужно, э-э ... нам нужно избавиться от этого. Затолкать это внутрь или что-то в этом роде”. Мысль о том, что ночью этот запах проникает в окна каюты, разжигала в нем иррациональную ярость. Было неправильно, что это зверство испортило его возвращение домой.

“ Ты не можешь. Я уже пытался.

“ Что ж, ладно. Может быть, я попробую еще раз.

Он с большой неохотой положил на нее руки и слегка надавил, чтобы ощутить ее вес. Плоть немного подалась, и он почувствовал, как его руки опускаются. Он отдернул их, издав пронзительный звук, который он не узнал как свой собственный. Его руки были покрыты липкой пленкой, как будто он схватился за сочное дерево. К горлу подступила тошнота, земля качнулась ему навстречу, и его вырвало в грязь.

“ Боже мой. Папа?

Его продолжало рвать, пока не стало казаться, что кишки ползут вверх по горлу. Он почувствовал запах кофе на земле перед собой и отполз от него. “О Господи, о Господи”.

Сара потянула его за плечи. “ Папа? Ты в порядке?

Ему удалось откинуться в сидячее положение, яростно вытирая руки о штаны, пытаясь стереть липкие остатки. Он подумал, что если пошевелится, это вызовет новый спазм, поэтому несколько мгновений сидел неподвижно и приходил в себя. Он слышал голос своей дочери. Казалось, он доносился откуда-то издалека. Он подполз к воде и опустил в нее руки, безуспешно пытаясь соскрести с них остатки воды.

Эту штуку придется уничтожить. Может быть, если он разрубит ее, то сможет столкнуть обратно в озеро. Они остановились в хижине его тестя; наверняка у этого человека была при себе цепная пила или топор для колки дров.

В конце концов, он схватил ее за руку и поднялся на ноги. Его кружка лежала рядом с монстром, забрызганная грязью. Он решил оставить это там.

“ Пошли, ” сказал он. Он пошел обратно по тропинке, не дожидаясь, последует ли она за ним. Он продолжал тереть руки о бедра, но уже начал сомневаться, что эта гадость сойдет.

Когда они вернулись, Тина уже проснулась. Она стояла, прислонившись к перилам крыльца, одной рукой придерживая халат, застегнутый на шее, а в другой держа сигарету. Ее глаза были прикрыты тяжелыми веками, волосы растрепаны со сна, похмелье было тяжелым, как мантия из цепей. Она стояла там, как обещание жизни, и что-то шевельнулось в Грейди при виде нее, благодарное и нежное. Он вызвал улыбку у какой-то решительной части себя и приветственно поднял руку.

- Дерьмово выглядишь, - дружелюбно сказала она.

Он оглядел себя. - Я упал.

- Так ты это видел? - спросил я.

“О да, я это видел”.

“Мама, он заболел!”

Он закрыл глаза. - Сара...

- Тебе стало плохо, детка?

“Просто, я— да, ладно, мне стало плохо. Это чертовски отвратительно”.

Они поднялись по лестнице и присоединились к ней на крыльце. Тина одной рукой отряхнула его брюки, зажав сигарету в зубах. “Сара, принеси полотенце из ванной. Ты не можешь войти в каюту в таком виде”.

“У меня все в руках”, - сказал Грейди.

- Что это? - спросил я.

“Я не знаю, какая-то странная липкая хрень на ... на этой штуке. Я думаю, это вызвало у меня реакцию или что-то в этом роде”.

- Мы должны отвезти тебя к врачу, папа, - сказала Сара.

“ Не говори глупостей. У меня просто немного закружилась голова.

–Папа, ты...

“ Черт возьми, Сара! Она отшатнулась от него, как от удара.

Тина указала на нее, не глядя, продолжая чистить брюки мужа. “ Сара— милая— полотенце. Пожалуйста.

Губы Сары какое-то время беззвучно шевелились, затем она сказала: “Хорошо”, - и вошла в дом. Грейди смотрел ей вслед, борясь с приступом гнева.

- В чем твоя проблема? - спросила Тина, отказываясь от его штанов.

-Моя проблема? Это шутка?

“ Тебя не было шесть лет, Грейди. Дай ей шанс.

“Ну, это был ее выбор не встречаться со мной последние три из них. Я не просил ее держаться подальше. Не в конце. И вообще, это то, что ты делаешь? Даешь ей шанс? Так вот из-за чего у нее кольца на лице и это дерьмо на языке?

Он увидел, как где-то внутри нее закрылась дверь. - Грейди...

“ Что? ”Грейди", что?

- Просто... не надо, ладно?

“Нет, я хочу это услышать. "Грейди’, что? "Грейди, я облажался"? ”Грейди, наша дочь - ходячая автокатастрофа, и это потому, что я провел так много времени пьяным, что мне было все равно"

Она не смотрела на него. Она закурила сигарету и сосредоточила взгляд за его спиной: на озере, или на горах, или на каком-то далеком месте, которого он не мог видеть.

Как насчет: “Грейди, я столько времени трахалась с Митчем, пока ты сидел в тюрьме, что забыла, как быть женой и матерью”?", - говорит она. - "Грейди, я провела так много времени с Митчем, пока ты был в тюрьме".

Она покачала головой; это было едва заметно. “Ты такой чертовски подлый”, - сказала она. “Я вроде как надеялся, что ты изменился”.

Он наклонился ближе и заговорил ей прямо в ухо. “Нет, к черту это. Я больше я, чем когда-либо”.

Грейди принял душ - обнаружив, что вещество на его руках, по-видимому, невосприимчиво к мылу, — и девочки удалились в свои комнаты, лелея свои раны, оставив его в гостиной. Он выпил еще кофе и переключил каналы по телевизору. Это было похоже на то, как он провел час отдыха в тюрьме, и он почувствовал глубокую жалость к себе, осознав это. Проклятые злобные сучки, подумал он. Я вернулся несколько дней назад, а они уже оказывают мне холодный прием. Это неуважительно. Он знал, как справиться с неуважением в тюрьме; здесь он чувствовал себя выхолощенным из-за этого.

Он знал, что должен использовать это время, чтобы выйти к монстру и начать ломать его. Он только пожалеет об этом, если позволит ему остаться дольше. Но это была бы ужасная, изнуряющая работа, и от одной мысли об этом его тело обмякло на диване. И в любом случае, это было несправедливо. Предполагалось, что эти две недели в хижине станут для него праздником. Он не должен был залезать по пояс в гребаную чудовищную кровь.

Поэтому вместо этого он смотрел телевизор. Он включил VH1 и с удовлетворением увидел, что обратный отсчет ста лучших песен 1980-х, которые он начал смотреть в тюрьме, все еще продолжался. Это мучило его весь день. Время от времени Тина появлялась из их спальни и бесшумно прокрадывалась мимо него на кухню, все еще одетая в халат; он слышал позвякивание льда в ее стакане и жужжание морозилки, когда она доставала из нее водку. Всякий раз, когда она возвращалась, он отказывался смотреть на нее и предполагал, что она отвечает ему взаимностью — конечно, она ничего ему не сказала. Хотя это было прекрасно; он уже доказал, что может жить с враждебно настроенными ублюдками. Она не принесла ничего нового к столу.

Однако, предоставленный самому себе, его уверенность в собственной правоте рассеялась, и он погрузился в изучение собственного поведения. Эти женщины были его маяками, пока он сидел в тюрьме, и через несколько дней после своего возвращения он заставил их скрываться. Он помнил, что иногда так бывало, но сейчас все казалось еще хуже.

Что со мной такое? подумал он. Почему я всегда все проваливаю?

Наконец Сара вышла из своей комнаты. Она была одета для выхода на улицу и держала под мышкой большой блокнот. Она целеустремленно прошла через гостиную, не говоря ни слова. Совсем как ее мать, подумал Грейди.

- Куда ты идешь? - спросил я.

Она остановилась почти у двери, повернувшись к нему спиной. Она подняла лицо к потолку, словно взывая к Богу. - Снаружи, - сказала она.

“ Я вижу это. Куда?

Она полуобернулась и наконец посмотрела на него. - Какое это имеет значение?

Он стиснул зубы. Он встал быстро, плавным движением: это было резкое и агрессивное действие, призванное передать угрозу, пережиток лексикона насилия, который он годами культивировал. “Потому что я твой отец”, - сказал он. “Не забывай об этом”.

Она испуганно отступила на шаг; Грейди почувствовал вспышку удовлетворения и тут же ужаснулся самому себе. Он снова сел, нахмурившись.

“Я хочу нарисовать монстра”, - сказала Сара заметно приглушенным голосом.

“ Ты— почему ты хочешь это сделать? Весь гнев покинул его. Теперь он попытался говорить с ней рассудительным тоном, таким, каким, по его мнению, мог бы говорить обычный отец.

Она пожала плечами. Она смотрела в пол перед собой, глядя на весь мир, как наказанный ребенок.

-Сара, посмотри на меня.

Ничего.

Он вложил в это немного стали, не желая, чтобы она снова разозлила его. - Я сказал, посмотри на меня.

Она посмотрела на него.

“Тебе не обязательно туда идти”, - сказал он.

Она кивнула. Она попыталась что-то сказать, потерпела неудачу и попыталась снова. “Хорошо”.

Но когда она повернулась и направилась обратно в свою комнату, ее лицо исказилось гримасой поражения, его решимость полностью испарилась. Он не ожидал, что она так быстро согласится, и внезапно ощутил потребность показать ей, что может быть щедрым и добрым. “Знаешь что? Продолжай”.

Сара снова остановилась. - Что?

“Просто продолжай. Продолжай”.

Она, казалось, на мгновение задумалась, затем сказала: “Хорошо”, - и снова повернулась к двери. Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Она такая слабая, подумал он. Черт возьми.

Несмотря на то, что она пробыла там всего три дня, в комнате Сары царил полный разгром. Ее чемодан был открыт, одежда небрежно сложена на кровати, а та, что она уже надела, разбросана по полу. Он зашел в маленькую ванную и заглянул в аптечку, которая была пуста, и в мусорное ведро, где нашел потраченные сигареты. Они были израсходованы только наполовину, что, по его мнению, было небольшим благословением. Он решил, что она приучает себя любить их. Может быть, еще есть время положить этому конец. Какое-то время он тщетно стоял у раковины, пытаясь еще раз вымыть руки.

Вернувшись в спальню, он выдвинул ящики комода, думая, что может найти ее дневник. Он приободрился, когда увидел в одном из них блокнот на спирали, пока не открыл его и не обнаружил списки домашних дел и черновик письма некоей Тамаре о предстоящей поездке — блокнот его тещи, которому было по меньшей мере восемь лет. Он заглянул под ее матрас; он заглянул под ее одежду в чемодане. В большой сумке на молнии на крышке чемодана он нашел большие листы бумаги, покрытые карандашными набросками.

Это были рисунки обнаженного мальчика-подростка. Ее парень, догадался он. Печально известный Трэвис. Он осторожно сел на ее кровать и посмотрел на рисунки, осторожно дыша, сосредоточившись на том, чтобы держать руки ровно. Он попытался уговорить себя: рисунки не были непристойными; он предположил, что это классические позы. Он даже смутно осознавал, что рисунки хороши. Здесь работал талант. Но больше всего он чувствовал нарастающий жар, кровавую вспышку гнева. Капелька пота скатилась с его лба и упала на рисунок, поразив плечо мальчика, как огнестрельное ранение.

Что ж. Теперь нечего скрывать.

Он разорвал рисунки посередине, перевернул их боком и снова порвал. Он вернул разорванные на четвертинки бумаги в сумку в чемодане и решил, что она никогда больше не увидит этого маленького хищного ублюдка. Он позаботится об этом. Он вышел из ее комнаты и снова уселся перед телевизором. Он не мог решить, что ему делать. Он подождет ее и урезонит. Он кричал на нее и вселял в нее страх Божий. Он шел в другую спальню и бил Тину до тех пор, пока у нее не шла кровь из ушей. Он забывал обо всем и не говорил ни слова. Он выходил на улицу, брал проклятый топор, или бензопилу, или что там еще удавалось найти, спускался к озеру и лежал в гниющей куче мусора, пока руки не начинали болеть так сильно, что он не мог пошевелиться, пока воздух не наполнялся кровью, легкие, сердце и рот кровью.

Что он делал, так это больше смотрел телевизор. Примерно через сорок минут он даже начал обращать внимание. Он заставил себя сосредоточиться на любой ерунде, выставленной на всеобщее обозрение, заставил себя слушать рекламу и рассматривать блестящие пластиковые варианты, которые они ему предлагали. Это был трюк, который он выработал в тюрьме, своего рода медитация, чтобы удержаться от опрометчивых действий, уберечь себя от неприятностей с охранниками. Большую часть времени это срабатывало.

Он не спустился бы к озеру. Он не зашел бы в комнату Тины, где она погружалась в забытье. Он сел бы и успокоился. Это было легко.

Он пошел на кухню и достал из буфета бутылку водки. Он оставил один в морозилке для Тины, в отличие от нее, ему нравилось чувствовать жжение.

Прошло пару часов. Сары все не было. Он прикончил половину бутылки. Телешоу стало чем-то другим, потом снова чем-то другим, и его мысли путались, пока они не нашли Митча. Тина рассказала ему о Митче, когда он был в тюрьме. Она начала встречаться с ним примерно через четыре года, задолго до того, как Сара перестала навещать его. Он воспринял новость стоически — он гордился собой за это, даже по сей день. Позже в тот же день он применил оперное насилие к какому-то парню, конечно, но не к тому, кто все равно не получил бы этого. В целом он думал, что справился со всем этим исключительно хорошо. И хорошая новость: Митча бросили примерно через шесть месяцев.

Грейди сказал себе, что сможет с этим жить, и так и сделал.

Но это его грызло. Совсем чуть-чуть.

Сейчас, казалось, было самое подходящее время, чтобы обсудить свои чувства по этому поводу с женой. Поговорить с ней по душам. Это сблизило бы их.

Грейди поднялся с дивана и проложил курс в спальню. Он оперся рукой о стену, чтобы удержаться на ногах; пол пытался поддаться ему. Он покажет это. Он сделал несколько шатких шагов и остановился, подняв одну руку для равновесия. Когда показалось, что гибель миновала, он сделал еще несколько шагов и достиг дальней стены. Там было окно, и он приоткрыл его, чтобы глотнуть свежего воздуха. Солнце клонилось к закату, под деревьями собирались маленькие лужицы ночного времени. Он почувствовал в воздухе какой-то слегка сладковатый запах и вдохнул глубоко и с благодарностью, прежде чем понял, что это, должно быть, разлагающийся труп монстра. Потрясенный, он отошел от окна и пошел в спальню.

Тина не спала, она лежала ничком на кровати и смотрела в потолок. У ее ног лежал открытый фотоальбом; некоторые фотографии были вынуты и разложены поверх обложек. Когда он вошел, она повернула голову, чтобы посмотреть на него, и махнула рукой в его сторону. - Привет, малыш, - сказала она.

-Привет.

Он тяжело опустился на кровать. В комнате было почти темно, только слабый желтый свет просачивался сквозь занавески. Он взял одну из разрозненных фотографий: на ней был изображен ее отец, стоящий у озера и держащий в руках большую рыбу. - На что, черт возьми, ты смотришь?

Она выхватила фотографию у него из рук и бросила на пол, смеясь над ним. “На что, черт возьми, ты смотришь?” - спросила она, перекатываясь всем телом ему на ноги.

-Не делай этого.

-“Не делай этого”.

Он невольно рассмеялся, схватив ее за волосы и легонько потянув за них.

- Ты больше не злишься? - спросила она, ее пальцы расстегивали пуговицу на его брюках.

“ Заткнись, сучка, ” сказал он, но ласково, и она отреагировала так, словно он только что продекламировал строчку стиха, сбросив халат и приподнявшись на нем, так что ему показалось, будто он соскальзывает в теплое море. Он закрыл глаза и выдохнул, ощущая это до кончиков пальцев.

Они двигались грубо, настойчиво, вдыхая мускусный запах друг друга, вдыхая также запах сосен, озера и мертвого чудовища, и этот последний набирал силу, пока не перекрыл остальные, пока не заполнил его носовые пазухи, его голову, его тело, пока не показалось, что ничего не существует, кроме этого запаха и ужасной вещи, которая его производила, пока не показалось, что он был его источником, источником всей мерзости земли, и когда он погрузился в нее, ему на ужасный миг показалось, что он каким-то образом вдохнул в нее возможность новой жизни.

Она скатилась с него, сказав что-то, чего он не расслышал. Грейди закрыл лицо рукой и вдохнул через нос. Тина положила голову ему на грудь, и он уткнулся носом в ее волосы, наполняя их чем-то узнаваемым и хорошим. Они долго лежали вместе, их конечности представляли собой неподвижный клубок, светящийся в угасающем свете, как мрамор.

“ Почему ты не могла подождать меня? - тихо спросил он.

Она напряглась. Некоторое время он не слышал ничего, кроме ее дыхания и поскрипывания деревьев снаружи, когда ветер шевелил их. Она провела пальцами по волосам у него на груди.

- Пожалуйста, не спрашивай меня об этом, - сказала она.

Он молчал, ожидая ее.

“Я не знаю, почему я это сделал. Я мало что знаю о том времени. Но я просто никогда не хочу об этом говорить. Я бы хотел, чтобы этого никогда не случилось”.

“ Ладно, ” сказал он. Этого было недостаточно. Но он был достаточно пьян, чтобы понять, что ничего хорошего не будет. Ему придется выяснить, сможет ли он жить с этим. Сейчас сказать было невозможно. Итак, он лежал рядом с ней и чувствовал тяжесть ее тела на своем. Закрыв глаза, он представил себя под глубокой водой, частью какого-то разрушенного сооружения из битого серого камня, похожего на разрушенный ряд зубов.

“ Я должна приготовить ужин, ” сказала Тина. - Сара, наверное, проголодалась.

Ее имя взорвалось внутри него, как глубинная бомба. Он выпрямился, не обращая внимания на ощущение, что в голове все плывет. - Сара, - сказал он.

- Она вышла.

-Что? -спросиля

“ К этой штуке. Она вышла к этой штуке.

Тина казалась смущенной. - Когда?

“ Несколько часов назад. Он спустил ноги с кровати. “ Черт возьми. Я был пьян!

“ Грэйди, успокойся. Я уверен, что с ней все в порядке.

Он поспешил через гостиную, его сердце бешено колотилось в груди, страх, в возможность которого он не верил, хрипло кричал в его голове. Он толкнул ее дверь.

Она была там, освещенная полоской света из гостиной, лежащая на животе, ноги у изголовья кровати. Ее руки были подогнуты под тело, чтобы согреться. Ее чемодан был открыт, а фотографии, которые он уничтожил, валялись на полу рядом с ним.

“ Сара? ” прошептал он и шагнул внутрь. Он положил руку ей на спину, почувствовал исходящий от ее тела жар, почувствовал учащенное дыхание. Он обошел кровать и заглянул ей в лицо. Ее глаза были закрыты и слиплись от слез, рот слегка приоткрыт. Небольшая лужица слюны потемнела под одеялом. Кольца в ее ушах отражали свет из гостиной.

Он погладил ее по волосам, убирая их со лба и заправляя за ухо. "С ней могло случиться все, что угодно", - подумал он. Пока я напивался до бесчувствия в другой комнате, с ней могло случиться все, что угодно.

Из соседней комнаты донесся голос Тины. “ Грейди? С ней все в порядке?

Господи. Я такая же, как она. Я такая же охуенная. Он подошел к двери и высунул голову. “Да. Она спит.

Тина улыбнулась ему и покачала головой. “Я говорила тебе”, - сказала она.

“ Да. ” Он вернулся в комнату. Он снял с Сары туфли и носки, стянул с ее плеч куртку. После долгих осторожных маневров ему удалось перевернуть ее и уложить под одеяло, не разбудив. Он наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, и почувствовал запах водки в собственном дыхании. Ненависть к самому себе обрушилась на него, как сокрушительный удар. Он пробрался в ее ванную и едва успел туда дойти, прежде чем его вырвало в унитаз, обеими руками вцепившись в унитаз, одна нога слабо искала опоры позади него. Весь день он не пил ничего, кроме водки и кофе, так что блевать было особо нечем.

Когда он почувствовал, что может, он спустил воду в туалете и вернулся в спальню. Он наклонился и подобрал разорванные фотографии, чтобы выбросить их. Под ними он обнаружил новые, над которыми она работала весь день.

Сначала он их не узнал. Она использовала цветные карандаши, и сначала ему показалось, что он смотрит на дом, сделанный из радуг. Однако при ближайшем рассмотрении он понял, что она нарисовала мертвого монстра: в виде калейдоскопа, в виде приземлившегося солнца. У него закружилась голова. Он бросил его на землю, и вот чудовище снова стало больше, чем было в реальной жизни, его пасть напоминала зияющие готические арки собора, глаза - витражи, освещенные солнечным светом. Был еще один, и еще, и каждый изображал это как нечто красивое, теплое и яркое.

Почему она не могла понять этого? Почему она вечно романтизирует низость? Его дыхание становилось прерывистым. Он потер виски, его тело сотрясалось, когда волны гнева прокатывались по нему. Очевидно, она была просто глупой. Было слишком поздно. Может быть, он облажался с ней, может быть, это сделала Тина, но ущерб был нанесен. Ее придется защищать всю ее чертову жизнь.

Можно начать прямо сейчас, подумал он.

Тина была в гостиной, когда он проходил через нее, натягивая куртку.

- Куда ты идешь? - спросил я.

- Сарай заперт? - спросил я.

-Что? -спросиля

- Сарай, блядь, заперт? - спросил я.

— Я, нет, я...

“ Хорошо. Оставайся здесь.

Когда он открыл входную дверь, холод врезался в него, как грузовик. Из-за солнца температура резко упала. Он остановился, чтобы перевести дыхание, затем спрыгнул с лестницы и направился обратно к сараю. Он открыл дверь и включил свет. Внутри была темная, затянутая паутиной гробница из сложенных штабелями досок и садовых принадлежностей с безмятежным видом умерших египетских царей. Цепной пилы видно не было, но он нашел топор, прислоненный к стене за ржавеющей газонокосилкой. Он осторожно протянул руку сквозь пелену паутины, опасаясь пауков, и взялся за ручку. Он вытащил ее, оставляя за собой шлейф пыли и призрачных знамен.

С сегодняшнего утра все изменилось. Во-первых, он действительно излучал свет, хотя это было тусклое фосфоресцирование, результат того, что какой-то странный грибок или бактерия взбесилась в его внутренностях. Существо было похоже на какой-то жуткий огромный ночник. Порез, который был то ли ртом, то ли раной, принес плоды: странная и яркая флора сыпалась из него, как фрукты из рога изобилия, бледные выпуклости с наростами, похожими на вытянутые руки, раскидывающиеся в разные стороны, дюжина растительных христов. Жизнь здесь изобиловала: маленькие хитиновые зверьки деловито сновали туда-сюда, ведя свои жалкие дела в туннелях и проходах в теле, предоставленных им природой или их собственной дикой промышленностью; облако насекомых, опьяненных тем самым ароматом, который довел его до припадка, попеременно садилось на его тушу и снова уносилось изящными занавесями, подобно ветру, проносящемуся по пшеничному полю.

Грейди поднял топор и сделал несколько неуверенных шагов в его сторону.

Рядом с ним что-то шевельнулось: енот, оторвавшийся от своего пиршества, с грохотом бросился в подлесок. Плоть вокруг того места, где оно пожирало, отслоилась, и в лес хлынуло больше света: сотни маленьких насекомых, чьи спины были покрыты светящимися жидкостями этого мертвого существа, двигались вокруг раны, как кипящие солнца.

Топор был тяжелым, поэтому он опустил его. Он не мог осознать то, что видел. Он должен был разобраться в этом. Он сел в грязь в нескольких футах от всего этого движущегося света и некоторое время смотрел на него. Возможно, где-то там была красота. Может быть, вам просто нужно было взглянуть на это правильно.

Он посмотрел на свои ладони. Они излучали свет.

OceanofPDF.com

Все Выброшено на берег В поисках Лучшего мира

Кэрол Эмшвиллер

Я хотел, чтобы меня выбросило на чужой берег, но этого не может быть. Сначала я хотел длинный-предлинный пляж, чтобы полежать там и прийти в себя. В конце концов, я бы устал. Я бы боролся с волнами, может быть, несколько дней. Или, конечно, показалось бы, что прошли дни. Я устал. Должно быть, я греб несколько часов, но в такое время нельзя судить о времени.

Я не хотел бороться с прибоем, а затем с острыми камнями. Я хотел красоты, пальм, кокосов, пресноводного ручья, текущего недалеко от того места, где я бы рухнул. И, конечно, местные жители. Они находили меня и приводили в свои хижины или пещеры. Ухаживали за мной, пока я не выздоровел.

Но, похоже, здесь никого нет.

Насколько я могу судить, это все пляж. Больше похоже на пустыню. Так и есть. Возможно, мне придется пройти несколько миль, прежде чем я смогу получить помощь. Если есть какая-либо помощь.

Я пока не буду начинать. Сначала мне нужно отдохнуть. Я просто полежу здесь, прижавшись щекой к мокрому песку и острым ракушкам. Барвинки. Я знаю, что их можно есть, но это требует много работы. Чтобы приготовить один приличный кусочек, нужно полдюжины.

На самом деле, мне достаточно нравилось там, где я был. Мне нравились мой босс и коллеги по работе, но я проработал там десять лет. Мне исполнилось сорок. Я думал, пришло время для чего-то другого, но не настолько.

Я должен сказать, что моя работа заключалась в огромной библиотеке без окон, с колоннами по всему фасаду. Фронтон в стиле греческого возрождения и все такое. Широкие ступени ведут к колоннаде. Внутри офисы были маленькими, стеллажи огромными. Там не было окон, кроме маленьких, высоко расположенных, в подвале. Весной мы могли любоваться цветущей форзицией. В другое время она была совсем чуть-чуть зеленой.

Должно быть, я заснул или потерял сознание, уткнувшись носом в крабов. И тут я слышу, как кто-то спрашивает: “Что это за существо?”

Сначала я думаю, что они, должно быть, говорят о какой-то странной оболочке. Мне тоже любопытно. Я переворачиваюсь, чтобы посмотреть, на что они смотрят, и вижу себя.

- Никогда раньше не видел ничего подобного.

- Смотри, на нем одежда.

- Сколько это стоит? - спросил я.

- Один-два кувшина.

Я говорю: “Нет” и “Нет, нет, нет”.

“ Слышишь? Оно думает, что разговаривает.

“Звучит почти по-человечески”.

Насколько я могу судить, они похожи на меня, более или менее. Но это туманно. Возможно, их здесь вообще нет. Я думаю, было бы неплохо, если бы это было не так.

Это не то, чего я хотел. Где пальмы и добрые смуглые туземцы с их маленькими хижинами из травы и мягкими пружинистыми подстилками из тростника? Эти люди такие же бледные, как горожане. Даже их глаза и волосы светлые. Как можно быть таким бледным на необитаемом острове? Если это так. Или, может быть, там всегда туман.

Я пытаюсь сесть. У меня кружится голова и болит нога. Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до нее. Что, если она сломана?

- Смотри, оно может сесть.

- Это она.

- Ага.

Я смотрю на себя и вижу, что я все еще мокрая, а блузка прилипла к телу.

- Может быть, оно встанет и пойдет.

“Разве это не будет забавно? Если это произойдет, это будет почти как у нас”.

- Мы могли бы забрать его домой и показать маме.

-Интересно, что он ест.

- Как насчет “шишуш”?

Это заставляет их смеяться.

Я хочу пить, но не думаю, что получу что-нибудь от этих ... людей. Несмотря на это, я подношу руку ко рту. Я говорю: “Пей. Пожалуйста.

“Послушай это. Если бы ты не знал лучше, ты бы подумал, что это речь”.

Я говорю: “Это речь”.

- Он сказал, что произносит речь?

- Не мог бы.

- Как ты думаешь, у этого есть название?

- Мы могли бы дать ему название.

“ Как насчет Джо или Бо. Это простые варианты. Оно могло бы даже призвать себя прийти в себя, если бы захотело.

При этих словах они все со смехом плюхаются на песок.

На улице все еще туман, хотя солнце уже высоко — мутно-серый шар. Можно подумать, что к этому времени туман уже рассеялся.

Они не обращают на меня никакого внимания. Я снова ощупываю свою ногу. Не могу сказать, сломана она, или вывихнута, или что-то еще. Я начинаю задумываться, не стоило ли мне остаться дома, хотя я так устала от того, что никогда не бывала на природе. У нас даже не было окон. То немногое, что я увидел на природе, это когда шел домой, кусочки цветов или сорняков вокруг крон деревьев. Голуби. Не то чтобы я не любил голубей.

Что ж, доверьтесь природе, она подарит вам сломанную ногу и заставит вас испытывать такую жажду, что вы едва сможете ее выдержать.

Я срываю барвинк, вытаскиваю кусочек песочного мяса и съедаю его. Я делаю это снова. Я смотрю на существ. Их пятеро. Все еще смеются. Они выглядят длинноногими — и руки тоже длинные. Подростки? Предподростковые?

Один говорит: “Давайте назовем его Рекс”.

- Он похож на Рекса? - спросил я.

Существа переворачиваются на животы и смотрят на меня снизу вверх.

- Так вот чем оно питается.

“Столько хлопот из-за ничего особенного. Должно быть, это займет весь день. Можно подумать, что это не так жирно”.

Я не толстый, просто толстый по сравнению с ними.

“Давайте начнем”.

Они поддерживают меня, и я пытаюсь сделать шаг или два, но потом опускаюсь на четвереньки.

Я говорю: “Я не смогу идти, если ты мне не поможешь”.

“Давай, Джо, Бо...”

“Рекс”.

“...нам нужно возвращаться домой”.

“Добавь ему еще пару ракушечных штучек”.

Один подходит ближе и заглядывает мне в лицо, а я вглядываюсь в его. У него светлые, длинные и прилизанные волосы. Я не могу сказать, мальчик это или девочка. Его глаза выглядят сонными из-за опущенных век.

Он говорит: “Фу”, - и протягивает мне две крошечные ракушки.

Я говорю: “Спасибо”.

“Послушай, попробуй заговорить. Маме понравится”.

- Может быть, но с мамой никогда не знаешь наверняка.

Они снова поднимают меня, и я делаю пару шагов, но просто не могу. Трое из них уже стартовали и далеко впереди. Я опускаюсь на четвереньки и начинаю ползти.

- Посмотри, как это происходит.

“Это слишком медленно”.

Они кричат остальным: “Подождите!” - и уходят.

Я следую за ним. Не сложно. Я имею в виду, что трудно ползти, но не сложно увидеть, куда они направляются. Они оставили на песке след гораздо шире, чем нужно.

Через несколько минут я поднимаюсь так высоко, как только могу, но не могу разглядеть, есть ли вдалеке какие-нибудь скалы, пальмы или травяные домики.

Конечно, маловероятно, что они помогут мне, даже когда я куда-нибудь доберусь. Но я так хочу пить, а поблизости, насколько я вижу, нет пресной воды. У них должно что-то быть.

Мне кажется, что я ползу очень долго. Потом я слышу: “Эй, посмотри, как далеко это зашло”.

-Неплохо.

- Давай поможем этому.

И они снова хватают меня, по одному с каждой стороны. (На этот раз их только двое .) Они пытаются поддержать меня, но у них не очень получается. Тем не менее, они удерживают меня на ногах, чего я бы не хотел. Я говорю: “Притормози. Пожалуйста.

Они этого не делают, и я этого не ожидал.

Они подводят меня к яме в песке с крутыми стенами. Они бросают меня ... или, скорее, позволяют мне упасть, скользя, в нее. И там есть … Я полагаю, это ... Мама.

- Во что, черт возьми, ты ввязался на этот раз?

“ Он болтает. Он носит одежду. Он может многое. Может, это поможет.

“Это бесполезно. У него вся нога распухла”.

“Так и должно быть”.

- Сомневаюсь в этом.

- Мы можем это продать.

“Паш”.

- Мы можем это взять? - спросил я.

- Не понимаю, почему бы и нет.

“Ура”.

Они все начинают танцевать и поднимать песок.

Я говорю: “Послушай хоть раз. Я ничем не отличаюсь от тебя. Я говорю на твоем языке. Разве ты этого не видишь?”

- Может быть, нам удастся приручить его.

“ Я сделаю все, что ты захочешь, если ты только нальешь мне выпить. Я отдам тебе свою шелковую блузку и серебряную булавку с птичкой. Я подарю тебе свое бирюзовое кольцо. (Я надел их специально для того, чтобы подарить туземцам, которые могли бы спасти меня.) “Я потеряла туфли, но носки отдам, хотя нижнее белье хотела бы оставить себе”.

“Он пытается произнести речь”.

“Интересно, что он думает, что говорит”.

- Давайте послушаем.

Но они этого не делают.

“ Я бы хотел, чтобы их было два. Тогда у нас обоих был бы один. Где мы можем достать еще один?

“Тусоваться на пляже - вот где. Все время прибивает к берегу. Может быть, мы могли бы даже найти что-нибудь получше”.

Они обвязывают мне вокруг шеи кусок потертой бечевки, и мне приходится выбираться из песочницы — как соскальзывая вниз, так и взбираясь наверх. Один тянет меня за собой, а другой подталкивает. Я не беспокоюсь о том, что я подавлюсь. Я думаю, что шпагат порвется в любую минуту.

Но как раздобыть напиток? Мне хотелось бульона и заботливой руки, приподнимающей мою голову, чтобы помочь мне его выпить.

Некоторое время мы поднимаемся немного выше, я ползу, а они тянут за веревку. Я оборачиваюсь и вижу вид на берег за ней. Теперь, когда туман рассеялся, это захватывающий вид, но прямо сейчас мне все равно. Если бы я мог насладиться видом ...

Позже появляются остальные трое. Один спрашивает: “Оно умеет танцевать?”

- Мы пока не знаем.

-Ну?-спросиля

“Мы не знаем, как заставить его это сделать”.

“ Выпей, ” говорю я. - Я потанцую, если ты нальешь мне выпить.

Я продолжаю показывать на свой рот.

Они начинают хлопать себя руками по бедрам и издавать щелкающие звуки. Один находит два камня и стучит ими друг о друга.

Они поют: “Диггити тум, диггити тум”.

Я машу руками, чтобы показать им, что я готов.

Мы делаем это некоторое время, пока кто-нибудь не скажет: “Вау. Мама разозлится”.

- Уже темнеет? - спросил я.

Внезапно они все разбегаются. Мне не жаль. Немного тишины. Может быть, я смогу найти выпивку сам. Я подтягиваюсь вперед, но в ту сторону, где, как мне кажется, я вижу куст. Может быть, я смогу найти укромное местечко.

Туземцы! По крайней мере, не каннибалы. По крайней мере, пока. Почему я дважды не подумал о дырявых лодках, а не только один раз. Я шел на больший риск, чем думал, направляясь в никуда. "Нигде" - это именно то, чего я хотел, но я не хотел такого "нигде".

Я всегда думал, особенно в последнее время, что я рожден для того, чтобы меня выбросило на берег в каком-нибудь странном, затерянном и неизвестном месте. Место, непохожее ни на одно из тех, к которым я привык. Или, возможно, рожден, чтобы разбиться в самолете в джунглях или на вершине горы. Где-нибудь с бурлящими ручьями и искривленными тысячелетними деревьями. Наверняка какое-нибудь впечатляющее место.

И я был рожден, чтобы начать все сначала, чтобы иметь совершенно новую жизнь, второй шанс, новых друзей, новое окружение, даже новые идеи. Особенно новые идеи. Рожден для того, чтобы больше не думать о своих старых мыслях, о которых я думал снова и снова. Даже рожденный говорить на другом языке. О котором я никогда раньше не слышал, полный голосовых остановок и шипения.

Чем больше я смотрела рекомендованных фильмов, читала бестселлеры и рецензии на книги, ходила на спектакли, которые не могла себе позволить, смотрела последние художественные выставки, тем больше понимала, что просто топчусь на месте. Что меня ждет нечто более важное.

Но теперь, я полагаю, вы могли бы сказать, что мораль моего приключения была бы такова: “Нет места лучше дома”. Тем не менее, что бы ни случилось, я в это не поверю. Неважно, чем это закончится — скорее всего, это закончится тем, что я умру от нехватки воды и еды — в любом случае, неважно как, я в это не поверю. Дома никогда не бывает лучше. Дома все как обычно. Кому это нужно?

Это куст. Всего один. Он не такой большой, каким казался с пляжа. Я присаживаюсь на корточки рядом с ним. Удивительно, что я вообще сплю, несмотря на жажду и голод, но я сплю. Утром моя нога чувствует себя немного лучше. Думаю, она не сломана. Я постараюсь держаться подальше от этого и постараюсь избегать их. … чем бы они ни были. Я ползу еще дальше, боком по пляжу. Надеюсь, подальше от них. Там еще один куст. Я направляюсь к нему , когда ...

“Эй, вот оно”.

- Ура, я думал, оно потерялось.

“Не волнуйся. Даже если бы это было так, мы могли бы поискать другое. Если кого-то выбросит на берег, другие тоже должны быть выброшены на берег”.

“Тогда почему мы увидели его первым?”

Они снова поддерживают меня, по одному с каждой стороны. Теперь я знаю, что говорить что-либо бесполезно.

Похоже, что они жуют жвачку. Это признак контакта с внешним миром? Или это всегда был внешний мир, так что на самом деле я не так уж далеко ушел от своего обычного окружения — как если бы я отправился на Кони-Айленд в холодный день, когда там почти никого не было?

Они приводят меня обратно в песочницу, я ползаю и прыгаю, и наконец мне дают попить и поесть — из собачьей миски. На самом деле, прямо на нем написано "СОБАКА". И еда похожа на сухарики. Я все равно благодарен. Я говорю: “Спасибо”.

Мама говорит, что не хочет видеть меня в доме, но где находится этот дом?

- А мы не можем оставить это внутри? Пожалуйста. Только один раз.

“ Мы даже не знаем, что это такое. Кроме того, здесь слишком песчаный грунт.

На самом деле, кажется, что повсюду нет ничего, кроме песка.

После еды и питья я чувствую себя намного лучше, сворачиваюсь калачиком вокруг чаши с водой, чтобы заснуть, но они этого не хотят.

Мы проводим день за всевозможными играми. В прятки. Они прячут меня под песком. Слава богу, не с головой. И: Могут ли они ползать так же быстро, как я? (Могут.) Сколько барвинков они могут съесть?

Затем одна говорит: “Если мы сможем найти мужчину, у нас могли бы быть дети”.

- И мы могли бы посмотреть, как они это делают.

“Ура”.

Все они (и я тоже, подталкиваемый) возвращаются на пляж, чтобы поискать самца. Они ходят взад и вперед, но не очень далеко.

Я бы испытывал дружеские чувства к любому, кого выбросит на берег. Надеюсь, они кого-нибудь найдут, хотя я бы никому этого не пожелал.

Они находят ракушки, которые им нравятся. Они делают что-то вроде упряжи с пластиковыми пакетами по бокам от меня. (Это еще один признак того, что я недалеко ушел или пластиковые пакеты разлетелись по всему миру?) Я несу их ползком.

Вернувшись в яму, мама спрашивает: “Ты покормил его?”

- Мы забыли.

- Ну, я определенно не собираюсь этого делать.

Они приносят свежую воду и еду. Я говорю: “Спасибо. Вы очень добры”. Я буду вежлив. Может быть, до них что-нибудь дойдет.

Я хочу не спать, чтобы посмотреть, пойдут ли они куда-нибудь за пределы этой песочницы, но я слишком устала.

Утром они забывают покормить и напоить меня. Разговоры не помогают, поэтому я лаю и мяукаю. Я даже произношу пару громких “бааааа”. Мне приятно это делать.

Я не знаю, слышат они меня или нет, но они меня кормят.

Потом возвращаюсь на пляж, чтобы поискать еще таких же, как я.

Они забывают, зачем они здесь. Они начинают играть в игру "песок в лицо". Я уползаю, а они не замечают.

Я остаюсь лежать на твердом влажном песке. Так идти легче. Может быть, мне удастся скрыться из виду.

Мне кажется, я вижу далеко-далеко дальше по пляжу гребную лодку, вытащенную на берег.

Я ползу еще быстрее.

Надеюсь, весла все еще на месте. Я отправлюсь на какой-нибудь другой, лучший необитаемый остров. Я буду петь, пока буду грести.

“Эй, не дай этому ускользнуть”.

Вот и они.

Я встаю и ковыляю, но они ловят меня прежде, чем я успеваю добраться до лодки. И даже если бы я добрался, мне пришлось бы оттолкнуться. Я бы никогда не сбежал.

Они тоже видят лодку и совершенно забывают обо мне.

Я следую за ним, но медленно. Они все прыгают в нем. Я сажусь рядом.

-Неплохо.

- И смотри, весла все еще здесь.

“ Жаль, что здесь никого нет. Я подумал, может быть, мы найдем другого, и тогда у вас тоже будет такой.

“ Где-то здесь должен быть еще один или даже два. Может быть, три. Может быть, у нас у всех будет по одному.

Я оглядываюсь в поисках следов, ведущих от лодки, но они тоже оглядываются в поисках следов и поднимают столько песка, что уже невозможно определить.

Спасение было так близко, что вселяло надежду. Лодка - это все, что мне нужно. Или, может быть, даже просто бревно, на котором можно уплыть.

Я обыскиваю море и пляж в поисках следов плавника. Там только мелочи, но я все равно собираю кучу. Может быть, мне удастся развести костер, и прилетит корабль, хотя возникнет проблема со спичками. Интересно, есть ли они у этих существ.

Моя куча становится все больше. Мне приходится долго ползти, чтобы собрать вещи, но, по крайней мере, они мне не мешают.

Потом они замечают мою кучу. Им это нравится. Они заползают внутрь и вылезают из веток и старых досок и все это портят.

Я говорю: “Вы могли бы развести хороший костер”, а один из них говорит: “Эй, мы могли бы развести хороший костер”.

Действительно ли я имею какое-то влияние? За исключением того, что это , очевидно, заготовки для костра.

Я спрашиваю: “Как насчет спичек?”, а они отвечают: “Давайте возьмем спички”, - и уходят.

Я подползаю к лодке. Я очень стараюсь, но у меня нет сил столкнуть ее обратно в прибой. Интересно, смогу ли я заставить их сделать это. Я забираюсь внутрь. Падаю на дно. Могу ли я спрятаться здесь? Конечно, тогда у меня не было бы никаких шансов раздобыть воду и еду.

Звук плещущейся поблизости воды успокаивает. Я просыпаюсь, когда слышу, что они возвращаются — боже мой, они такие шумные, — но я не двигаюсь.

“О нет, куда это подевалось?”

Имея в виду меня, конечно.

И тут я вижу их головы вдоль всего планшира. Их пятеро. Они улыбаются и машут мне, когда видят меня.

Я говорю: “Оттолкните лодку. Мы все можем покататься”, но они отворачиваются к куче плавника.

Я выглядываю за борт и наблюдаю за ними. Он мгновенно загорается.

Играть с огнем. Не лучшая идея. Надеюсь, они не все сгорят. Они - моя единственная надежда на воду и еду.

Но кто-то шагает по пляжу в нашу сторону. Сначала я думаю, что он голый, и мне хорошо, потому что, конечно, он один из тех коренных коричневых людей, на которых я надеялась, но потом я вижу, что на нем шорты и футболка, все загорелое, и он самый обычный человек. Я надеюсь, что он слышит, что я говорю.

Все существа разбегаются и прячутся за лодкой, в то время как я вылезаю и ползу, чтобы поприветствовать его. Он далеко, так что мне удается уйти от них подальше, прежде чем мы встретимся.

Когда мы подходим ближе, я сажусь. Расправляю блузку и стряхиваю немного песка. Я пытаюсь что-то сделать со своими волосами, хотя знаю, что это безнадежное дело.

Он хорошо выглядит и примерно моего возраста, хотя, к сожалению, не в моем вкусе.

Он садится рядом со мной и сразу же говорит: “Я обошел все вокруг, и здесь ничего нет”, как будто он не удивлен, увидев меня. Даже не удивился, увидев, что я сначала ползу, а потом сижу здесь, вытянув перед собой распухшую ногу.

Я не рассказываю ему об остальных. Я просто говорю: “О”.

Он сошел на берег ранним утром, и ему потребовался весь день, чтобы вернуться к своей лодке.

- Это не такой уж большой остров.

Хорошая новость в том, что он тоже хотел, чтобы его выбросило на чужой берег.

Я говорю: “Я полагаю, вы ищете совершенно новый образ жизни, с приключениями и интересными местными жителями, в захватывающей обстановке. Я полагаю, ты хотел обнаженных дам, но здесь не то место.

“ Ты развел костер. Ты хочешь, чтобы тебя спасли.

“ Я не собирался приходить сюда. Я умираю от голода и жажды и хотел бы уйти с тобой.

- Ты не тот, кого я ищу.

“Нет, нет, ничего подобного, хотя, учитывая, что у нас должно быть много общего. Я просто хочу уехать. На самом деле, если бы у меня была расческа и я могла вымыть голову, я бы выглядела намного лучше. Но я просто хочу выбраться отсюда”.

Они все еще прячутся за его лодкой. Я слышу, как они хихикают. Мужчина тоже слышит.

- Здесь есть еще люди? - спросил я.

“Вроде того”.

Они выскакивают и бегут к нам, крича: “Ура, ура, ура, еще один”.

- Кто они? - спросил я.

- Понятия не имею.

Прежде чем он успевает остановить их, они ощупывают его промежность.

“Ура, это самец”.

Они танцуют вокруг нас и взбивают песок, пока он не становится таким же песчаным, как я.

Он хочет выйти в прибой, чтобы умыться, но они продолжают мешать.

Я говорю: “Это бесполезно”.

Он начинает наносить удары, но каждый раз промахивается. Как это может быть? Он расходует всю свою энергию, и это выглядит так же бесполезно, как пытаться им что-то сказать.

“ Остановись. Подожди, ” говорю я. “ Они нам нужны. Здесь нет ни воды, ни еды, за исключением тех случаев, когда они дают ее нам в своей яме. Мне приходится ползти туда, но, по крайней мере, ты можешь ходить.

Он останавливается.

И тогда существа делают это снова. Кричат: “О нет. Мама разозлится”. И они уходят.

Что, если они так увлечутся им, что я смогу оставить его здесь вместо себя? Может быть, они забудут обо мне, хотя и хотят иметь детей. Может быть, если бы у меня было достаточно времени, я смог бы оттолкнуть лодку сам. Может быть, мне даже потребовались бы дни, чтобы сделать это. Они могли бы не заметить, что она понемногу удаляется. Тогда я мог бы отправиться в свое настоящее приключение.

“ Продолжай, ” говорю я. “ Следуй за ними. Это твой единственный шанс раздобыть еду.

Он убегает, а я возвращаюсь к его лодке. Интересно, оставил ли он в ней еду или воду.

Сначала я нажимаю на нее. И толкаю, и толкаю. Я немного сдвигаю ее. Примерно на полдюйма с каждым толчком. Если бы у меня не болела нога, я бы выступал намного лучше. Я продолжаю толкаться, пока не выбиваюсь из сил и не темнеет. Я прошел около трех или четырех футов. Затем восходит луна — не полная, но я могу видеть довольно хорошо, за исключением теней. Я сажусь в лодку и осматриваюсь в поисках припасов.

Под задним сиденьем засунут грязный рюкзак. Он мокрый. Я нахожу в нем мокрые крекеры. По-моему, это сырные крекеры, и когда-то они могли быть вкусными. Я съедаю их все. В пластиковой бутылке осталось на дюйм воды с несвежим привкусом. Я пью это.

Снаружи тлеет костер. Интересно, увидит ли это кто-нибудь и придет ли? Может быть, мне следовало бы работать над тем, чтобы он горел, но я этого не делаю.

Я сплю в лодке, хотя там не так удобно, как на песке. По крайней мере, в песке можно сделать себе ямку для бедер.

Утром они все спешат обратно. Я слышу их издалека. Мужчина добирается сюда первым, а они следуют за ним. Первым делом он заглядывает за борт и видит пустую бутылку из-под воды и обертки от крекеров.

Но, несмотря на это, он испытывает облегчение. - Я думал, ты мог уплыть на моей лодке.

Я говорю: “Их вода намного вкуснее вашей”.

Надеюсь, он не заметил, что его лодку передвинули на несколько футов.

Может быть, он все-таки в моем вкусе. Он меньше похож на мальчика, а больше на мужчину, чем я думала. Или это просто он провел бессонную ночь, полную разочарований? Круги под глазами делают его более привлекательным, и в его лице есть что-то приятно озабоченное.

Он запрыгивает в лодку и садится рядом со мной — говорит: “По крайней мере, ты меня слышишь”.

Он узнал, каково это - не иметь возможности ничего сказать.

Все пятеро существ следуют за ним в лодку. Там едва хватит места для всех нас. Судя по тому, как они толпятся вокруг и толкаются на нас, они явно хотят, чтобы мы сели поближе друг к другу. Он перебирается на нос лодки, чтобы быть подальше.

“Эй, - говорят они, - как насчет этого?” и делают непристойные жесты.

“ Извини, я не оставила тебе крекеров. Я ничего не могла с собой поделать.

Интересно, выгляжу ли я для него лучше этим утром, точно так же, как он выглядит лучше для меня? Может быть, мы уже дошли до того, что любой представитель противоположного пола начинает хорошо выглядеть?

Они толпятся вокруг нас и толкают так сильно, что мы покидаем лодку и садимся по обе стороны от пепла костра.

Он говорит: “Меня зовут Брэд”.

Интересно, кем бы мне следовало быть. Я говорю: “Меня зовут Мелоди”, хотя, конечно, это не так — так же, как он не Брэд. (Я не знаю, почему всплыло это имя. Мне оно даже не нравится. И я даже не выгляжу так, будто меня зовут Мелоди.) Я уверен, что он мне тоже не верит.

Этой ночью они не позволяют мне оставаться в лодке одному. Я изо всех сил сопротивляюсь их тяге. Лодке нужно пройти всего три-четыре фута. Но есть еще собачий корм и более или менее чистая вода. Я ухожу. Трое остаются со мной, пока я ползу обратно, а двое идут с ним впереди.

Мама по-настоящему злится, когда видит нас двоих. “Вон! Вон! Их обоих! Я никогда даже не хотела одного. Что ты будешь тащить дальше?”

Она заставляет их выталкивать нас из песочницы.

Поблизости есть еще один небольшой кустарник. (Кажется, здесь нет никаких деревьев, только эти кусты. Учитывая, что это, вероятно, какой-то солончак.) Они привязывают нас к этому кусту перетертой бечевкой. Потом кормят и поят. Как я и предполагал, только из одной миски. Мы по очереди.

- Знаешь, мы могли бы положить немного этого сухого корма в карманы, отнести его на лодку и сохранить до тех пор, пока у нас не наберется достаточно, чтобы уехать.

“Что мы можем сделать с водой?”

- Принести ту пластиковую бутылку и наполнить ее из собачьей миски?

“Откуда у них берется вода?”

- В том-то и вопрос.

Позже, при лунном свете, мы развязываем друг друга и забираемся обратно в яму. Вот они, свернувшись в клубок посередине, спят. Мы проводим обследование. Он делает, я ползу, как могу. Насколько мы можем судить, это просто пустая яма, вокруг разбросан мусор. Мы находим пластиковые пакеты, прищепки, резинки, старые бутылки из-под кока-колы с водой, закрытые винными пробками, набор бечевок и проволоки, стельки, но никакой обуви … Мы берем несколько пластиковых пакетов для собачьего корма и пять бутылок кока-колы с водой. Затем забираемся обратно в кусты, прячем добычу под песком и снова привязываемся.

Мы чувствуем себя вполне счастливыми друг с другом. Я вижу это по его лицу, и я уверена, что он видит это по моему.

Мы разговариваем. Он рассказывает мне длинную историю о трех любовницах, которые его бросили. Он говорит, что они были стервами, все трое. Я не думаю, что это может быть правдой, и говорю так. Я говорю, что, возможно, он каждый раз выбирал женщин одного и того же типа. “Психологи говорят, что это часто случается”.

Он говорит: “Они действительно были стервами”.

Я говорю: “Я так не думаю, не все три”.

Он спрашивает: “Что ты знаешь?”

Я говорю, что у меня был любовник или два, но он не обращает внимания. Я говорю: “Я знаю, что сейчас у меня беспорядок. Прошло несколько дней с тех пор, как я принимал душ или как следует выспался ночью ”.

Он не слушает. Можно подумать, что, пробыв с этими существами пару дней, он поймет достаточно, чтобы выслушать кого—нибудь - даже меня.

Он говорит, что хотел, как я и подозревал, обнаженных туземных женщин. Наивный и бесхитростный. Он говорит, что я не в его вкусе.

Я говорю: “Все, что я искал, - это новую жизнь, а не пару”. Я продолжаю и продолжаю, но потом замечаю, что он спит.

Вернувшись на пляж на следующее утро, мы погрузили воду и сухари в лодку. Ни того, ни другого пока недостаточно для нас двоих, но, возможно, хватит для одного. В зависимости, конечно, от того, как далеко находится следующий чужой берег.

Интересно, попытается ли он улететь без меня. Это было бы нетрудно, учитывая, что моя больная нога делает меня таким медлительным.

Существа, кажется, не замечают наших пакетов, но затем они открывают одну из бутылок с водой и пьют ее сами. Они пробуют крошки на вкус, корчат рожи и выплевывают их.

Затем мы занимаемся разведением костра. Мы все занимаемся. Кажется, им это нравится.

На этот раз, когда мы возвращаемся к яме, я, как обычно, ползу и поворачиваю назад. Брэд и трое других далеко впереди. Я встаю. Моей ноге намного лучше. Я хромаю, но так я хожу намного быстрее. Конечно, со мной их двое.

Я все толкаю и толкаю лодку. Эти двое помогают. Интересно, понимают ли они, что делают.

А потом солнце снова показывается над горизонтом.

- Эй, смотрите. - И они убегают.

Прибой поднялся. Начинается прилив. Я делаю это. Я даю лодке последний толчок. Я сажусь в машину и гребу прочь так быстро, как только могу.

Как это красиво в лунном свете. Ты не думал, что то, что я ищу, можно найти на таком же пляже, как этот? Но теперь я думаю, что, может быть, тюрьма или женский монастырь были бы лучше. Я бы хотел вести упорядоченную жизнь с колоколами, которые подсказывали бы мне, что делать и когда. Почему я не подумал об этом до того, как сбежал в тот первый раз? Я не могу дождаться, когда попаду в какую-нибудь камеру.

Я собираюсь приземлиться где-нибудь с горами. Или, если я случайно приземлюсь на Кони-Айленде или в каком-нибудь подобном цивилизованном месте, я совершу преступление и сяду в тюрьму.

Когда он обнаружит, что я уплыла на его лодке, у Брэда будет еще много историй о том, какие все женщины плохие, и я думаю, что так оно и есть, если я служу примером. Но я бы не поехала без него, если бы он не был так зол на женщин вообще или если бы он послушал меня хотя бы раз.

Брэд! Насколько смешным ты можешь быть? Но Мелоди … Это тоже смешно, и мне это не очень нравится, но я оставлю это. Имена могут изменить твою жизнь так же сильно, как и места. Возможно, новое имя - это все, что мне было нужно в первую очередь. Никто по имени Мелоди не стал бы работать в библиотеке.

OceanofPDF.com

Специальная экономика

Морин Ф. Макхью

Джилинг установила свой бумбокс на зачумленном мусором рынке в той части города, где люди продавали запчасти для автомобилей. Она пробыла в городе Шэньчжэнь чуть больше двух часов, но решила, что завтра будет беспокоиться о работе. Все знали, что в Шэньчжэне работу можно найти в кратчайшие сроки. Работа повсюду.

“ Что ты делаешь? - спросил ее парень.

“Я разведена”, - сказала она. Она всегда думала о себе как о человеке, который однажды разведется, поэтому утверждать это не казалось большой натяжкой. Оставаться замужем за одним человеком было скучно. Она считала себя слишком сложной для этого. У интересных людей были сложные жизни. “Я ищу работу. Но я тоже занимаюсь хип-хопом”, - объяснила она.

“Хип-хоп?” Это был мужчина средних лет с щетиной на подбородке, который выглядел так, словно не искал работу, но должен был искать.

“Не похоже на Шанхай, ” сказала она, “ не похоже на Hi-Bomb. Они делают гангстерские штуки, которые мне не нравятся. Старомодно. Как M.I.A., ” сказала она. “ Только не политический, конечно. Она широко улыбнулась. Это было выше его понимания. Джилинг основала бумбокс. M.I.A. была Майей Арулпрагасам, хип-хоп-исполнительницей из Шри-Ланки, которая много лет назад начала все самостоятельно. Она пела, она танцевала, она снимала свои собственные клипы. Конечно, M.I.A. жила в Лондоне, где было легче заниматься хип-хопом и стать знаменитой.

Цзилинг не питала иллюзий по поводу того, что она хип-хоп певица, но это был хороший способ подзаработать немного денег на севере, в Баодине, откуда она родом. Устраивайся на рынке чумного мусора и танцуй за юани.

Джилинг исполнила свое вступление, свои собственные хип-хоп движения, немного похожие на Майю и на некоторые вещи, которые она видела по MTV, но не слишком сексуальные, потому что китайцы не швыряют тебе деньги, если ты слишком сексуален. Только апрель, а уже было жарко и влажно.

Джи тише, джи тише,

lang-a-lang-a-lang-a.

Джи тише, джи тише

lang-a-lang-a-lang-a

Она позаимствовала английский. Это звучало очень свежо. Очень преступно.

Парень спросил: “Сколько тебе лет?”

“Двадцать два”, - сказала она, прибавив три года к своему возрасту, все еще танцуя и поя.

Может быть, ей следовало сказать ему, что она вдова? Или сирота? Но после того, как столько людей погибло от птичьего гриппа, стало слишком много сирот и вдов. В этом не было никакой выгоды. Лучше быть разведенной. Он не стал швырять ей деньги, просто открыл свой мобильный телефон, чтобы проверить объявления на рынке чумного мусора. Этот рынок чумного мусора был таким большим, что было проще проверить онлайн, даже если ты стоял прямо посреди него. Ей нужен был новый мобильный телефон. Ее машина окончательно развалилась прямо перед тем, как она направилась на юг.

Жители Шэньчжэня, очевидно, были слишком пресыщены хип-хопом. Она заработала пятьдесят два юаня, которых хватило бы на одну ночь в плохом отеле, где деревенские жители моют капусту в общей раковине.

Рынок был полон подержанных вещей. Когда за четыре года умерло более четверти миллиарда человек, появилось много подержанных вещей. Но там все еще оставалась часть рынка новинок и уличной еды, и именно там Джилинг нашел продавца сотовых телефонов. У него была тележка со стопками плоских пластиковых комплектов для сотовых телефонов, на которых были напечатаны схемы и нанесены цифры. Она пролистала: "В тигровую полоску", "пионы" (телефоны для старушек), "металлик" (телефоны для стариков), "персонажи аниме", "лунные телефоны", дорогие телефоны-фонарики. “Где у вас принтер?” - спросила она.

“Дома”, - сказал он. “Я распечатываю их дома, приношу сюда. Здесь нет электричества”. На севере, в Баодине, она всегда покупала их в магазине, где они позволяли выбрать выкройку онлайн, а затем распечатать их там. Есть из чего выбрать.

С другой стороны, у него была целая коробка тех, что не продавались, и он отдал бы их по дешевке. В стопке она нашла фиолетовую с котятами, которая была не так уж плоха. Очень японская, к тому же очень свежая в этом году. И всего сто юаней за телефон и триста минут.

Он взял у нее плоский пластиковый лист и опустил его в кастрюлю с кипящей водой, достаточно большую, чтобы приготовить клецки. Встроенные в лист петли были сделаны из пластика с молекулярной памятью, и когда они нагревались, они гнулись, и пластик складывался в грубую форму мобильного телефона. Он выудил телефон из воды щипцами, дал ему немного постоять, а затем сдвинул все швы вместе, так что они затрещали. “Подождите около часа, пока он высохнет, прежде чем пользоваться”, - сказал он и протянул ей теплый телефон.

- На час, - ответила она. “ Мне это нужно сейчас. Мне нужна работа”.

Он пожал плечами. “Возможно, через полчаса все будет в порядке”, - сказал он.

Она купила газету и блинчик с зеленым луком у уличного торговца едой, села на бордюр и ела, пока ее телефон сохнет. В газете было несколько объявлений о вакансиях, но также было много объявлений от рекрутеров. ЕЖЕМЕСЯЧНАЯ ПРЕМИЯ ЗА ЛУЧШУЮ РАБОТУ! и ВАКАНСИИ НОМЕР ОДИН! СТАРТОВЫЙ БОНУС! Люди хмурились на нее за то, что она сидела на обочине. Она была похожа на фермера, но что еще ей оставалось делать? Она проверила объявления на своем новом мобильном телефоне. В Интернете было гораздо больше объявлений, чем в газете. Это был хороший знак. Она выбрала одно наугад и позвонила.

Женщина в призывном пункте была плосколицей южанкой с кривыми зубами. Ковыряла в зубах арбуз. Но у нее был маникюр и очень красивый красный костюм. Офис оказался не очень приятным. Он был маленьким, а мебель старой. Джилинг был не в себе после ночи, проведенной в отеле на окраине города. Это было дешево, но очень громко.

Эта женщина говорила очень резко и с сильным акцентом, из-за которого ее было трудно понять. Может быть, Фуцзянь, но Цзилинг не был уверен. Рекрутер попросил Цзилинга заполнить заявление.

“Почему вы ушли из дома?” - спросил вербовщик.

“Чтобы найти хорошую работу”, - сказал Джилинг.

“ А что насчет твоей семьи? Они живы?

“Моя мать жива. Она снова вышла замуж”, - сказала Джилинг. “Я это записала”.

Рекрутер поджала губы. “Я могу устроить вам собеседование в пятницу”, - сказала она.

“Пятница!” Сказала Цзилинь. Был вторник. Из привезенных денег у нее осталось всего триста юаней. “Но мне нужна работа!”

Рекрутер искоса взглянул на нее. “Вы сделали большую ставку, приехав в Шэньчжэнь”.

“Я могу обратиться к другому рекрутеру”, - сказал Джилинг.

Рекрутерша постучала по своим покрытым лаком ногтям. “Они скажут вам то же самое”, - сказала она.

Джилинг наклонилась, чтобы поднять свою сумку.

“Подождите”, - сказал рекрутер. “Я знаю работу. Но им нужны только девушки с очень хорошим характером”.

Джилинг поставила сумку и уставилась в пол. У нее был прекрасный характер. Она не была распущенной девушкой, что бы ни думала эта женщина с ее большими передними зубами.

“Ваш китайский очень хорош. Вы говорите, что закончили среднюю школу с высокими оценками”, - сказал рекрутер.

“Мне нравилась школа”, - сказала Джилинг, что было неправдой лишь отчасти. Все здесь говорили на ужасном китайском. У всех был сильный южный акцент. Многие люди на улицах говорили на кантонском диалекте.

“Хорошо. Я отправлю тебя в Шинчи на собеседование. Я не смогу устроить тебе собеседование раньше завтрашнего дня. Но ты приходи сюда в восемь утра, и я отведу тебя туда”.

Шинчи. Новая жизнь. Это звучало очень многообещающе. “Спасибо”, - сказала Джилинг. “Большое вам спасибо”.

Но на улице, в жару, она пересчитала деньги и почувствовала подкрадывающийся страх. Она позвонила матери.

Ее отчим ответил: “Вэй”.

- Мама здесь? - спросила она.

“Джилинг!” - позвал он. “Где ты?”

- Я в Шэньчжэне, - сказала она, мгновенно потеряв терпение. -У меня здесь работа.

“ Работа! Когда ты возвращаешься домой?

Он всегда был добр к ней. У него были добрые намерения. Но он сводил ее с ума. - Дай мне поговорить с мамой, - сказала она.

“Ее здесь нет”, - сказал ее отчим. “У меня есть ее телефон на работе. Но и там ее тоже нет. На прошлых выходных она ездила в Пекин и сейчас покупает ткани ”.

У ее матери был небольшой пошивочный бизнес. Она ездила в Пекин каждые несколько месяцев и смотрела одежду во всех хороших магазинах. Она не покупала в Пекине; она просто вспоминала. Затем она вернулась домой, купила ткань и сшила копии. Ее отчим родился в Пекине, и Цзилин думала, что это было одной из причин, по которой ее мать вышла за него замуж. Он был больше похож на ее мать, чем на отца. В нем не было ничего особенного плохого. Он просто заставил ее напрячься.

“Я перезвоню позже”. Сказал Джилинг.

“Подожди, твой номер заблокирован”, - сказал ее отчим. “Дай мне свой номер”.

“Я даже этого еще не знаю”, - сказал Джилинг и повесил трубку.

Компания New Life находилась в огромном, современно выглядящем здании с множеством окон. Внутри было полно отражающих поверхностей и очень чисто. В вестибюле раздавались звуки. Мужчина в очень элегантном сером костюме встретил Цзейин и рекрутера, и красный костюм рекрутера выглядел дешевле, ее глянцевые ногти были слишком красными, а кривые зубы - чрезмерно большими. Мужчина в элегантном сером костюме был невысоким, стройным и очень южным на вид. Очень городской.

Джилинг сдала несколько тестов по математике и написанным иероглифам и получила хорошие оценки.

Специалист по подбору персонала сказал рекрутеру: “Спасибо, мы вышлем вам ваш гонорар”. Обращаясь к Цзилингу, он сказал: “Мы можем приступить к вам в понедельник”.

“В понедельник?” Переспросил Джилинг. “Но мне нужна работа сейчас!” Он выглядел серьезным. “Я … Я приехала из Баодина, что в Хэбэе, ” объяснила Цзилинь. “Я остановилась в отеле, но у меня мало денег”.

Сотрудник отдела кадров кивнул. “Мы можем разместить вас в нашем гостевом домике”, - сказал он. “Мы можем вычесть деньги из вашей зарплаты, когда вы начнете. Здесь очень мило. Там есть телевизор и кондиционер, и вы можете поесть в ресторане”.

Это было очень мило. Там было две кровати. Джилинг положила свой рюкзак на ближайшую к двери. На полу лежал ковер, а окна были занавешены золотыми шторами с изображением пролетающих журавлей. По телевизору передавали станции из Гонконга. Цзилинг не понимал кантонского диалекта, но на пульте дистанционного управления была кнопка для включения субтитров. В фильмах было много насилия и больше секса, чем в фильмах с материка — как в контрабандных американских фильмах, которые продаются на рынке. Ей стало интересно, сколько стоит эта комната. Двести юаней? Триста?

Цзилинг смотрел фильмы весь первый день, один за другим.

В понедельник у нее начался инструктаж. Ей выдали две бледно-зеленые униформы, халаты и брюки, какие носят медики, а также маленькие шапочки и две пары белых туфель. В униформе она была немного похожа на фотомодель, то есть одежда не была сексуальной и делала ее толстой. Там были еще две девушки в зеленой униформе. Все они посмотрели DVD о компании.

"Новая жизнь" занималась биотехнологиями. На других заводах производили вакцину от гриппа (на экране были банки с куриными яйцами), но на этом заводе разрабатывали прорывные технологии культивирования тканей. На нем было много мужчин в костюмах. Затем показали большой американский магазин и объяснили, как они налаживают новые экспортные связи с крупнейшей американской корпорацией по продаже товаров Wal-Mart. Там также показывали небольшой фрагмент американского фильма о Wal-Mart. В субтитрах рассказывалось, как Wal-Mart работает с компаниями по всему миру над повышением уровня жизни, сокращением выбросов CO2 и предоставлением людям низких цен. Голос, озвучивающий DVD, на самом деле так и не объяснил суть прорывных технологий.

Одна из девушек была родом с севера; у нее была ярко выраженная северная манера говорить.

“Как долго ты собираешься здесь работать?” спросила девушка-северянка. Она выглядела так, словно в ней даже было что-то русское.

“Как долго?” Спросил Джилинг.

“Я выхожу замуж”, - призналась северянка. “Как только я заработаю достаточно денег, я вернусь домой. Если я не заработаю достаточно денег за год, - продолжала она, - я все равно вернусь домой”.

Цзилинг на самом деле не думала, что проработает здесь долго. Она не знала точно, чем будет заниматься, но решила, что такой большой город, как Шэньчжэнь, - хорошее место для знакомства. Планы этой девушки казались очень ... деревенскими. Неудивительно, что южные китайцы считали, что северяне должны вытирать со своих ног свиное дерьмо, прежде чем сесть в поезд.

“Вы русский?” - Спросил Джилинг.

“ Нет, ” ответила девушка. - Я маньчжурка.

“А”, - сказал Цзилинг. Маньчжуры похожи на маньчжуров. Этническое меньшинство. Цзилинь ходил в школу с мальчиком, который был классифицирован как маньчжур, что означало, что ему разрешалось иметь двоих детей, когда он женился. Но он был похож на ханьского китайца, как и все остальные. У этой девушки был крючковатый нос и темная кожа маньчжурки. Маньчжуры правили Китаем до коммунистической революции (у Сунь Ятсена было что-то среднее, но учителя истории Цзилин наскучили ей до слез). Имперский и провинциальный.

Затем пришел человек из отдела кадров.

“Существует много видов воровства”, - начал он. “Есть кража денег или еды. И есть кража идей. Здесь, в New Life, наши идеи подобны золоту, и мы следим за тем, чтобы их не украли. Но вы узнаете много секретов о том, что мы делаем, о том, как мы делаем вещи. Это необходимо, поскольку вы выполняете свою работу. Если вы раскроете наши секреты, это будет кража. И мы это выясним ”. Здесь он остановился и посмотрел на них таким взглядом, который явно должен был показаться очень пугающим.

Джилинг смотрела в землю, потому что это было все равно, что наблюдать, как кто-то переигрывает. Это было неловко. Ее новые туфли были очень белыми и чистыми.

Затем он обрисовал сроки тюремного заключения за промышленный шпионаж. Десять, двадцать лет тюрьмы. “Китай должен занять свое место новатора на мировой арене и поэтому должен уважать законы интеллектуальной собственности”, - нараспев произнес он. Это было частью модернизации Китая, где технологии были новым будущим, — Цзилинг изобразила на лице выражение "Я-хорошая девочка". Это было похоже на урок политики. Четыре модернизации. Шесть целей. Иногда, когда она была маленькой девочкой и ехала за отцом на велосипеде в школу, он проезжал мимо рекламного щита с высказыванием о безопасности дорожного движения и начинал цитировать цитаты из Мао. Сила, лежащая в основе революции, - это народ! При этом он подтягивал подбородок и говорил очень серьезным голосом, как в кино или в опере. Западный опыт для китайского использования. Некоторым из них она научилась у него. Все реакционеры - бумажные тигры! она пела вместе с ним, стараясь придать своему голосу глубину. Будьте решительны, не бойтесь жертв и преодолевайте любые трудности, чтобы одержать победу! А потом она начинала хихикать, а он оглядывался через плечо и ухмылялся ей. В молодости он был красногвардейцем, но, кроме этого, никогда не говорил об этом.

После лекции их отвели в пару к рабочим, которые должны были обучить их. По крайней мере, ей не пришлось идти с маньчжурской девушкой, которую увели на отправку.

Она была в паре с очень маленькой девочкой в одном из культурных залов. “Я Байюэ”, - сказала девушка. Байюэ была такой крошечной, всего до плеча Цзилин, что ее зеленая форма утопала в ней. У нее были косички. Комната, где они работали, была заставлена множеством рядов чего-то, похожего на широкие ящики. В центре комнаты стоял длинный стол с чашками Петри, подносами и лабораторным оборудованием. Джилинг не знала, что это было за слово, и это немного действовало на нервы. По всей комнате пары девушек в зеленом работали либо у ящиков, либо у стола.

“Мы собираемся заняться культурами”, - сказала Байюэ. “Возьми поднос и наполни его этим”. Она указала на стопку чашек Петри. Дно каждого блюда было заполнено желатином. Цзилинг взяла поднос и сделала то же, что и Байюэ. Байюэ была серьезной, но совсем не резкой или высокомерной. Она объяснила, что то, что они делали, было заполнением чашек Петри клетками.

“ Клетки? - Спросил Джилинг.

“ Нервные клетки электрического ската. Это рыба.

Они взяли мазки, и Байюэ показала ей, как наносить клетки зигзагообразными движениями, чтобы покрыть большую часть геля. Они сделали шесть подносов, полных чашек Петри. Они не пахли рыбой. Затем они использовали пипетки, чтобы добавить питательный раствор. Все это было приятно научно, но не очень сложно.

В какой-то момент все ушли на обед, но Байюэ сказала, что они не могут уйти, пока не закончат с культурами, иначе партия будет испорчена. Мимо проходили женщины, и в животе у Джилинг заурчало. Но когда лаборатория опустела, Байюэ улыбнулась и спросила: “Откуда ты?”

Байюэ была из Фуцзяни. “Если вы испортите партию, ” объяснила она, - вам придется заплатить из своей зарплаты. Я почти расплатилась с долгами, и когда я расплачусь, — она огляделась по сторонам и немного понизила голос, — я смогу уволиться.

“Почему ты в долгах?” Спросил Джилинг. Может быть, это было сложнее, чем она думала, может быть, Байюэ облажалась в прошлом.

“Все в долгах”, - сказал Байюэ. “Просто они так управляют делами. Давай поставим подносы в подогреватели.

Выдвижные ящики вдоль стен выдвигались наружу, и внутри поддерживалась приятная для крови температура. Они загрузили подносы в ящики, один сзади, другой спереди, двигаясь вдоль ряда, пока не собрали все утренние подносы.

“Ладно, ” сказала Байюэ, “ это хорошо. Мы проверим подносы сегодня днем. У меня есть набор для переноса в комнату хранения тканей, но у нас будет время после еды.

Джилинг никогда не ел в столовой для сотрудников, только в ресторане гостевого дома, и только в первый вечер, потому что это было дорого. С тех пор она питалась лапшой рамэн и изголодалась по хорошей еде. Она почувствовала запах чеснока и свинины. Первым блюдом на очереди были приготовленные на пару белые пышные булочки со свининой. Но Байюэ направилась в дальний угол, где стояла огромная кастрюля с рисовой кашей, которую держали горячей. “Это самое дешевое блюдо в кафетерии, ” объяснила Байюэ, - и ты можешь есть все, что захочешь”. Она налила его в большую миску — слишком много отвара для девочки ее комплекции — и добавила немного соли, овощей и вареного арахиса. “Оно довольно вкусное, хотя обычно к обеду немного настоится. Оно становится немного клейким”.

Цзилинг колебалась. Байюэ сказала, что у нее были долги. Может быть, ей пришлось съесть это. Но Джилинг не собиралась есть старую рисовую кашу на обед. “Я собираюсь взять немного риса с овощами”, - сказала она.

Байюэ кивнула. “Иногда я понимаю это. Это не так уж плохо. Но держись подальше от всего, что содержит креветки. Ооочень дорого”.

Джилинг заказала рис с овощами и большую булочку со свининой. На ужин было два рыбных блюда и блюдо из свинины с грибами из обезьяньего мозга, но она решила, что, может быть, возьмет свинину на ужин. Ни на чем не было написано о стоимости. Она отдала свою карточку "Данвэй" женщине в конце очереди, которая провела по ней пальцем и вернула обратно.

“Сколько?” Спросил Цзилинг.

Женщина пожала плечами. - Это входит в ваш рацион питания.

Джилинг начала спорить, но в другом конце кафетерия Байюэ махала рукой в море зеленой формы, чтобы привлечь внимание Джилинг. Байюэ позвала из-за стола. “ Цзилинг! Сюда!

Глаза Байюэ стали очень большими, когда Цзилинь села. “Булочку со свининой”.

“Они действительно дорогие?” Спросил Джилинг.

Байюэ кивнула. “ Как золото. И такая хорошая.

Цзилинг обвела взглядом другие столы. Другие люди ели свинину, булочки на пару и все остальное.

“Почему ты в долгах?” Спросил Джилинг.

Байюэ пожала плечами. “Все в долгах”, - сказала она. “Просто большинство людей сдались. Здесь все стоит. Твоя еда, твое общежитие, твоя форма. Они всегда следят за тем, чтобы ты ничего не зарабатывал”.

“Они не могут этого сделать!” Сказал Джилинг.

Байюэ сказала: “Мой дедушка говорит, что это как в старые добрые времена, когда тебе не разрешали увольняться с работы. Он говорит, что я должна заткнуться и быть счастливой. Что они хорошо заботятся обо мне. Железная миска для риса”.

“Но, но, но”, - Джилинг вспомнил слово из какого-то давно забытого класса, - “это феодализм!”

Байюэ кивнул. “Ну, это мой дедушка. Он обычно заставлял нас с братом кланяться ему и моей бабушке на весеннем фестивале”. Она нахмурилась и сморщила нос. Деревенские обычаи. Никто в городе не заставляет своих детей кланяться на Новый год. “Но тебе повезло”, - сказала Байюэ Цзилин. “У тебя будет долг за форму и плату за общежитие, но ты еще не начал платить за еду или что-то в этом роде”.

Джилинг почувствовала себя плохо. “Я оставалась в гостевом доме четыре дня”, - сказала она. “Они сказали, что вычтут это из моей зарплаты”.

“О”. Байюэ прикрыла рот рукой. Через мгновение она сказала: “Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем”. Это напугало Джилинг больше, чем что-либо другое.

Вместо того, чтобы вернуться в лабораторию, они поднялись наверх и по соединительному мосту прошли в общежития. Вздремнули? Они вздремнули?

“Ты знаешь, в какой комнате ты находишься?” Спросила Байюэ.

Цзилинь этого не сделала. Байюэ отвела ее к тетушке на этаже, которая узнала имя Цзилинь и дала ей ключ, несколько простыней и одеяло. Обратно по коридору и за угол. Комната была небольшой, но действительно милой. Две двухъярусные кровати и два комода, бетонный пол. В ней было окно. Все кровати были заняты, кроме одной из верхних. У окна под столом стояли три черные коробки, прикрепленные к стене. Они были немного больше обувной коробки. Байюэ открыла переднюю часть каждого из них. На них были написаны имена. “Вот место, куда мы можем поместить ваш аккумулятор”. Она указала на электрический удлинитель.

“Что это?” Спросил Джилинг.

“Это батарейные отсеки. Это то, что мы производим. Я куплю вам тот, который не прошел проверку. Многие из них работают нормально”, - сказал Байюэ. “Внутри находятся электрические лучевые ячейки для выработки электричества и симбиотические бактерии. Бактерии расщепляют мусор, чтобы питать лучевые ячейки. Мусор превращается в электричество. Противодействует глобальному потеплению. Нет парниковых газов. Вам придется кормить его объедками из столовой пару раз в неделю, иначе он умрет, но лучше всего, если вы будете кормить его понемногу каждый день ”.

“Оно живое?” - Спросил Джилинг.

Байюэ пожал плечами. “Да. Вроде того. Предположительно, если он работает действительно хорошо, вы получаете кредиты за вырабатываемую им электроэнергию. Они взимают с нас плату за потребленную электроэнергию, так что это помогает удерживать долги ”.

Три коробки просто стояли там, выглядя менее живыми, чем бумбокс.

“Ты видишь клетки?” Спросил Джилинг.

Байюэ покачала головой. “Нет, механизм подачи не позволяет тебе. Они точно такие же, как те, что мы выращиваем, только с ними поработали в лаборатории по производству тканей. Они добавили бактерии ”.

“Тебя от этого может тошнить?”

“Нет, бактерии не могут жить в людях”. Сказал Байюэ. “Не могут жить нигде, кроме как в коробке”.

- И он вырабатывает электричество?

Байюэ кивнула.

-И люди могут это купить?

Она снова кивнула. “Мы только начали их продавать. Говорят, что собираются продавать их в Китае, но на самом деле они слишком дорогие. Американцам они нравятся, знаете ли, из-за отсутствия глобального потепления. Конечно, американцы покупают все, что угодно ”.

Коробки стояли на стене между кроватями, под окном, совсем рядом с тем местом, где на нижних койках лежали подушки. Она не возражала против клеток в лаборатории, но все это было слишком жутко.

Первая зарплата Джилинг была ошеломляющей. Она задолжала 1974 юаня. Почти четырехмесячная зарплата’ если она никогда ничего не ела и не покупала, и если у нее не было комнаты в общежитии. Она вернулась в свою комнату, забралась на койку и посмотрела на цифры. Вычтены деньги на форму и обувь, еду, время, проведенное в гостевом доме.

Ее соседки по комнате пришли, болтая целой группой. Все соседки Джилинг по комнате работали упаковщицами. Они были достаточно милыми, но дружили до того, как Джилинг переехала к нам.

“ Эй, ” позвал Таохуа. Затем, увидев, что у Цзилинга. - О, первая зарплата.

Цзилинг кивнул. Это было все равно что получить тюремный срок.

“Давай посмотрим. О, не так уж плохо. Я должна в три раза больше”, - сказала Таохуа. Она передала заявление другим девушкам. Все девушки задолжали огромные суммы. Больше года.

“Тебе все равно?” Сказал Джилинг.

“Ты имеешь в виду маленькую мисс Лэй Фэн?” Спросила Таохуа. Все засмеялись, и Цзилинь тоже, хотя ее лицо покраснело. Мисс Лэй Фэн звали Байюэ. Маленькая мисс Паинька. Лэй Фэн, знаменитый солдат-благодетель, который штопал носки своему другу в Долгом походе. При жизни он был никем, но когда он умер, в его дневнике были перечислены все анонимные добрые дела, которые он совершил, а затем он стал героем плакатов Лэй Фэна, развешанных в начальных школах. Он хотел быть “революционным винтиком, который никогда не ржавеет”. Это было то, во что верили все бабушки и дедушки.

“У Байюэ есть парень?” Спросила Таохуа, внезапно посерьезнев.

“Нет, нет!” Сказала Джилинг. Иметь парня было против правил, и у Байюэ всегда были неприятности из-за нарушения правил. Такие вещи, как то, что ее подносы не были убраны к пяти вечера, хотя больше никто из-за этого не попал в беду.

“Если бы у нее был парень, ” сказала Таохуа, - я бы поняла, почему она хотела уволиться. Ты не можешь выйти замуж, если у тебя долги. Это было бы слишком тяжело”.

“Тебя не беспокоит твой долг?” Спросила Джилинг.

Таохуа рассмеялась. “У меня нет парня. И кроме того, я только что получил повышение, так что скоро расплачусь со своим долгом.

“Тебе придется перестать покупать одежду”, - сказала одна из девушек. В фирменном магазине действительно был хороший каталог, по которому можно было заказать одежду, но он был дорогим. Существовал лимит задолженности, основанный на вашей зарплате. Если бы вас повысили, ваш лимит задолженности увеличился бы.

“Или я пойду в специальные проекты”, - сказал Таохуа. Все знали, что такое специальные проекты, хотя предполагалось, что это большой секрет компании. Это были компьютеры, сделанные из бактерий. Они были очень похожи на коробки в комнатах общежития. “Я изучал компьютеры”, - объяснил Таохуа. “Бактериальные компьютеры особенные. Они многое делают. Они могут обнаруживать химические вещества. Они во многом параллельны ”.

“Что это значит?” Спросил Цзилинг.

“Это трудно объяснить”, - уклончиво ответил Таохуа.

Таохуа открыла свой аккумулятор и высыпала туда обрезки. Интересно, что Таохуа утверждала, что ее не волнует ее долг, но продолжала заряжать свой аккумулятор. Теперь у Цзилинга тоже была батарейка. Это был брак — задняя часть сломалась, так что металлические предметы, которые посылали электричество обратно, были обнажены, и если вы неправильно прикоснетесь к ним, это может вызвать у вас шок. Никаких проблем, поскольку Джилинг воткнул его в розетку и не планировал прикасаться к нему снова.

“Кроме того, - сказал Таохуа, - мне здесь нравится намного больше, чем дома”.

Лучше, чем дома. В чем-то да, в чем-то нет. Каково это - просто сдаться и принадлежать компании. Приятные вещи, вкусная еда. Никогда не был богатым. Но и никогда не был бедным. Медицинское обслуживание. Возможно, это было не самое худшее. Возможно, Байюэ была немного ... одержимой.

“Меня не волнует мой долг”, - безмятежно сказал Таохуа. “С еще одним повышением я перееду в отдел кадров”.

Цзилинг доложил о разговоре Байюэ. Они готовили инкубированные клетки к отправке в лабораторию тканей. В комнате с тканями они будут перенесены на белково-коллагеновую сетку, которая будет направлять их рост - выстраивать клетки в линию, приближенную к системе выработки электроэнергии. В комнате для салфеток стоял странный дрожжевой запах.

“Она обманывает саму себя”, - сказала Байюэ. “Линейным девушкам никогда не стать кадрами. Она может попасть на специальные проекты, но это даже хуже, чем обычная линейная работа, потому что тебе никогда не разрешают покидать территорию комплекса ”. Байюэ взяла тарелку, окунула маленький считыватель вольта в гель и энергично постучала тарелкой по лабораторному столу: рэп. Стрелка на вольтметре качнулась, показывая, что ячейки разрядили электричество. Именно так они тестировали клетки: от удара током они разряжались, и самым простым способом было стукнуть ими по столу.

Байюэ могла говорить о новой жизни с горечью. Цзилин не нравился долг, это немного пугало ее. Но на самом деле Байюэ видела только одну сторону всего. “Я думал, тебе повысили зарплату за участие в специальных проектах”, - сказал Джилинг.

Байюэ закатила глаза. - И, держу пари, еще больше причин залезть в долги.

“Сколько у тебя долг?” Спросила Джилинг.

“ Все еще семьсот, ” сказала Байюэ. “ Потому что мне сказали, что мне нужна новая форма. Она вздохнула.

“Меня так тошнит от каши”, - сказала Джилинг. “Они никогда не позволят нам расплатиться с долгами”. Путь Байюэ был обречен. Она пыталась играть по правилам компании и при этом выигрывать. Это был не путь Джилинг. “Мы должны зарабатывать деньги где-то в другом месте”, - сказала Джилинг.

“Верно”, - сказал Байюэ. “Мы работаем шесть дней в неделю”. И Байюэ часто оставалась после смены, чтобы убедиться, что она не потеряет зарплату из-за неудачных культур. “Вне спецификации”, - сказала она и отложила его в сторону. Она научила Джилинга хранить “не по спецификациям” в течение дня. Иногда они улучшались, и их можно было отправлять дальше. Это было не так, как супервайзер, мисс Ван, объясняла работу Цзилин, но это сократило количество отказов, а это, в свою очередь, сократило вычеты из зарплаты.

“Значит, у нас остаются воскресенья”, - сказал Джилинг.

- Я не могу уехать из компаунда в это воскресенье.

“И если ты это сделаешь, что они собираются сделать, уволить тебя?” Спросил Джилинг.

“Я не думаю, что мы должны зарабатывать деньги за пределами комплекса”, - сказал Байюэ.

“Ты слишком хорошая девочка”, - сказала Джилинг. “Помните, не имеет значения, черная кошка или белая, главное, чтобы она ловила мышей”.

“Это Мао?” Байюэ спросила, нахмурившись.

“Нет, - сказал Цзилинь, - Дэн Сяопин, тот, кто после Мао”.

“Ну, он тоже мертв”, - сказала Байюэ. Она постучала тарелкой по столешнице, и стрелка вольтметра подпрыгнула.

Цзилинг проработал чуть больше четырех недель, когда их всех позвали в кафетерий на совещание. Там был мистер Цао из отдела кадров. Он был одет в темный костюм и стоял у белого экрана. Другие участники сидели на стульях в глубине сцены с очень суровым видом.

“Мы здесь, чтобы обсудить очень серьезный вопрос”, - сказал он. “Многие из вас знают эту девушку”.

Там был подключен ноутбук, и за ним сидел очень нервный на вид мальчик. Джилинг внимательно осмотрел ноутбук, но, похоже, это был не компьютер для специальных проектов. На самом деле, это было сделано в Корее. Он что-то сделал, и на экране вспыхнула идентификационная фотография девушки.

Джилинг ее не знал. Но вокруг себя она услышала звуки шока, кто-то втягивал воздух сквозь зубы, кто-то еще тихо дышал Ай-ях.

“Эта девушка сбежала, оставив свой долг Новой жизни. Она ела нашу еду, носила нашу одежду, спала в наших кроватях. А потом, как воровка, она убежала ”. Сотрудник отдела кадров кивнул головой. Мальчик за компьютером сменил изображение на большом экране проектора.

Теперь это была фотография той же девушки со склоненной головой и двумя полицейскими, держащими ее за руки.

“Ее забрали в Гуандуне”, - сказал сотрудник отдела кадров. “Она там в тюрьме”.

В кафетерии было очень тихо.

Сотрудник отдела кадров сказал: “Ее жизнь разрушена, и это то, что должно случиться со всеми ворами”.

Затем он отпустил их. В тот же день фотография девушки с двумя полицейскими появилась на досках объявлений на каждом этаже общежития.

В воскресенье Байюэ объявила: “Я не пойду”.

Предполагалось, что она не должна была покидать территорию комплекса, но у одной из ее соседок по комнате были женские проблемы — сильные судороги — и она планировала провести день в постели, попивая чай и читая журналы. Байюэ собиралась воспользоваться своим удостоверением личности, чтобы уйти.

“Ты должен”, - сказал Джилинг. “Ты хочешь состариться здесь? Умереть рабом для новой жизни?”

“Это безумие. Мы не можем зарабатывать деньги, танцуя на рынке чумного мусора”.

“Я делал это раньше”, - сказал Джилинг. “Ты напуган”.

“Это просто плохая идея”, - сказал Байюэ.

“ Из-за девушки, которую они поймали в Гуандуне. Мы не собираемся отказываться от нашего долга. Мы его выплачиваем.

“Мы не должны работать на кого-то другого, когда мы работаем здесь”, - сказал Байюэ.

“Да ладно тебе”, - сказал Джилинг. “Ты всегда заставляешь вещи звучать хуже, чем они есть на самом деле. Я думаю, тебе нравится оставаться здесь в роли маленькой мисс Лэй Фэн.

- Не называй меня так, - огрызнулась Байюэ.

“Ну, не веди себя так. Новая жизнь - это несправедливо. Мы не обязаны быть справедливыми. Что они собираются с тобой сделать, если поймают?

“Оштрафуйте меня”, - сказал Байюэ. “Увеличьте мой долг!”

“ Ну и что? Они найдут способ увеличить твой долг, несмотря ни на что. Ты крепостной. Они - арендодатели”.

—Но если...

“Нет, но если”, - сказал Джилинг. “Тебе нравится быть мученицей. Мне нет”.

“Какая тебе разница”, - сказала Байюэ. “Тебе здесь нравится. Если ты останешься, то сможешь есть булочки со свининой каждый вечер”.

“И ты можешь есть отвар до конца своих дней. Я собираюсь попытаться что-нибудь сделать”. Джилинг вылетела из комнаты общежития. Она никогда раньше не говорила Байюэ грубостей. Да, она думала о том, чтобы остаться здесь. Но разве это так уж плохо? Лучше, чем быть такой, как Байюэ, которая останется здесь и будет влачить жалкую жизнь. Цзилинг не собиралась вести несчастную жизнь, где бы она ни жила и чем бы ни занималась. Именно поэтому она в первую очередь приехала в Шэньчжэнь.

Она услышала, как позади нее открылась дверь и Байюэ выбежала в коридор. “ Хорошо, - сказала она, задыхаясь. “ Я попробую. Только в этот раз.

После нескольких недель, проведенных в комплексе, на улицах Шэньчжэня было невероятно шумно. У витрины магазина они с Байюэ остановились и посмотрели выпуск новостей о моде на саронги в Шэньчжэне. Цзилин придется рассказать матери. Конечно, у ее матери был телевизор, и она, вероятно, уже знала. Джилинг подумала о том, чтобы позвонить, но не сейчас. Не сейчас. Она не хотела объяснять насчет Новой жизни. Следующий выпуск новостей был посвящен успеху Народной армии в Таджикистане. Джилинг пригласил Байюэ продолжать.

Они сели на один автобус, а затем им пришлось пересесть. По воскресеньям, если вам не везло, пересадка занимала целую вечность, потому что ходило меньше автобусов. Они почти час ждали второго автобуса. Когда они вошли, этот автобус был почти пуст. Они сели на несколько мест позади водителя. Байюэ закатила глаза. “Ты видел парня на заднем сиденье?” - спросила она. “Партийный функционер”.

Джилинг оглянулась через плечо и увидела его. Она не могла не заметить его в аккуратной рубашке поло. У него был жесткий взгляд члена партии.

Байюэ вздохнула. “Мой дядя точно такой же. Такой скучный”.

Цзилинг подумал, что, честно говоря, из Байюэ в свое время вышел бы хороший революционер. Байюэ нравилась такая революционная чистота. Но она кивнула.

Рынок чумных отбросов в воскресенье был переполнен. Продавец игрушек лепил крошечные глиняные фигурки на палочках. Он помахал палочкой проходившим мимо девочкам. “Милые штучки!” - крикнул он. “Я приготовлю все, что ты захочешь!” На палочке был нарисован маленький Дональд Дак.

“Я не могу этого сделать”, - сказала Байюэ. “Здесь слишком много людей”.

“Все не так уж и плохо”, - сказала Джилинг. Она нашла место для бумбокса. Джилинг привела их туда, где были все продавцы еды. “Оставайся здесь и смотри на это”, - сказала она. Она прошлась по продуктовым киоскам и купила бутылку местного пива, отсчитывая деньги из небольшого запаса, который у нее остался с момента приезда. Она отнесла пиво обратно Байю. “Выпей это”, - сказала она. “Это поможет тебе быть храбрым”.

“Я ненавижу пиво”, - сказал Байюэ.

“Пиво или долг”, - сказал Джилинг.

Пока Байю пила пиво, Джилинг включила бумбокс и исполнила свой обычный номер. Люди улыбались ей, но никто не клал деньги в ее кассу. Жители Шэньчжэня были такими дешевыми. Байюэ сидела на тротуаре, потягивая пиво, не глядя ни на Цзилинга, ни на кого другого, пока, наконец, Цзилинг не выдержал.

- Давай, мэймэй,- сказала она.

Байюэ, казалось, была немного удивлена, что ее назвали младшей сестрой, но она поставила пиво и встала. Они отрабатывали номер под песню M.I.A., пели и танцевали. Джилинг был уверен, что это будет хит.

- Я не могу, - прошептала Байюэ.

“Да, ты можешь”, - сказал Джилинг. “Ты делаешь добро”.

Пара человек остановилась посмотреть, как они спорят, и Джилинг включил музыку.

- Меня тошнит, - захныкала Байюэ.

Но заиграл ритм, и ничего не оставалось, как танцевать и петь. Байюэ так нервничала, что сначала забыла, но потом освоилась. Она опустила голову, и ее лицо было ярко-красным.

Джилинг начал сочинять рэп. Она никогда не делала этого раньше и не успела далеко продвинуться, как засмеялась, а потом и Байюэ тоже засмеялась.

Водэ мэймэй хен хайсюдэ

Мэй та ши сюли

тай хен сюци—

Моя младшая сестра такая застенчивая

Но она хорошенькая

Слишком деликатный—

Они почти остановились, потому что хихикали, но продолжали танцевать, и Джилинг вернулась к тексту песни, которую они репетировали.

Когда они закончили, люди захлопали, и они заработали тридцать два юаня.

После этого они не зарабатывали столько ни за одну песню, но за несколько часов собрали 187 юаней. Был ранний вечер, и появились ночные артисты — пара человек, которые пели в опере, акробаты и клоун в парике с такими рыжими волосами, что они казались горящими, он ступал на ходулях, как аист, размахивая резиновым автоматом Калашникова в руке. Он был одет во все белое. Дядя Смерть из мультфильмов "Во время чумы". Некоторые дневные продавцы закрылись, и появились новые люди, которые выставили доску и несколько стульев и подали ликер из сорго, прозрачный, белый и 150-градусной выдержки. Толпа тоже начала меняться. Она была более шумной. Группы молодых людей, одетых в странные сочетания одежды с чумных рынков — винтажные пиджаки времен Мао, костюмные брюки и крестьянскую обувь. И другие, ветераны конфликта в Таджикистане, один с пустой штаниной.

Цзилинг взял бумбокс, а Байюэ - кассу. За пределами рынка еще не стемнело.

“Ты потрясающая”, - продолжала повторять Байюэ. “Ты такая особенная девушка!”

“Ты отлично справился”, - сказал Джилинг. “Когда я был один, я ничего не готовил! Ты всем нравишься, потому что ты маленькая и симпатичная!”

“Посмотри на это! Я расплачусь с долгами еще до осени!”

Может быть, это было просто ощущение, что она несет ответственность за Байюэ, но Цзилинь сказала: “Ты оставишь все это себе”.

“Я не могу! Я не могу! Мы разделим это!” Сказала Байюэ.

“Конечно”, - сказал Джилинг. “Тогда, когда ты уйдешь, ты сможешь помочь мне. Просто подумай, если мы будем заниматься этим еще три воскресенья, ты выплатишь свой долг ”.

“О, Цзилинг”, - сказала Байюэ. “Ты действительно как моя старшая сестра!”

Цзилинг пожалела, что вообще назвала Байюэ младшей сестрой. Это было так по-деревенски. Она всегда подозревала, что Байюэ не городская девушка. Цзилинг ненавидел сельскую местность. Зерно было разложено сушиться на дороге, и старшая сестра матери и младший брат отца привезли всех двоюродных братьев в выходной день. Цзилинг даже не знала, как в деревнях обращаются к тете и дяде. В этом не было вины Байюэ. И Байюэ была добра к ней. Она была гнусной, раз так думала.

“Извините”, - сказал мужчина. Он не был похож на группы молодых людей с длинными волосами и в чумной одежде. Джилинг не могла вспомнить его, но он казался знакомым. “Я видел тебя на рынке. Ты была очень веселой. Очень живой”.

Байюэ взяла Джилинг за руку. На мгновение Джилинг подумала, что, может быть, он из "Новой жизни", но сказала себе, что это безумие. “Спасибо”, - сказала она. Ей показалось, что она помнит, как он положил в коробку десять юаней. Нет, подумала она, он был в автобусе. Партийный функционер. Вечеринка проверяла их. Вот это было забавно. Ей стало интересно, прочтет ли он им лекцию о западных обычаях.

“Ты занимаешься музыкальным бизнесом?” Спросила Байюэ. Она взглянула на Джилинг, которая не смогла удержаться от смеха, фыркая носом.

Однако мужчина отнесся к ним очень серьезно. “Нет”, - сказал он. “Тут я ничем не могу тебе помочь. Но мне нравится твое выступление. Вы кажетесь девушками с хорошим характером.

“Спасибо”, - сказала Байюэ. Она больше не смотрела на Джилинг, и это было хорошо, потому что Джилинг знала, что ей не удастся сохранить серьезное выражение лица.

“Я Вэй Жуньи. Может быть, я смогу угостить вас ужином?” спросил мужчина. Он поднял руки. “Ничего романтического. Вы так молоды, как будто могли бы быть дочерьми”.

“ У вас есть дочь? - Спросила Джилинг.

Он покачал головой. - Больше нет, - сказал он.

Цзилинг понял. Его дочь умерла от птичьего гриппа. Ей было неловко за то, что она посмеялась над ним. Ее мягкое сердце сразу же поняло, что он обращается с ними как с дочерью, которую потерял.

Он повел их в пельменную на краю рынка и заказал полкило свиных пельменей в форме полумесяца и килограмм квадратных пельменей из говядины. Он был кадровым работником, менеджером среднего звена. Его жена уже пару лет жила в Чанше, откуда была родом ее семья. Он принадлежал к старшему поколению, людям, которые не разводились. Ресторан вокруг них был заполнен, в основном мужчинами, которые останавливались после работы, чтобы перекусить пельменями и напитками. Это был маленький остров, окруженный водителями грузовиков и мужчинами, работавшими на заводах за городом — суровых, грязных местах.

“Чем вы занимаетесь? Вы секретарши?” Спросил Вэй Жуньи.

Байюэ рассмеялась. “Как будто!” - сказала она.

“Мы фабричные девчонки”, - сказала Джилинг. Она макнула клецку в уксус. Они были такие вкусные! Не отварные!

“ Фабричные девчонки! - воскликнул он. - Я так удивлен!

Байюэ кивнула. “Мы работаем на ”Новую жизнь", - объяснила она. “Сегодня у нас выходной, поэтому мы хотели немного подзаработать”.

Он потер затылок, глядя вдаль. - “Новая жизнь”, - сказал он, пытаясь вспомнить название. “Новая жизнь...”

- За зоопарком, - сказала Байюэ.

Цзилинг подумал, что им не следует говорить так много.

“ А, в городе. Хорошее место? Что там делают? - спросил он. У него была манера очень быстро моргать, что приводило в замешательство.

“Батарейки”, - сказала Джилинг. Она не говорила "био-батарейки".

“Я думал, они делают компьютеры”, - сказал он.

“О да”, - сказала Байюэ. “Специальные проекты”.

Цзилинг впился взглядом в Байюэ. Если этот парень доставит им неприятности в "Новой жизни", у них будут огромные проблемы с выходом из комплекса.

Байюэ покраснела.

Вэй рассмеялась. “ Значит, вы девушки из специального проекта. Ну, видите ли, я знала, что вы не обычные фабричные девчонки.

Он не стал настаивать на этом. Джилинг продолжал ждать, что он сделает с ними какой-нибудь ход. Предложит угостить их пивом. Но он этого не сделал, и когда они доели пельмени, он дал им остатки, чтобы они отнесли их обратно в общежития, а затем стоял на автобусной остановке, пока они благополучно не сели в свой автобус.

“ Вы уверены, что с вами все будет в порядке? - спросил он их, когда подошел автобус.

“Ты сможешь увидеть мое окно с автобусной остановки”, - пообещала Джилинг. “У нас все будет хорошо”.

“Шэньчжэнь может быть опасным городом. Будьте осторожны!”

Из окна они могли видеть его в свете уличных фонарей, машущего рукой, когда автобус отъезжал.

“Он был таким милым”. Байюэ вздохнула. “Бедняга”.

“Тебе не показалось, что он был немного странным?” Спросила Джилинг.

“Сейчас все странные”, - сказала Байюэ. “После чумы. Не так, как когда мы росли”.

Это была правда. Ее мать была странной. Многие люди сходили с ума из-за того, что погибло так много людей. Джилинг подняла остатки пельменей. “Ну, в любом случае. Я не собираюсь подключать это к своей батарее”, - сказала она. Они оба попытались улыбнуться.

“Все наше поколение сумасшедшее”, - сказал Байюэ.

“Мы знаем, что все умирают”, - сказал Джилинг. За окном автобуса улицы были полны молодых людей, которые пытались жить, пока могли.

Все автобусные пересадки проходили гладко, как по шелку. Так быстро, что они были дома через сорок пять минут. Воскресный вечер был вечером кино, и все соседи Джилинг по комнате были в кино, так что они с Байюэ могли рассортировать деньги в комнате Джилинг. Она воспользовалась своим ключом-картой, и дверь со щелчком открылась.

Мистер Вэй стоял на коленях у аккумуляторных ящиков в их комнате. Он вздрогнул и прошипел: “Закрой дверь!”

Джилинг была так удивлена, что послушалась.

“ Мистер Вэй! - Позвала Байюэ.

Он был одет как военный на секретном задании, во все черное. Он показал им маленький черный пистолет. Цзилинг удивленно моргнула. “Мистер Вэй!” - сказала она. Было трудно воспринимать его всерьез. Даже весь в черном, он все равно оставался странным мистером Вэем, быстро моргающим за стеклами очков.

“ Запри дверь, ” сказал он. - И веди себя тихо.

“Дверь запирается сама по себе”, - объяснила Джилинг. “И мои соседи по комнате скоро вернутся”.

“ Поставьте стул перед дверью, ” сказал он и подтолкнул к ним стул из-за стола. Байюэ просунула его под дверную ручку. Окно было открыто, и Джилинг могла видеть, где он залез на стол и оставил след на журнале мод Таохуа. Таохуа собирался разозлиться. И что собиралась сказать Джилинг? Если кто-нибудь узнает, что в ее комнате был мужчина, у нее будут очень большие неприятности.

“Как вы попали внутрь?” - спросила она. “А как насчет камер?” Там были камеры наблюдения.

Он показал им маленький баллончик с аэрозолем. “Специальная краска. Из-за нее все выглядит туманным и тусклым. Охранники в наши дни такие ленивые, что никто никогда ничего не проверяет ”. Он на мгновение замолчал, явно испытывая отвращение к распущенной морали того времени. “Мисс Джилинг”, - сказал он. - Возьми отвертку и закончи отвинчивать компьютер от стены.

Компьютер? Она поняла, что он имел в виду батарейные отсеки.

Глаза Байюэ стали очень большими. “Мистер Вэй! Вы вор!”

Джилинг покачала головой. - Корпоративный шпион.

“Я патриот”, - сказал он. “Но вам, молодым, этого не понять. Сядьте на кровать”. Он махнул пистолетом в сторону Байюэ.

Пистолет был таким маленьким, что казался игрушечным, и его было трудно бояться, но все же Цзилинь подумала, что хорошо, что Байюэ села.

Цзилинг опустилась на колени. Мистер Вэй отсоединял именно ее коробку. Она была полностью справа, поэтому он начал с нее. Она почувствовала некоторую привязанность к нему, думая о том, что он сидит там, время от времени возвращая электричество в сеть, сокращая свои расходы на электроэнергию и свой долг. Она вздохнула и отвинтила его. Мистер Вэй наблюдал.

Она сняла его со стены, осторожно, чтобы не коснуться контактов. Ячейки накапливали заряд, и когда они были готовы, выключатель касался мембраны, и они разряжались. Все это происходило автоматически, и никто не знал, когда это произойдет. Мистер Вэй был бы очень расстроен, когда понял, что это не компьютер.

- Положи это на стол, - сказал он.

Она так и сделала.

- А теперь сядь со своим другом.

Цзилинг сел рядом с Байюэ. Настороженно следя за ними, он бочком подошел к био-батарее. Он открыл люк, куда они сбрасывали мусор, и попытался заглянуть внутрь, а также посмотреть на них. “Где органы управления?” он спросил. Он поднял его, прижав ладонь к сломанному заднему концу, где виднелись контакты.

“Постучи ею по столу”, - сказала Джилинг. “Иногда дверь заедает”. На самом деле никакой двери не было. Но это только что пришло ей в голову. Она надеялась, что клетки какое-то время не разряжались.

Мистер Вэй нахмурился и энергично постучал коробкой по столу.

Электрический скат Torpedinidae, способный генерировать ток в двести вольт примерно в течение минуты. Выходная мощность близка к одному киловатту в течение всего разряда, и хотя это не убьет обычного человека, это мощный шок. Мистер Вэй напрягся и упал, сжимая коробку и дико дергаясь. Раз ... два ... три ... четыре ... Мистер Вэй все еще дергался. Цзилинь и Байюэ переглянулись. Цзилинь осторожно обошел мистера Вэя. Он выронил маленький пистолет. Цзилинь поднял его. Мистер Вэй все еще бился в конвульсиях. Джилинг задавалась вопросом, умрет ли он. Или он уже был мертв, и электричество просто заставляло его подпрыгивать. Она не хотела, чтобы он умирал. Она посмотрела на пистолет, и ей стало еще хуже, поэтому она выбросила его в окно.

Наконец мистер Вэй уронил коробку.

- Он мертв? - спросила Байюэ.

Джилинг боялась прикоснуться к нему. Она не могла сказать, дышит ли он. Затем он застонал, и обе девушки подпрыгнули.

“Он не умер”, - сказал Джилинг.

“Что нам делать?” Спросила Байюэ.

“ Свяжите его, ” сказала Джилинг. Хотя она не была уверена, что они тогда с ним сделают.

Джилинг использовала шнур от своего магнитофона, чтобы связать ему запястья. Когда она схватила его за руки, он ахнул и слабо сопротивлялся, тогда она взяла свою наволочку и разрезала ее вдоль глухого конца, оставив пространство как раз такой ширины, чтобы в него могла пролезть его голова.

- Посади его, - сказала она Байюэ.

“ Ты посади его, - сказала Байюэ. Байюэ не хотела к нему прикасаться.

Цзилинь усадила мистера Вэя. “Накройте ему голову наволочкой”, - сказала она. Наволочка была похожа на рубашку без пройм, поэтому, когда Байюэ натянул ее через голову и плечи, она прижала его руки к бокам и стала чем-то вроде смирительной рубашки.

Джилинг достал из кармана бумажник и документы, удостоверяющие личность. “Зачем кому-то брать бумажник со взломом?” - спросила она. “У него шесть удостоверений личности. Один говорит, что он мистер Вэй.

“Вау”, - сказала Байюэ. “Дай-ка я посмотрю. Также мистер Ма. мистер Чжан. Два мистера Лю и мистер Цуй.

Мистер Вэй моргнул, его глаза наполнились слезами.

“Ты думаешь, у него слабое сердце?” Спросила Байюэ.

“Я не знаю”, - сказал Джилинг. “Разве он не был бы мертв, если бы знал?”

Байюэ обдумал это.

“ Байюэ! Посмотри на все эти юани! Цзилинь опустошил кошелек, пересчитывая. Почти восемь тысяч юаней

- Отпустите меня, - слабо попросил мистер Вэй.

Джилинг была рада, что он заговорил. Она была рада, что с ним, похоже, все в порядке. Она не знала, что они будут делать, если он умрет. Они никогда не смогут объяснить, что такое мертвый человек. Они окажутся по уши в долгах. И, вероятно, за что-нибудь сядут в тюрьму. “Может, нам позвонить тетушке с первого этажа и сказать ей, что он вломился?” - Спросил Цзилинг.

“Мы могли бы”, - сказала Байюэ.

“Не надо!” - сказал мистер Вэй более решительным тоном. “Вы не понимаете! Я из Пекина!”

“Мой отчим тоже”, - сказала Цзилинь. “Я, я из Баодина. Это примерно в часе езды к югу от Пекина.

Мистер Вэй сказал: “Я из правительства! Эти деньги - государственные!”

“Я тебе не верю”, - сказал Джилинг. “Почему ты влез через окно?”

“ Секретные агенты всегда проникают через окно? - Спросила Байюэ и начала хихикать.

“Потому что это место контрреволюционное!” - сказал мистер Вэй.

Байюэ прикрыла рот рукой. Цзилин тоже почувствовала себя неловко. Никто больше не произносил таких слов, как “контрреволюционерка”.

“Это место! Оно создает вещи, которые могли бы сделать Китай сильным!” - сказал он.

“Разве это не вкусно?” Спросила Байюэ.

“Но их не волнует Китай! Только деньги. Вместо того, чтобы использовать их для Китая, они продают их Америке!” - сказал он. В уголке его рта собралась слюна. Он начинал выглядеть невменяемым. “Посмотри на это место! Все чиновники обеспокоены связями ”Гуаньси!". Откаты. Гохси управлял Китаем, все это знали.

“Так, может быть, у вас есть антикоррупционное расследование?” Сказал Джилинг. Было проведено множество антикоррупционных расследований. Отчим Джилинга сказал, что обычно это означало, что кто-то влиятельный был зол на их шурина или что-то в этом роде, поэтому они обвинили его в коррупции.

Мистер Вэй застонал. “Некому расследовать их”.

Байюэ и Цзилинь посмотрели друг на друга.

Г-н Вэй объяснил: “В моем офисе, в офисе в Гуандуне, раньше работало двадцать человек. Специальные оперативники. Теперь здесь только я и госпожа Янг”.

- Они все умерли от птичьего гриппа? - спросил Джилинг.

Мистер Вэй покачал головой. “Нет, они все отправились работать по контракту в Саудовскую Аравию. На Ближнем Востоке можно заработать много денег. Намного больше, чем в Китае”.

“Почему бы вам с госпожой Ян не поехать работать в Саудовскую Аравию?” Спросила Байюэ.

Цзилинь думал, что господин Вэй произнесет какую-нибудь революционную речь. Но он просто опустил голову. “Она секретарь. Я бухгалтер”. И затем, понизив голос: “Она едет в Кувейт работать на мистера Лю”.

Им, вероятно, не нужны были бухгалтеры на Ближнем Востоке. Бедный мистер Вэй. Неудивительно, что он был таким ужасным секретным агентом.

“Дух революции исчез”, - сказал он, и в его глазах стояли настоящие, искренние слезы. “Знаете ли вы, что площадь Тяньаньмэнь была построена волонтерами? Люди приходили после своей обычной работы и укладывали брусчатку на площади. Сегодня люди смотрят на Гонконг”.

“Никому нет дела до кучки стариков в Пекине”, - сказал Байюэ.

“ Вот именно! Раньше у нас были сильные вооруженные силы! Но теперь военные слишком беспокоятся о своих собственных заводах и фермах! Они хотят, чтобы мы ушли из Таджикистана, потому что это подрывает их прибыль!”

Для Джилинг это показалось хорошей идеей, но она должна была признать, что ей не понравились новости, поэтому она не была уверена, почему они вообще воюют в Таджикистане. Что-то о мусульманских террористах. Все, что она знала о мусульманах, - это то, что они готовят отличную уличную еду.

“Разве вы не хотите быть патриотами?” - спросил мистер Вэй.

“ Ты вломился в мою комнату и пытался украсть мой— Ты же знаешь, что это не компьютер, не так ли? - Нет, - сказал Джилинг. “ Это биоаккумулятор. Они продают их американцам. Wal-Mart”.

Мистер Вэй застонал.

“Мы не работаем над специальными проектами”, - сказал Байюэ.

- Ты же сказал, что да, - запротестовал он.

“Мы этого не делали”, - сказала Джилинг. “Ты просто так подумала. Как ты узнала, что это моя комната?”

“Компания занесла всех своих работников в справочник”, - устало сказал он. “И сегодня вечер кино, все либо на улице, либо идут в кино. Я несколько недель держал здание под наблюдением. Сегодня я пошел за тобой на рынок. На прошлой неделе это была девушка по имени Пинли, которая разболтала обо всем, но ее не было в специальных проектах.

“ Я посадил тебя в автобус; я трижды рассчитал маршрут. У меня должен был быть час и пятнадцать минут, чтобы подъехать сюда, забрать коробку и убраться восвояси.

“Мы установили все наши связи”, - объяснила Байюэ.

Мистер Вэй был настолько подавлен, что даже не ответил.

Цзилинг сказал: “Я думал, правительство должно помогать рабочим. Если нас поймают, нас оштрафуют, и мы еще больше погрязнем в долгах”. Она просто говорила. Говорила, говорила, говорила слишком много. Это было слишком странно. Как будто кто-то умирал. Происходило что-то экстраординарное, например, твой отец умирал в соседней комнате, и все же обычные вещи продолжались. Ты готовил чай, твоя мать на следующий день открыла магазин и, плача, шила одежду. Люди приходили и делали вид, что ничего не замечают. Вот так все и было. Мистер Вэй ворвался к ним в комнату с пистолетом, и они рассказывали о Новой жизни.

-Долг? - переспросил мистер Вэй.

“Перед компанией”, - сказала она. “Мы все в долгу. Компания нанимает нас и говорит, что будет нам платить, но потом они берут с нас деньги за еду, одежду и общежитие, и это всегда стоит больше, чем мы зарабатываем. Вот почему мы сегодня исполняли рэп. Зарабатывать деньги, чтобы иметь возможность бросить курить ”. Дужка очков мистера Вэя была заклеена скотчем. Почему она не заметила этого в ресторане? Может быть, потому, что, когда ты боишься, ты замечаешь разные вещи. Когда твой отец умирает от чумы, ты замечаешь, что чехлы на стульях твоей матери нуждаются в стирке. Вы задаетесь вопросом, придется ли вам это делать или вы умрете прежде, чем приступите к работе по дому.

“Девушка Пинли, - сказал он, - она сказала то же самое. Это незаконно”.

“Конечно”, - сказала Байюэ. “Как будто кого-то это волнует”.

“Могли бы вы разоблачить коррупцию?” Спросил Цзилинг.

Мистер Вэй пожал плечами, насколько это было возможно в наволочке. “ Может быть. Но они просто дали бы взятки местным жителям, и все это исчезло бы”.

Все трое вздохнули.

“ За исключением, - сказал мистер Вэй, садясь немного прямее. “ Американцев. Они всегда расстраиваются из-за такого рода вещей. В прошлом году была корпорация "Шанхайская шестерка". Американцы сняли о них документальный фильм, после чего западные компании отказались вести бизнес. Если они получили от нас информацию о том, что делает ”Новая жизнь"...

“Кто еще собирается покупать био-батареи?” Сказал Байюэ. “У компании будут большие проблемы!”

“Пекин может пригрозить большим разоблачением, сообщите об этом газете New York Times!” - взволнованно сказал г-н Вэй. “Моему руководителю в Пекине это понравится! Он любит СМИ!”

“Тогда вы можете устроить большой показательный процесс”, - сказал Джилинг.

Мистер Вэй кивнул.

“Но что нам от этого?” Спросила Байюэ.

“Когда будет суд, им придется аннулировать ваш долг!” - сказал мистер Вэй. “Даже выплатить вам большой штраф!”

“Если я позвоню дежурной тетушке и скажу, что поймала корпоративного шпиона, они дадут мне большую премию”, - сказала Байюэ.

“Разве вы не заботитесь о других работниках?” - спросил мистер Вэй.

Цзилинг и Байюэ посмотрели друг на друга и пожали плечами. Правда? “Что они вообще собираются с тобой сделать?” Спросила Цзилинг. “Вы все еще можете сделать большое разоблачение. Но тогда нам не придется ждать”.

“Послушай, - сказал он, - ты отпускаешь меня, и я оставляю тебе мои деньги”.

Кто-то дернул дверную ручку.

“Пожалуйста”, - прошептал мистер Вэй. “Вы можете быть героями для своих коллег по работе, даже если они никогда об этом не узнают”.

Джилинг сунула деньги в карман. Затем взяла и бумаги.

“Ты не можешь взять это”, - сказал он.

“Да, я могу”, - сказала она. “Если через шесть месяцев не будет большого коррупционного скандала? Мы можем рассказать всем, как две фабричные девчонки перехитрили правительственного секретного агента ”.

“Шесть месяцев!” - сказал он. “Этого недостаточно!”

- Лучше бы так и было, - сказал Джилинг.

За дверью Таохуа позвал: “Цзилинь? Ты там? Что-то не так с дверью!”

“Минутку”, - позвала Джилинг. “У меня были проблемы с этим, когда я вернулась домой”. Мистеру Вэю она сурово прошептала: “Не вздумай ничего предпринимать. Если ты это сделаешь, мы будем орать изо всех сил, и все сбегутся”. Они с Байюэ стянули наволочку с головы мистера Вэя. Он начал вставать и дернул бумбокс, который с грохотом покатился по полу. - Подожди! - прошипела она и развязала его.

- Что это? - крикнул Таохуа через дверь.

“ Держись! - Крикнул Цзилинг.

Байюэ помогла мистеру Вэю встать. Мистер Вэй взобрался на стол и затем схватился за веревку, свисавшую снаружи. Он на мгновение замолчал, словно пытаясь придумать, что сказать.

“Революция - это не званый ужин, не написание эссе, не написание картины, не вышивание”, - сказала Цзилинг. Это была любимая цитата ее отца из председателя Мао. “...это не может быть таким утонченным, таким неторопливым и нежным, таким умеренным, добрым, обходительным, сдержанным и великодушным. Революция - это восстание, акт, посредством которого один класс свергает другой”.

Мистер Вэй выглядел так, словно вот-вот заплачет, и вовсе не потому, что им двигал патриотизм. Он отступил назад и исчез. Цзилинь и Байюэ выглянули в окно. Он действительно спустился по стене, совсем как секретный агент из фильма, но это было всего в двух историях. Посреди журнала Таохуа все еще виднелся большой отпечаток ноги, и комната выглядела так, словно на нее обрушился шторм.

“Они подумают, что у тебя был парень”, - прошептала Байюэ Цзилин.

“Ага”, - сказал Джилинг, вытаскивая стул из-под дверной ручки. “И они подумают, что он богат”.

Было воскресенье, и Цзилинг с Байюэ сидели на пляже. Зазвонил сотовый Цзилинга, негромкий перезвон хип-хопа M.I.A. Несмотря на то, что было воскресенье, звонила одна из девушек из "Новой жизни". Воскресенье должно было быть выходным, но она все равно ответила на звонок.

“Цзилинь? Это Ся Мэйли? Из отдела упаковки. Таохуа рассказала мне о вашем бизнесе? Может быть, вы могли бы мне помочь?”

- Конечно, - ответила Джилинг. Сколько ты задолжала, Мейли?

“Три тысячи восемьсот юаней”, - сказала Мейли. “Я знаю, что это много”.

Джилинг сказал: “Не так уж плохо. Однако у нас есть много людей, у которых уже есть кредиты, и, вероятно, пройдет несколько недель, прежде чем я смогу их вам предоставить ”.

На средства г-на Вэя Цзилинь и Байюэ открыли банковский счет. Они выкупили себя, а затем открыли небольшой кредитный бизнес, где выкупали людей из "Новой жизни". Затем людям пришлось заплатить им немного больше. У каждого из них была работа — Джилинг работала в компании, производящей игрушки. Каждый день она садилась за стол, где накладывала кусочек пластика особой формы на тело маленькой куклы, фигурки. Пластик плотно прилегал к фигурке и имел вырезы. Цзилинг обрызгал все это красной краской, и когда кусок пластика был поднят, на фигурке была красная рубашка. Это было скучно, но в конце недели она получила зарплату вместо того, чтобы быть обязанной компании.

Они с Байюэ потратили все свои свободные деньги на займы, чтобы вытащить девочек из Новой жизни. Все больше и больше займов и все больше и больше платежей. Теперь "Новая жизнь" прислала им письмо с угрозами, в котором говорилось, что то, что они делают, незаконно. Но мистер Вэй сказал, чтобы они не волновались. Пришли два чиновника, поговорили с ними, показали юридические документы и попросили объяснить все, что произошло. Вскоре, пообещали чиновники, они подадут на New Life в суд.

Цзилинь не был так уверен насчет чиновников. В конце концов, мистер Вэй был чиновником. Но им позвонил иностранный репортер. Он был из газеты под названием The Wall Street Journal и сказал, что пишет статью о нехватке рабочей силы в Китае после птичьего гриппа. Он сказал, что в некоторых местах на Западе были сообщения о рабстве. Его китайский был очень хорош. Его история должна была выйти в Соединенных Штатах завтра. Тогда она решила, что чиновникам придется что-то предпринять, иначе они потеряют лицо.

Джилинг попросила Мейли перезвонить ей через две недели — хотя, надеюсь, через две недели никому не понадобится помощь, чтобы сбежать из "Новой жизни", — и написала себе заметку в своем маленьком блокноте.

Байюэ сидела и смотрела на воду. “Я впервые на пляже”, - сказала она.

“Океан такой большой, не правда ли?”

Байюэ кивнула, ковыряя белый песок. “Люди всегда так говорят, но ты не узнаешь, пока не увидишь”.

Цзилинг сказала: “Да”. Забавно, она прожила здесь несколько месяцев. Байюэ прожила здесь больше года. И они ни разу не были на пляже. Пляж был прекрасен.

“Мне жаль мистера Вэя”, - сказала Байюэ.

“ Правда? - Спросил Джилинг. - Ты думаешь, у него действительно была дочь, которая умерла?

“Возможно”, - сказал Байюэ. “Погибло много людей”.

“Мой отец умер”, - сказал Джилинг.

Байюэ бросила на нее быстрый взгляд искоса, затем снова перевела взгляд на океан. “Моя мать умерла”, - сказала она.

Цзилинь была удивлена. Она никогда не знала, что мать Байюэ умерла. Они говорили о стольком, но никогда об этом. Она обняла Байюэ за талию, и они немного посидели так.

“В каком-то смысле я чувствую себя плохо”, - сказала Байюэ.

“Как же так?” Спросил Цзилинг.

“Потому что нам пришлось украсть капитал, чтобы бороться с Новой жизнью. Это делает нас капиталистами”.

Цзилинг пожал плечами.

“Я бы хотел, чтобы все было так, как во время революции”, - сказал Байюэ. “Все было намного проще”.

“Да, - сказал Джилинг, - и они были бедны, и многие из них умерли”.

“Я знаю.Байюэ вздохнула.

Джилинг знал, что она имела в виду. Было бы неплохо ... убедиться, что правильно, а что нет. Хотя нет, если это заставило вас полюбить мистера Вэя.

Бедный мистер Вэй. Его дочь действительно умерла?

“ Привет, ” сказала Джилинг, “ мне нужно позвонить. Подожди здесь. Она немного прошла по пляжу. Было ветрено, и она повернулась спиной, чтобы защитить мобильный телефон, как будто кто-то зажигал спичку. “Привет, - сказала она, - привет, мама, это я. Цзилинг”.

OceanofPDF.com

Он Же Площадь Святого Марка

Ричард Боуз

Часть Первая

Позже в жизни Джуди использовала другие имена. Но она была Джуди Финч, когда росла на площади Святого Марка, которая сама по себе является своего рода псевдонимом для трех кварталов 8-й улицы между Третьей авеню и парком Томпкинс-сквер.

Весной 65-го ей исполнилось пятнадцать, и у нее появился тот, кого она считала своим первым настоящим парнем. Джуди была светловолосой и голубоглазой. У мальчика, который называл себя Рэем Лайтом, были темные волосы, карие глаза, он был почти на год старше и немного выше. Но волосы у них были одинаковой длины, и в некоторые дни, не планируя этого, они одевались почти одинаково.

Однажды солнечным днем, сидя на крыльце соседнего дома, они сливались друг с другом: его голова покоилась у нее на плече, ее ноги, обтянутые джинсами, перекинулись через его ноги, один передавал другому свою последнюю сигарету.

Рэй Лайт не было его настоящим именем. Он выбрал его сразу после побега из дома. Когда он заговорил об этом, Джуди увидела его сидящим на краю погрузочной платформы в Огайо, ожидающим парня, любого парня, который отправит его в Нью-Йорк. Она думала, что возможность сделать это - еще один признак того, что они влюблены.

Худой, нервный мужчина, который подобрал его, прежде чем приступить к делу, спросил, как его зовут. Вместо занудного Джонатана Дункана, как его называли с рождения, появился Рэй Лайт. Позже и Рэю, и Джуди пришло в голову, что это было пророчество.

Рэй был родом из очень милого пригорода Цинциннати. Его семья не ожидала, что у сына будут длинные волосы, и он захочет рисовать, танцевать, музицировать. То, что он хотел делать, менялось изо дня в день.

Когда он заговорил об этом, Джуди подумала, что его планы были отчасти безнадежными. Она имела некоторое представление о том, как все это работает. Ее отцом был скульптор-концептуалист Джейсон Финч. Ее матерью была эссеистка и критик Анна Мьюир. Она собиралась изучать актерское мастерство.

Рэй жил с парнем, которого он называл Человеком, который каждое утро запирал Рэя на чердаке на 4-й улице, когда тот уходил на работу, и впускал его обратно, когда он возвращался домой. Когда она подумала о его ситуации, что-то глубоко внутри Джуди заныло.

Рэй только что сказал: “Я собираюсь попросить Этого Человека одолжить мне денег на гитару”, когда она подняла глаза и увидела другого парня, стоящего там и ожидающего, когда они обратят на него внимание.

“Прикурить не найдется”, - спросил парень и помахал незажженным "кэмел". Рэй протянул ему спички и посмотрел прямо в лицо. Джуди окинула его беглым взглядом.

Он слегка размашисто прикурил, вернул коробок спичек и сказал: “Меня зовут Б.Д.”. Они назвали ему свои имена. Он сказал, что только что переехал в этот район и хотел бы знать, где можно послушать музыку. Они сказали ему, что на Вашингтон-сквер играют hootenannies, а в маленьких кафе Ист-Энд-Вест-Виллидж - фолк-рок.

Когда он спросил: “Есть ли здесь место, где я могу набрать травы?” - они оба покачали головами, а когда он не ушел, встали и именно это и сделали.

Позже они сравнили записи, и оба сразу поняли, что этот парень был из дома престарелых. Его официальная стрижка, белая футболка, кроссовки и джинсы были похожи на униформу.

Реабилитационный центр на Сент-Маркс-Плейс, недалеко от Первой авеню, был местом для мальчиков-подростков, чьи родители были вовлечены в судебную систему, или в больницу, или каким-то образом не могли или не хотели заботиться о них. Они следовали определенному типу — белые, худые, немного шокированные — и их держали там до тех пор, пока они не закончили среднюю школу и не поступили в колледж или, что более вероятно, не пошли в армию. Вьетнам только начинал накаляться.

“ Он что, наркоман? Джуди задумалась.

“Если он не в реабилитационном центре, то у него отличное прикрытие”, - сказал Рэй.

Они прошли мимо дома Джуди. Студия ее отца занимала первый этаж здания на южной стороне собора Святого Марка, недалеко от угла Второй авеню. Первый этаж когда-то был сараем, когда это был дом торговца, и там держали лошадь с повозкой.

Двери сарая давным-давно были зацементированы, в них были прорезаны окна. Ее отец использовал его как свою студию.

Ее матери часто не было дома. На той неделе она была в Мэдисоне и вела семинар по творчеству Кейт Шопен. Поскольку студия ее отца была слишком переполнена, чтобы предоставить ему необходимое пространство, он начал проводить много времени наверху, в гостиной. Он свернул ковер, обнажив блестящий паркетный пол, и разложил ряд кирпичей, как костяшки домино в S-образном порядке. Он прорабатывал точную форму и динамику упавших кирпичей. На полу были царапины. Здание было куплено на деньги ее матери.

Сегодня там был Джек Мур из Музея современного искусства, он курил сигарету и потягивал виски. Он улыбнулся, поздоровался с Джуди и кивнул Рэю.

Джейсону Финчу было сорок, а выглядел он на тридцать. На нем была джинсовая рабочая рубашка и рабочие ботинки. Когда Джейсон Финч работал с кирпичами, электропроводкой, трубами, как в своей последней работе, он всегда начинал вести себя и звучать как рабочий, член профсоюза, делающий то, за что ему платят.

“ Привет, - сказал он Джуди, делая пометки на обратной стороне конверта. - Ты написала ту научную статью?

“Я закончила это во время учебного периода и сдала”, - сказала она, хотя сама этого не делала, и Джек Мур, с лицом полицейского и носом пьяницы, усмехнулся.

“Мы собираемся посмотреть телевизор”, - сказала она. Ее отец неопределенно кивнул. Одно правило ограничивало время пребывания Джуди и Рэя в доме. Она не могла допустить, чтобы он находился в ее комнате с закрытой дверью.

Рэй позволил ей взять инициативу в свои руки. Они целовались долго и крепко, в то время как на экране актер, одетый как почтальон, разговаривал с клоуном, который говорил, поднимая голосовые шарики с написанными на них словами. Она переключила канал, и ближе к вечеру в другом городе группа парней в пиджаках на трех пуговицах и узких галстуках и девушек в коротких юбках и с длинными волосами танцевали так, словно это был субботний вечер.

Они немного потанцевали, хихикая и прижимаясь друг к другу. Ее отец и критик смеялись в гостиной.

Еще одно правило ограничивало их совместное времяпрепровождение. Рэю приходилось уходить незадолго до шести, чтобы успеть к Мужчине. Джуди находила это трагичным и романтичным. Обычно она провожала его до 4-й улицы.

В тот день он хотел уйти немного пораньше и выбрал обходной маршрут. Обычно Рэй никогда не хотел приближаться к реабилитационному центру. В тот вечер он настоял, чтобы они прогулялись по площади Святого Марка.

В сумерках, прислонившись к кирпичной стене, соседские мальчишки — некоторые все еще в остатках формы католической школы — играли в гандбол, украинцы против поляков.

На другой стороне улицы дети из дома престарелых облокотились на перила перед своим зданием и наблюдали. Они даже не разговаривали друг с другом, не говоря уже о том, чтобы создавать собственные команды. Каждый стоял отдельно от других и наблюдал за прохожими. Позади них, в окнах первого этажа, Джуди видела свет в обеденном зале. Рэй бросил в их сторону небрежный взгляд, но Джуди знала, что он ищет БД.

Этот Человек жил на 4-й улице между Бауэри и Второй авеню на верхнем этаже здания-мансарды, в котором по большей части все еще были фабрики. Джуди, когда она впервые встретила Рэя пару месяцев назад, проходила мимо него ночью и смотрела на огни в окнах. В тот вечер они целовались и обнимались через несколько домов от дома, где он жил.

- Ты искал БД, - сказала она.

“Я думаю, он наблюдатель”, - сказал ей Рэй.

-Что? -спросиля

- Тот, кто ищет беглецов, - сказал он, поцеловал ее в последний раз и вошел внутрь, чтобы позвонить и получить разрешение подняться наверх.

Джуди, затаив дыхание, смотрела ему вслед. Она никогда не слышала, чтобы он называл себя беглецом. На мгновение, когда он это сказал, она увидела образ фигуры, бегущей по середине шоссе поздно ночью, фары проносились мимо него в обоих направлениях. И она знала, что таков был его образ самого себя.

Прогуливаясь с мыслями об этом, Джуди позволила себе парить над поверхностью города, над густым дымом украинской колбасной фабрики, над высокой женщиной в трико, танцевальной юбке и с прямыми черными волосами, несущей химчистку в одной руке и футляр для трубы в другой, над пожарными машинами, мчащимися по проспекту, и ощущением случайного вечернего морского бриза, который еще не унес городскую сажу и жир.

Она была на площади Святого Марка, проходила мимо Dom, большого старого польского свадебного зала, когда кто-то сказал: “Привет”. И прямо перед ней появился Б.Д. с сигаретой в зубах.

Позже Джуди пришло в голову, что он мог проследить за ними до дома Рэя, а затем обогнуть его и случайно встретить ее там.

- Ты опоздаешь на ужин, - сказала она, указывая на дом престарелых.

“Пока я вовремя отключаю свет, им все равно”, - сказал он, ничуть не сбившись с ритма и нисколько не удивившись тому, что она знала, где он живет.

Они на мгновение остановились среди славян и испанцев, которые выходили из грохочущего метро и автобусов по дороге домой с работы, студентов и поэтов, неуклюжих алкашей и пары старых проституток с умами, подобными конфетти, идущих на свои тусовки на 14-ю улицу. Человек, называвший себя мистером Уильямом Шекспиром и одетый в бархатный камзол и красное трико, прошел мимо них, произнося про себя чистые стихи.

БД спросил: “Ты живешь где-то поблизости?” - и она неопределенно кивнула в сторону своего дома. “С твоими родителями?”

То, как он спросил, заставило ее немного посочувствовать ему. Она ответила: “Сейчас в основном с моим отцом”.

- Чем он занимается? - спросил я.

- В наши дни он в основном каменщик.

“Хорошая работа”, - сказал он. “Мой отец работал в "Дейли Ньюс". Он заболел и умер, и у меня был выбор: жить с семьей, которая мне не нравится, или переехать сюда”.

Джуди была удивлена, что он говорил лучше, чем она слышала от него раньше, и что он так рассказывал ей о себе. После этого она никогда не будет доверять ему. Но прямо тогда она попрощалась и, оказавшись в дверях, несколько раз подумала о том, что его нос немного приплюснут, а на футболке размытыми буквами написано "ЗОЛОТАЯ ГВОЗДИКА ПОЛИЦЕЙСКОЙ АТЛЕТИЧЕСКОЙ ЛИГИ".

Она посещала среднюю школу квакеров на Стайвесант-парк, в восьми кварталах вверх по Второй авеню от того места, где она жила. Когда она вышла оттуда в конце дня, Рэй стоял на другой стороне улицы.

Он закинул одну ногу за спину и прислонился к старинному железному забору с шипами, окружавшему парк, курил "Мальборо", поглядывая на прохожих. Увидев его в позе жулика, она впервые поразилась, каким потерянным он выглядел.

Она перешла улицу и взяла его под руку, когда они шли через Стайвесант-парк. Она подумала о том, что он всегда ждал, когда она возьмет инициативу в свои руки, и представила, что именно это он делал с этим Мужчиной.

“Этот парень Б.Д. не в реабилитационном центре”, - сказал он. - Я зашел туда сегодня утром и спросил, но никто о нем не слышал.

“Я знал, что рискую. Один из консультантов заговорил со мной. Вел себя так, как будто думал, что я пришел в поисках убежища. Он странный. Сказал, что они принимают беглецов. Пытался помешать мне уйти и затащить в душ, прежде чем я уйду. ” Джуди видела все это, пока он говорил.

Они рука об руку прошли мимо церкви Восточного обряда и странных магазинчиков, которые отправляли посылки в Восточную Европу, и остановились на другой стороне 10-й улицы, подальше от банды психованных, гоняющих итальянских подростков, которые ошивались за углом.

Его трясло. Они сидели на скамейке в соборе Святого Марка на кладбище церкви Бауэри, и она обнимала его. “Они знают, что я здесь. Этим утром, когда я вышел из дома, я увидел Б.Д., кем бы он ни был, прямо на улице. Они попытаются забрать меня домой. Мои родители поместят меня в психиатрическую больницу”.

В тот день Рэю не хотелось шататься по окрестностям. Поэтому они с Джуди широким кругом направились в Гринвич-Виллидж, через Вашингтон-сквер, мимо кофеен и итальянских клубов, по улицам, вдоль которых выстроились здания с потогонными цехами, мимо гаражей и мест, где можно было купить живых цыплят на убой.

Всю дорогу он говорил о том, что собирается делать. Он расскажет Мужчине, что произошло, получит как можно больше наличных и уйдет. Он позвонит ей, когда будет в пути, и, может быть, она сможет встретиться с ним, и они попрощаются.

Это было похоже на то, что центр ее мира вот-вот исчезнет. Она предложила спрятать его в своем доме, чтобы друзья ее родителей помогли ему.

Но он отказался. Она увидела отражение Рэя в зеркале в одном халате и с бритой головой, стоящего в помещении, похожем на больничный или тюремный коридор. Тогда Джуди впервые увидела его будущее. Они оба знали, что именно это с ним и произойдет.

Оба плакали, и было почти темно, когда они ступили на порог его дома. Ничего не происходило: женщина толкала детскую коляску, мусорный бак был вывезен на обочину, пара трансвеститов неторопливо направлялась к клубу 86 возле Второй авеню.

Они подошли к его двери, и он повернулся, чтобы поцеловать ее. “Я никогда не знал никого, похожего на тебя. Ты часть меня. Ты можешь видеть, о чем я думаю. Ты - единственная причина, по которой я остался здесь.

Дверь в здание открылась, и парень, который ждал в коридоре, вышел и схватил Рэя. Машина, должно быть, была прямо за углом, потому что появилась и остановилась прямо за ними. Мужчины были крупными, но они никому не причинили вреда. Двое из них надели на Рэя наручники и отнесли его, несмотря на его крики и метания, на заднее сиденье машины.

Третий не позволил Джуди вмешаться. Отклонил ее руки, отбил удары ногой. “Ты говнюк”, - закричала она.

“ Послушайте, мисс, вам не следует так говорить, ” сказал он и широко улыбнулся. Затем он повернулся, запрыгнул на заднее сиденье, и они помчались по улице.

Джуди побежала за машиной, попыталась вспомнить права, но не смогла. Она почувствовала ярость и страх Рэя. Его вдавили лицом в сиденье, стянули штаны. В его задницу воткнули иглу.

После этого он утек, как вода сквозь ее пальцы, когда она стояла на углу и пыталась удержать его в своих мыслях и сердце. На мгновение у нее мелькнуло видение трех фигур на фоне чего-то похожего на разноцветных амеб, извивающихся под огромным микроскопом.

Джуди осознала, что фоновым шумом был мужской крик: “Я убью вас, сукины дети! Верните его! Он сияет! Он - будущее!”

Люди на улице, которые едва заметили похищение, уставились на здание. Она оглянулась и увидела парня с растрепанными волосами и глазами, который, высунувшись из окна, смотрел туда, куда уехала машина. Джуди знала, что это тот самый Мужчина, и ненавидела его всем, что в ней было.

Она побежала домой, желая запереться в своей комнате, но там была ее мать. Как и Рэндольф Крейн и Эвелин Киллин, пожилая супружеская пара, театральные актеры, которые всегда нравились Джуди.

Ее отец был внизу, в студии, и оттуда доносился звук электропилы. Ее мать стояла на лестнице и говорила ему подняться, потому что у них гости, и это было невежливо. Рэндольф и Эвелин говорили, что понимают. И Джуди прошла мимо них, закрыв лицо руками, побежала наверх и захлопнула дверь ванной.

Ее мать пыталась отговорить ее. “Дорогая, я знаю, что меня не было дома, и ты чувствовала себя брошенной. Но скажи мне, что не так, чтобы я мог тебе помочь.

“Я не твой ребенок!” - закричала она.

Следующим попытался ее отец, сдерживая эмоции, как и подобает честному рабочему. - Джуди, скажи мне, кто причинил тебе боль.

“Ты не могла видеть того, кого я люблю, когда он был перед тобой!”

Это была Эвелин Киллин, которая подошла к двери так тихо, что Джуди не знала, что она там, пока она не заговорила. “ Ты потеряла своего молодого человека, дорогая. Ее голос был необычайно юным. - Я прочла это в тебе, когда ты только что промчалась мимо меня.

Несколько лет спустя Джуди нашла именно эти строки, когда готовилась к роли Норы, старшей сестры, в романтической комедии 1930-х "Сентябрьская фантазия".

Однако в тот вечер, закутавшись в халат, она рассказала им всем свою историю, заливаясь слезами и икая.

Позже она услышала, как ее мать внизу, в гостиной, отчетливо произнесла: “Ты позволяешь ей болтаться там, где ее могут похитить”.

Затем ее отец пробормотал что-то невнятное. И ее мать сказала: “Твоя семья. Они достаточно ненормальные. Твои родители сказали мне, что я не гожусь в матери.

- Мои родители! Твой старик выглядел как экспонат музея восковых фигур.

- Его денег было достаточно, чтобы купить это чертово место.

На следующее утро, когда Джуди направлялась в школу, ее отец, словно по совпадению, выходил из дома в то же самое время. И, как будто это была самая нормальная вещь, которую только можно вообразить, он пошел с ней в школу пешком.

И ей было так одиноко из-за отсутствия Рэя, что она позволила ему сделать это.

БД находился на углу Второй авеню. Его вид так разозлил Джуди, что она рассказала своему отцу, кто он такой и откуда ей известно, что он выдал Рэя полиции.

В тот день в школу пришла ее мать и забрала дочь из учебного зала. Она собрала два чемодана и сказала, что Джуди собирается в небольшой отпуск с Рэндольфом и Эвелин в их доме в округе Бакс.

Она была слишком удивлена и растеряна, чтобы должным образом протестовать. Затем последовал развод ее родителей, затем они с матерью переехали в Кембридж, штат Массачусетс, после чего она оказалась в школе в Вермонте. Прошло пару лет, прежде чем она получила известие от Рэя, и еще дольше, прежде чем она смогла увидеть площадь Святого Марка хотя бы мельком.

Часть Вторая

Осенью 1968 года BD называл себя Бобби Дэнтоном. Ему нравились простые названия для обложек, которые было легко запомнить. Он вернулся в город, где родился и вырос, и работал в Ист-Виллидж, где работал раньше.

БД было двадцать три, выглядел он на пару лет моложе и мог, при необходимости, коротко побриться, застенчиво улыбаться и сойти за девятнадцатилетнего или даже восемнадцатилетнего. Это был полезный талант в его работе.

Его волосы доходили только до ушей. Он отрастил бороду и усы как потому, что бывал здесь раньше и ему нужно было скрывать свое лицо, так и потому, что это было модно.

Его запас травы был высшего сорта, и он не скупился на нее. Работодатель снял ему квартиру на третьем этаже многоэтажки на 7-й улице за углом от парка Томпкинс-сквер.

Однажды в понедельник утром того октября он немного повалялся в постели с Рейчел, официанткой из бара "Стэнли" на Сент-Марко. Они познакомились накануне вечером. Он что-то проворчал, она застонала, и этот шум привлек внимание Марлен, его шестилетней немецкой овчарки, которая поскреблась в дверь и трижды гавкнула.

Когда он вернулся после того, как накормил и напоил Марлен и пообещал ей хорошую долгую прогулку, Рейчел сидела и раскуривала косяк. Она была певицей. Этим утром она выглядела немного старше, чем он предполагал. “Твоя собака - ревнивая сука”, - сказала она, но мило улыбнулась.

Кроме большой подержанной кровати, в комнате не было ничего, кроме подержанного комода с лампой на нем и ночного столика с часами и радиоприемником. “Ты не занимаешься украшательством”, - заметила она, оглядываясь по сторонам и потягивая. “Большинство парней повесили бы плакат; может быть, у них где-нибудь завалялась бы пара пластинок. Это то, что художники называют строгой экономией”.

Он вспомнил, что Рейчел, с ее вьющимися темными волосами и зрелым телом, тоже была натурщицей художника. Фактически, именно это впервые заинтересовало его в "Стэнли". “Ты знаешь Джейсона Финча?” спросил он. “Он занимается скульптурой”.

Джейсон теперь редко появляется. Все артисты собрались в Max's Kansas City. И уорхоловская тусовка тоже. В прошлом году Уорхол арендовал "Дом", старый польский свадебный зал наверху от "Стэнли".

Он назвал это место "Взрывающийся пластик неизбежен". Повсюду были Velvet Underground, Нико и все остальные его фрики. А потом, пуф, он потерял интерес, и они все уехали на окраину. У нас все еще полно уродов, только не этих. Откуда ты знаешь Джейсона?”

Он хотел сказать: "я знал его дочь",но признал, что это было бы глупо. Частью прикрытия Б.Д. было то, что он изучал архитектуру в Cooper Union. Поэтому он сказал: “Мы говорили о нем в классе”.

Она кивнула, собрала свои вещи, встала и пошла в ванную. Она была полнее, чем ему хотелось, и немного старше. Но пиво, джин, травка и пара порций гашиша с добавлением опиума сгладили ситуацию.

Ожидая ухода своей гостьи, он почесал Марлен за ушами способом, который, как он узнал, ей нравился, и послушал звуки мандолин и гитар из далекой стереосистемы и автомобильные гудки на улице.

Мысли о Джуди Финч напомнили ему о его последней поездке по окрестностям. Тогда Б.Д. было двадцать, и он только что закончил службу в армии. Реабилитационный центр, куда он попал, когда его семья однажды распалась, был хорошей подготовкой к жизни в казарменном обществе. Он научился сохранять надлежащую дистанцию, защищать свою частную жизнь.

Колледж его не интересовал. Когда он остановился у дома, консультант, который знал его, когда он был постоянным жителем, сказал, что частное детективное агентство ищет кого-то, кого они могли бы использовать для работы под прикрытием.

Это была работа Б.Д. в тот день, когда он выслеживал Джонатана Дункана. Маленький Джонни сменил имя на Рэй и начал жить с цыплячьим ястребом. Он сидел на крыльце и целовался с кем-то, похожим на его близнеца, но оказавшимся девушкой. У них была аура, которую БД все еще чувствовал, но не мог описать даже самому себе. Он был удивлен, что они не собрали толпу.

Когда Рейчел ушла, Б.Д. сунул фотоаппарат в карман куртки, пристегнул поводок к ошейнику Марлен и отправился на работу.

Это было прекрасное утро с затяжной прохладой в тени и теплом на солнце. Она почти гарцевала на конце поводка. Он унаследовал Марлен от другого агента. Они хорошо ладили, и прогулки с ней были отличным прикрытием для прогулок.

На авеню А, сразу за воротами парка Томпкинс-сквер, стояла гибкая девушка с пустыми зелеными глазами в балетной юбке, бретельке, сандалиях и, возможно, больше ни в чем. Она называла себя Крейзи Кид , и он видел ее пару дней назад на вечеринке в лофте на авеню С.

- Привет, собачник, - сказала она.

Он приказал Марлен сесть, и она позволила себя погладить. “Почему твои родители назвали тебя Крейзи Кид?” - спросил он, и девочка тихо рассмеялась. Он предположил, что ей, может быть, шестнадцать, а он даже не знал ее настоящего имени, и у него не было причин полагать, что кто-то ее ищет.

Все, что он знал, это то, что она была милой, а парень, за которого она цеплялась, был подонком. Ему нравилось представлять, как он спасает людей.

Последние пару лет, пока его лицо стиралось из памяти местных жителей, его работодатели, Guardian Lamp Investigations (“Потерянные и сбежавшие дети - наша специальность и наша миссия”), отдали его в аренду частной детективной фирме на Верхнем Среднем Западе.

Последним местом, где он работал, был Мэдисон, где его звали Дэнни Бреммер, и он был настоящим армейским дезертиром, простым парнем из Эри, Пенсильвания, скрывавшимся, потому что не хотел ехать во Вьетнам. Одна аварийная площадка передавала его другой, как священную реликвию, и детей хватали и возвращали в свои семьи вслед за ним.

В рекламе фирмы "Желтые страницы" на Среднем Западе был нарисован человек в чем-то, что могло сойти за форму полицейского, светящий фонариком в переулок, где съежилась испуганная маленькая девочка со слезящимися глазами. На самом деле, последний сбежавший ребенок, которого он помог вернуть (в семью богатых производителей алюминия, боявшихся скандала), был семнадцатилетним трехсотфунтовым толстяком с ненасытным аппетитом к метедрину и шлюхам, которые садились ему на лицо.

Когда Крейзи Кид попрощался с немецкой овчаркой, а затем и с ним самим, он пошел на собачью площадку и спустил Марлен с поводка. Она рванулась вперед, остановилась, казалось, наблюдая за слегка коренастым псом, в котором было что-то от добермана.

Чуть дальше за забором, глядя сквозь собак, деревья и железные фонарные столбы этого обшарпанного старомодного парка с таким видом, словно он заглядывал в пуп вселенной и ему не нравилось то, что он видел, стоял тощий чернокожий мужчина с седыми волосами. Он был одет в потрепанные парадные брюки в тонкую полоску и водолазку с высоким воротом. На голове у него была потрепанная бархатная борсалино, которая, должно быть, когда-то принадлежала сутенеру.

БД предположил, что когда-то таким человеком был Чамблисс. Однако прямо сейчас он в основном занимался торговлей, выбрасыванием мусора и лазанием по пожарным лестницам, чтобы проникать в квартиры людей, которые днем ходили на работу.

БД двинулся вдоль забора, не сводя глаз с Марлен, как будто это было его заботой. Когда он подошел ближе, Чамблисс, не отводя взгляда и не шевеля губами, сказал: “Та, которая вас интересовала? Называет себя Авророй?”

Марлен мчалась в импровизированном рюкзаке вверх по земляному холмику и вниз по другой стороне. Какая-то женщина крикнула “Регал!” собаке породы доберман.

Чамблисс сказал: “Она в политической коммуне на углу авеню Б и Шестой улицы, юго-восточный угол. Там заправляет какая-то лесбиянка-коммунист. На витринах висели фотографии председателя Мао. Я видел, как Аврора ходила за покупками в винный магазин за углом. Она делает это каждое утро ”.

Мимо прошла группа детей, босоногих и в лохмотьях, звенящих коровьими колокольчиками и скандирующих "Харе Кришна”. Полицейская машина с мигающим вишневым верхом промчалась по 9-й улице. Все дети закричали “Свинья” и показали копам средний палец.

- Я дал тебе преимущество, - сказал Чамблисс. Ты должен мне двадцать.

“Пятница”. БД просто выдохнул это слово, но по сравнению с голосом другого мужчины показалось, что он кричит. Такова была политика компании, Чамблисс получал зарплату за неделю в пятницу.

Чамблисс долго молчал, но БД знал, что он собирается заговорить снова. Он прислушивался к затихающим песнопениям, к далекому вою сирен, к случайному тявканью и рычанию с собачьего выгона.

Затем он услышал: “Я слышал, какой-то странный чувак прошлой ночью спрашивал о работе под прикрытием. Говорит, что знал, что один работал по соседству несколько лет назад под видом мальчика из дома престарелых, называя себя Б.Д.. Хочет знать, что с ним стало.

БД всегда носил в кармане тонкую сложенную двадцатку. Она была у него в руке, когда Чамблисс оттолкнулся от забора. Чернокожий мужчина, казалось, хотел бы еще что-то добавить.

Прежде чем БД успел спросить, что это было, Марлен, обеспокоенная доберманом Регалом, укусила его за плечо, когда они вдвоем начали огрызаться. Хозяйка дворняжки протестующе закричала. Пока БД смотрел в ту сторону, мимо неторопливо прошел Чамблисс, его руки были опущены по бокам. Когда он схватил двадцатку, это было слишком быстро, чтобы человеческий глаз успел за этим уследить.

В гостиной БД были диван и кресло из "Доброй воли", телефон и не более того. Ближе к вечеру того же дня Б.Д. сидел на диване, закинув ноги на стул, и разговаривал со своим боссом. Говоря это, он скручивал косяк.

“ Солнце Авроры? - переспросил он. “ В прошлом Мэрилин Фридберг из Гринвича, Коннектикут? Она живет на Девяносто третьей авеню Б. Сегодня утром я начал составлять график ее распорядка дня.

“ Да, я уверен. Она перестала мыть голову и носить платья, но это она. Фотографии уже на пути к вам”.

Б.Д. сделал паузу, повертел косяк в пальцах и сказал: “У меня вопрос. Об одном старом деле начала шестьдесят пятого. Ты помнишь странного богатого парня по имени Джонатан Дункан, который называл себя Рэем Лайтом? Мы поймали его, вернули в лоно семьи. У меня есть основания думать, что маленький уродец вернулся.

Марлен растянулась на полу. Она подняла голову, и Б.Д. почесал ее за ушами, пока его босс просматривал файлы. Оказалось, что, насколько было известно Guardian Lamp Investigations, никто не искал Джонатана Дункана. Босс поинтересовался, сохранились ли у Б.Д. приятные воспоминания или что-то в этом роде.

Это разозлило БД сильнее, чем он ожидал. Он сказал: “Я не испытываю особой симпатии к избалованному педику, которого поддерживала какая-то королева, у которого была подружка на стороне, а богатая семья тратит тысячи долларов, чтобы заставить его вернуться домой и снова разбогатеть вместе с ними. Вернуть его было моей работой. И я это сделал. Мне просто интересно, не вернулся ли он сюда и не пытается ли испортить нашу операцию ”.

Он снова послушал своего руководителя. “Я придерживаюсь бизнеса и не позволяю вещам переходить на личности”, - сказал он. “Аврора" будет упакована для отправки в среду. Самое позднее в четверг”.

После того, как он повесил трубку и выпустил косяк, БД вспомнил о Рэе Лайте и Джуди Финч на крыльце. Он вспомнил, как рисковал раскрыть свое прикрытие без всякой причины, когда подошел и попросил у них спички.

Позже, в тот день, когда они планировали совершить похищение, он следил за ними обоими, сообщал о своем местонахождении из телефонов-автоматов, когда они сидели на скамейках, держа ее за руку, и путешествовал рука об руку по широкой дуге через город. Иногда, наблюдая за ними, он забывал дышать.

Затем они повернули обратно к 4-й улице, и он знал, что они направляются к тому месту, где должен был произойти захват. На мгновение ему захотелось догнать и предупредить их, стать частью того, кем они были, и убежать вместе с ними.

Вместо этого он позвонил, и Рэя Лайта забрали с улицы, точно по расписанию. На следующее утро отец Джуди проводил ее в школу. На следующий день после этого она исчезла.

Это было его первое задание. Теперь он стал намного более профессиональным, и с тех пор ничего подобного не случалось. Во вторник он встал рано, изучая адрес на авеню Б, подтверждая слова Чамблисса об утреннем расписании "Авроры Сан".

К вечеру того же дня Фридберги увидели фотографии босоногой беспризорницы в муумуу большого размера и подтвердили, что это их дочь. Захват был назначен на следующее утро. Все шло очень гладко.

Он начал пить в тот вечер в пристройке напротив северного угла парка Томпкинс-сквер. Там он встретил кое-кого из своих знакомых и оказался на площадке для ночлега, где воздух был настолько пропитан дымом травки и благовоний, что казалось, его нужно раздвинуть, как расшитые бисером занавески. Что-то было добавлено в траву. Стены двигались.

Затем он увидел то, что показалось ему Рэем Лайтом, выглядевшим точно так же, как в тот день, когда его похитили. Рядом со Лайтом была толпа очень худых, бледных и веселых людей. Они колебались в свете свечей, смотрели на него и целовались.

БД наблюдал, как Рэй шагнул вперед. Только когда фигура оказалась прямо перед ним, он понял, что на самом деле это Джуди Финч.

“ Как дела, БД? ” спросила она. Она оказалась выше, чем он помнил, и намного худее.

- Меня зовут Бобби Дэнтон, - представился он.

“Прекрати нести чушь, БД”, - ответила она и улыбнулась. “Ты спрашивал обо мне. Хочешь знать, куда я ходила? После того, как ты похитил Рэя, а затем начал ошиваться перед нашим домом, мои родители подумали, что меня вот-вот похитят. Они разводились, и, чтобы обезопасить меня, меня отправили в школу для девочек в гребаном Вермонте. Два с половиной года минусовых трудностей. Благодаря тебе”.

Она говорила громким чистым голосом, который все вокруг могли слышать сквозь музыку. Позже он узнал, что она изучала актерское мастерство. Зрачки ее глаз были похожи на булавочные уколы.

“ Употребляешь много метамфетамина? - спросил он.

“ Угу. Еще одна вещь, за которую тебе придется ответить. Я вырос в Ист-Виллидж, и самое большее, что я там делал, - это пару порций травки и глоток-другой папиной выпивки. Один семестр в школе, и у меня возникла острая потребность в скорости ”.

Она достала коробок спичек, сунула его в карман его рубашки и сказала: “Это номер Рэя Лайта. Он всегда говорит о твоем видении нашего будущего. Тебе нужно позвонить ему. ” К тому времени, как он смог отреагировать, она и все, кто был с ней, ушли.

Несколько лет назад, когда они похитили Рэя Лайта, Б.Д. был за углом, в телефонной будке. Он только что сделал звонок, который привел операцию в движение. Машина с ребенком, лежащим лицом вниз на заднем сиденье, пронеслась прямо мимо него.

На мгновение Рэю показалось, что он находится в голове Рэя. В этот момент он увидел три фигуры: одну в джинсах с короткой стрижкой, другую в кожаных штанах, третью в ниспадающих одеждах. Они стояли на сцене, окруженные ярким светом и струящимися красками. Он знал, что эти трое - Рэй, Джуди и он сам.

На следующее утро БД и Марлен наблюдали с расстояния в квартал, как Аврора идет в местный винный магазин. Он подал сигнал, и женщина из Guardian Lamp подошла к Авроре сзади, в то время как мужчина внезапно преградил ей путь. Она даже не закричала, когда они затолкали ее в машину, которая подкатила к дому.

Затем кто-то появился и сфотографировал их. Какая-то женщина крикнула: “Похищают свиней!”

“Нацисты!” - заорал мужчина и швырнул пивную бутылку в переднее стекло, когда машина проскочила на светофор и умчалась прочь.

“ Привет, собачник, ” произнес знакомый голос. БД обернулся, и кто-то его сфотографировал. Там были Крейзи Кид и ее неряшливый бойфренд. Она плюнула в него. У парня была камера. Он сделал еще один снимок. Б.Д. пошел на них. Марлен зарычала. Они побежали, но не раньше, чем сделали последний снимок его и его собаки.

Когда он вернулся домой, кто-то ждал на другой стороне улицы и смотрел, как он входит в парадную дверь. БД упаковал все, что у него было, в два чемодана. Он выглянул из окна и увидел пару парней, стоящих в дверях квартала. Он позвонил Guardian Lamp.

- Кто-то проболтался, - сказал босс.

“Чамблисс”, - сказал БД. Все это было подстроено. Он должен был догадаться об этом, когда Чамблисс сказал, что его кто-то ищет.

“Ты, блядь, слишком ему доверял”, - сказал босс. “Я пришлю за тобой машину. Нам есть что обсудить.

Выпуск The East Village Other с фотографиями Б.Д. на первых полосах и заголовками “Полицейский под прикрытием" еще не вышел на улицу, и его перепечатывали повсюду в анклавах хиппи. Но БД знал, что его карьера закончена.

Он ждал внизу, в холле. Когда подъехала машина, он вышел из дверей своего дома. Кто-то подошел к нему и сказал: “Пресса. Я бы хотел поговорить с тобой.” Но Марлен одним рыком и прерванным выпадом позаботилась об этом.

Больше к ним никто не подходил. Он положил свой багаж в багажник и сел на заднее сиденье с собакой. Он задавался вопросом, как ему позаботиться о ней.

Кто-то крикнул: “Это он!”, когда машина тронулась с места. Кто-то его сфотографировал. Он достал из кармана коробок спичек с номером телефона Рэя Лайта.

БД вспомнил кое-что о том, что Джуди назвала его видением. Он знал, что эти три фигуры были Рэем Лайтом, Джуди Финч и им самим. Но он не мог сказать, кем из них был он сам.

Часть Третья

В начале 1971 года, через пару дней после того, как его группа Lord of Light сыграла на Fillmore East, Рэй Лайт дал интервью в кабинке "Одессы", модного старого украинского ресторана на Томпкинс-сквер-парк. Джуди водила его туда, когда они были детьми. Он сел лицом к окну, чтобы не спускать глаз с Марлен, которая сидела рядом с парковочным счетчиком, где была привязана.

“Давненько ты не был в Нью-Йорке”, - сказал рок-критик The Village Voice. Это был второй стрингер - не Бэнгс и не Гольдштейн. Но тогда Рэй был еще молод, и его группа выступала на разогреве в Филлморе — не будучи хедлайнером или даже группой номер два.

Критик делал заявления вместо того, чтобы задавать вопросы. У него были волосы, которые ниспадали, как занавес, до плеч, без единого завитка, но с несколькими седыми прядями.

Рэй видел в нем несостоявшегося кандидата наук, у которого повредились лобные доли в битве за космическое сознание. Не тот, с кем он мог бы установить контакт.

Он сказал: “Прошло почти шесть лет. Я жил здесь, пока моя семья не похитила меня. Здесь я встретил свою вторую половинку. И частный детектив, который похитил меня.

Он сообщал эту информацию в каждом интервью. Его яркая улыбка придавала ей жутковатый оттенок. Этому трюку его научила Джуди.

“Вам было шестнадцать, когда вас вернули в семью”, - сказал интервьюер.

Парень выполнил свою домашнюю работу, и Рэй верил, что все идет хорошо. “Там они открыли мне разум”, - сказал он. “Шоковая терапия лучше кислоты”.

- Вы были близки с Филиппом Марси, драматургом.

Рэй на мгновение нахмурился, словно пытался придумать, как лучше это выразить. “В основном я называл его Мужчиной. Близок? Ну, он несколько раз приковывал меня наручниками к своей кровати. Недавно мы общались. Во многих отношениях он был монстром. Но он кое-чему меня научил.

Репортер приподнял бровь, казался заинтересованным, но немного смущался, спрашивая, чему его учат.

Рэй Лайт сказал ему: “Этот Человек сказал, что если ты не создашь свою собственную историю из своей жизни, кто-то сделает свою историю из твоей жизни. Я думаю, он не смог последовать собственному совету.

Рэй знал, что Мужчина собирается прыгнуть, еще до того, как он это сделал. Он узнал это от парня в Сиэтле месяцами ранее. Они соединили свои мысли, когда другой узнал его на улице. Позже, в гостиничном номере, Рэй запечатлел в памяти собеседника свою фотографию в "Роллинг Стоун" рядом с короткой статьей о самоубийстве Филиппа Марси.

Он мало думал об этом Человеке, но после того видения рассказал об их совместной жизни в интервью San Francisco Oracle. Когда песня вышла, он отправил ее Мужчине, затем позвонил ему и сказал, что у него есть песня “Spangles, Bondage, and Speed”, которую он хотел бы, чтобы они исполнили на сцене. Не в "Филлморе", но, может быть, у Макса или на ужине в полуночном шоу.

Мужчина отказался. Рэй настаивал. Рэй говорил о нем по радио. Когда Мужчина прыгнул, статья в Rolling Stone сопровождалась фотографией Рэя.

Теперь Этот Человек был частью истории Рэя. Создавалась легенда. По ходу тура ходили слухи, и кто-то прозвал группу “Лучом темного света”.

Собеседование подходило к концу, и Рэй сообщил, что у него назначена встреча. Репортер сказал: “Это было захватывающе”, но, казалось, ему не терпелось поскорее уйти, что было прекрасно.

Марлен пританцовывала на поводке, когда он вернулся к ней. Она была первой вещью, которую забрали у БД, когда он приехал, умоляя стать частью их троих, которых он когда-то видел.

Пару вечеров назад Рэй стоял за кулисами "Филл-мор" на Востоке и смотрел в глазок на толпу, занимавшую места на крыше старого кинотеатра.

Здесь Джоплин кричала и стонала, когда красно-желтая плазма Светового шоу Джошуа взорвалась на экране позади нее, и переполненные балконы закричали в ответ. Теперь Джоплин не стало. Главный спектакль сегодняшнего вечера не собирался заполнять театр, и ходили слухи, что "Филмор" закрывается. "Корона" была на улице. Никто не знал, кто станет следующим королем или королевой.

Проверка звука была закончена. Ведущий разогревал толпу. Его барабанщик и басист, уравновешенные ребята, которые держались особняком, ждали за его спиной своего часа.

Джуди подошла к нему и, улыбаясь, положила руку ему на плечо. Она могла играть на клавишных и петь бэк-версию, как Эммилу Харрис. Появился Б.Д. с бубном в руках и таким видом, словно он все еще не мог понять, что с ним произошло.

“А теперь The Fillmore East с гордостью представляют исполнителей Elektra recording Lord of Light”.

Когда они вышли, раздались бурные аплодисменты и одобрительные возгласы. Зрители увидели то, что Рэй вычленил из памяти Б.Д. много лет назад. Рэй был одет в черную кожу с головы до пят. Первой песней должна была стать “Dollar a Day Boy” о девушке, которая любила его, и полицейском, который его арестовал. Теперь у девушки была короткая стрижка ежиком и во рту "Мальборо". В шелковой мантии и с волосами до пояса бывший полицейский двигался так, словно находился в трансе.

Троица сделала паузу и посмотрела на аудиторию. В этот момент Рэй соединился с другим сознанием. И в нем он уловил проблеск своего будущего.

Именно этот проблеск заставил его февральским вечером под легким холодным дождем стоять на восточной окраине площади Святого Марка. Он повернулся лицом к Томпкинс-сквер и стал смотреть, как загораются огни.

По соседству с парком виднелись черные пятна там, где уличные фонари были разбиты, витрины магазинов заколочены, здания заброшены. Это всегда был суровый район. Теперь правили скорость и мусор, и повсюду появились граффити: мертвые головы и символы Черной пантеры, свастики и культовые знаки.

Люди оплакивали гибель Ист-Виллидж. Рэй знал, что хорошая часть только начинается. Этому времени и месту нужны были свои собственные мифы, и он был готов предоставить их.

Дар Хендрикса при жизни заключался в том, что он мог стоять на сцене среди дыма и реверберации и в течение целого часа удерживать десять тысяч умов внутри своего собственного.

Рэй мог коснуться сознания нескольких человек. Среди них были такие, как Джуди и Б.Д., которые могли видеть не только его прошлое, но и будущее.

Однажды он спросил об этом даре своего гуру, юнгианского аналитика из Таоса, который много употреблял мескалина. Пожилая женщина смотрела прямо сквозь него и сказала: “Ты ныряльщик в море гештальта, где нет ни "тогда", ни "сейчас", ни "будет". Те, кого ты там найдешь, знают тебя полностью”.

Шоковая терапия и наркотики обострили его способность находить этих людей. Но в последнее время то, что они ему показывали, было незначительным. У него было мало намеков на то, что скрывалось за выступлением Филлмора, и он боялся, что его дар пропал.

Затем, в пятницу вечером, кто-то из зрителей показал Рэя в полном одиночестве в свете прожектора перед огромными железными воротами. Ворота были черными и украшены головами горгулий с красными и зелеными подвижными глазами. Выражение его лица было отчаянным, одержимым, и он пел в ручной микрофон. "Пение у врат ада" - вот как он думал об этом.

Видение охладило и загипнотизировало его. Он должен был выяснить, как он оказался у ворот и что произойдет дальше. Рэя беспокоило, что Джуди и БД там не было.

Все, что он знал, это то, что та, к которой он прикасался, была женщиной, что ее звали Ренье, хотя когда-то это было по-другому, и что она считала себя ведьмой и пророком. После шоу, а также всю ночь и день после него он искал ее и надеялся, что она не вернулась в Вестчестер или Квинс.

У Джуди все еще были знакомые по соседству. Одним из них был Чамблисс. Он сообщил об этом в воскресенье утром, пробормотал им, пока они ждали перехода на Вторую авеню. - Женщина говорит, что встретит тебя сразу после наступления темноты в парке Томпкинс-сквер на стороне авеню Б. Никого не приводи. Она отведет вас туда, где вы сможете поговорить. - Сложенные двадцатки исчезли в его кармане.

Это была настолько очевидная ловушка, что Джуди и Рэй рассмеялись и стали строить планы. В какой-то момент позвали Б.Д. В тот вечер точно по расписанию Рэй пересек авеню А и вошел в парк.

Марлен начала рычать, прежде чем он почувствовал присутствие Ренье. Он увидел ее под уличным фонарем, женщину лет тридцати, одетую в длинное черное платье и шаль. Она держалась на расстоянии, но посмотрела на него широко раскрытыми глазами и жестом пригласила следовать за ней через почти пустой парк.

На протяжении многих лет он задавался вопросом, были ли его видения самоисполняющимися пророчествами. Но он остро скучал по ним, когда они иссякли. Чтобы выяснить, что еще эта женщина могла показать ему, что он готов сделать с ней то же самое, что когда-либо делали с ним.

Она оставалась примерно в пятидесяти футах впереди, быстро шагая и оглядываясь назад. Когда она достигла ворот на авеню Б, он крикнул ей, чтобы она притормозила. Она повернулась к нему и поэтому не увидела фургон с выключенными фарами, который подкатил к ней сзади и затормозил.

Задняя дверь фургона открылась, когда Рэй выпустил Марлен, которая с рычанием бросилась вперед. Джуди выпрыгнула с водительского сиденья, а БД выскочил с заднего, чтобы совершить идеальный рывок.

OceanofPDF.com

Гусак

Марго Ланаган

Вот, - сказал Гриннан, когда мы миновали деревья. - А теперь держи совет при себе, Хэнни-бой.

Да это же дом тачанки, подумала я. Меня охватил ужас. С тех пор, как два дня назад среди старых деревьев я поняла, что мы находимся в лесу моего отца, я боялась этого.

Дом выглядел точно так же, как в моих воспоминаниях: крошащиеся, блестящие желтые стены, ужасная крыша, покрытая липкой белой грязью. Мой язык потер небо, просто глядя. Снаружи эта грязь хрустящая, как вафельное печенье. Ты откусываешь до сладковатого песка внутри. Вы боитесь, что это вас задушит, но вы не можете перестать есть.

Возможно, грязевая бабка мертва, с надеждой подумала я. В конце концов, так много черных погибло.

Но затем дом содрогнулся. В оконном отверстии промелькнуло лицо, и вот она уже у двери. То же приземистое тело с большим оскалом наверху. Та же одежда, даже после стольких лет платье приобрело голубоватый оттенок, а передник - коричневый, несмотря на всю грязь. Она выглядела такой же сильной. Каким бы большим я ни стал, мне потребовались все силы, чтобы удержать свой кишечник в целости.

“Не подходи ни на шаг ближе. В руке она держала красную зажигалку, но она была такой пыльной, что, если бы я не знал ее, я бы рассмеялся.

“ Прошу вас, мадам, ” сказал Гриннан. “ Мы чисты как стеклышко - на нас ни пятнышка, ни волдыря. Скромные путешественники нуждаются только в хижине для свиней или курятнике, чтобы приютиться на ночь”.

“Только тронь мой бульон, и я тебя поимею”, - говорит она со всей его мягкостью. “Я зажарю твою голову в горшочке”.

Я потянула Гриннана за рукав. Все это было слишком неожиданно — только что я шел, размышляя, а в следующее мгновение оказался на пороге с ведьмой прямо там, говорящими головами в горшках.

- У нас есть чем обменяться, - сказал Гриннан.

- Можешь засунуть свои прелести в свою дырочку, где им самое место.

- У нас есть все новости о долгом путешествии. Неужели вам совсем не интересно узнать о мире и его бедах?

“ Зачем мне здесь жить, тупоголовый? И она вошла внутрь, хлопнула дверью и задвинула ставень на окне.

“ Она смягчается, ” сказал Гриннан. “ Ей любопытно. Она ничего не может с собой поделать.

- Я так не думаю.

“ Смотри за мной. Разведи нам костер, парень. Вон на том клочке голой земли.

“ Она придет и бросит в это свой банджер. Она ослепит нас, а потом...

“Просто сделай и закрой. Говорю тебе, эта все равно что замужем за мной. Я держу ее сердце в своих руках, как котенка-кролика.

Я был уверен, что он ошибся, но я тоже пошел, потому что огонь означал еду, а один только вид дома пробудил во мне голод. Подкладывая в костер дрова для растопки, я выкопал небольшой камешек из разрыхленной земли и стряхнул с него грязь.

Гриннан заставил меня приготовить вонючий суп. В нем была соленая рыба, морской сельдерей и желтые специи.

Когда запах стал сильным, дверь с грохотом распахнулась, и она снова появилась. О, она была такой же, как в моих снах, с ее внезапностью и уродливыми намерениями, о которых вы не можете догадаться. Но на этот раз это были я и Гриннан, а не я и Киртл. Гриннан был большим и умным, и у него были свои цели. И я знал, что в мире нет магии, только обман невинных. Гриннан никогда бы не позволил никому другому обмануть меня, он хотел получить эту привилегию исключительно для себя.

“Убери свои вонючие запахи из моего сада сию же минуту!” - крикнула торговка грязью.

Гриннан поклонился, как будто она приветствовала его самым вежливым образом. “ Мадам, не могли бы вы присоединиться к нам? Здесь и для вас найдется вдоволь этого прелестного ”булл-а-бесс".

“ Я бы не прикоснулся губами к такой гадости. Что за иностранная гадость...

Даже я слышал тоску в ее голосе, которую она пыталась заглушить криком.

Он поставил перед ней полную миску - желтую, с брызгами, полную вкусных комочков. Очень скромно — он хорошо проявляет скромность, когда это необходимо, для такого большого мужчины — он передал это ей. Когда она отшатнулась, он положил его на маленький столик у двери, тот самый, на который я наткнулся в своей неуклюжести, убегая, так сильно, что до сих пор иногда чувствую ушиб под ребром. Я помню, как выбил его, вылетев за дверь, и швырнул обратно, намереваясь подставить подножку грязнуле. Но вместо этого я подставил Киртл подножку, и жена вышла, схватила ее и заорала мне вслед, и опрокинула стол на дорожку, и выбежала сама с Киртл, как черепаха, выплывающая из ее кулака, и снова отшвырнула стол в сторону —

Бах! хлопнула дверь коттеджа.

Гриннан, тихо смеясь, вернулся ко мне.

“ Она наша. Как только они съедят твою еду, Хэнни, ты можешь съесть их. Я бы сказал, сегодня пирог с рыбой и луком.

“Eugh.”

“ Завидуем, да? Не нравится, что старина Гриннан ужинает в других ресторанах, хнх?

- Дело не в этом! Я уставилась на его смеющееся лицо. “ Она такая уродливая, вот и все. Такая старая. Я не знаю, как ты можешь даже думать о...

“Ну, я и сам не примроуз, золотой мальчик”, - говорит он. - И я благодарен любому цветку, который позволяет мне сорвать ее.

Я был не настолько стар и отчаявшийся, чтобы смеяться над этой шуткой. Я подтолкнул к нему тарелку с супом.

“ Ах, балбес, - сказал он в пар. - Пища богов и соблазнителей.

Когда грязнуля впустила нас, я посмотрела прямо в угол, и клетка все еще была там! Кое-где его починили свежеплетеными прутьями, но узор был все тот же. Теперь в нем было животное, но в коттедже было так сумрачно ... Может быть, очень худая кошка или хорек. По его краям медленно пробегала рябь, он сверкал на нас маленькими глазками и пах так, словно его собственную мочу вычесали из шерсти в качестве помады. От меня никогда так плохо не пахло, когда я жила в той клетке. Я хорошо питалась, я помню; я откормилась. Она собрала мои объедки в маленькую чашечку, на маленькое блюдо, но там еще оставалось много меня.

Так что, когда Киртл освободил меня, я неуклюже побрел прочь. Как только глинобитный домик скрылся из виду, я остановился в лесу и просто стоял, отдуваясь от усилий, прилагаемых к тому, чтобы двигаться дальше, после всех этих недель безделья.

Так что Гриннан, когда впервые увидел меня, сказал: Вот такой аппетитный, Вот такой чизкейк. Откуда у тебя такие круглые щеки? И он набросился на меня, как умирающий с голоду человек на жареную баранью ногу. Вскоре он снова использовал меня худым, и с тех пор я оставался худым.

Сейчас он был занят работой над "грязнулей".

“О боже, какое разнообразие трав! Ты, должно быть, очень знающая женщина. И разве у нее не много горшочков, Гензель! По-моему, кофейник на любой случай.

Ах да, я чуть не сказал, включая вскипание в голове, помнишь?

“ Что ж, мадам, вам здесь действительно очень удобно. - Он огляделся так, словно оказался внутри какого-то заколдованного дворца, а не в вонючей лачуге с ведьмой посреди нее. — Я уверен, что вы назвали мне свое имя...

“ Я этого не делал. Мое имя не для того, чтобы знать его таким, как ты.” Ее рот был очень пухлым, и она расхаживала с важным видом, стучала предметами и бросала на него острые взгляды, но я это видел. Мы были здесь, не так ли? Мы зашли так далеко.

“Ах, игра в угадайку!” - восхищенно восклицает Гриннан. “Я уверен, у тебя было бы хорошее сильное имя. Может быть, Бридда или Герт. Или что-нибудь огненное и страстное, например, ”Россавита", а?

Он может позволить себе немного поиграть с ней. В худшем случае, в конце концов, у него есть выпивка. Алкоголь действовал на меня, когда ничто другое не действовало, когда я был готов сбежать в какую-нибудь городскую глушь, где я мог бы спрятаться — например, к той фермерше с озабоченным лицом, которая отбилась от Гриннана метлой. Спиртное размягчило меня и навеяло сонливость, заставило поддаться на уговоры старого хрыча, а на следующий день головная боль заставила меня думать дальше, чем повиноваться ворчанию и жестам Гриннана.

Как это нравится твоей? - злобно спросил рыжеволосый мальчик Овода. Я слышала, как он называл тебя “милая”, как девушку-жену; нравится ли тебе, когда он общается с девушкой лицом к лицу и много целуется? Как твои мальчишеские штучки, которых там даже нет, такие раздавленные и перемолотые?

Он называет меня Хэнни, потому что меня зовут Хэнни. Гензель.

Тебя зовут Хани, да? сказал черный мальчик - мальчик с черной кожей от природы, а не от болезни. После твоих медовых волос?

Которую они начали похлопывать и теребить, а затем прижали меня к земле и порубили все хорошим ножом Овода. Когда Гриннан увидел меня, он побледнел, но я почти уверен, что он пытался заключить какую-то сделку с Оводом, чтобы обменять меня на рыжеволосую (с кожей цвета молока, с веснушками, сказал он), так что единственное, что изменилось, он не приходил за мной несколько ночей, пока волосы не уложились и я не стала выглядеть такой униженной.

Затем он прошептал: Ты была очень красива под этой соломенной крышей, не так ли? Все это время. И все было плохо, как всегда, и на следующий день он убрал самые непослушные пряди, пока я сидел на пеньке, постукивая кулаком по дырочке, а другие мальчики бездельничали взад и вперед, наблюдая, поворачивая друг к другу лица и фыркая.

Когда Гриннан сделал это со мной в первый раз, я могла себе представить, что этого не произошло. Я подумал, что у меня была большая свалка, полная такого количества нервной земли и камней, и некоторые из них, должно быть, имели острые углы и порезали меня, когда я проходил мимо них, и пульсирующая боль от порезов навела меня на мысль, что старик сделал это со мной. Потому что я была такой напуганной, вы знаете, боялась всего, что исходило прямо от бабки грязи, и я соединила страх и боль воедино и придумала это во сне. В первый раз я смог обмануть себя, потому что это было настолько ужасно и унизительно, что не могло быть реальным. Не могло.

Я уже давно наблюдаю за Гриннаном, за его успехами и неудачами, наедине и в шоу. Сначала я думал, что он слишком умен для меня, что я попал в ловушку его сообразительности. И это правда. Но я видел, как другие смеялись над ним или легко отказывались от его усилий, качая головами. Другие умнее.

Что бы он ни делал со мной, он ждет, пока я не ослабею. В полусне он ждет, пока. Во мне никогда не бывает много драчливости, но когда я засыпаю, ее у меня еще меньше.

То, что он делает, — это так просто, что мне становится стыдно. Он обнажает плоть моей спины. Он гладит меня по спине, как будто это все, что он собирается сделать. Он сразу переходит к самому старому моему воспоминанию, о котором я никогда ему не рассказывала, откуда он это знает?— о том, что я больна, о том, что моя первая мать несет меня ночью, напевая и поглаживая по спине, самая старая и безопасная часть моего разума, и он помещает меня туда, так что я пропитываюсь сладостью и тоской и почти снова становлюсь ребенком.

И затем он продолжает. Это часто причиняет боль — это в основном причиняет боль. Я часто плачу. Но, видите ли, между нами происходит своего рода сделка. Я плачу за первую часть второй. Цена путешествия в это безопасное, пропитанное сладостями место - это то, что меня пихают под зад и тащат, брыкаясь и кусаясь, обратно в настоящее и опасное одеяло.

Покажи мне свои мужские штучки, сказала бы грязнуля. Просунь его через решетку.

Я не буду.

Почему бы и нет?

Ты откусишь его. Ты отрежешь его одним из своих ножей. Ты разрубишь его своим топором.

Потуши это. Я ничего подобного делать не буду. Я только хочу это помыть.

Вымой это, когда Киртл проснется, если ты так хочешь, чтобы я почистилась.

Это будет приятно, я обещаю тебе. Я подарю тебе приятные ощущения, такие теплые, такие влажные. Тебе будет хорошо.

Но когда я выложил это, она воскликнула: Что мне с этим делать?

Вымой его, как ты сказал.

Его не хватит даже на стирку! Как можно испачкать этот маленький пипет?

Я убрал это, маленький лоскуток, маленький обрывок, которого мне было стыдно.

И она некоторое время металась по комнате, а потом села, и ее лицо выделялось красными морщинами в последних отблесках догорающего камина. мне придется оставить тебя у себя навсегда! сказала она. На годы , прежде чем ты мне пригодишься. И ты дорогой! Ты ешь, как свинья! Я должен просто приготовить тебя сейчас и наслаждаться тобой, пока ты нежный.

Я была такой уязвленной гордостью и глупой. Я не понимала, о чем она говорит. Я смогу сделать все, что может моя сестра, если ты только выпустишь меня из этой клетки. И я лучше рублю по дереву.

Дровосек! сказала она с отвращением. Как если бы мне понадобился дровосек! И она подошла к двери, сняла топор со стены, попробовала лезвие одним из своих ороговевших пальцев и посмотрела на меня очень задумчивым выражением, которое мне не очень понравилось.

Иногда он говорит, когда гладит. Моя зайка, - говорит он, - очень нежная и любящая, как моя мама, мой гусь, мой гусенок, сладкий, как яблоко, соленый, как море. И мне кажется, что мы едины в тоске по моей матери, ее прикосновениям и голосу.

Не могла же она уйти навсегда, не так ли, если я так ясно помню это чувство? Но, ах, чтобы вернуться к ней, так много пришлось бы сделать! Так много всего должно было случиться: все наши с Гриннаном скитания, все время, проведенное с ведьмой, все время нашей второй матери. Та последняя ночь, когда наша первая мать, наша настоящая мать, и ее ужасные корчи, и шумы, и наш отец умолял, и Киртл, плачущая и нуждающаяся в том, чтобы ее забрали, — это должно было стать кошмаром, от которого мой отец разбудил бы меня новостью о том, что ребенок появился на свет точно так же, как это произошло у нас с Киртл, так же легко. И наша мать вставала со своей постели вместе с ребенком; мы все вставали в первое утро рождения ребенка и начинали.

Сейчас очень глубокая ночь. Я изо всех сил старался быть незаметным, не шуметь, но теперь грязнуля задыхается, Он не спит.

Конечно, он спит. Прислушайся к его дыханию.

Я делаю дыхание во сне.

Пойдем, говорит Гриннан. Я покончил с этим, каким бы щедрым оно ни было. Я хочу спуститься вниз. Теперь у него звучит его пылкий голос. Он заставляет вас думать, что он едва контролирует себя, и каким-то образом это заставляет вас, каким-то образом это льстит вам настолько, что вы позволяете ему делать то, что он хочет.

После некоторого сопения Нет, - очень твердо говорит она, и раздается пощечина. Я хочу, чтобы этот мальчик убрался отсюда.

Что, разбудить его, чтобы он мог подойти и послушать у окна?

Вытащи его, говорит она. Отправь его за свиньями и скажи, чтобы остался.

Ты зануда, говорит он. Ты сексуальная зануда. Посмотри на это! Я весь уродливый, а ты хочешь, чтобы я пас детей.

Сделай это, говорит она, поправляя одежду, или ты останешься в такой форме.

Итак, он приходит ко мне, и я делаю вид, что проснулась, и сопротивляюсь, когда меня вытаскивают за дверь, но на самом деле, конечно, это облегчение. Я не хочу ни слышать, ни видеть, ни знать. Ничего из этого я не понимаю, почему люди хотят потеть, тяжело дышать и тыкать друг в друга частичками себя, почему кто-то хочет сделать больше, чем просто обнимать друг друга для утешения и гладить по спине.

Лунный свет. Свиньи похожи на кусочки луны, на длинные, толстые плоды, упавшие с лунной лозы. Деревья высокие и мускулистые повсюду вокруг и над головой —они никогда не потеют и не свининуют; самое большее, что они делают, - это раскачиваются на ветру или падают на землю, образуя полезную древесину. Влажный запах ночного леса. Мои друзья на небесах, они говорят мне, где я нахожусь: в двух с половиной днях пути к северу от брода с узловатой веревкой; в четырех с половиной днях к северу и немного западнее “Девилстауна”, как назвал его Гриннан, потому что кто-то сбежал ночью со всей добычей, с которой мы сбежали прошлой ночью.

Я думала, мы единственные, кто еще не вернулся в свои постели! он умчался по дороге.

Они, должнобыть, подошли очень тихо, сказал я. Должно быть, они были опытными ворами.

Должно быть, это были духи или дьяволы, выплюнул он, потому что я не слышал их своими ушами.

Мы были в семи с половиной днях пути к северу и очень-очень западу от лагеря Овода, где мы, как выразился Гриннан, попробовали какое-то время жить сообща. Но те парни, они были бандой бездельников, говорит теперь Гриннан. Какую бы сделку он ни пытался заключить с "Веснушчатым молоком", они поднимали его на смех, и Гриннан не мог вынести, когда над ним смеялись. Однажды утром он забрал меня до рассвета, и когда мы остановились у ручья при первых лучах солнца, он показал мне медные подсвечники, которые Овод хранил в мешке и которыми так гордился.

И для чего ты будешь их использовать? - Сказал я глупо, потому что до тех пор мы обходились луной, звездами и нашим собственным маленьким костерком.

Я взял их не для того, чтобы ими пользоваться, Зануда, - сказал он с ликованием. Я взяла их, потому что он их так любил и отполировал. И он швырнул их в ручей, и я ахнула — и Гриннан рассмеялся, услышав мой вздох, — при виде того, как они рассекли пену, а затем безвозвратно исчезли в холодной темноте.

В любом случае, там, за свиньями тачанки, для меня все еще было ново знать, где мы находимся, — хотя я потерял счет дням после Ардблартена, когда до меня дошло, что Гриннан смотрит вверх, чтобы найти свой путь, а не вниз, среди миллиона корней деревьев, которые все выглядели одинаково, среди двадцати миллионов стеблей травы, среди двадцати миллионов миллионов камней или песчинок. Еще новее было то, как рисунок звезд и движение луны вышли из своего бессмысленного кружения и начали сообщать мне, где я нахожусь в огромном мире. Всю свою жизнь я был глупцом, пытаясь отмечать на земле все, что меня окружало, оставляя себе тропинки, по которым можно было добраться домой, потому что каждое дерево казалось мне одинаковым, каждый холм и откос, в то время как там, наверху, направления были жестко вбиты в их систему, указывая и меняясь, но никогда не меняясь полностью.

Итак, если мы подошли к коттеджу с этой стороны, в то время как Киртл и я подошли спереди, это означает ... Но Киртл и я бродили так много дней, не так ли? Я набил желудок землей, но Киртл всю дорогу жалобно плакала, такая голодная. Она не притронулась к земле; она смотрела, как я ем ее, и плакала. Помню, я сказал ей, Неудивительно, что ты хочешь пить! Посмотри, сколько воды ты тратишь на эти слезы! У нее были каштановые волосы, я помню. Я помню, как она откинула его с глаз, чтобы видеть, что нужно подметать в темном коттедже — коттедже, где голос грязевички повышается, как пила по дереву.

Дом стоит сверкающий, и из него доносится звук. У меня текут слюнки; они бы меня не услышали из-за этого шума, не так ли?

Я крадусь мимо свиней туда, где бугристый край крыши опускается низко. Я отламываю комок размером больше моей ладони; деревянная дранка, которую он держал, соскальзывает, и я другой рукой беззвучно ловлю ее и прислоняю к дому. Грязнуля воет; там что-то опрокидывается; она снова воет, и Гриннан кряхтит от натуги на что-то. Я убегаю от всех этих звуков, держа в руке белую грязь, похожую на ломоть торта. Я бегу обратно к деревьям, где Гриннан велел мне оставаться, где женские завывания похожи на мышиный писк, и я не слышу Гриннана, и я сажусь между двумя высокими корнями и вгрызаюсь в них.

Как только я поем грязи, я готов ко сну. Я пытаюсь задремать, но там, среди корней, неуютно, а из коттеджа все еще доносится шум — теперь это Гриннан выходит из себя, называет ее всеми теми словами, которыми называет меня, всеми оскорблениями. Тебе это нравится, говорит он с таким глубоким отвращением. Ты мерзость, ты грязная пизда. И она о внизу, совсем не такая, как я, но как будто ей это действительно нравится. Я лежу тихо, думая, правда ли, что ей это нравится? Что и мне нравится? И если это правда, то почему Гриннан знает, а я нет? Она шумит, она соглашается со всем, что он говорит. Сильнее, сильнее, говорит она. Трахай меня, пока я не лопну. Сильнее! Они продолжаются все дальше и дальше, пока я не перестану ждать — они никогда не закончатся!

Я встаю и обхожу свинарник и за курятником. Там есть скудное поле, на нем одичали тыквы, по краям темнеют кусты ежевики. По крайней мере, земля здесь могла бы быть мягче. Если я соберу достаточно этой гибкой лозы, если я соберу вокруг себя достаточно тыкв —

И вот я держу в руке не бледную детскую тыкву, а бледный детский череп.

Гриннан и грязнуля дружно ревут в доме, и что-то еще с грохотом ломается.

Череп цвета белой глины, но твердый, несъедобный — хотя, поворачивая его в лунном свете, я нахожу следы зубов там, где кто-то пробовал.

Крики становятся громче — ведьма громко кричит, Гриннан хнычет.

Я беру горсть земли, чтобы съесть, но к ней прилагается кость, длинная, белая, сухая. Я позволил земле отвалиться от него.

Я присаживаюсь на корточки, глядя на череп и кости, пока эти двое заканчивают с собой в коттедже.

Теперь они будут спать — но мне больше не хочется спать. Звезды на их карте прибиты гвоздями к внутренней стороне моего черепа; моя голова наполнена мрачной ясностью. Когда я убеждаюсь, что они спят, я набираю полный рот земли и начинаю копать.

Позволь мне пойти и позвать бабу из грязи, - прошептал наш отец. Только в этот раз.

Я делал это дважды и сделаю снова. Не смей приводить сюда эту женщину! Голос нашей матери был сдавленным, как будто ребенок пытался подняться к ней в горло, а не наружу.

Но это не похоже на другие! - сказал он, отчаявшись после следующей боли. Говорят, она все знает о детях. Постоянно принимает их роды.

Их поставляет? Она ест их! сказала наша мама. Дело не только в этом. У меня есть еще два, которые могут привлечь ее внимание, пока я буду есть и дремать. Я скорее умру, чем допущу, чтобы она была рядом с моим домом, эта грязная карга.

Значит, она умерла, и наш новый брат или сестра тоже умер, все еще внутри нее. Мы не знали, что это было. Это будет еще один маленький ребенок в Киртле? - спросил нас отец, с сияющими глазами сидя ночью у костра. Или еще один маленький дровосек, как наш Ганс? Это казалось таким важным узнать. Даже когда ребенок был мертв, я хотела знать.

Но вся причина! наш отец зарыдал. Заключается в том, что это не могло выйти наружу, чтобы мы увидели! Что заставило меня замолчать от стыда.

А потом, позже, побывав в закопченных городах, где мужчину от женщины можно отличить только по фасону чепца, или ленте для волос, волочащейся по грязи под ними, или сгнившему переднику, или, что еще хуже, по количеству сморщенных лоскутков между ногами раздетого человека, — что ж, тогда я понял, как это ничтожно - не знать пола малыша. Я видел, что это было совсем не важно.

Когда я просыпаюсь, они снова берутся за определение пола. Мои зубы прилипли к внутренней стороне щек и губ двумя комочками земли. Мне приходится счищать грязь пальцем.

О чем я думал прошлой ночью? Я сажусь. Кости сложены кучкой рядом со мной, черепа в отдельной кучке — для подсчета, я помню. Я подумал вот о чем: где она нашла всех этих детей? Уверен, мы с Киртл гуляли несколько дней. В мире не было ничего, кроме деревьев, сов, лисиц и того единственного оленя. Киртл боялся летучих мышей по ночам, но я никогда не видел ни одной. И мы никогда не видели людей — это было то, что мы искали, вот почему мы поступили так неразумно, когда наткнулись на дом грязнулихи.

Но что я собираюсь делать? Что я планировал, складывая это в кучу? Я думал, что ищу только все фрагменты Киртл. Но потом подвернулся еще один череп, и я подумал, что, может быть, этот больше Киртл по размеру, а потом череп за черепом — я копал дальше, хрустя землей, пуская слюни и дыша через нос, и кости, казалось, поднимались надо мной из земли, выискивая луну, как дерево тянется к свету, тонко проталкиваясь между другими деревьями, пока не найдет достаточно света, чтобы проникнуть внутрь, выискивая меня, как будто они думали: "Вот, наконец, кто-то, кто может что-то для нас сделать".

Я беру ближайший череп. Который из них принадлежит моей сестре? Даже если бы существовал простой способ отличить черепа девочек от мальчиков! Ее дом вообще здесь? Может быть, она все еще похоронена под ежевикой, куда я не мог добраться за колючками.

Теперь у меня в обеих руках по черепу, как у человека на рынке, который сравнивает одну капусту с другой. И мне приходит в голову мысль: что-то изменилось. Послушай.

Свиньи. Хозяйка грязи, ее звуки очень похожи на поросячьи. В них нет ритма, они беспорядочно хрюкают и задыхаются. И я...

Я молча кладу черепа обратно в стопку.

Я не слышал Гриннана этим утром. Ни слова, ни стона. Только женщина. Женщина и свиньи.

Солнечный свет показывает коттедж таким, каким он и является на самом деле: его обвисшие стены подперты, неряшливая крыша залатана брызгами грязи, просто сброшенными с земли. Задняя дверь распахнута настежь, и я подкрадываюсь и встаю прямо рядом с ней, спиной к стене.

Внутри раздаются влажные шлепки и какое-то шевеление. Грязнуля хрюкает — ее голос звучит приглушенно, в отчаянии. Он связал ее? Он душит ее? От него не доносится ни вздоха, ни слова. Однако эта штука в клетке издает какой-то звук, что-то вроде низкого лая. Дышать нечем. Стоит сильный запах дерьма. Рассвет прогревает все вокруг; мухи влетают в дверной проем и вылетают из него.

Я прижимаюсь к стене. На пороге есть углубление. Если бы у меня хватило смелости войти, я бы поставил ногу именно туда. И прямо в этом месте появляется капля крови, стекающая изнутри. Он скользит в провал, скромно останавливается, когда его видят, затем застенчиво перебегает через ступеньку и ныряет, прячась в сорняках внизу.

Как долго я буду стоять там, глядя поверх свинарника и курятника на лес, мечтая оказаться там, среди деревьев, а не здесь, прижатым к стене дома, как одна из тех горгулий на доме монахов в Девилстауне, когда каждый звук открывает новый очаг страха в моих внутренностях? Муха залетает в мой разинутый рот и вылетает обратно. Камешек в стене оставляет небольшую щель у меня на затылке, так сильно меня туда прижимает.

Наконец-то я должен знать. Я должен взглянуть хоть раз, прежде чем убегу, иначе я буду мечтать обо всех возможностях в последующие ночи. Она не ведьма; она не может заколдовать меня обратно; теперь я худой и ловкий; я могу легко убежать от нее.

Поэтому я отрываю голову и все остальное тело от стены. Я сгибаю одно колено и выпрямляю другое, просовывая свою большую голову с выпученными глазами за дверной косяк.

Я хотел только взглянуть и убежать. Я настолько готов к бегству, что бросаюсь наутек, даже когда вижу, что в этом нет необходимости. Я выставляю ногу, чтобы удержаться на ногах, и смотрю.

Она стоит ко мне спиной, ее голая грязно-белая спина, ее мешковатая задница и бедра. Если бы она не делала то, что делает, это было бы достаточно ужасно - как все мокрое, увядшее и покрытое волосами, как все трясется.

Гриннан лежит мертвый на столе. Она широко раздвинула ему ноги и проделала в нем дыру, насквозь, в мягких частях тела. Она вывалила все его внутренности на пол, и ее босые окровавленные ступни выбивают из них дерьмо, ее голые трясущиеся ноги пытаются удержаться на скользком ковре из них. Я чувствую запах соленой рыбы в дерьме; я чувствую запах желтых специй.

Этот дьявольский стон, он колеблется вверх и вниз, что-то среднее между мурлыканьем и боевым воем. Я думал, что это я, но это та тень в клетке, которая извивается снова и снова, как рябь на черной воде, ее глаза прикованы к беспорядку, голодные, ненасытные.

Ведьма высовывает голову из Гриннана, чтобы глотнуть воздуха. Ее голова и плечи блестяще-красные; с намокших волос капает вода; пурпурно-коричневые соски торчат вниз, превращаясь в два свисающих рубина. Она хватает воздух красными зубами и снова погружается, ее головка входит в Гриннана, как выпуклость мертвого младенца, но выше, толкаясь все выше, толкаясь внутри него, борясь за то, чтобы не родиться.

В своих путешествиях я видел много совершенных проступков и слышал, как о многих других рассказывали со смехом или с благоговением у костра. Я сталкивался с ужасами всех видов, ибо настали ужасные времена. Но никогда еще ничто не было столь очевидным и непрекращающимся в своем зле перед моими глазами и под моим носом, и даже когда это происходит, мухи пируют. И никогда еще "Средство покончить с этим" не висело так ясно передо мной, как сейчас, на стене, в улыбке на лезвии топора грязнулихи, тонком, как тончайшая обрезка для ногтей, ярком, как рассветное небо, единственной чистой вещи в этом грязном коттедже.

Я добираюсь до дома моего отца ближе к вечеру. Откуда я знал дорогу, когда много лет назад ты мог отвести меня на двадцать шагов к деревьям, и я весь день бродил потерянный, я не знаю; это просто пришло мне в голову. Все петли, которые я сделал, все ошибки, которые я совершил, все расставились по своим местам в мире, и я выбрал правильный путь мимо них и пришел прямо сюда, с одним мешком за спиной, другим в руках.

Когда я мечтала об этом доме, он был большим и полным уюта; в нем царила атмосфера безопасности; дух моей матери освещал его изнутри, как священная свеча. Киртл всегда была здесь и с восторгом выбегала мне навстречу.

Теперь я вижу это бедное место таким, какое оно есть, - разрушенное чумой, как и многие другие, которые мы с Гриннаном нашли и разграбили. И крошечный — даже не такой большой, как домик ведьмы. Он стоит в заросшей сорняками тишине, а вокруг него щебечет лес. Единственное, что здесь примечательно, так это то, что я здесь первый; никто не прикасался к этому месту. Я отмечаю это на своей звездной карте — здесь безопасно, на расстоянии большем, чем отважится большинство грабителей.

Почерневший мальчик сидит на ступеньке, прислонившись головой к дверному косяку, как будто просто очень устал. Внутри в колыбели лежит второй ребенок. Мои отец и вторая мать лежат в своей постели бок о бок, совсем как те лорд и леди на каменной гробнице в Ардблартене, только не такие искусно вырезанные и богато одетые. Все остальное точно такое же, каким мы с Киртлом его оставили. Такое скудное! Здесь нет ничего ценного. Гриннан был бы зол. Сожги эти тела и кровати, парень! он бы сказал. Мы заберем их прогнившую крышу, если это все, что у них есть.

“ Но Гриннана здесь нет, не так ли? - Спрашиваю я мальчика на ступеньках, проходя мимо него с мотыгой. Гриннан лежит в земле со своей возлюбленной под тыквами. И внутри него тоже огромная тыква. И миссис Тыквоголовую в его объятиях, чтобы они могли заниматься сексом там, под землей, вечно.

Я беру палку и отмечаю могилы: отца, Второй Матери, Брата, Сестры — и последнюю большую могилу для двух мешков с костями. До захода солнца еще много времени, а луна в эти ночи яркая, разве я не знаю? Я могу работать всю ночь, если придется; я достаточно силен и все еще полон отвращения. Я буду копать и копать, пока это не будет сделано.

Я срываю с себя рубашку.

Я плюю на ладони и потираю их друг о друга.

Мотыга вгрызается в землю.

OceanofPDF.com

Шира

Лави Тидхар

Шира II. (Иврит: )

1. Пение; Поэзия, (Библейская) Песнь

2. Имя современной девушки

Нур вспомнил абзац из одного из стихотворений Тироша, из единственной книги, которую он опубликовал за два года до конца двадцатого века: “Утро встает: еще одна железнодорожная станция. Небо темно-синее, на улицах горят фонари; люди, похожие на затонувшие сундуки с древними сокровищами, сидят в их глубинах. Еще слишком рано начинать спасательную операцию: на короткое время, до восхода солнца, мы останемся одни”. Ей не понравилась образность, она не нашла в ней оригинальности, необходимой для того, чтобы сделать стихотворение чем-то иным, кроме второстепенного, но все же … она подумала об этом сейчас, потому что по-своему Тирош запечатлел в стихотворении определенную суть того, что значит путешествовать в одиночку.

У Дамасского вокзала было официальное название, которое не использовалось; по крайней мере, для жителей города у него было только одно название, лингвистическая комбинация, которая заставляла тех немногих, кто защищал язык, злиться каждый раз, когда оно использовалось: Димашк-Центральный. Сквозь прозрачный купол станции небо казалось почти фиолетовым, а холодная атмосфера с кондиционированным воздухом вселяла надежду на еще один день хамсина. Нур думала, что была бы рада не находиться в городе во время сильной жары, но теперь, перед посадкой в поезд, с билетом в руке и маленьким, дружелюбным чемоданом, преданно следующим за ней, она больше не знала, что чувствовала.

Даже в такой ранний утренний час на станции были люди, и несколько магазинов были открыты. Нур купила утренний выпуск "Аль-Иктиссадии", а затем, направляясь к платформе, обнаружила небольшой филиал Steimatzky. Когда-то она читала, что одно из первых отделений Steimatzky, конгломерата книготорговцев на иврите, находилось в Дамаске в первые годы двадцатого века - интересный факт, не имеющий особого практического применения, один из многих, которые она собрала в университете. Тем не менее, что-то в этой исторической связи привлекло ее, и под влиянием момента она вошла в магазин.

В отличие от больших книжных магазинов в центре города, этот, по сути, представлял собой дыру в стене, темную, как в букинистических магазинах, и с таким же сухим запахом в воздухе. Служащий, которому на вид было не больше восемнадцати, дремал за прилавком, в остальном магазин был пуст. Нур направился прямо к полкам со стихами. Книги казались не подержанными, а просто старыми, как будто они очень долго простояли на полках без покупателей или читателей. Но большая часть поэзии была современной, поэзией Будущего, и Нур никогда не мог прийти в восторг от современной еврейской поэзии. Ее интересовала поэзия конца двадцатого века, последней эпохи, и в рамках нее ее диссертация была посвящена неизвестному поэту Лиору Тирошу, чью единственную книгу "Остатки бога" она случайно нашла на блошином рынке Дамаска и с тех пор больше не видела ни одного экземпляра. Если бы только она могла воспользоваться базой данных Еврейской библиотеки в Иерусалиме ... Но, конечно, Небольшой Холокост предотвратил это много лет назад.

Она вышла из магазина без книги и направилась к восемнадцатой платформе, терминалу Хайфы. Поезд был похож на многоглазую серебряную пулю. Темные окна казались ей зеркальными абажурами. Она нашла свой экипаж и забралась в него.

В этот ранний час количество пассажиров, направлявшихся в Хайфу, было невелико. Нур сидела в одиночестве в кресле у окна и ждала начала своего путешествия.

Чемодан проследовал за ней до поезда и теперь вежливо ждал у ее ног. Нур жестом попросила его подойти поближе и достала книгу. Именно эта книга подтолкнула ее отправиться в этот город, в котором она никогда раньше не бывала. Книга, о которой никто, кроме нее, не знал, по крайней мере, так казалось с тех пор, как она нашла ее, работая над завершением своей диссертации “О видении малого холокоста в творчестве Лиора Тироша”.

Остатки Бога. Этот титул, каким бы показным он ни был, казался ей всего лишь признаком молодости, титулом второкурсницы молодого — хотя и талантливого — поэта. Нур нашел ее в "Исмаил Эмпориум", букинистическом магазине при университете. Тонкий томик в твердом переплете, а дата римскими цифрами, столь же броскими, как и название, была MCMXCVII1. Имя поэта было ей незнакомо, а отметка года — действительно ли это было первое издание, сборник стихов до Небольшого Холокоста? — заставила ее вздрогнуть и почти сердито поторговаться с книготорговцем. Исмаил, в конце концов, подарил ей книгу почти бесплатно — “Кто покупает еврейскую поэзию, кто? В университете только ваша компания, а денег у вас все равно нет”, — и Нур отвела его в свою маленькую комнату в университетских корпусах и начала читать стихи.

Это было смешанное собрание стихотворений. Многие из них представляли собой своего рода путевой дневник с датами из Европы и Африки. Тирош много путешествовал, пока писал стихи, и писал о местах, где он побывал. Там также были стихи о любви и несколько стихотворений в более сюрреалистическом стиле. Стихи молодого поэта: Он не был ни Иегудой Амичаем, ни Даном Пагисом, но у него были надежды.

Она постоянно возвращалась к стихотворению, которое было, пожалуй, самым глупым, “Маленький бог”, но, тем не менее, успешно объединило для нее две темы, занимавшие Тироша во всех его стихотворениях:

В небе мокрым от слюны пальцем был написан прогноз погоды

По радио ветер дул от станции к станции

Маленький Божок сидел на камне и ловил желтую рыбу.

Синоптик сказал ожидать волну жары

Маленький Бог снял с себя одежду

Прыгнул в воду, среди желтых рыбок поплыл

Его маленький пенис без сопротивления пронзает слои воды.

Море танцевало под звуки заходящего солнца

Ветры успокоились, разошлись по домам спать

Может быть, посмотреть фильм

Маленький Бог остался один в воде

Счастлив среди желтых рыбок

Скоро он может выйти

Развивать легкие, отращивать руки

Стоять прямо, может быть, даже

Одеваться.

Стихотворение показало постоянную вовлеченность Тироша в вопрос о существовании Бога, о борьбе между религией и наукой, в которую он, казалось, верил. Сочетание Бога и эволюционной теории в стихотворении, которое для своей цели использовало английскую традицию Бессмыслицы, возможно, не имело большого значения, но было интересно для Нура. В другом стихотворении он написал: “Бог - учитель в Малави / Едва закончил среднюю школу / Он не знает, что такое вибрации / Или кто такой Нил Армстронг / Но знает, когда наказывать, а когда вознаграждать”.

Двери закрылись с выдохом воздуха, чемодан спрятался за ногами Нур, и поезд тронулся, миновав прозрачный купол Дамасского вокзала, обращенный к далекому морю. Нур положила книгу на колени и смотрела, как просыпаются улицы Дамаска. Высокие офисные здания заслонили солнце. Улицы начали заполняться людьми. Внутри нее нарастало напряжение, нежелание покидать свой город. Нур не любила путешествовать; ей нравилось читать. И, возможно, подумала она, возвращаясь к теме, которая занимала ее последние несколько месяцев, возможно, именно поэтому ей нравился Тирош: она чувствовала, что он путешествовал ради нее.

Однако больше, чем другие стихи, Нура заинтересовал явно политический подтекст. Несмотря на их малочисленность, в них была сила, сочетание страсти и гнева, с одной стороны, желание участвовать, а с другой, ей казалось, что поэт хотел встать, скрестив руки на груди, и сказать: "Не играю", — образ, который никогда не переставал вызывать у нее улыбку.

Одним из его более спокойных стихотворений было “Я, Джонатан”:

В Швеции арабо-израильский конфликт сведен к телевизионному экрану.

В Швеции холодно, последние из викингов эмигрировали в Валгаллу много лет назад.

В Швеции холодно и тихо.

Магдалена перекатывает на языке иностранные слова:

“Шалом”, “Дом”, “Стена Плача”

Снаружи падает снег, ничего не замечая.

Потомки викингов не хотят воевать.

Я тоже .

Отсюда все кажется размытым,

Как во сне

(как видеофильм о насилии, Как оригинальная история братьев Гримм)

Здесь холодно, тихо и умиротворяюще

И я устал от метафор,

Смертельная усталость.

Викинги больше не будут отправляться завоевывать новые земли.

Больше нет.

Магдалена неугомонна

Она хочет пойти куда-нибудь, выпить, потанцевать.

Я, потомок Авессалома и Давида,

Все еще слышу боевой клич короля

Плач его сына на дубе.

И вдалеке Джонатан

В поисках любви

Который уходил бы раз за разом

Искать своей смерти на полях сражений.

Нур вытянула ноги и глубже погрузилась в книгу. "Отсюда все кажется размытым", - написал Тирош, и хотя Нур предпочла бы, чтобы в стихотворении не было следующих сразу за ним строк, вынужденные сравнения фильма и истории, ясный язык и заключительная метафора привлекли ее своей простотой. Она могла бы без зазрения совести написать свою целую диссертацию по этим стихам, но именно цикл стихотворений, завершающий книгу, с его загадочными заметками и намеками на будущее, вызвал ее наконец из глубин прошлого и заставил сесть в пустой поезд в этот ранний утренний час по пути в далекую Аль-Хайфу.

Нур открыла книгу на семьдесят первой странице и начала читать последнее, странное стихотворение...

Однажды Тирош написал цикл хайку о своем путешествии по Европе. “Волны Средиземного моря / в гневе / после двух месяцев разлуки”, - вспомнила она (к сожалению, Тирош не обращал особого внимания на количество слогов, и стихи не были настоящими хайку) и посмотрела в окно: Средиземное море выглядело спокойным и манящим, далекая вспышка яркого света, вероятно, была огромным золотым куполом храма Бахаи, а зеленая гора вдалеке, вероятно, была лесистым Кармелем. Она повернулась лицом к окну и зачарованно смотрела на приближающийся город. Хайфа, которую некоторые называли Городом-заменой, была занята возведением мечетей, синагог и церквей, но вскоре поезд миновал религиозный квартал и въехал в сам город: Нур выросла в районе, жители которого в основном были потомками первой алии в Сирию после Небольшого Холокоста, и теперь, во время неспешного путешествия по городу, многочисленные вывески, рекламирующие новые книги на иврите, доставили ей неожиданное удовольствие.

Поезд замедлил ход и, наконец, остановился под другим куполом, на платформе, которая энергично называлась Международным терминалом. Нур встал и потянулся, и чемодан взволнованно побежал по проходу, как кролик, выпущенный на свободу. Вместе они вышли из поезда, и Нур оказалась перед толпой незнакомцев, все, кроме одной, выкрикивали чужие имена.

“Nur? Nur Husseini?” Женщина в летнем платье подошла к ней, протягивая руку. “ Вы Нур? Из Дамасского университета?”

“Шуламит?”

“Ну, так кем же я буду, Голдой Меир?” Женщина подмигнула ей, и Нур рассмеялась.

- Очень приятно познакомиться.

“ Ты тоже. Ты голоден? Не хочешь остановиться и выпить чего-нибудь, прежде чем мы вернемся в квартиру? Не волнуйся, я приготовила комнату для гостей и целую кипу сборников стихов, о которых хочу узнать твое мнение. Как прошло путешествие? Ты захватил газеты?”

Нур сказала, что нет, она не голодна, что она была бы рада отправиться прямо в квартиру, что она благодарна за гостеприимство и была бы счастлива почитать сборники стихов, что путешествие было прекрасным и что, если Шуламит понадобится газета, она возьмет с собой экземпляр "Алктиссадии", который она не читала и больше не собирается.

Сама того не замечая, за разговором Нур оказалась в сложной сети "Кармелит", древнего метро Хайфы, упрощенного под руководством Суламит, и затем они оказались уже не внутри "Кармелит", а снаружи, на прохладном воздухе горы, которую Нур видела из поезда, и Средиземное море расстилалось под ними, как карта другого мира.

“Добро пожаловать в Хайфу”, - сказала Шуламит.

Ее квартира находилась на третьем этаже многоквартирного дома, построенного, как она сказала Нур, в последние годы перед Небольшим Холокостом. В этот момент, употребив этот термин, она остановилась и посмотрела на Нура изучающим взглядом. “Моим поколениям трудно употреблять эти слова, по крайней мере, публично”, - сказала она. “Если вы поговорите с людьми на улице, вы увидите, что мы почти никогда не говорим о разрушениях сознательно. Люди говорят ”До" или "После", не уточняя, что именно".

Нур кивнула; это было принято в районе, где она выросла, и в университете, который посещали многие палестинцы. Конечно, думала она сейчас, сидя на цветастом диване Шуламит лицом к маленькому балкону и ветерку, дующему со Средиземного моря, проблема заключалась в самом выражении лица: маленький Холокост, как будто это было недостаточно важно, достаточно болезненно, как будто событие было почти незначительным. Люди не знали, как назвать рану, которая вспыхнула в их истории, не знали, как выразить словами то, что произошло, и вместо этого отрицали ее существование своим молчанием. Среди ортодоксальных евреев были те, кто называл это событие “Третьим разрушением”, а ученые по-прежнему называли его “Малым холокостом", но для большинства людей не было названия событию, которое принесло с собой такое опустошение, но также привело к росту нового и неожиданного цветка: мира.

Тирош, безуспешно стремившийся к миру на страницах своей тонкой книги, отказывался отождествлять себя с той или иной стороной; Критика Тироша, по мнению Нура, исходила из самой природы человека. “Есть слова, которые мне не нравятся, - однажды написал он, - особенно ”неизбежный“ в сочетании с ”войной"".

В ее голове всплыли новые строки. “Что, в конце концов, произошло, - писал Тирош в своем стихотворении ”Шалом, друг“, само название которого, как утверждала Нур в своей диссертации, высмеивало коллективный ритуал траура, - премьер-министр был убит / Это не первое политическое убийство в истории;

И я, я не принадлежу к детям, плачущим на Площади,

Больше для тех, кто курит марихуану на пляже

В Малави, возможно, те, кто

Блуждать в кислотном трипе

(Иврит не подходит для письма

О наркотиках). Люди здесь предпочитают телевидение,

Новости и террористические атаки.

Ей было интересно, каково это - расти в Прежнем мире. В ее мире, мире, который пришел позже, телевидение и террористические атаки были вещами, принадлежащими другому времени, а новости в Аль-Иктиссадии были посвящены экономике и науке, наряду с большими разделами, посвященными развлечениям и даже, кое-где, литературе. На самом деле редактор одной из сетей, с которым она познакомилась на презентации какой-то книги примерно месяц назад, уже выразил заинтересованность в публикации ее диссертации. Теперь она рассказала об этом Шуламит, которая вернулась из маленькой кухни, неся на подносе графин с лимонадом, полным нана-мяты, два высоких стакана и тарелку с печеньем. “ Из магазина, ” сказала она и налила Нуру стакан лимонада. “Я до сих пор помню, как мой дедушка пек нам печенье, но я не унаследовала ни его кулинарных способностей, ни интереса.

“Я уверена, что у вашей работы будет много читателей”, - добавила она. “Я прочитал копию, которую вы мне прислали, и она показалась мне интересной, может быть, немного эзотерической на мой вкус, но интересной. Что вы собираетесь сделать в первую очередь?”

Нур отпила холодный напиток и улыбнулась. Шуламит понравилась ей почти сразу, и сейчас она чувствовала себя намного спокойнее, чем когда покидала Дамаск. “Я подумал, что начну с Новой Национальной библиотеки, попытаюсь найти в архивах что-нибудь, что еще не прошло сортировку и сканирование. Затем Музей книги, Музей Хайфы, Национальный музей, сделайте то же самое, а затем поищите в букинистических магазинах — если и есть место, где я могу найти что-то новое от Тироша или даже информацию о самом человеке, то это будет здесь ”.

Шуламит кивнула: “Хороший план”, - сказала она. “Я организую для вас несколько встреч — я знаю коллекционера сборников стихов, который мог бы помочь, и я подумала, что вы могли бы также уехать из города, в Акре есть архив и некоторые другие”, - на ее лице появилась улыбка; Нур подумала, что это было приятное лицо, открытое и успокаивающее, и эта мысль вызвала у нее ответную улыбку.

“Тебе будет нелегко что-либо найти”, - сказала Шуламит.

“Я знаю”, - сказал Нур. “Но погоня - это часть веселья”.

Шуламит кивнула в знак согласия, и они удобно устроились, пили лимонад и обсуждали стихи.

В конце концов, Нуру потребовалось меньше семи часов, чтобы найти начало нити в лабиринте, и произошло это случайно, не в пыльном архиве, а за обеденным столом.

“Я пригласила несколько человек познакомиться с тобой”, - сказала Шуламит. “Надеюсь, ты не против? Я подумал, что ты мог бы немного отдохнуть, а я закажу ужин в индийском ресторане на углу — здесь все интересные люди, и все они действительно хотят с тобой познакомиться”.

Нур сказала, что, по ее мнению, все в полном порядке и что она была бы счастлива познакомиться с друзьями Шуламит. После двухчасового отдыха в комнате для гостей, которая действительно была удобно приготовлена для нее и к тому же была просторной, она умылась и призналась себе, что чувствует себя совсем неплохо. Утренние сомнения прошли, и на их месте осталось ожидание, сопровождаемое неожиданным чувством уверенности. В ближайшие дни она чувствовала с удивившей ее саму уверенностью, что встретит Тироша: казалось, он ждал ее где-то на извилистых улицах города, раскинувшегося внизу.

Первой появилась Керен Невох, лет сорока, симпатичная, преподаватель ренессанса в Хайфском университете. Она переключалась с иврита на ливанский арабский, который Нур понимала с трудом. Эдуард Абдалла — “Но зовите меня Эдди” — был худым и высоким и с энтузиазмом рассказывал об инициативах по добыче полезных ископаемых в поясе астероидов. Последние два гостя появились вместе. Шири и Михал Ливнат с одинаковыми кольцами на пальцах держатся за руки. Михал с застенчивой улыбкой объяснил, что они только что вернулись из свадебного путешествия в Турцию. Оказалось, что Шири была молодой поэтессой, которая сочетала световую скульптуру и устную поэзию; в то время как Михал, более тихая из двух женщин, была менеджером проекта в компании среднего размера по производству посуды в Тель-Авиве.

Керен вызвалась пойти с Шуламит за едой, а Нур остался поговорить с Эдди, Шири и Михал.

“Так о чем твоя диссертация?” Спросила Шири. “Шуламит была довольно загадочной, когда я спросила. Она не поделилась слишком многими подробностями”. Она выжидающе посмотрела на Нур, и Нур почувствовала внезапное смущение. Она мало говорила о творчестве Тироша и теперь, перед аудиторией слушающих израильтян, не была уверена, что сказать. Она рассказала о том, как нашла книгу, о своем интересе к предыдущим годам. О политических стихах Тироша, а также о других его стихотворениях, нескольких стихотворениях о любви и путевом дневнике, которые читаются как лирический дневник. Говоря, она обнаружила в себе уверенность, страсть к предмету, которая никогда ее не покидала. Она почти не замечала течения времени и была удивлена, когда Шуламит и Керен вернулись, нагруженные едой.

“Ты рассказал им о ‘Песне о себе”?" Спросила Шуламит. “Расскажи им, расскажи им. Это увлекательно”. С этими словами она приготовила стол, расставив на скатерти тарелки с едой.

“Разве это не название стихотворения Уолта Уитмена?” Спросила Шири.

Шуламит кивнула в знак согласия. “Да, да, этот Тирош любил цитировать. Все стихотворение представляет собой своего рода попытку переписать Уитмена на иврите. По моему мнению, ” сказала она и посмотрела на Нур, которая рассмеялась и сказала, что она была права, Тирош находился под сильным влиянием Уитмена в этом стихотворении, но он объединил в нем большее количество отсылок к другим произведениям, чем в любом другом своем стихотворении. “Например, - сказала она, - Агада, Библия и другие еврейские поэты того периода, такие как Иегуда Амихай и Хана Сенеш”.

“О чем это стихотворение?” Спросил Эдди, и выражение его лица казалось обеспокоенным, как будто он пытался вспомнить что-то, что забыл.

“Вот именно, по мнению Нур, Тирош говорит в стихотворении о Маленьком Холокосте”, - сказала Шуламит с непонятным выражением лица.

“Я не понимаю”, - сказал Михал. “Это было написано раньше, не так ли? Так что, ты хочешь сказать, что он предсказал будущее?

“И чтобы я не забыла тебя, Иерусалим", ” процитировала Нур. Она почувствовала комок в горле, и атмосфера в комнате изменилась, стала внимательной, почти напряженной”. Город построен на тысячелетнем дерьме и смерти, Троя / священное разрушение, внебрачная дочь множества религий / поклоняющаяся смерти”. ”Еда лежала на тарелках”."Я позволяю мертвым хоронить мертвых / в больших кучах пыли / пусть живые позаботятся каждый о себе / Все одинаковы во сне и в смерти / каждый человек и его уникальное забвение исчезают в финальной акции / во тьме памяти ".

Она замолчала, нервно поигрывая вилкой.

“Продолжай”, - сказала Михал. Она держалась за руку Шири, как за щит. “Пожалуйста”.

“Я не понимаю”, - сказала Керен. “Только потому, что он так пишет об Иерусалиме, это не значит...” Она повернула голову к Шуламит, которая сидела во главе стола, словно прося о помощи.

“Он написал больше, чем это”, - сказала Шуламит. “Я не помню, как это происходит, Нур...?”

Нур заставила себя положить вилку на стол. - “Пусть взойдет солнце”, - процитировала она, чувствуя, что покрывается испариной, несмотря на прохладный бриз, дующий с моря, - ”Пусть атомные бомбы упадут великолепной россыпью катастрофических грибов, / пусть утро засияет над храбрым новым миром, / пусть ядерные осадки распространятся, как море шибболетов”. Она пропустила несколько строк и тихо добавила: “Давайте угаснем, как благословенная спичка, которая сжигала и поглощала сердца”.

“Маленький Холокост не был ядерным”, - сказал Эдди. “Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Он писал так, как будто одно было продуктом другого. Как будто какой-то холокост должен был, даже должен был произойти”.

Нур молча кивнул, благодарный за понимание. Шири улыбнулась. - “Пусть взойдет солнце”, - сказала она. - это “Песня мира" Ротблита, не так ли?

“Да”, - сказала Шуламит. “И эта последняя строчка из Сенеша. Я сказала, что он любил цитировать”. Она потянулась на своем стуле и начала подавать еду. “ Керен, перемешай салат, ладно? Ешь, ешь, пока он не остыл.

Нур и Эдди стояли на балконе и смотрели на огни города. Снизу доносились звуки разговоров, уличного движения и конкурирующей музыки.

“Весь обед меня что-то беспокоило”, - сказал Эдди. “Как будто я уже однажды встречал это имя. Лиор Тирош. Я понятия не имею как, не то чтобы я много читал стихов, не говоря уже о иврите, но я знаю, что где-то натыкался на это”.

Он замолчал и посмотрел на пейзаж. “В космосе все по-другому”, - внезапно сказал он. “На полпути между Землей и Марсом есть два дня невесомости, а затем вы можете парить в совершенной тишине и обозревать всю вселенную. Это может изменить точку зрения людей ”. Он засмеялся. “Хотя большинство из нас остаются прежними, независимо от того, находимся мы в космосе или нет”.

Нур, которой понравилась еда и которая почувствовала себя намного лучше, когда разговор перешел от ее работы к другим темам, посмотрела на склоны Кармеля и сказала: “Здесь тоже неплохо”.

Эдди рассмеялся. “Твой Тирош, судя по тому, что ты процитировал, не был похож на счастливого человека”.

“Ему было не все равно”, - сказал Нур. “Это мне в нем и нравится. Поэзия иногда подводит, иногда он не может точно сказать, что имеет в виду. Но ему не все равно. Кроме того, — она пожала плечами и улыбнулась, — из всех путешествий и марихуаны, о которых он пишет, мне кажется, что он не особенно страдал.

Она постаралась не отреагировать на комментарий Эдди о том, что узнала имя Тироша. Ей не хотелось так скоро разочаровываться в своем путешествии, но она почувствовала, как в ее сердце зарождается волнение.

“Если я вспомню, - сказал Эдди, - я сразу же позвоню тебе и дам знать”.

Нур подняла бокал в знак приветствия, и Эдди поднес к ее губам свой бокал с виноградным соком.

- Ваше здоровье, - сказал он.

- Лхаим, - сказал Нур, и они оба рассмеялись.

Эдди позвонил утром, когда Нур и Шуламит сели пить кофе.

“Я вспомнил”, - сказал он победно. “Я знал, что откуда-то слышал это имя”.

“Откуда?” Спросила Нур. Она чувствовала себя умиротворенной; со вчерашнего вечера она была уверена, что контакт состоится, и теперь не удивлялась.

Голос Эдди звучал смущенно. “ Послушай, у меня есть друг, который знает намного больше меня. Я говорил с ним, и он был бы рад познакомиться с вами”. Он дал ей адрес на улице Хачалуц, в старом квартале Хадара.

“Спасибо”, - сказала Нур, поворачиваясь к Шуламит с вопросом в глазах. Шуламит пожала плечами и прошептала: “Понятия не имею”.

Эдди повесил трубку — как показалось Нур, поспешно, — а она встала и поставила свой кофе на стол. Ждать не было смысла; она решила немедленно уехать и встретиться с таинственным другом Эдди.

Шуламит пожелала ей удачи и дала карту Кармелиток, и через короткое время Нур вышла из квартиры и направилась к ближайшей станции. Она нашла дорогу до станции метро "Улица Хачалуц" и там, окруженная запахами жарящегося фалафеля, шаурмы и жареных баклажанов, от которых ей вдруг захотелось есть, пошла вверх по улице в поисках нужного адреса, который оказался квартирой над затемненным книжным магазином, выглядевшим так, словно его никогда не открывали.

Она позвонила в звонок. - Мистер Кац?

Она подождала, услышав медленные шаги, спускающиеся по потайной лестнице.

Дверь медленно открылась.

Мистер Кац был небольшого роста, с короткими седыми волосами и полным достоинства выражением лица, как у лектора по вопросам владения жильем.

“Nur?” Он не стал дожидаться ответа, а начал подниматься обратно по лестнице. Нур посмотрел на удаляющуюся спину мистера Каца, мучительно медленную. Как говорили по соседству... Ну. Она пожала плечами, улыбнулась про себя и последовала за ним вверх по лестнице.

“ Чай? Кофе?

Квартира мистера Каца была настоящим храмом книг. Старые книги прятались в стеклянных шкафах, громоздились на полу между ними, стояли в коробках, подмигивали за цветочными горшками, покоились на подоконнике; а на стенах ... там были пожелтевшие плакаты: с монстрами и космическими кораблями, джиннами и бронзовыми воинами-амазонками, странными существами и видами чужих, иных миров ...

“ Мистер Кац? Нур не знала, что сказать. - Вы ведь не коллекционируете поэзию, не так ли?

“ Стихи? - мистер Кац повернулся к ней. “ Стихи? Рука, державшая кофейную ложечку, дрожала. “Моя дорогая, я не читала стихов с тех пор, как в возрасте восьми лет меня заставили декламировать ‘Птице’ Бялика перед всем классом. Нет, мисс Хуссейни, — он вытянулся как можно выше, — я коллекционирую научную фантастику.

“ Я не понимаю, ” сказала Нур. Они сели за стол, заваленный книгами, и выпили кофе. Нур откусила печенье. - Эдди сказал, что ты знаешь о Лиоре Тироше.

“ Лиор Тирош, ” взволнованно произнес мистер Кац. “ Конечно. Вы говорите, он тоже писал стихи? Интересно. Очень интересно. Я очень рад встретить еще одного человека, который интересуется Тирошем. Очаровательно”.

“ Вы говорите, он также писал научную фантастику? - Спросила Нур. Она не знала, плакать ей или смеяться; она не знала, чего ожидать, но ... она отказывалась признаться себе, что разочарована.

Рука мистера Каца потянулась под стол и вернулась с древним на вид журналом; он осторожно положил его перед Нуром. “Гротеска", номер сорок восемь, - нежно сказал он. “Самый продолжительный журнал в истории израильской научной фантастики”. Он произнес это с важностью, присущей лекторам по эпохам Просвещения или Древней Греции. “Единственный, кто выступал как до, так и после. Шестьдесят один том, смесь переведенной и оригинальной художественной литературы. Он улыбнулся, как бы про себя. - И, конечно, рассказы Тироша.

Нур открыла страницы журнала. Оглавление включало, среди названий рассказов, таких как “Война в невесомости”, “Люди-волки Тель-Ханнана” и “Рыцари страсти с Пурпурной планеты” (к которым, как она заметила, была приложена подробная иллюстрация), рассказ под названием “Там, где сходятся все воды”, а рядом с ним маленькими буквами имя автора: Лиор Тирош.

У Нура закружилась голова. До сих пор она ожидала, что все это было ошибкой, что существовало два человека по имени Лиор Тирош, и что здесь просто ошибся кто-то другой. Но название рассказа она узнала как строку из стихотворения Т. С. Элиота “Марина”. Внезапно ставшими жадными руками она переворачивала страницы, пока не дошла до рассказа. Она читала его, кофе остывал рядом с ней, в мутной жидкости плавало одинокое печенье.

История о сбежавшем преступнике, убийце, который прибывает на космическом корабле в солнечную систему, где в гигантском поясе астероидов, вращающемся вокруг Солнца, живет раса пчелоподобных существ. Королева пришельцев обладает телепатией, и в своих разговорах с героем она раскрывается ему не как правительница, а как сексуальная рабыня, ее единственная роль - производить потомство. Герой-человек и королева пришельцев влюбляются друг в друга и пытаются сбежать. Они терпят неудачу, и герой остается, в наказание, в вечном сне на блуждающем астероиде; обреченный встретить свою возлюбленную только во снах, в том месте, где, как писал Элиот, сходятся все воды.

Нур почувствовала, что у нее пересохло в горле. - Сколько рассказов он написал? - прошептала она.

“Я никогда не считал”, - извиняющимся тоном сказал мистер Кац. “Он появляется примерно в половине томов "Гротеска", во всех томах "Сканеров в темноте" и "Новых приключений капитана Юно", в одном или двух выпусках "Десятого измерения" и "Путешествий сквозь пространство и время" ... Боюсь, вам придется просмотреть их один за другим. Также стоит проверить другие журналы, и там также было несколько оригинальных антологий. Он встал. “Квартира твоя”, - сказал он. “Мне нужно идти открывать магазин. Если у меня не будет выбора, я могу даже что-нибудь продать”.

Он улыбнулся, пожелал ей удачи и повернулся к лестнице.

Нур осталась одна в квартире, окруженная книгами, как стенами.

Она не знала, что ищет. Возможно, это намек на деятельность Тироша, который, казалось, бросил писать стихи после публикации своей первой книги и вместо этого занялся написанием рассказов, нашедших приют только на пожелтевших страницах журналов научной фантастики и фэнтези. Бывший парень как-то пытался заинтересовать ее научной фантастикой и подарил ей серию книг американского писателя Азимова "Аль-Каида", а также несколько книг египетской новой волны, но она никогда не интересовалась этим видом литературы: она предпочитала поэзию и автобиографии.

Тирош, как она обнаружила, действительно был продуктивным. Его рассказы снова и снова возвращались к темам, затронутым в его поэзии, и если он не описывал места, где побывал, то описывал места, которые существовали где-то еще, в его воображении. Он снова и снова возвращался к человеческой природе, к войне и миру, зависимости и боли, Богу и религии, потребности в вере и отпущении грехов.

Она передвигала стул, когда тени перемещались по комнате, и читала. Время от времени она готовила чашку кофе. И читала. Проходили часы, а вместе с ними и день.

В комнате почти совсем стемнело, и за окном начал накрапывать дождь, когда она нашла рассказ. Она включила свет. И прочла.

Она появилась в тринадцатом томе “Гротеска” и называлась просто "Шира".

В рассказе, который прочитала Нур, женщина бродит по Ближнему Востоку, не зная покоя и направления. В букинистическом магазине в Дамаске она находит старинный сборник стихов на иврите, который называется "Остатки Бога". Стихи пробуждают в ней что-то, чего она не понимает, и под влиянием момента она отправляется на поезде в Израиль. В прошлом Израиля имел место своего рода холокост; Тирош уклонился от подробного описания этого, но намекнул, что Иерусалима больше не существовало, и что характер его разрушений и количество боли, которую он причинил, принесли через несколько лет мир, рожденный общей жертвой, создав таким образом новый Ближний Восток, который коллективно оплакивал Иерусалим.

По сюжету героиня прибывает в Хайфу, которую Тирош назвал “городом—заменой”, и темной безлунной ночью встречает странного мужчину, который может быть, а может и не быть автором найденного ею сборника стихов. Они проводят вместе ночь, а утром таинственный любовник исчезает. Концовка была намеренно оставлена двусмысленной, история заканчивается так, как началась, на железнодорожной станции в начале — или, возможно, в конце — путешествия, оставляя больше вопросов, чем ответов.

Нур почувствовала, что растворяется в сказке Тироша, и с усилием встряхнулась. Она подумала о лабиринте, который он создал для нее, о маршруте, по которому она следовала ... заблудилась? “В вашем субъективном времени, - писал Тирош в ”Остатках Бога“, - я заблудился, как турист в лабиринте Дедала. Все еще очарованный, смотришь во все стороны. Еще не зная, что нити не хватает. И что ты встроен в лабиринт, и что нет ни выходов, ни входов.” Словно в ответ на тяжесть этих слов в ее голове раздались легкие шаги, поднимающиеся по лестнице, и она с облегчением посмотрела на дверь, ожидая увидеть морщинистое лицо мистера Каца. Она уже собиралась позвать его по имени.

Но лицо, появившееся в открытой двери, принадлежало не мистеру Кацу. Мужчина, стоявший в дверях, был среднего роста, с темными вьющимися волосами, которые начали падать ему на лоб. У него была приятная улыбка, и он долго смотрел на нее таким пристальным взглядом, что она покраснела.

“ Что за история? - спросил он.

Этот вопрос с его двойным смыслом заставил ее улыбнуться.

Он улыбнулся в ответ. В уголках его глаз начали собираться морщинки, но сами глаза были ясными и долго изучали ее. Под влиянием момента она встала и двинулась к нему, втаскивая в комнату через открытую дверь. "Нур", - прошептала она про себя. "Что ты делаешь?" Но в глубине души она знала, что единственный способ выбраться из лабиринта - это пройти его до конца.

“ "Венера восходит из моря", ” сказал он и наклонился к ней. “Совершенствуется каждый раз, когда она раскрывается заново на старой фотографии’. Он опустился на колени рядом с Нур и взял ее за руку. “Она приносит с собой запах соли”, - прошептал он, и улыбка тронула уголки его рта, - “затонувших кораблей и древних времен / Венера зовет на чужих языках / плачет, понятных только ей”.

“ ‘Она приносит с собой много вещей’, ” прошептала Нур, и слова стихотворения всплыли у нее в голове. “Но в основном воспоминания / неважно, она обнимет, успокоит, погладит ...” - Она замолчала, глядя в глаза стоявшему перед ней незнакомцу.

Его лицо было совсем близко от ее лица. Его дыхание было теплым, от него пахло лосьоном после бритья и немного потом. ”Сегодня вечером часы идут медленнее”, - сказал он.

“ Кто?.. - Спросила Нур. Она не знала, что сказать, о чем спросить. Она посмотрела ему в глаза; у него были длинные ресницы и глаза, которые иногда были зелеными, иногда карими. Он покачал головой, без слов говоря "нет".

“ ‘Чему ты меня учишь”, - сказал он в неподвижное ее лицо, его губы были так близко, что она почти могла почувствовать их вкус. “Держаться за руки в толпе / твой голос в темноте прижимается к моему телу, природа / мыслей такова, что они проходят, я не могу / увековечить тебя в стихотворении или / рассказе или образе / или воспоминании / ибо его природа - проходить, исчезать, умирать ...”

“‘И наконец-то забуду тебя”, - прошептала Нур. “Возможно, это композиция под названием "синестезия", где чувства смешиваются и сливаются, и звук становится движением, становится вкусом / запахом, становится прикосновением / взглядом’. Она наклонилась ближе к нему, не в силах отвести взгляд от его лица. “Все, что нужно было сказать, было сказано”.

- “И смятение чувств, как ты сказала”, - прошептал он и наклонился, чтобы поцеловать ее, - “это самый прекрасный ад...”

Нур почувствовала вкус его губ. Она обняла его, запустила пальцы в его волосы.

Она медленно раздела его, останавливаясь, чтобы вдохнуть его тело, ощутить вкус его обнаженной кожи, сохранить его в своих мыслях.

“ ‘Я пытаюсь объяснить себе движение луны в воде’, ” проговорил он ей в плечо, и она вздрогнула и сильнее потянула за его рубашку, почти порвав ее. -“в темноте твои соски казались темными, а на губах был вкус света”. Он медленно поцеловал ее в шею. “Снаружи шел дождь, и в твоем движении раздевания было движение луны в воде, твои глаза утонули в пламени...”

Нур обняла его. - Без слов, - сказала она.

Он улыбнулся, и они поцеловались. “ Слов нет, ” согласился он. Дождь стучал в окно.

Твое отражение уже тускнеет.

Твой образ (отражающийся в витринах магазинов, в фонтанах,

В Сене) исчезает. Одна и та же луна светит нам обоим

В двух разных местах.

Ваше имя отсутствует во всех телефонных справочниках.

Она проснулась в комнате для гостей Шуламит. В окно светило солнце, и Нур чувствовала себя так, словно очнулась от долгого сна, который длился месяцы и годы.

Рядом с кроватью лежал ее помятый экземпляр "Остатков Бога". Она открыла его.

Неразборчивым почерком там было написано: “У нас всегда будет Хайфа”. Она рассмеялась и бросила книгу на кровать.


В гостиной Шуламит пригласила ее выпить кофе.

“ Ну, в конце концов, ты нашла своего мужчину? - спросила она.

Нур улыбнулась. “Может быть, я просто перестала смотреть”, - сказала она.

“Наступает утро”, - написал Ттрош. “Еще одна железнодорожная станция”. Нур стояла на дамасской платформе железнодорожного вокзала Хайфы, держа чемодан у ног, как преданный щенок.

Поезд прибыл на станцию, и двери открылись. Нур поднялась на борт, села у окна и стала ждать начала своего путешествия.

OceanofPDF.com

Страсть Азазеля

Барри Н . Мальцберг

И Первосвященник должен взять двух козлов ... одного в жертву , а другого в качестве козла отпущения … И он должен заколоть козла , который является приношением , и окропить его кровью ... и он должен возложить свои руки на голову козла отпущения и признаться на ней во всех беззакониях Детей Израиля , и козел должен быть отправлен в пустыню с человеком , который находится в ожидании ...

—ЛЕВИТ

Первосвященник отправил козла отпущения в пустыню, где его сбрасывали со скалистого утеса до тех пор, пока его кости не разлетелись вдребезги, как горшечный сосуд... и лицо Первосвященника, когда он покидал Святая Святых... было подобно молниям, исходящим от сияния небесного воинства ...

—МОЛИТВА МУССАФОВ, ДЕНЬ ИСКУПЛЕНИЯ

Я полагаю, что в прошлой жизни ты был козлом отпущения. Глаза гипнотерапевта были задумчивыми, но наполненными искренностью и глубоко отрешенными, как будто она удалялась в какое-то недоступное, погребенное место. “Конечно, это довольно смелое предположение, Шмуэль. Тем не менее, вы так убедительны. Ваши повторяющиеся кошмары о падении, о том, что вас швыряет с гор на скалу, неся на себе грехи вашего сообщества. Воспоминания, которые всплыли во время вашей гипнотической регрессии. Это выходит за рамки ортодоксальности, с которой вы были воспитаны, за рамки обычной фрейдистской интерпретации ‘снов о падении" как сексуального подавления или тревоги. Конечно, — с легкой улыбкой“ — разве ортодоксия просто не узаконила сексуальное подавление и тревогу? Но мы не будем сейчас это обсуждать. Она вернулась к своему более серьезному тону. - Смелое предположение, - повторила она.

Знание, долго скрывавшееся, было шокирующим. Шмуэль - козел отпущения! Но и облегчение тоже. Признание. Встреться с врагом и узнай своего самого старого друга. Могло ли это объяснить воспоминания, ночную потливость, депрессию, буйные, разрушающие образы падения, беспомощность, чисто животную пассивность этого падения, перелом костей? “Если это так, ” продолжал гипнотизер, “ это многое объяснило бы. Возможно, это объяснило бы все. Знаете, реинкарнация - это не шарлатанство. Существуют четкие научные доказательства, впечатляющий объем исследований, который постоянно растет ”.

Ей не нужно было меня убеждать.

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. И Слово было составлено из букв. Еврейские буквы. Семьдесят две буквы Имени Бога. И из этих букв состоит все. Небеса и земля. Горы, скалы, деревья. Комары, рыбы, люди. Козлы.

Итак, вот Шмуэль, спустя шесть лет после регресса, в другой критический момент своей осажденной и обремененной обстоятельствами жизни, едва избежавший раввинского рукоположения, тонущий в море букв иврита -

Я провожу все меньше и меньше времени в классной комнате ешивы, все меньше и меньше времени изучаю тонкости религиозных законов, регулирующих кошерную пищу и кошерный секс, ритуальное мытье рук и покаянный пост. В поисках более приемлемых решений я изо всех сил пытаюсь манипулировать буквами иврита в задней комнате магазина декоративно-прикладного искусства на Восточном Бродвее под бдительным оком и мудрой опекой сморщенного раввина Бентова. Я пытаюсь сконструировать голема. Голем в форме козла. Сделан из букв иврита, комбинаций букв в Имени Бога. Я создам только чистейшего, самого настоящего голема — не из глины, с выгравированными у него на лбу всего несколькими еврейскими буквами, а с более сложной задачей - сделать козла из ничего, кроме самих букв.

Так можно ли сделать голема в виде козла? Да, согласно древним каббалистам. Но могу ли я им доверять? Работая над этим, изучая "Сефер Йецира" на Восточном Бродвее в необычном предсказании строительства и посвящения, я не могу ответить, у меня нет возможности быть уверенным. Но опять же, как можно быть уверенным в чем-либо, от божественного откровения до божественного возмездия? Но я знаю, что должен попытаться создать этого голема — эту вещь, которая очаровывала и взывала ко мне с тех пор, как я впервые услышал слово голем от моего отца-раввина, обрушившегося в одной из своих проповедей на “сегодняшних безответственных знаменитостей, которые унижают каббалу, делая ее не более чем машиной для изготовления талисманов удачи и големов”. "Что такое голем", - спросил я позже. И мне громогласно сказали, что я слишком молод и невежествен, чтобы понять, что человек не может изучать Каббалу до тех пор, пока он не освоит Библию, Талмуд, комментарии и еврейский закон. Что только еще больше разожгло мой интерес.

Голем, как я обнаружил, заглядывая в библиотеку моего отца, пока он спал, был существом в образе человека, созданным из мистических перестановок и комбинаций букв иврита, одушевленным на последних стадиях развития и потенциально опасным - хотя, по мнению нескольких известных историков, истории о разрушительных големах, скорее всего, были продуктом антисемитских преданий. Позже я узнал, что некоторые каббалисты также создавали животных-големов. Практика делает совершенным? Были ли они похожи на ученых, которые должны экспериментировать на мышах и обезьянах, прежде чем ставить эксперименты на человеке? Нет, я выяснил. Животные должны были стать жертвами. Любимыми были козы.

Юный Шмуэль, приоткрывший свой маленький ротик и округливший глаза в запретной библиотеке, превратился в Шмуэля, будущего раввина, начинающего каббалиста, погруженного в ужасающую и чудесную синергию опыта и истории, символа и реальности. Путь от козла отпущения до создателя козлов отпущения. От мучительных снов до свирепого пилпула, до бормочущих заклинаний и эзотерических комбинаций букв иврита.

“Почему вы хотите сделать козла?” - снова спрашивает раввин Бентов. “Если вы не планируете приносить его в жертву, какой смысл? Древние иногда создавали людей-големов, чтобы те помогали им выполнять такие задачи, как набирать воду из колодца или защищать деревню от нападения. Сегодня ко мне приходят в основном студенты-раввины, у которых есть другие идеи, не менее практичные. Обычно они хотят создать голема женского пола. Для замужества. Вы знаете, что конгрегации предпочитают нанимать женатых раввинов, чтобы их жены могли печь кугели и организовывать сестринские собрания. Почему козел?”

Я мог бы объяснить, если бы захотел. Но я не хочу. Никто, даже мой уважаемый наставник по каббале, не должен знать о моих воспоминаниях, о моих истинных мотивах.

Шмуэль на кушетке гипнотизера в тот роковой день, впервые встретившись с самим собой —

Еврейское пение. “Пожалуйста, Господь, я согрешил, я преступил … Прости мои беззакония, как написано, ибо этот день Йом Кипур искупит тебя”. Произносится истинное и невыразимое четырехбуквенное Имя Бога, таинственное и строгое. И гулкая волна голосов: “Да будет благословенно Имя Его славного царства во веки веков”.

Я парю над Иерусалимским храмом и смотрю вниз на человека, одетого в белое облачение. Священник. Первосвященник. Окруженная другими священниками, Храмовая гора была заполнена тысячами верующих, паломниками со всего Израиля.

Я подхожу ближе и внезапно оказываюсь на четвереньках. Что-то свисает с основания моего позвоночника. Хвост. Мои руки и ступни - копытца, а ноги покрыты белой шерстью. Я козел. Козел-самка. Рядом со мной еще один козел. Мой брат. Мы вместе вскармливали грудь, мы вместе паслись, и нас взяли вместе, чтобы мы стояли рядом с этим Первосвященником в этот самый святой день в году. Я взываю к нему, и мой голос звучит как блеяние. Он понимает и блеет в ответ.

Нам было не по себе с тех пор, как нас оторвали от лона нашей матери, от луга с травой и цветами и повели через гористую местность Израиля в Иерусалим. Дни ходьбы по жаре, с редкими остановками за сеном и водой. Куда мы направлялись? И зачем? Нам было невыносимо смотреть друг на друга, потому что наш страх отражался в глазах друг друга, и от него было никуда не деться. Лучше притвориться, что нас просто переводят на более зеленые пастбища.

Но ни пастбища, ни луга, вместо этого каменный двор, забрызганный кровью, алтарь, острый серебряный предмет в руках священника в белом. Я не понимаю. Я не узнаю этих вещей.

Священник уводит моего брата. О, нет. нет! Они держат моего брата, он кричит, чтобы я помогла ему, но они удерживают меня. Отпустите меня, я хочу к своему брату, но они оттаскивают меня, когда блестящая штука, длинная серебряная штука, острая—острая, оказывается у его горла, и - остановите их! Его горло перерезано, голова падает на землю, ноги все еще дрыгаются, и, что невероятно, его рог в грязи все еще пытается пробиться на свободу, но он мертв. Даже будучи козлом, я знаю это. Я знаю ужас и я знаю смерть.

Кровь стекает в таз. Священник макает палец в кровь, разбрызгивает ее вокруг. Затем они ведут меня вперед. Я знаю, что меня ждет. Я борюсь и кусаю оковы, Я пытаюсь боднуть их своими рогами. Но они сильнее, и меня толкают вперед, к священнику-убийце и его забрызганному кровью облачению. Я плачу, умоляя Бога сжалиться надо мной, спасти меня в этот самый святой день в году. Я не согрешил. Я не заслуживаю смерти.

Подходит священник. Он кладет руки мне на голову. Нежный жест, благословение, и я ненадолго успокаиваюсь. Услышаны ли мои молитвы? Его руки ложатся на мою голову, когда он снова приступает к Исповеди. Народ Израиля согрешил. Согрешил … Прости … Люди падают ниц, снова благословляя это Имя. Затем священник поворачивается к мужчине, который ждал в стороне. “Уведите его”.

Меня уводят. Я был спасен! В своем ликовании я отодвигаю в сторону фотографию моего брата в его последних предсмертных судорогах, отодвигаю свои вопросы о Боге, который пощадил меня, но убил его. Я жив. Единственная мысль, которая сейчас важна, - я жив.

Мы взбираемся на гору круче, чем любая, на которую я ступал в своем путешествии к Иерусалиму. Я хочу пить, мой язык сух, как песок, тверд и холоден, как камни под ногами. Я пытаюсь лечь, но мужчина силой поднимает меня, таща вперед. Я спотыкаюсь, мои ноги подкашиваются, но он тянет снова, и я двигаюсь вперед, боль и усталость обжигают мои бедра.

Мы почти на вершине утеса. Внезапно он перерезает веревку, и я свободен! Он подходит ко мне сзади, и я с благодарностью падаю, облегчение вытесняет боль, ужас. Серое оцепенение охватывает меня, я ложусь и...

И возникает боль. Красная, обжигающая боль. Звук, похожий на пение ветра. Это свист кнута, хлещущего меня по задним конечностям, агония нарастает до тех пор, пока я не вынужден убегать от нее. Я спотыкаюсь, вскакиваю на ноги, мчусь вперед, к вершине утеса, хлыст опускается снова и снова, я бросаюсь вперед, мои легкие кричат, я больше не позволяю своим ногам спотыкаться, поэтому я бегу, вперед, вперед —

И затем я оказываюсь в воздухе, катапультируясь вниз, мое сердце разрывается от безжалостного осознания того, что кровь хлещет наружу, и я падаю к ущелью, и...

Тебе это не сойдет с рук, Господь, Тебе, твоим священникам, твоему народу, твоей Торе —

А затем удар. Хруст костей. Тишина.

Отмщение принадлежит мне, говорит Господь.

Месть моя, говорит козел.

“Зови меня Азазель”, - говорит моя коза.

Заклинания наконец завершены, буквы все еще кружатся, мой новоиспеченный козел поднялся на ноги. Он белый и бородатый, лицо полностью соответствует ортодоксальному козлу. Он блеет, но в его словах отчетливо слышен человеческий аспект. “Давайте вместе пойдем в ешиву, и мы возьмем их штурмом”.

Рабби Бентов выходит вперед, гордость за достижения своего ученика перевешивает ужас. “Что ты наделал? Ты использовал неправильное заклинание. Животные не могут говорить, за исключением...

“Если ты расскажешь историю об осле Валаама, я бодну тебя своими рогами. Ты сравниваешь меня с этим ослом?” Раввин Бентов пятится. “И в этом-то и смысл, - продолжает Азазель, “ говорить. Произносить слова. В начале было Слово...”

Раввин Бентов поднимает руки. “Но что вы будете делать? Я несу ответственность за все, что происходит. Я научил Шмуэля всему, что он знает о создании голема.

Азазель нетерпеливо брыкается копытом. “Ты несешь ответственность за все и ни за что. Пойдем, Шмуэль, нам нужно поработать. ” Он поджимает хвост и убегает, а я преследую его. Мы оставляем рабби Бентова беспомощно жестикулировать, бормоча молитвы и каббалистические заклинания.

Мы с Азазелем отправляемся в суматоху Восточного Бродвея. Я удивлен не меньше, чем сбитый с толку раввин Бентов. Могут ли големы говорить? Могут ли големы оспаривать, приказывать, направлять, понтифицировать? Это вопросы к теоретикам, к самому раввину, но не к Шмуэлю или Азазелю, которые не переставали болтать с тех пор, как мы вышли из магазина декоративно-прикладного искусства. “Взгляните на израильтян”, - Азазель говорит, что Он стал разговорчивым, доверительным. “Не козел, а золотой телец. Разве это не интересно? Позвольте мне сказать вам, что с козлами в Библии обошлись недолго. Моисея хвалили за спасение ягненка, а не козла. Это был баран, который запрыгнул на алтарь, чтобы спасти Исаака от заклания, а Иаков проводил генную инженерию на овцах. Даже отвратительный список предписанных жертвоприношений состоит в основном из коров и овец с очень небольшим количеством коз - за исключением тех, кого сбрасывают со скал. Но, — он подмигивает, — несмотря на то, что козой пренебрегли и она едва ли достойна того, чтобы стать жертвой зверств, мы устраиваем ярмарку в самый священный день в году. Самая важная жертва. Итак, что ты об этом думаешь?

Снова и снова. Кажется, он больше заинтересован в том, чтобы выразить свое возмущение по поводу позорного обращения с его (нашим?) видом, с его (моими!) братьями, чем отвечать на мои слабые попытки вмешаться с такими практическими вопросами, как то, как мы будем преодолевать большое расстояние до раввинской школы и что мы планируем делать, когда доберемся туда. Он не сбавляет темпа ходьбы, как и разговора, останавливаясь только для того, чтобы прокомментировать окрестности и их жителей. “Разве не интересно, как жители Нью-Йорка держатся особняком? Никто не приветствует нас, никто не машет рукой в знак приветствия — люди - самый грубый, самый эгоцентричный вид. Я знаю, некоторые из нас, - он подталкивает меня локтем и заговорщически подмигивает, в конце концов, мы братья, — не всегда следят за своими манерами, но это ужасно беспокоит. Я отмечаю, что он называет меня не своим создателем, а равным себе — возможно, правильно; в конце концов, в своем последнем воплощении я был таким же козлом. Возможно, он даже был моим несчастным братом, зарезанным всего за несколько часов до моей собственной смерти.

“Вызывает беспокойство, - продолжает болтать Азазель, - потому что их крайний эгоцентризм свидетельствует об их крайнем пренебрежении к любому виду, кроме своего собственного. Прошу прощения, - обращается Азазель к явно фрумкинговой даме в пышном парике, черных чулках и длинном платье, толкающей двухместную коляску с сумками для покупок, свисающими с ручек, и плачущим младенцем на каждом сиденье, малыши цепляются за ее руку. Она так занята своими детьми, что, кажется, не замечает говорящего козла и его напарницу. “Извините”, - снова зовет Азазель, и на этот раз она останавливается, как будто зрелище наконец-то дошло до нее. Ее маленький рот приоткрывается в форме буквы "О" от изумления и созерцания, когда она роняет сумки с покупками и хватает своего малыша. Он восторженно жестикулирует в нашу сторону. “Милый мальчик”, - комментирует Азазель, когда мы снова трогаемся в путь, оставляя женщину показывать пальцем и кричать на идише. “Нужно брать их, когда они молоды. Прежде чем они начнут учиться, проповедовать и молиться. Когда они становятся старыми чудаками, становится слишком поздно, они заслуживают того, чтобы их столкнули с какого-нибудь обрыва ”.

Я тяжело дышу, как от того, что слышу его, так и от физического напряжения, связанного с тем, чтобы не отставать от четвероногого Азазеля. У него есть преимущество, он знает это, и он нечестиво выставляет напоказ свое превосходство. Я хватаю его за хвост.

Он делает пируэт - элегантный, почти изящный маневр, - и я едва избегаю его удара рогами.

- Я просто хочу притормозить, - говорю я, все еще тяжело дыша.

“ Они дали тебе шанс остановиться и отдышаться, когда ты был на пути к утесу? он требует ответа. Он снова подмигивает - чрезмерная манерность, которая становится все более раздражающей. “Ха, теперь ты попался!”

“Почему ты так со мной обращаешься?” Спрашиваю я жалобным голосом. Я слышу тихое поскуливание просителя, жертвы.

“ Ты думаешь, что заслуживаешь того, чтобы с тобой нянчились только потому, что ты страдал? Мы все страдаем, друг. Ты решил создать меня, теперь ты должен меня выслушать. Или зачем ты вообще меня создал?”

Действительно, почему. Я думал — смешно, но теперь понимаю, — что найду компанию, сочувствие. Мы с моим козлом обменивались впечатлениями о том, каково это - быть козлом, страдать от рук людей. Я могла бы поделиться травмой своих воспоминаний, получить его теплое утешение, уткнувшись в него носом. Но, очевидно, у него есть своя программа действий, и теперь я знаю, что человек никогда не может отчитаться за свое творение, что сам акт творения - это акт самоотречения, саморазрушения. Коза или человек, конец должен быть учтен в начале.

Это важные философские размышления, но они волнуют меня не столько из-за состояния моих ног, сколько из-за того, что я стараюсь не отставать от Азазеля. Каким-то образом, кажется, что леди фрум преследует нас и не отстает от нашего молниеносного темпа — что само по себе примечательно, поскольку она отягощена париками, детьми и упаковками, а также сексуальным подавлением и тревогой (ермолка гипнотизеру). Но вот она здесь, ее парик лишь слегка растрепан, ее дети все еще плачут, ее малыш все еще смеется и показывает пальцем.

Кажется, что мы движемся в центр города, к Вашингтон-Хайтс, к раввинской школе, по улицам, кишащим стариками и подростками с бумбоксами в руках, и безвкусной одеждой на вешалках, испанский, иврит, немецкий и идиш соревнуются за покупку. Азазель весело тычет рожком в вешалку для одежды, когда свитера и брюки падают на тротуар, а владелец ругается по-испански. “Видишь”, — на его лице появляется козлиная ухмылка“ — "он замечает меня? Только когда его стеллаж падает - и боже, как он злится. Но это ничто по сравнению с тем, что сделают раввины, когда мы преподадим им урок”.

Мы? Меня тошнит. У меня пересохло во рту, во рту, который произносил каббалистические заклинания. Мои руки дрожат, руки, которые образовали буквы иврита, породившие Азазеля. Волны тошноты накатывают на меня, когда я размышляю о том, что он мог иметь в виду для раввинов. Ешива маячит в пределах видимости, видимая сквозь дымку, уличное движение, беспорядок на Пайнхерст-авеню, унылое здание, притаившееся у реки, и только тогда до меня доходит воздействие и обстоятельства нашего путешествия. Что именно я должен делать? Я представлю Азазеля Ешиве Рош - декану раввинской школы - и я знаю, что только тогда будет раскрыто истинное предназначение голема ... Но неясно, что я собираюсь сделать. Близость к реке Гудзон и манящим Jersey Palisades приводит в замешательство. Доставят ли изумленного раввина в Jersey Palisades и сбросят ли его со скалы? Станет ли сам Азазель големом в Джерси, стремящимся к скалистому восхождению по этим блестящим ступеням из травы и камня, а затем к быстрому падению? Захочет ли он, чтобы я снова бросился навстречу своей судьбе? Я содрогаюсь. Конечно, я не могу знать ничего из этого; я всего лишь сосуд мести, агент восстановления: агент козла-голема, я могу только быть свидетелем этого последнего и ужасного возмещения. По крайней мере, я на это надеюсь. Ибо в основе этих рассуждений лежит огромная и всепоглощающая пустота, когда-то замаскированная под власть, а теперь в своем более истинном воплощении - как ужас, но за пределами возможности ответа.

Школа манит к себе. Ешива Рош стоит у входа, в одной руке том Талмуда, в другой молитвенник. Морщины пробегают по его лицу, пробегая рябью по бороде: “Итак, вы решили почтить нас своим присутствием? Три недели, и ты не приходишь на занятия, не звонишь, не пишешь, не навещаешь. Я слышал, ты воображаешь себя каббалистом”. (Он слышал? И от кого?)

Азазель тянет меня за руку. “Ты только посмотри на это? Ты появляешься с козлом, и вместо того, чтобы удивляться, он жалуется, что ты прогуливаешь занятия. Мелочность людей, особенно раввинов, непостижима”.

“Что ты можешь сказать в свое оправдание?” Меня спрашивает ешива Рош. “Пожалуйста, говори быстрее. Мне нужно вести урок”.

Я прочищаю горло - неприятный звук, больше похожий на блеяние. Я открываю рот, но прежде чем успеваю что-либо сказать, вмешивается Азазель. “Учить, учить, учить, класс, класс, класс. Неужели вы, раввины, никогда не думаете ни о чем, кроме Торы? Закон? Учения?”

Кажется, ешива Рош впервые замечает моего козла. “Шмуэль, что это за фарс? Уберите это животное”.

Я собираюсь сказать, что я создал козла, но, как обычно, Азазель быстрее меня и бесконечно разговорчивее. - Это животное, так ты меня только что назвал?

“И перестаньте вкладывать слова в его уста”, - продолжает Рош Ешива. “Я не знаю, какую магию ты используешь, ловкость рук, чревовещание, чтобы заставить его говорить, но это очень неуважительно...”

Азазель от возмущения встает на задние лапы. - Он не вкладывает слов в мои уста! Я могу говорить за себя, большое тебе спасибо, и нам нужно обсудить кое-какие дела, тебе и мне. Освобождение, мой друг. И ты будешь первым освобожденным”.

Глава Ешивы Рош выпрямляется во весь свой не очень высокий рост и складывает руки, прижимая к груди Талмуд и молитвенник. “Нет большего освобождения, чем изучение Торы”, - натянуто говорит он.

“Спроси ее”, - отвечает Азазель, очаровательно подмигивая леди, которая, очевидно, следовала за нами и только что прибыла.

На лице ешивы Рош появляется ужасное выражение. “Она леди. Ей не место в мужской ешиве”.

Азазель отбивает чечетку, переступая с копыта на копыто. “Ты слышишь его?” - спрашивает он меня. Затем он поворачивается к леди фрум. “Освобождение, верно? Расскажите ему, насколько вы освобождены. Свободны следовать своим мечтам. Свободен прыгнуть со скалы и улететь, верно?

Младенцы все еще плачут, малыш кричит и показывает пальцем, вырываясь из объятий матери. “Пожалуйста, Мойши”, - умоляет она сына, не обращая внимания на козу и прижимая к себе ребенка. “Будь хорошим”.

“О, но он хорош, лучше всех вас”, - говорит Азазель, прыгая по тротуару.

“ Нам нужно идти домой, Мойши, ” говорит она, больше умоляя, чем рассказывая. Но у Мойши свои соображения. Он вырывается, стряхивает умоляющую руку матери и запрыгивает Азазелю на спину. “Играй, играй”, - кричит он

“И ребенок поведет их!” - кричит Азазель. “Следуй за своим лидером, равви!”

“Я не пойду!” - кричит в ответ Ешива Рош. “Это пародия. Это, — он дико машет руками, — это возмутительно, мерзко”.

К этому времени студенты-раввины высыпают из здания, разинув рты от сцены, разворачивающейся на ступенях ешивы. Некоторые с опаской поглядывают на меня, и я почти слышу, как они думают: "Этот Шмуэль всегда был странным, не так ли?"

- Ты пойдешь со мной. - Голос Азазеля приобрел отчетливо угрожающие нотки.

“Пожалуйста, слезай, Мойши”, - умоляет своего ребенка дама из фрум. Он хохочет и хлопает в ладоши, затем обвивает руками шею Азазеля. “Играй”, - снова говорит он.

“Подходящий лидер”, - говорит Азазель неожиданно небрежным голосом. “Так что следуйте за своим лидером, раввины”.

Ешива Рош собирается протестовать, когда Азазель бодает его — мягко, но твердо — своим рогом. - Шмуэль, ты знаешь, что ты должен сделать, если он откажется ехать.

Но Шмуэль стал неуместен, его заслонил более могущественный козел — без сомнения, брат, который пришел отомстить не только священникам и собравшимся массам, но и своему брату или сестре, которые не смогли спасти его от бойни. Неуместный, я поражен молчанием. Инертный.

“ Ты знаешь, что делать, ” повторяет Азазель. Он смотрит на меня, и в этот момент мы вместе пьем молоко, пасемся бок о бок, спотыкаясь, направляемся в Иерусалим, и первосвященник — еще один раввин - разрывает нас на части. Поверх меча наши взгляды встречаются, и слова начинают быстро и полно слетать с моих губ. Мои пальцы быстро двигаются, рисуя в воздухе буквы иврита.

Борода служителя Рош Ешивы удлиняется и белеет, его руки опускаются до тротуара, ноги превращаются в копыта, из задней части тела вырастает хвост. Он открывает рот, чтобы заговорить, но все, что выходит, - это блеяние. Я оглядываюсь и вижу, что мои сокурсники тоже стоят на четвереньках, и их блеяние оглушительно разносится по теперь уже тихим улицам Нью-Йорка. Белые козлы в черных ермолках или черных шляпах, сидящих под странными углами на их пушистых головах, черные куртки и брюки неловко свисают с их пушистых тел. Великое множество раввинских козлов.

И они толпами устремляются по Пайнхерст-авеню к Форт-Вашингтон-авеню, затем к мосту Джорджа Вашингтона. Машины с визгом останавливаются, сигналят клаксоны, воют полицейские сирены, но козы продолжают свое паническое бегство, и внезапно их становится больше, тысячи коз, некоторые в черных шляпах и кокошниках, некоторые в разноцветных ермолках, связанных крючком, и все они следуют за процессией Азазеля, а маленький Мойши сидит, подбоченившись, и громко кричит. Потом я, смиренный слуга-творец, перепуганный слуга-творец. Затем фрум леди, пыхтящая, чтобы догнать своего драгоценного маленького мальчика, ее сумки с покупками давно исчезли, а младенцы все еще плакали. А позади нас текут, блеющие толпы.

Через мост, в Нью-Джерси, вверх по межштатной автомагистрали Пэлисейдс к Смотровой площадке штата.

К обрыву. К скалистому утесу.

Я чувствую себя еще хуже, чем раньше. Азазель может быть многословным, он может быть непочтительным, он может быть противным, но насколько противным? Как далеко он зайдет в своем стремлении отомстить? Я начинаю возражать, рассуждать, умолять, но он заставляет меня замолчать, тыча в меня рогами. Он поворачивается лицом к толпе, которая остановилась прямо у обрыва, беспокойно покачиваясь и глядя вниз.

“Услышь, о Израиль”, - провозглашает он, и чудесным образом его слышит вся толпа, до самого последнего, самого младшего студента-раввина. “Веками вы молились о восстановлении Храма и ритуалов, вы посвятили свои жизни изучению книги, которая породила пытки. Вы служили угнетению, вы поклонялись злу. Ты согрешил. Ты преступил закон. Ты совершил беззаконие. Ты понесешь свои грехи”.

Он бодает сотрудника Рош Ешивы, подталкивая его к краю обрыва. Он лавирует в толпе и выходит из нее, ловко работая рогами, подталкивая стадо к краю. “Ну, тогда!”

Первой падает Ешива Рош, за ней следуют стада коз, вихрь шерсти, копыт, бород, хвостов, черных курток и кокошников, воздух разрывается от ужаса и мольбы.

“Сейчас, Шмуэль, сейчас!” И он смотрит на меня без тени юмора, мы с Азазелем в братском общении. И в этот момент, когда наши души соединяются, я вижу, как мои пальцы снова формируют буквы в воздухе, мой рот неистово шевелится, заклинания неистово сыплются так же быстро, как сами козы.

И прежде чем козы достигнут каменистого дна, они поднимаются огромным белым облаком ликования, взрывом "аллилуйя". Да будет Благословенно Царство Истины во веки веков. Они поднимаются все выше и выше, пока не становятся неотличимыми от белых облаков, плывущих по небу, пока не становятся хвостом кометы, проносящейся в ночи.

“ Давай, Шмуэль! - крикнул я. И я хватаю за руку женщину-фрум, поднимаю двухместную коляску и прыгаю, а малыши уже тихо спят. Азазель прыгает, а Мойши все еще радостно цепляется за его шею. Когда мы оказываемся в воздухе, мы поднимаемся вместе. Мы летим среди облаков, мы парим, мы пикируем, мы возносимся в вихре за пределы облаков, за пределы небесного свода, к истинному освобождению, к вспышкам молний и сиянию небесного воинства.

OceanofPDF.com

The Lagerstätte

Лэрд Бэррон

Октябрь 2004

Вирджил приобрел симпатичную маленькую Cessna в бело-голубую полоску на аукционе, несмотря на настойчивые возражения Данни. Были финансовые проблемы; зарплата Вирджила как главы отдела в его компании по разработке программного обеспечения не должна была увеличиваться в течение следующих восемнадцати месяцев, и недавно они записали своего сына Кита в элитную начальную школу. Тридцать тысяч в год были серьезным ударом по их фонду на черный день. Кроме того, Дэнни не любила самолеты, особенно маленькие, которые, как она утверждала, состояли всего лишь из жести, пластика и пробкового дерева. Она даже избегала путешествовать коммерческим авиалайнером, если была возможность вести машину или сесть на поезд. Но она не могла соперничать с любовью с первого взгляда. Вирджил бросил один взгляд на четырехместный автомобиль и чуть не лишился чувств, и Дэнни поняла, что поняла это еще до того, как начался спор. Кит умолял его полетать, и Вирджил пообещал научить его, поддразнивая, что, возможно, он единственный ребенок, получивший лицензию пилота до того, как научился водить машину.

Поскольку Дэнни так сильно ненавидела полеты, когда подошел к концу их тщательно спланированный недельный отпуск, она решила бойкотировать рейс и встретиться с мужем и сыном у родственников мужа на Кейп-Коде на день позже, после завершения дел в городе. Поездка займет всего пару часов — она будет дома как раз к пятничному ужину. Она проводила их из небольшого аэропорта в пригороде и вернулась домой, чтобы собрать вещи и внести последние коррективы в свою вечернюю лекцию в музее.

Сколько раз самолет разбивался в промежутке между пробуждением и сном? Измерить это было невозможно; в течение первых недель "авария" прокручивалась в непрерывном цикле воспроизведения, дешевом, зернистом и беззвучном, как канал безопасности с замкнутым контуром. Они извлекли из воды куски фюзеляжа, подпрыгивающие, как пробка — она засняла несколько моментов из новостей, прежде чем кто-то, вероятно, отец, выключил телевизор.

Они устроили самые красивые двойные похороны, любезно предоставленные родителями Вирджила, за которыми последовал прием в летнем доме его семьи. Она вспомнила колеблющиеся огни теневых боксов и приглушенный гул голосов, мужчин в черных шляпах, прижимающих коктейли к груди в своих черных костюмах, и суровых женщин, собравшихся возле более резкого, астрального свечения кухни, с изможденными и холодными, как фарфор, лицами, в черных платьях, их детей, путающихся под ногами и одетых как взрослые в миниатюре; а потом плавное погружение в темноту, как пуля, меняющая траекторию полета и попадающая в дуло пистолета.

Позже, в больнице, она усмехнулась, прочитав полицейский отчет. В нем утверждалось, что она проглотила пузырек с таблетками, который нашла в комоде своей свекрови, и свернулась калачиком, чтобы умереть в шкафу своего мужа среди его формы Малой лиги и коробок с трофеями. Это было просто смешно, потому что любой, кто знал ее, понял бы, что эта идея слишком мелодраматична, чтобы выразить ее словами.

Март 2005 года

Примерно через четыре месяца после того, как она потеряла мужа и сына, Дэнни переехала на Западное побережье, где ее приютила подруга детства по имени Меррилл Турман, и разорвала все связи с большой семьей, сверстниками и коллегами, существовавшие до аварии. В конце концов она потеряла интерес к скорби точно так же, как потеряла интерес к своей прежней карьере энтомолога; и то, и другое было мучительно нудным занятием и в конечном счете бессмысленным перед лицом ее совершенно нового, свободного курса. Все эти годы учебы в колледже и брака внезапно и безвозвратно превратились в приятные воспоминания о другой жизни, в главу в закрытой книге.

Дэнни была довольна существующим положением вещей - лоскутной памятью и ноющим оцепенением. В ее лучшие времена не было ни взлетов, ни падений, просто плавное гудение, когда один день перетекал в другой. Она принялась листать брошюры по самопомощи, трактаты по восточной философии и модные художественные журналы; она складывала их в своей комнате до тех пор, пока они не запирали дверь. Она изучала тайцзицюань на восьминедельном курсе в ветхом спортзале YMCA в кроссстауне. Она играла с мольбертом и красками, посещала занятия в местном колледже. В колледже она немного изучала рисование. Это было полезно для технических аспектов, геометрии линий и пробелов; собственно художественная часть оказалась сложнее. Может быть, ей нужно было окунуться в богемную культуру — снять квартиру с холодной водой в Париже, или коммуну художников, или морскую лачугу на побережье Барбадоса.

О, но она же никогда не будет жить одна, не так ли?

На фоне этой переоценки и изменения порядка появилась фуга, элемент безумия, нашедший свое начало в пустоте между меланхолией и кошмаром. Фуга сделала знакомые места странными; она стерла дружелюбные лица и заменила их масками пчеловода, а английский превратила в низкое рычание роя. Это было расстройство, вызванное травмой и шоком, гибрид временного слабоумия и избирательной амнезии. Оно присосалось к ней с бездумным упорством пиявки.

Она старалась не думать о его происхождении, потому что, когда она это делала, ее уносило в сумеречную страну ее подсознания; на вечеринку по случаю пятого дня рождения Кита; в день ее свадьбы с тортом за тысячу долларов и медовым месяцем на Ниагарском водопаде; "Сессна", вращающаяся против солнца, несущаяся вниз, чтобы врезаться в Атлантику; и пышное разложение зелено-черных джунглей и их скрытых пирамид - костей гигантов, медленно погружающихся в вечно голодную землю.

Дворец плача, двери которого открыты кровью и горем. Тайное кладбище слонов. Кости слонов образовывали лес из грудных клеток и бивней, высохшие русла рек - из черепов. Красные муравьи цепочками ползали по окаменевшим позвоночникам бегемотов и забирались в черные пещеры пустых глазниц. О, что могли бы рассказать миру потерянные экспедиции"

После похорон ей время от времени снилось Кладбище Слонов, и она не была уверена, почему эта легенда так болезненно заинтересовала ее . Мрачная мифология интересовала ее, когда она была молодой и жизнерадостной, не тронутой двойной меланомой мудрости и горя. Теперь такое мрачное созерцание вызывало первобытный ужас и ни на что не давало ответа. Ее главная тайна была непроницаема для обычных методов. Копание под поверхностью отдавало окончательностью, обреченностью.

Данни предпочел выдержать фугу, приветствовать ее как надежного противника. Это состояние редко длилось больше нескольких минут, и, по общему признанию, оно было пугающим, определенно опасным, тем не менее, она никогда не была из тех, кто живет в клетке. Во многих отношениях слабоумие и его тень чистого ужаса, его внутренний хаос обеспечивали мазохистский порыв, которого она жаждала в эти дни, — знак мужества, клеймо мученицы. Фуга укрыла ее своей тенью, как укрывающее крыло.

6 Мая 2006 г.

(Д. Л. Сессия 33)

Дэнни уставилась на стол, в то время как доктор Грин нажал кнопку, и колесики магнитофона начали вращаться. Его стул скрипнул, когда он откинулся назад. Он назвал свое имя, фамилию Данни, дату и место нахождения.

— Как дела на этой неделе? - спросил он.

Данни поставила на стол тонкую металлическую жестянку и левой рукой открыла ее. Она достала сигарету и закурила. Она воспользовалась спичками, потому что потеряла модную зажигалку, которую Меррилл подарил ей на день рождения. Она выдохнула и погасила спичку.

— Какое-то время я думала, что мне становится лучше, - сказала она хриплым голосом.

— Ты не думаешь, что тебе становится лучше? Сказал доктор Грин.

—Иногда я просыпаюсь, и ничто не кажется реальным; все это декорации к фильму, банальная версия "Это твоя жизнь!" Я смотрю в потолок и не могу избавиться от ощущения, что я самозванка.

— Все так думают, - сказал доктор Грин. Его темные руки лежали на планшете. Его руки были морщинистыми и покрытыми зазубринами с наступлением среднего возраста; манжеты его накрахмаленного лабораторного халата пожелтели по швам. Он был женат; носил простое кольцо и никогда не пялился на ее грудь. Счастлив в браке, или непревзойденный профессионал, или в ней не было ничего особенного. Заиндевевшее окно поднималось высоко и узко над его плечом, как раскрашенное окно монастыря. Бледный свет играл на дужках его угловатых очков, на блестящих краях блокнота, на куске голого пластикового стола, на впалых плитках пола. Плитка была помятой, поцарапанной и бугристой. Тонкие трещины расползались, как усики. У дальних стен стояли шкафы, полки и несколько шатких кроватей с тонкими перекладинами и большими черными колесами.

Больница была древним местом и пахла плесенью и болезнями из-под ведер с отбеливателем, которые, как она знала, уборщики выливали каждый вечер. Это был санаторий. Люди с туберкулезом собирались здесь, чтобы умереть в длинных, обшарпанных палатах. Рабочие загружали тела в печи и сжигали их. На всех верхних этажах были лотки для трупов. Дверцы лотков были сделаны из тусклого серого металла с большими ручками, которые напомнили ей ручки на ящиках для муки и сахара в кладовой ее матери.

Дэнни курила и смотрела на керамическую пепельницу, расположенную точно по центру между ними, в нескольких дюймах от коробки с салфетками. Пепельница была черной. В его брюхе тлел пепел. В больнице было “запрещено курить”, но это никогда не всплывало во время их еженедельных бесед. После первого сеанса, когда он наблюдал, как она стряхивает пепел в карман пальто, появилась пепельница. Время от времени она постукивала сигаретой о край пепельницы и смотрела, как дым клубится все туже и туже, пока не рассыпался, как разрушенное здание рассыпается само по себе после взрыва зарядов.

— Вы поехали на автобусе или пешком? - спросил доктор Грин.

—Сегодня? Я гулял.

Доктор Грин написала что-то в блокноте тяжелой золотой ручкой.—Хорошо. Я вижу, вы зашли на рынок навестить своего друга.

Дэнни взглянула на свою сигарету, которая дымилась у нее между вторым и безымянным пальцами.

— Я упоминал об этом? Мои пятничные обходы?

—Да. Когда мы впервые встретились. Он похлопал по толстой папке из манильской бумаги, перетянутой прочной резинкой. Папка содержала записи Данни и документы о переводе из первоначального приемного института на Восточном побережье. Кроме того, там была коллекция почти неузнаваемых фотографий ее в больничных халатах. На нескольких снимках неизвестный санитар катает ее в инвалидном кресле на размытом фоне деревьев и бетонных стен.

—О.

— Вы упомянули о возвращении к работе. Есть прогресс?

—Нет. Меррилл хочет, чтобы я это сделал. "Она думает, что мне нужно профессионально реинтегрироваться, что это могло бы решить мою проблему", - сказала Данни, слегка улыбнувшись, представив благонамеренные разглагольствования своей подруги. Меррилл заговорила быстро, с интонацией коренной бостонки, которая всегда останется бостонкой, где бы она ни оказалась. Специализируясь на литературе, она также прошла через фазу увлечения искусством в аспирантуре, что разрушило ее первый брак и познакомило ее со многими персонажами с сомнительной репутацией, которых можно было встретить в лучших галереях и музеях. Один из упомянутых персонажей стал бывшим мужем второй и вызвал глубокое и стойкое разочарование в сфере изобразительного искусства в целом. В настоящее время она работает образцовым редактором в довольно важном ежемесячном журнале.

—Что ты думаешь?

— Мне нравилось быть ученым. Мне нравилось изучать насекомых, нравилось отслеживать их короткие, неистовые жизни. Я знаю, насколько они важны, насколько неотъемлемы, незаменимы для экосистемы. Черт возьми, они превосходят людей численностью в триллионы раз. Но, о боже, так чертовски легко чувствовать себя богом, когда у тебя в щипцах дергается муравей. Ты думаешь, это то, что чувствует Бог, когда у Него под каблуком один из нас?

— Я не могу сказать.

—Я тоже. Данни тяжело тащилась и щурилась.—Может, я буду продавать Библии по домам. Мой дядя продавал энциклопедии, когда я была маленькой девочкой.

Доктор Грин взяла блокнот.—Хорошо. Какие—нибудь эпизоды - обмороки, головокружение, потеря ориентации? Что-нибудь в этом роде?

Она курила молча почти полминуты.—Я запуталась в том, где я была на днях. Она закрыла глаза. Воспоминание о тех неприятных моментах угрожало ее душевному равновесию.—Я шла в бакалейную лавку Янг — это примерно в трех кварталах от апартаментов. Я заблудилась на несколько минут.

— Несколько минут.

—Да. Я не рассчитал время, извини.

—Нет, все в порядке. Продолжай.

— Все было как раньше. Я не узнал ни одного здания. Я был в незнакомом городе и не мог вспомнить, что я там делал. Кто—то пытался поговорить со мной, помочь мне - пожилая леди. Но вместо этого я убежал от нее. Дэнни проглотила легкую горечь, немое воспоминание о тошноте и ужасе.

—Почему? Почему ты сбежал?

— Потому что, когда наступает фуга, когда я запутываюсь и забываю, где нахожусь, люди пугают меня. Их лица кажутся ненастоящими. Их лица резиновые и нечеловеческие. Я подумал, что старушка была в маске, что она что-то скрывала. Поэтому я побежал. К тому времени, как я пришел в себя, я был недалеко от парка. Дети уставились на меня.

—Тогда?

— Что потом? Я накричал на них за то, что они на меня уставились. Они ушли.

—Что ты хотел у Янга?

—Что?

— Ты сказала, что ходила по магазинам. Для чего?

—Не помню. Свекла. Виноград. Гигантский цуккини. Я не знаю.

— Я полагаю, вы принимали лекарства. Наркотики, алкоголь?

—Никаких наркотиков. Ладно, иногда косячок. Несколько рюмок тут и там. Меррилл хочет расслабиться по выходным. Она пьет меня под столом — "Джонни Уокер" и "Манхэттенцы". Текилу, если соблазняет кого-нибудь из крутых типов. Зависит от того, где мы находимся. Она знала Меррилла целую вечность. Исторически сложилось так, что Дэнни была сильной, той, кто помогла Меррилл пережить два неудачных брака, крах карьеры и приступы глубокой клинической депрессии. Забавно, что жизнь имеет тенденцию надевать туфлю на другую ногу, когда этого меньше всего ожидаешь.

— Вы посещаете много разных мест?

Дэнни пожала плечами.—Я не—О, Сладкое яблоко. Harpo's. Эта дыра в стене на "Декере и Джеддинге", "Красный Джек". Самые разные места. Меррилл выбирает; говорит, что это терапия.

—Секс?

Данни покачала головой.—Это не значит, что я лояльна.

—Преданный кому?

—Я замечаю мужчин и … У меня такое чувство, что я предаю Вирджила. Пачкаю наши воспоминания. Это глупо, конечно. Меррилл думает, что я сумасшедший.

—Что ты думаешь?

— Я стараюсь этого не делать, Док.

— И все же прошлое с тобой. Ты носишь его с собой повсюду. Как жернов, прости за клише.

Дэнни нахмурилась.

— Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду —

— Да, это так.

Она курила и отводила взгляд от его глаз. Она разложила мини-галерею снимков Вирджила и Кита на комоде в своей спальне, положила еще фотографии в бумажник и прикрепила одну из них с Китом в младенчестве к брелку. Она соорудила скромное святилище из корешков бейсбольных билетов, заплесневелой рыбацкой шляпы Вирджила, ключей от его машины, хотя машины давно не было, визитных карточек, аннулированных чеков и разорванных рождественских оберток. Это было отвратительно.

— Конечно, у воспоминаний есть свое место, - сказал доктор Грин.—Но ты должен быть осторожен. Слишком долго живи прошлым, и оно поглотит тебя. Вы не можете использовать верность как опору. Не навсегда.

— Я не планирую жить вечно, - сказала Дэнни.

2 августа 2006 г.

Цвет и симметрия были одними из текущих забот Данни. Желтые кабачки, оранжевая морковка, россыпь зеленого горошка на фарфоровой тарелке; хирургически точное расположение дополнительных элементов на накрахмаленной белой скатерти — ткани белой и аккуратной, как жесткая белая ткань больничной простыни.

Их квартира представляла собой узкую коробку, уложенную в цилиндр из таких же коробок. Оконные переплеты были голубыми. Все они прозрачные, эфемерно-голубые, как пыль на крыльях голубой императорской бабочки; синие над каждым окном в каждой тесной комнате. Синие, как мертвый лосось, синие, как лед. Синие тени легли на край стола, пробежали по нетронутому блюду Данни, по его тщательно разложенным компонентам. Овощи светились приглушенной радиоактивностью. Ее пальцы обхватили вилку; вены на ее руке сбегали, как иссиня-черные притоки, к кончикам пальцев, сбегали, как холодные железные проволоки. На подоконнике балансировала ее муравьиная ферма, ее обитатели сновали по своим производственным делам в микрокосме надвигающегося городского пейзажа. Меррилл ненавидела муравьев, и Дэнни ожидала, что ее подруга отравит их в порыве отвращения и досады. Меррилл от природы не была матерью, и ее скудный запас доброты уже был исчерпан по отношению к соседке по дому.

Дэнни положила вилку на салфетку, красное в прекрасном полумраке стало черным, как мешковина, и направилась к двери на террасу, на ходу автоматически потянувшись за сигаретами. Она хранила их в левом нагрудном кармане куртки вместе с пачкой спичек из "Кэнди Эппл".

Свет, проникавший сквозь стекло и голубую кисею, был приглушенным и тяжелым даже в полдень. За раздвижной дверью была терраса и перила, а за перилами - пропасть. Влажный воздух был насыщен смогом, смолой и голубиным пометом. Восемь этажей зияли под шаткой террасой, выходящей на площадь из темного кирпича. Девяносто шесть футов до фонтана, флагштока, двух ржавых скамеек и улицы Пикколо, где алкаши с самодельными барабанами, губными гармошками и флейтами сочиняли свои симфонии и панихиды.

Дэнни курила на террасе, чтобы сохранить мир с Merrill, прямолинейной Merrill, чьим любимым ядом были "Зинфандель" и "быстрые мужчины в хороших костюмах", а не табак. Данни курила турецкие сигареты, которые выпускались в жестянке, которую она купила на рынке уорф-маркет у непальского эмигранта по имени Махан. Махан также продавал кофе в блестящих черных упаковках и декоративные ножи с кисточками на латунных ручках.

Дэнни облокотилась на покачивающиеся перила, прикурила предпоследнюю сигарету из своей жестянки и курила, глядя, как небо сгущается между просветами крыш, переплетениями проводов и антенн, статическим ворчанием вырванных с корнем птиц, словно черные бумажные хлопья пепла, кружащиеся на тихоокеанском бризе. Мужчина остановился посреди пешеходного перехода. Он вытянул шею, пытаясь разглядеть ее среди мозаики пожарных лестниц и балконов. Он помахал рукой, затем повернулся, пересек улицу безошибочно знакомой походкой и исчез.

Докурив сигарету, она щелчком выбросила окурок в пустое кашпо, одно из нескольких терракотовых горшков, громоздившихся вокруг проржавевшего барбекю. Она зажгла оставшуюся сигарету и медленно курила, затягиваясь ею до тех пор, пока небо не стало непрозрачным и городские огни не начали плавать тут и там во мраке, пузырьки радужного газа поднимались на фоне свинцового прилива ночи. Затем она вошла внутрь и сидела очень тихо, пока ее колония муравьев копошилась в темноте.

6 Мая 2006 г.

(Заседание Д. Л. 33)

Сигарета Дэнни погасла, жестянка опустела. Она начала ерзать.— Вы верите в привидения, доктор?

—Абсолютно. Доктор Грин постучал кольцом по столу и указал на седые стены.—Оглянитесь вокруг. Я бы сказал, с привидениями.

—Правда?

Доктор Грин казался совершенно серьезным. Он отложил планшет, дистанцируясь от записи.—Почему бы и нет. Мой дедушка был миссионером. Он несколько лет жил в Конго, открыл там клинику. Все верили в привидения, включая моего дедушку. Выбора не было.

Данни рассмеялась.—Ну, это решено. Я неверная сука. И меня преследуют в качестве десерта.

—Почему ты так говоришь?

—Несколько недель назад я пришла домой с одним парнем. Приятный парень, графический дизайнер. Я была изрядно пьяна, а он был довольно убедителен.

Доктор Грин достал пачку сигарет из внутреннего кармана своего белого халата, вытряхнул одну и протянул ей. Они наклонились через стол друг к другу, и он прикурил ей сигарету серебристой зажигалкой "Зиппо"

— Ничего не произошло, - сказала она.—На самом деле все было очень невинно.

Но это была ложь по недомолвке, не так ли? Что бы подумал о ней добрый доктор, если бы она призналась в своем порыве схватить мужчину, любого мужчину, на самом деле, повалить его на землю и трахать до бесчувствия, и воздержалась только потому, что была слишком напугана открывающимися возможностями? Ее щеки запылали, и она яростно выдохнула, чтобы скрыть свой стыд.

— Мы немного выпили и на этом закончили. Я все еще чувствовал себя отвратительно, каким-то грязным. Возвращаясь на автобусе домой, я увидел Вирджила. Это был не он; у него было телосложение Вирджила, и он немного сутулился, держась за один из ремней. Я даже не подошел близко, как только разглядел его как следует. Но на секунду мое сердце замерло. Данни оторвала взгляд от пепельницы.—Пора выпить еще таблеток, да?

— Ну, случай ошибочного опознания не квалифицируется как бред. Данни мрачно улыбнулась.

— Вы не сели в самолет и остались живы. Все просто. Доктор Грин говорил с предельной уверенностью.

— Правда? Я имею в виду, просто.

— У вас были еще подобные эпизоды — вы принимали незнакомцев за Вирджила? Или за своего сына?

—Да. Мужчина в автобусе, этот прохладный призрак ее мужа, стал пятым случаем ошибки в опознании за последние три недели. Подобные инциденты становились все более частыми; каждое явление было убедительнее предыдущего. Затем были предметы, которые она время от времени находила по квартире— потерянное обручальное кольцо Вирджила, поблескивающее на дне кувшина с водой; дорожка из сухих лепестков роз, ведущая из ванной к ее кровати; один из карандашных шедевров Кита, прикрепленный магнитом к холодильнику; каждый из этих артефактов эфемерен, как роса, преходящ, как дрейфующая паутинка; они растворились и не оставили следов своего существования. В то самое утро она мельком увидела летную куртку Вирджила, перекинутую через спинку стула. Солнечный луч на мгновение осветил его, рассеяв среди движущихся теней облаков и колышущихся занавесей.

— Почему ты не упомянул об этом раньше?

— Раньше меня это не пугало.

— Есть много возможностей. Я рискну предположить, что мы имеем дело с чувством вины выжившего, - сказал доктор Грин.— Это чувство вины - совершенно нормальный аспект процесса скорби.

Доктор Грин никогда раньше не поднимала тему чувства вины, но она всегда знала, что оно таится за кулисами, ожидая своего появления в третьем акте. Об этом говорилось во всех книгах. Данни издала звук отвращения и закатила глаза, чтобы скрыть внезапное желание расплакаться.

—Продолжайте, - сказал доктор Грин.

Дэнни притворилась, что вытирает дым из глаза.—Больше ничего нет.

— Конечно, есть. Всегда найдется другой камень, под которым можно поискать. Почему бы тебе не рассказать мне о виноградниках. Это как-то связано с Лагерштетте?

Она открыла рот и закрыла его. Она уставилась на него, страх и гнев закручивали гайки у нее в животе.—Ты говорила с Мерриллом? Черт бы ее побрал.

— Она надеялась, что ты в конце концов дойдешь до этого. Но ты не дошел, а это кажется важным. Не волнуйся — она поделилась информацией добровольно. Конечно, я бы никогда не раскрыл суть наших бесед. Поверьте в это.

— Об этом нехорошо говорить, - сказала Дэнни.—Я перестала думать об этом.

—Почему?

Она посмотрела на свою сигарету. Норма, бедная покойная Норма, прошептала ей на ухо, Хочешь прижаться глазом к замочной скважине потайной комнаты? Хочешь посмотреть, куда отправились умирать слоны?

— Потому что есть вещи, которые нельзя вернуть назад. Пожмите руку невыразимой загадке, и она узнает вас. У него есть ты, если он захочет.

Доктор Грин ждал, держа руку над коричневой папкой, которую она раньше не заметила. Папка была проштампована красными печатными буквами, которые она толком не могла разобрать, хотя подозревала, что "УБЕЖИЩЕ" - это, по крайней мере, часть.

—Я хочу понять, - сказал он.—Мы никуда не уходим.

—К черту все, - сказала она. Чувство ужасного удовлетворения и облегчения заставило ее снова улыбнуться.—Исповедь полезна для души, верно?

9 Августа 2006

В середине переодевания для встречи с Меррилл в магазине у пристани, когда она закончила работу, Дэнни открыла шкаф и вдохнула запах сырости и плесени, а затем закричала в кулак. Несколько иссохших тел висели на вешалке среди ее ярких блузок и консервативных пиджаков. Они были едва ли больше, чем пожелтевшие мешки с кожей. Ни одно из высохших, обвисших лиц не было узнаваемо; оттенок и текстура вяленой тыквы были еще больше искажены деформациями и складками пакетов из химчистки. Она отпрянула, села на кровать и грызла пальцы, пока проплывающее облако не закрыло солнце и в шкафу не стало темно.

В конце концов она вымыла руки и лицо в раковине в ванной, глядя в зеркало на свое бледное, маниакальное подобие. Она не стала накладывать косметику и, спотыкаясь, вышла из квартиры к тесному, обшарпанному лифту, который опустил ее в убогое фойе с рядами потускневших прорезей для почтовых ящиков на стенах, низкими, неряшливыми светильниками, заляпанным ковром и кисло-сладким запахом пота и застоявшегося воздуха. Она, спотыкаясь, прошла через бронированные двери в более яркий мир.

И началась фуга.

Данни шла откуда-то еще куда-то; она закрыла глаза от яркого света, и внутри у нее все перевернулось. Ее глаза распахнулись, и она пошатнулась, совершенно потерянная. Люди-тени двигались вокруг нее, толкали ее своими твердыми локтями и раскачивающимися бедрами; сердитый мужчина в коричневом твидовом костюме отчитывал свою дочь, а девушка протестовала. Они жужжали, как мухи. Их несчастные лица сливались воедино, освещенные каким-то внутренним фосфором. Дэнни сглотнула, замкнувшись в себе с силой, сродни клаустрофобии, и сосредоточилась на своих часах, дешевой заводной модели, которые светились в темноте. Цифры на нем ничего не значили, но она проследила за стрелкой, описывающей идеальный круг, в то время как мир вращался вокруг нее. Пассаж, своего рода аллея внутри и снаружи. Рыночные прилавки располагались по бокам дамбы, полки и деревянные балки были увиты лентами и бисером, пеньковой веревкой, рубашками для галстуков и вымпелами. Свет проникал сквозь щели в потолочном павильоне. В вольере пахло свежим лососем, соленой водой, опилками и спрессованным ароматом душистой плоти.

—Danni. Среди визга и хлюпанья послышался чей-то внятный голос. Дэнни подняла голову и попыталась сосредоточиться.

— Мы скучаем по тебе, - сказал Вирджил. Он стоял в нескольких футах от нас, блестя, как полированная слоновая кость.

—Что? - Спросил Дэнни, думая, что его лицо - единственное, которое не меняет формы, как разноцветные кристаллы в калейдоскопе.—Что ты сказал?

—Возвращайся домой. Было очевидно, что этот человек не Вирджил, хотя при таком особом освещении их глаза были похожи, и он растягивал слова. Вирджил вырос в Южной Каролине, всю свою сознательную жизнь пытался избавиться от этого растягивающего слова, и в конце концов оно появлялось только тогда, когда он был измотан или зол. Незнакомец подмигнул ей и продолжил свой путь по набережной. Под рубашкой из египетского хлопка его спина была почти такой же мускулистой, как у Вирджила. Но нет.

Дэнни отвернулась и растворилась в яркой, толкающейся толпе. Кто-то взял ее за локоть. Она вскрикнула, вывернулась и чуть не упала.

—Милая, ты в порядке? Мешанина глазок насекомого, губ и пышных волос сливалась в суровое лицо Меррилла. Меррилл надела солнцезащитные очки в белой оправе, которые дополняли ее ванильное платье с широкими плечами и латунными пуговицами, а также элегантные ванильные перчатки. Ее тонкий нос обветрился от загара.—Данни, с тобой все в порядке?

—Да. Данни вытерла рот.

— Черт бы тебя побрал. Давай. Меррилл отвел ее подальше от движущейся прессы на небольшую открытую площадь и усадил на деревянный стул в тени зонтика. На площади находилось с полдюжины продавцов и несколько столиков с визжащими детьми, разгоряченными родителями с раскрасневшимися щеками и пожилыми людьми в спортивных костюмах пастельных тонов. Меррилл купила мягкое мороженое в крошечных пластиковых тарелочках, и они сидели в тени и ели мороженое, пока солнце опускалось за крыши. Продавцы начали снимать вывески и упаковывать товар на день.

—Ладно, ладно. Я чувствую себя лучше. Руки Дэнни перестали дрожать.

— Ты действительно выглядишь немного лучше. Знаешь, где ты?

— На рынок. Дэнни захотелось сигарету.—О, черт возьми, - сказала она.

—Держи, милая. Меррилл достала из сумочки две пачки иностранных сигарет "Махан" и подвинула их через стол, изображая шпионку в одном из триллеров 1970-х годов.

—Спасибо, - сказала Данни, прикуривая сигарету. Она отчаянно затягивалась, поднеся левую руку ко рту, так что выходящий дым кипел и пенился между ее пальцами, как пары сухого льда. Никто ничего не сказал, несмотря на таблички "НЕ КУРИТЬ", вывешенные на воротах.

—Эй, что это за ошибка? Меррилл пристально рассматривал жука, уютно устроившегося на теплой деревянной доске у их ног.

— Это жук.

— Какой наблюдательный. Но какого рода?

— Я не знаю.

—Что? Ты не знаешь?

— Я не знаю. На самом деле мне тоже все равно.

—О, пожалуйста.

—Прекрасно. Данни наклонилась вперед, пока ее глазные яблоки не оказались всего в нескольких дюймах над неподвижным насекомым.—Хм. Я бы сказал, Ложный экзотикус минор, тесно связанный с ложным эротиком майором, но его не следует путать с ним. Да.

Меррилл уставилась на жука, потом на Дэнни. Она взяла руку Дэнни и нежно сжала.—Ты гребаный мошенник. Пойдем выпьем, а?

—Эй-эй.

6 Мая 2006 г.

(Заседание Д. Л. 33)

Очки доктора Грина были непрозрачными, как кварц.

—The Lagerstätte. Поясните, если хотите.

— Влажная мечта натуралиста. Спросите Норму Фитцуотер и Лесли Раньон, сказала Дэнни и криво усмехнулась.— Когда Меррилл впервые привезла меня сюда, в Кали, она заставила меня присоединиться к группе поддержки. Это было примерно... сколько? Плюс-минус год назад. Что-то вроде двенадцатишаговой программы для начинающих самоубийц. Я уволился после нескольких посещений — групповая терапия не в моем стиле, а консультант был настоящим придурком. Перед отъездом я подружилась с Нормой, наркоманкой и постоянной гостьей государственной тюрьмы, пока она не заполучила богатого мужа. Однако женитьба на богатой не была лекарством от всего. Она утверждала, что пыталась покончить с собой пять или шесть раз, и это звучало как экстремальный вид спорта.

— Очаровательная женщина. Она дружила с Лесли, такой же вдовой, как и я. Муж и брат Лесли упали с ледника на Аляске. Она мне не очень понравилась. Слишком жуткая для приличной компании. К сожалению, у Нормы был комплекс наседки, так что избавиться от нее было невозможно. В любом случае, писать домой было особо не о чем. Раз в неделю мы ходили на ланч, смотрели пару фильмов, сочувствовали нашему дерьмовому везению. Дела в летнем лагере.

— Вы говорите о Норме в прошедшем времени. Как я понимаю, в конце концов, она покончила с собой, сказал доктор Грин.

— О, да. Она преуспела в этом. Прыгнула с крыши отеля в вырезке. Оставила записку о том, что они с Лесли больше не могут выносить музыку. Копы, какими бы блестящими они ни были, пришли к выводу, что Норма заключила с Лесли договор о самоубийстве. Труп Лесли еще не всплыл. Копы полагают, что она на дне залива или разлагается в лесистом овраге. Хотя я сомневаюсь, что это именно то, что произошло.

— Вы подозреваете, что она жива.

—Нет, Лесли мертва при загадочных и запутанных обстоятельствах. В прессу просочилось, что копы нашли доказательства нечестной игры в ее доме. На ее простынях была кровь или что-то в этом роде. Говорят, что она засохла в форме человека, свернувшегося в позе эмбриона — кто-то упоминал мелькающие тени жертв в Хиросиме. Это было глубже, как будто тело было сильно вдавлено в матрас. Единственными оставшимися были ее часы, ее диафрагма, ее пломбы, ради всего Святого, прилипшие к свертывающемуся материалу, который остался после нее, как послед. Конечно, это чушь собачья, корм для городских легенд. В Газетт было несколько фотографий, кое-какие домыслы среди нашего жалкого маленького кружка невротиков и маниакально-депрессивных людей.

— Очень неприятный, но, к счастью, столь же невероятный.

Дэнни пожала плечами.—Но вот в чем дело. Норма все предсказала. За месяц до того, как покончить с собой, она посвятила меня в секрет. Ее подруга Лесли, жуткая леди, встречалась с Бобби. Он навещал ее каждую ночь, умолял уехать с ним. И Лесли планировала это.

— Ее муж, - сказал доктор Грин.— Тот, который умер на Аляске.

— То же самое. Поверьте мне, я рассмеялся, немного нервно, услышав эту новость. Я не был уверен, то ли посмеяться над Нормой, то ли убраться подальше от нее. Мы сидели в шикарном ресторане, окруженные руководителями в шелковых галстуках и костюмах от Армани. Как я уже сказал, Норма была при деньгах. Она вышла замуж в хорошей сицилийской семье; ее муж был в импортно-экспортном бизнесе, если вы понимаете, к чему я клоню. Однако избил ее до полусмерти; определенно способствовал ее низкой самооценке. Прямо посреди нашего ленча, между хвостами омара и эклерами, она наклонилась и поделилась этим с Лесли и своим покойным мужем. Призрачный любовник.

Доктор Грин передал Дэнни еще одну сигарету. Он прикурил свою и изучающе посмотрел на нее сквозь синий выхлопной дым. Дэнни подумала, хочет ли он выпить так же сильно, как и она.

— Как вы отреагировали на эту информацию? Сказал доктор Грин.

— Я сохранял хладнокровие, изображал безразличие. Это было нетрудно; большую часть времени я был под завязку накачан наркотиками. Норма утверждала, что существует определенное качество горя, настолько глубокое, настолько трагически чистое, что оно звучит и резонирует вверху и внизу. Живое, кровоточащее эхо. Это ключ к своего рода неопределенности.

—The Lagerstätte. Доктор Грин облизал большой палец и перебрал бумаги в коричневой папке. — Например, в сланцах Берджесс, в смоляных карьерах Ла-Бреа. Ваши друзья были палеонтологами-любителями?

—Лагерштеттен - это "места отдыха" в Германии, и я думаю, что именно это имели в виду женщины.

— Увлекательный выбор мифов.

—Люди делают все возможное, чтобы справиться. Наркотики, секс-камикадзе, религия, что угодно. Давая названия, мы стремимся упорядочить непонятное, не так ли?

—Верно.

—Норма вытащила из сумочки этот странный кусок зазубренного серого камня. Не камень — окаменевший осколок кости. Клык или длинный, острый обломок ребра. Предположительно человек. Я мог бы сказать, что он был старым; он напомнил мне все те окаменелости трилобитов, с которыми я когда-то играл. Он излучал ауру древности, как будто пережил сдвиг глубоких геологических времен. Норма получила это от Лесли, а Лесли получила это от кого-то другого; Норма утверждала, что понятия не имеет, от кого, хотя я подозреваю, что она лгала; в ее глазах определенно было определенное лукавство. Насколько я знаю, это осмос. Она уколола палец осколком и указала на кровь, которая сочилась на ее тарелку. Данни вздрогнула и сжала левую руку.Сцена была сюрреалистичной. Норма сказала: Горе - это кровь, Дэнни. Кровь - это живой путь повсюду. Кровь открывает путь. Она сказала, что если я предложу себя Лагерштетте, Вирджил придет ко мне и отведет в дом мечты.

Но я хотел знать, действительно ли это будет он, а не ... имитация. Она спросила: Разве это имеет значение? По моей коже поползли мурашки, как будто я очнулась от долгого сна и увидела что-то ужасное, что мое первобытное "я" узнало и боялось. Как огонь.

— Вы верите, что кость была человеческой.

— Я не знаю. Норма настояла, чтобы я приняла это как подарок от нее и Лесли. Я действительно не хотел, но выражение ее лица было напряженным.

— Откуда это взялось? Кость.

—The Lagerstätte.

— Конечно. Что ты сделал?

Данни посмотрела вниз на свои руки, на левую с неровным белым шрамом в мясе и мышцах ладони, и глубже во тьму земли.—То же, что и Лесли. Я позвонил им.

— Ты позвал их. Вирджил и Кит.

— Да. Я не планировал проходить через это. Я напился, а когда я в таком состоянии, мои мысли становятся немного сумбурными. Я действую не в соответствии с характером.

—О. Доктор Грин обдумал это.—Когда вы говорите "вызывали", что именно вы имеете в виду?

Она пожала плечами и стряхнула пепел в пепельницу. Несмотря на то, что доктор Грин была там в то утро, когда зашивали рану, она хранила тайну ее происхождения с усердием, граничащим с патологическим.

Дэнни принесла странную кость в квартиру. Оставшись одна, она выпила добрую половину бутылки "Мейкерс Марк", а затем порезала ладонь, и на ней образовался кровавый след. Она намазала вертикальный шов, отделяющий ее существование от бездны, в оштукатуренной стене в изножье кровати. Она размазала инициалы Вирджила и Кита и произнесла короткую молитву в ночь. В маленьком глиняном горшочке, который она купила на рынке, она измельчила свое удостоверение личности, свои (по большей части несуществующие) кредитные карточки, карточку социального страхования, прядь своих волос и сожгла все это вместе с бараньим жиром. Затем, в дыму и тенях, она закончила напиваться в стельку и быстро отключилась.

Меррилл был недоволен; Дэнни истекла кровью, как пресловутая заколотая свинья, пропитав простыни до самого матраса. Меррилл решила, что ее подруга ужасно провалила очередную поездку в "Жемчужные врата". Она привезла Дэнни в больницу, где ей наложили кучу швов, и представила ее доктору Грину. Конечно, Дэнни не призналась в еще одной попытке самоубийства. Она сомневалась, что проведение ею ритуала черной магии также поможет делу. Она ничего не сказала, просто согласилась вернуться на сеансы к доброму доктору. Он был вежливо-приятным, в высшей степени безобидным. Она не думала, что он мог помочь, но дело было не в этом. Смысл был в том, чтобы угодить Меррилл, и Меррилл настоял на этих визитах.

Вернувшись домой, Меррилл конфисковала кость, ритуальный фетиш, и выбросила ее в мусорное ведро. Позже она изо всех сил пыталась оттереть пятно. В конце концов она сдалась и выкрасила всю комнату в синий цвет.

Через пару дней после этого особого волнения Дэнни нашла кость на дне ящика для носков. Она блестела с жестокой, тусклой интенсивностью. Как и обезьянья лапа, он вернулся, и это ее не удивило. Она завернула его в платок и заперла в шкатулку для драгоценностей, которую хранила с первого класса.

Все эти прошедшие месяцы Дэнни хранила молчание на эту тему.

Наконец доктор Грин вздохнула.— Именно тогда вы начали видеть Вирджила в лицах незнакомцев? These doppelgängers? Он курил свою сигарету с безрадостной сосредоточенностью заключенного, стоящего перед расстрельной командой. По выражению его лица было очевидно, что стрелка счетчика вернулась к нулю.

— Нет, не сразу. Ничего не произошло, - сказала Дэнни.—Поначалу ничего не происходит.

— Полагаю, что нет. Расскажите мне о винограднике. Что там произошло?

—Я... я заблудился.

— Вот где все это на самом деле начинается, не так ли? Фуга, возможно, и другие вещи.

Дэнни стиснула зубы. Она подумала о слонах и кладбищах. Доктор Грин был прав, по-своему самодовольно. Через шесть недель после того, как Дэнни порезала руку, Меррилл взял ее с собой на однодневную прогулку по пляжу. Меррилл арендовала автомобиль с откидным верхом и устроила пикник. Это было приятно; возможно, впервые после аварии Дэнни почувствовала себя человеком; впервые ей захотелось заняться чем-то еще, кроме хандры в квартире и унылой музыки.

После некоторого обсуждения они выбрали Болтон-парк, прекрасный участок побережья за Кингвудом. Местность была для Дэнни незнакомой, поэтому она купила брошюру с дорожной картой на заправке. В брошюре была перечислена куча туристических мест. Любители виндсерфинга и наблюдения за птицами предпочитали этот район, но гид предупредил об опасных приливах. Женщины не собирались купаться; они остановились возле группы огромных камней на северной оконечности пляжа — под утесом со ступенями, которые вели к шикарным домам, летним домикам кинозвезд и руководителей рекламных компаний, красивых людей.

По дороге домой Дэнни спросила, нельзя ли им остановиться в Kirkston Vineyards. Это была дыра в стене, лишь мельком упомянутая в путеводителе. Фотографий не было. Они целый час ездили кругами, изучая это место — Киркстон находился в глуши, своего рода деревня. Там были сувенирный магазин, гостиница и несколько старинных домов. Винодельня была довольно большой и очаровательной в деревенском стиле, и это, по сути, подводило итог всему заведению.

Дэнни подумала, что это была милая обстановка; Меррилл смертельно заскучала и сделала то, что делала всегда, когда уставала от ситуации, — она как сумасшедшая флиртовала с одним из гидов. Довольно скоро она исчезла вместе с парнем, отправившись в частную экскурсию.

В туристической группе было двадцать или тридцать человек — кучка пожилых людей, приехавших на автобусе, и несколько пар, делавших вид, что они в Европе. После того, как Дэнни потеряла Меррилла в толпе, она вышла на улицу, чтобы осмотреть окрестности, пока ее подруга не появилась снова.

Примерно в пятидесяти ярдах от крыльца винодельни Вирджил ждал в удлиняющейся тени кедровой рощи. Это был первый из призраков. Слишком далеко, чтобы его можно было опознать, его лицо было белым пятном. Он заколебался и посмотрел на нее через плечо, прежде чем нырнуть в подлесок. Она знала, что это невозможно, знала, что это безумие или еще хуже, и все равно пошла за ним.

Углубившись в сад, она наткнулась на полуразрушенные стены разрушенного сада, спрятанного в беседке из ив и лиан жимолости. Она прошла через массивную мраморную арку, настолько густую от сока, что она почернела, как дымовая труба. Внутри было углубление и забитый фонтан, украшенный херувимами и горгульями. Там были разбросаны скамейки, сделанные из каменных плит, и груды щебня, поросшие лианами и мхом. Вода растеклась по всему саду, в основном покрытому водорослями и налетом; личинки комаров извивались под утонувшими листьями. Гряды битого камня и раствора окаменели в грязи этой заболоченной почвы и образовали камни высотой по пояс среди отдельно стоящей каменной кладки.

Ее руку пронзила внезапная, великолепная боль. Она зашипела сквозь зубы. Свежеповязанный розовый разрез, ее фрейдовский шрам, разошелся, и кровь сочилась так обильно, что у нее закружилась голова. Она оторвала рукав блузки и поспешно наложила жгут. Воцарилась мрачная, угрюмая тишина, настоящая метель безмолвия. Пчелы перестали жужжать, а тени на деревьях стали красно-золотыми по мере того, как угасал свет.

Вирджил вышел из-за сталагмитов упавшего камня, примерно в тридцати футах от него. Каждой клеточкой своего существа она понимала, что это подделка, дубль тела, и все же ничего так сильно не хотела, как броситься в его объятия. До этого момента она не осознавала, как сильно скучала по нему, каким мучительно окончательным стало ее одиночество.

Ее взгляд упал на блестящий каменный клин, торчащий из воды, как зуб динозавра, и когда стали видны очертания внутри очертаний, она поняла, что это не сад. Это было кладбище.

Вирджил раскрыл объятия—

— Мне неудобно говорить об этом, - сказала Дэнни.—Давай двигаться дальше.

9 Августа 2006

В пятницу в "Кэнди Эппл" был вечер караоке.

В золотые дни. в ее прошлой жизни у Данни был батальон друзей и коллег, с которыми она посещала различные академические мероприятия и коктейльные вечеринки, как того требовала ее профессиональная принадлежность к известному университету Восточного побережья. Походы по барам редко были предпочтительной экскурсией.

Сегодня вечером, находясь на континенте и в нескольких световых годах от подобных обстоятельств, она пила чересчур крепкую "маргариту", в то время как на сцене пара пьяных женщин с пышными волосами и размазанным макияжем, спотыкаясь, повторяли старую фразу Кенни Роджерса: “Руби, не бери свою любовь с собой в город”. Фальшивая рыжеволосая была секретаршей в приемной по имени Шейла, а ее напарница-блондинка Долорес - вице-президентом по кадрам. Они оба работали в литературном журнале Merrill's literary magazine и праздновали свой второй и третий развод соответственно.

Данни не была пьяна, хотя смешивание ее лекарств с алкоголем делу не помогло; у нее начало покалывать в носу, и ее чувствительность определенно скатилась в сторону нигилистизма. Кроме того, у нее, казалось, снова начались галлюцинации. Она заметила двух двойников Вирджила между выходом за дверь и третьей "маргаритой"; пока что это был рекорд. Она не заметила, как кто-то из мужчин вошел в гостиную; они просто появились.

Один из загадочных мужчин сидел среди группы радостно болтающих ребят-яппи; на нем был свитер и пробор, точь-в-точь как делал ее муж перед важным интервью или презентацией. Однако брови были сдвинуты неправильно, а улыбка - неуместной. Он установил зрительный контакт, и от его взгляда у нее по всему телу побежали мурашки, потому что этот симулякр был таким настоящим; если бы не пластиковый блеск и нездоровая улыбка, он был тем мужчиной, на которого она смотрела через стол за завтраком в течение дюжины лет. В конце концов он встал, побрел прочь от своих друзей и исчез за входной дверью в ночи. Никто из детей, казалось, не скучал по нему.

Второй парень сидел в одиночестве в дальнем конце бара. Он был гораздо ближе к подлиннику; у него были нос, челюсть, даже свободная манера складывать руки на коленях. Однако этот был слишком костлявым, чтобы сойти за ее Вирджила; у него были слишком крупные зубы, а руки - слишком длинные. Он тоже смотрел через комнату - темные глаза были прикованы к ее лицу, и она отвела взгляд, а когда снова подняла его, его уже не было.

Она проверила, заметил ли Меррилл подражателей Вирджилу. Меррилл беспечно потягивала "Корону" и флиртовала с парой типичных юристов за соседним столиком. Костюмы составляли компанию чувственной женщине, у которой отрастали длинные зубы и которая запаслась достаточным количеством теней для век и губной помады, чтобы вести собственное ток-шоу. Женщина надулась и бросала опасные взгляды на Меррилл. Меррилл застенчиво ухмыльнулась и коснулась тесного костюма на руке.

Дэнни закурила сигарету и постаралась сохранить нейтральное выражение лица, в то время как ее пульс учащался, и она оглядывала комнату уголками глаз, как пойманная птица. Должна ли она позвонить доктору Грину утром? Был ли он вообще в офисе по выходным? Какого цвета будут новые таблетки?

Вскоре толпа, собравшаяся на поздний ужин и в театр, собралась в большом количестве, и зал был битком набит. Температура немедленно подскочила на десять градусов, и возникший в результате шум нескольких десятков конкурирующих разговоров заглушил все, кроме криков. Меррилл нанял юристов (которые оказались следователями по страховым случаям и CPA) — Неда и Томаса, а также их недовольную коллегу Гленну, судебного клерка, — присоединиться к группе и переехать в другое, надеюсь, более спокойное место для питья.

Они брели сквозь залитую неоном ночь, шумное, усеченное стадо квази-незнакомцев, сцепив руки в ожидании покупки на скользких от тумана тротуарах. Дэнни оказалась зажатой между Гленной и Недом-Следователем. Нед обхватил ее за талию небрежно, но в то же время по-хозяйски; его рука была мягкой от пота, его пухлое лицо стало еще более неприглядным из-за багровых пятен и алчного выражения сонного хищника. От его рубашки так сильно разило виски, что казалось, ее облили этой дрянью.

Меррилл водил их по череде баров, ночных клубов и круглосуточных бистро. Кто-то протянул Дэнни пиво, когда они толкались у сводчатого входа в ирландский паб, и она выпила его, как воду из-под крана, не ощущая вкуса, и у нее заболели уши, а вечер быстро превратился в мешанину хриплой музыки и дыма, в котором отражались лампы дневного света, как шахтерские лампы, почерневшие от кокса, и, наконец, прохладную, влажную темноту, разбитую фарами и сернисто-оранжевым сиянием сердитых облаков.

По ее случайным подсчетам, она мельком увидела более пятидесяти воплощений Вергилия. Несколько человек в таверне, одинокие мужчины, в основном погруженные в глубокие кабинки, наблюдающие за ней с каменной застенчивостью сквозь пивные кружки и рюмки; еще дюжина рассеянных по бульвару, вялых кочевников, чьи глаза скользили по сторонам, ни к чему толком не прикасаясь. Когда мимо с грохотом проезжал городской автобус, головы всех пассажиров поворачивались в унисон под повторяющимися вспышками фонарей на крыше. Каждое лицо, прижатое к грязным окнам, принадлежало ему. Их живые маски вздулись и исказились от безутешной тоски.

Нед проводил ее к себе домой, в складское помещение в ряду одинаковых складских помещений между гаванью и железнодорожными путями. Здание было переоборудовано под завод по производству боеприпасов во время Второй мировой войны, а затем в конце 1960-х годов стало жилым помещением. Он стоял черный и засыпанный песком; его засаленные окна впитывали слабый свет одиноких маяков проплывающих мимо лодок и редких автомобилей.

Они поднялись на лязгающем грузовом лифте наверх, в пентхаус, как Нед со смехом называл свою квартиру. Лифт представлял собой коробку, заключенную в решетки, которые открывали доступ к внутренним органам шахты и темным туннелям проходящих этажей. Он мог бы легко поднять детский рояль. Дэнни прижалась щекой к вибрирующему металлу и крепко зажмурилась, борясь с головокружением и бульканьем слишком большого количества пива в желудке, как во фляге.

Квартира Неда была скудно обставлена и по большей части оставалась погруженной в полумрак даже после того, как он включил торшер и пошел чинить ночные колпаки. Дэнни рухнула на угол дивана, загораживающий неглубокий круг света, и восхищенно уставилась на свою белую, как кость, руку, обтянутую черной кожей. Из бархатных динамиков напевал Нил Даймонд. Нед сказал что-то о своей коллекции пластинок, и лед тихонько хрустнул на подносе и зазвенел в бокале со звуком камертона.

Рука Дэнни дрожала, как будто могла раздвоиться. Теперь ей было холодно в этой липкой жаркой квартире, и ее бедра дрожали. Нед вложил ей в руку бокал и положил свою руку ей на плечо, расправил мягкие пальцы на воротнике, провел влажным кончиком пальца по ее ключице. Дэнни вздрогнула и влила джин ей в горло, пока Нед не взял стакан и не начал утыкаться носом ей в ухо, его зубы щелкали о жемчужную серьгу, его горячее дыхание напоминало тлеющий креозот и керосин, и когда он потянул за бретельку ее блузки, она заплакала. Нед навис над ней, его руки были заняты ремнем и брюками, и они упали ему на лодыжки и мокасины. Он запустил руку в копну ее волос и притянул ее лицо к своему паху; полы его льняной рубашки упали на плечи Дэнни, и он с силой вонзился в ее задыхающийся рот. Она подавилась, ошеломленная спелостью пота, виски и мочи, вонючей влажностью, его мучительной настойчивостью, и забилась в конвульсиях, размахивая руками в эпилептических спазмах, и ее вырвало. Бедра Неда несколько секунд двигались, а затем его мозг осознал текущие события, и он вскрикнул от смятения и отвращения и чуть не опрокинул диван, отползая подальше от нее и карамельного потока полупереваренных креветок в коктейле и алкоголя.

Дэнни поднялась с дивана и нащупала дверь. Дверь была заперта на засов и цепочку, и она колотила по ним, рыдая и задыхаясь. Проклятия Неда были приглушены тонкой перегородкой и низким шумом воды, льющейся по проржавевшим трубам. Она распахнула дверь и мгновенно потерялась в похожем на пещеру зале, который безумно расширялся. Дверь позади нее была входом в пещеру, окна были дырами, норами. Она скатилась с лестничного пролета.

Дэнни лежала, скрючившись, влажный бетон прижимался к ее пояснице и сдавливал заднюю часть ног. Призрачное сияние отбрасывало тени на пестрые стены узкой лестницы и превращало каракули граффити в разрозненные иероглифы. Медь и соль наполнили ее рот. Голова у нее была толстая и пористая, и когда она двигала ею, перед глазами проносились маленькие кометы. Мотылек зигзагами метался возле ее лица, взлетая под безумными углами к голой лампочке. Лампочка была коричнево-черной от пыли и сигаретного дыма. Плотная тень отделилась от сумрака лестничной площадки; легкий, смолянистый силуэт, который колыхался по краям, как пары бензина.

Мамочка? Эхом отозвался тихий голос, знакомый и странный, голос ребенка или кастрата, и это тронуло ее изнутри, послав дрожь по всему телу.

— О Боже, - сказала она, и ее снова вырвало, растекшись по шероховатой поверхности стены. Фигур стало две, затем четыре, и на лестничной площадке собралась кучка детских фигурок. Бледный венец коричневой лампочки потускнел. Она откатилась в сторону, легла на живот и начала ползти...

10 августа 2006

Полиция обнаружила Дэнни в полубессознательном состоянии в переулке за складскими помещениями. Она не понимала многого из того, что они говорили, и не могла набраться решимости добровольно рассказать подробности своих вечерних похождений. Меррилл поехал с ней на машине скорой помощи в отделение неотложной помощи, где после двухчасового ожидания изможденный хирург определил, что у Дэнни несколько серьезных ушибов, незначительные рваные раны и проколот язык. Однако сотрясения мозга не было. Он воткнул ей в кожу головы десять скрепок, выписал рецепт на обезболивающее и отправил ее домой, предупредив вернуться через двенадцать часов для наблюдения.

После того, как они в целости и сохранности устроились в квартире, Меррилл завернула Дэнни в одеяло и вскипятила чайник зеленого чая. В последнее время Меррилл увлеклась фэн-шуй и китайскими травяными средствами. Еще не совсем рассвело, и они сидели в тени в гостиной. Взаимных обвинений не последовало, хотя Меррилл заметно испугалась; на ее лице было мрачное выражение вины и беспомощности, вызванные предполагаемым нарушением опеки. Дэнни похлопала ее по руке и погрузилась в сон.

Когда Дэнни снова пришла в себя, был ранний полдень, и Меррилл гремела кастрюлями на кухне. За тарелкой горячего супа с лапшой Меррилл объяснила, что на пару дней сказалась больной. Она подумала, что им следует проверить череп Дэнни на наличие вмятин, взять напрокат несколько фильмов, поваляться с миской попкорна и, по сути, ничего не делать. Завтра, возможно, будет хороший день, чтобы пройтись по витринам в поисках азиатского принта для установки в их жалком пустынном подъезде.

Меррилл вызвал такси. Дождь хлестал по стеклам движущейся машины, и Дэнни задремала под стук дворников, стараясь не обращать внимания на взгляд водителя, устремленный на нее из зеркала заднего вида. Он выглядел непохожим на нечеткий снимок головы на его правах, прикрепленных к козырьку. На фотографии черты его лица были цвета обожженного тика и искривлены деформацией стареющего пластика.

Они прибыли в больницу, зарегистрировались и отправились в недра великого старого чудовища на радиологию. Женщина в белой куртке ввела краситель в ногу Данни, погрузила ее в блестящую холодную машину размером с хлебный фургон и приказала ей не шевелить головой. Голос техника жужжал через скрытый передатчик, отталкивающе интимный, как будто в ее ушной канал заползла муха. Когда резиновые отбойные молотки застучали по стальной обшивке, она закрыла глаза и увидела Вирджила и Кита, машущих ей из выпуклых окон самолета. Пропеллер вращался так медленно, что она могла отслеживать его обороты.

—Врач говорит, что результаты отрицательные. Техник поднес фотопластинки мозга Дэнни к мягко мерцающему световому стеклу.—Видишь? Вообще никаких проблем.

Багровый шов на стене спальни почернел. Полоса черной кислоты разъедала штукатурку, пока стена не распахнулась на гладких, бесшумных петлях. Красная тьма пульсировала в расщелине. Белые листья осыпались и утонули, каждый из них напоминал потерянное лицо. Тень медленно приняла человеческий облик. Человек-тень рассматривал ее, протянув руку, приближаясь к ней, не переставляя своих теневых ног.

Меррилл поблагодарила женщину в той отрывистой манере, которую приберегала для тех, кто вызывал у нее неприязнь, и обняла Дэнни за плечи, защищая. Дэнни приняла дополнительную дозу транквилизаторов, чтобы сгладить острые углы. Реальность была похожей на ириску.

Пролей свою кровь, и они вернутся к тебе, - сказала Норма и сунула окровавленный палец в рот. Ее глаза были холодными и темными, как у птицы-падальщика. Бобби и Лесли совокупились на скрипучей кровати. Их неистовый ритм постепенно замедлился, и они начали таять и сливаться, пока их плоть не превратилась в липкую лужицу масла и клочков шерсти. Пришли фотографы-криминалисты, щелкая и жужжа, их глаза были мертвее объективов их камер. Они курили сигареты в коридоре и болтали с людьми в штатском о бейсболе, о том, кто получит пощечину, а кто нет, все ели сашими на обед, лапшу на ужин, брали работу на дом и слишком много пили. Лесли завернулась в простыни, а ее родители давно уехали, так что она уже прошла большую часть пути к тому, чтобы превратиться в серийный номер и быть забытой в картонной коробке на складе. За исключением Лесли, стоявшей в дверном проеме в грязной громаде безымянного здания. Она стояла, выставив бедро и наполовину вырисовывая силуэт, обнаженная и прекрасная, как обнаженная картина Боттичелли. Бестелесные руки обхватили ее сзади, и большие мускулистые ладони обхватили ее груди. Она кивнула, бесстрастная, как восковая посмертная маска, и отступила в темноту. Железная дверь закрылась.

Мозг Данни был в порядке. Вообще никаких проблем.

Меррилл отвез ее домой и приготовил ужин. Жареный цыпленок - любимое блюдо Данни после исследовательской работы по изучению миграционных привычек трех видов паукообразных в южном институте, где овсянка служила одновременно завтраком и обедом.

Дэнни периодически задремывала, убаюканная отрывистыми вспышками телевизора. Она пошевелилась и вытерла слюну с губ, к счастью, слишком одуревшая, чтобы испытывать сильное смущение. Меррилл помогла ей лечь в постель, подоткнула одеяло и поцеловала на ночь в губы. Дэнни была удивлена теплотой ее дыхания, ее нежностью; затем она крепко уснула, плавая лицом вниз в красной тьме, амниотических пустошах тайного мира.

11 августа 2006

Меррилл готовила вафли на завтрак; она утверждала, что на старших курсах любила хэш “шампиньон”, хотя Дэнни не могла вспомнить эту конкретную деталь их общей истории. Хотя еда крошилась у нее на языке, как картон, Дэнни отважно улыбнулась и убрала со своей тарелки. Свежевыжатый апельсиновый сок в матовом стакане был полон щелочи. Меррилл, очевидно, подбежал к "Янгу" и взял коробку как раз в тот момент, когда бедняга отодвинул металлические занавески на фасаде своего магазина, и Дэнни проглотила ее, надеясь, что не выронит стакан, потому что ее рука так сильно дрожала. Приятная эйфория от обезболивающих и успокоительных улетучилась, уступив место гложущему, неясному страху, всплеску отвращения к самому себе.

Ночные кошмары хихикали и возились в щелях крошечной кухни, свистели ей так громко, что слышать их могли только она и собаки. В любую секунду чулан для метел мог со скрипом открыться, и оттуда, ковыляя, вывалилась жуткая фигура, облизывая губы, изъеденные червями. В любой момент здание могло содрогнуться и опрокинуться в лавине пыли, стекла и ломающихся балок. Она откинулась на спинку стула, уставившись на расколотую вазу с увядшей геранью, свисающей через край. Меррилл суетилась вокруг нее, наводя порядок с тем, что она сухо назвала своей скрытой немецкой деловитостью, хотя ее манеры наводили на мысль о глубокой тревоге. Когда зазвонил телефон и Шейла сообщила о какой-то незначительной чрезвычайной ситуации в офисе, ее волнение усилилось, пока она рылась в своей маленькой записной книжке в поисках кого-нибудь, кто присмотрел бы за Дэнни в течение нескольких часов.

Дэнни сказала ей идти, с ней все будет в порядке — может быть, посмотрит сериал и вздремнет. Она пообещала сидеть тихо в квартире, что бы ни случилось. Выглядя лишь слегка успокоенным, Меррилл согласился уехать, пообещав скорое возвращение.

Над городом опустился поздний вечер, тусклый и пасмурный. С площади доносились отрывочные гудки и рычание транспорта, случайные выкрики, сбивчивый барабанный бой. Отражения горизонта рисовали узор на пустом участке стены. Булькала вода, и из соседних квартир доносилось приглушенное бормотание радио- или телевизионных комментариев. У нее слипались глаза, и дрожь передавалась от рук к крупным мышцам плеч. Ее левая рука болела.

В коридоре пробормотал ребенок, затем послышалось царапанье в дверь. Загремел засов. Она встала и посмотрела через гостиную на открытую дверь спальни. Спальня расширилась. Груды зазубренных камней, обвитых грубыми бурыми водорослями, вместо кровати, комода, неприличных стопок журналов. Какая-то фигура зашевелилась среди причудливых камней и распрямилась в бедрах с ужасающей проворностью тарантула. Ты грязная шлюха. Она застонала, зацепила дверь лодыжкой и пинком захлопнула ее.

Дэнни пошла на кухню и достала разделочный нож из деревянной подставки. Она прошла в ванную и включила душ. Все казалось слишком блестящим, кроме ножа. Нож свободно висел в ее пальцах; лезвие было темным и зазубренным. Она сняла халат, вошла в душ и задернула занавеску. Комнату начал заполнять пар. Горячая вода ударила ее по затылку, позвоночнику и ягодицам, когда она прижалась лбом к кафельным плиткам.

Что ты наделала? Ты грязная сука. Она не могла понять, вырвался ли этот обвиняющий шепот из ее мозга или просочился внутрь вместе с клубящимся паром. Что ты натворил? Вряд ли это имело значение сейчас, когда ничто не имело значения, кроме ножа. Ее рука пульсировала, кровоточа. Кровь и вода закружились в канализации.

Danni. Половицы осели, и прохладный сквознячок коснулся ее икр. Она подняла голову, и в узкой двери возник силуэт, неясное пятно за занавеской в душе. Данни выронила нож. Она сползла по стене в позу эмбриона. Ее зубы застучали, и ее звериная сущность овладела ею. Она вспомнила океан, акры плавника, усеявшего пляж, ухмылку Вирджила, когда он расплачивался за привязь воздушного змея с драконьей головой, которого они купили в Чайнатауне. Она вспомнила трупы, висевшие в ее шкафу, и захныкала.

Рука прижалась к полупрозрачной ткани, смяла ее внутрь, растопырив пальцы. Рука хлюпнула по занавеске. Кровь текла по его ладони и растекалась по спускающимся ступеням лестницы.

—О, - сказала Дэнни. Смутно, сквозь пелену слез и пара, она протянула руку и прижала окровавленную левую руку к занавеске, сцепив ладони с призраком, с головокружением осознавая, что это была ужасная пародия на несчастных влюбленных, которые целуются через стекло. -Вирджил, — сказала она, сотрясаясь от рыданий.

— Тебе не обязательно уходить, - сказал Меррилл и отодвинул занавеску в сторону. Она тоже заплакала и чуть не упала в ванну, когда обнимала Дэнни, и вода пропитала ее одежду, и между ними пролилось много крови, и Дэнни увидела, что ее подруга нашла фетишистскую кость, потому что она была там, в черном пятне на полу, за которым тянулась россыпь капель, похожих на кровотечение из носа.— Ты можешь остаться со мной. Пожалуйста, останься, - сказал Меррилл. Она погладила Дэнни по волосам, обняла ее, словно пытаясь удержать от того, чтобы она не уплыла вместе с паром, который конденсировался на зеркале, маленьком окне и медленно испарялся.

6 Мая 2006 г.

(Заседание Д. Л. 33)

—Данни, ты читаешь газеты? Смотришь новости? Доктор Грин сказал это осторожно, придавая весомость вопросу.

— Конечно, иногда.

— Полиция обнаружила ее тело несколько месяцев назад. Он достал из папки газетную вырезку и подтолкнул к ней.

—Кто? Данни не смотрела на вырезку.

—Лесли Раньон. Анонимный звонок привел полицию на свалку. Ее завернули в брезент и похоронили в куче мусора. Смерть от удушья, по словам коронера. Вы действительно не помните.

Данни покачала головой.—Нет. Я ничего подобного не слышала.

— Ты думаешь, я лгу?

— Ты думаешь, я параноик, страдающий манией величия?

— Продолжай, и я перезвоню тебе по этому поводу, - сказал он и улыбнулся.—Что случилось на винограднике, Дэнни? Согласно отчетам, когда они нашли тебя, ты был в ужасном состоянии.

—Да. Полный бардак, - сказала Дэнни. Она закрыла глаза и снова погрузилась в себя, провалилась в черную шахту шахты, в воспоминания о саде, о Лагерштетте.

Вирджил приготовился обнять ее.

Только на кладбище, в открытом склепе, было так много смерти. Обломки и каменная кладка на самом деле представляли собой слои костей; риф обызвествленных скелетов, сложенных в кучи; и мумифицированные трупы; увядших лиц было достаточно, чтобы заполнить спинки тысячи картонных коробок из-под молока; замерзшие веточки рук и ног, обвитые вокруг своих вечных партнеров. Эти массы окостеневшего человечества были окутаны клубками мха, волос и гнилых листьев.

Норма поманила меня с территории грез наяву. Она стояла на краю крыши. Она сказала: "Добро пожаловать в Лагерштетте". Добро пожаловать на тайное кладбище отчаявшихся и проклятых. Она раскинула руки и откинулась назад.

Данни застонала и обхватила свой кулак, завернутый в мокрые тряпки. Она пришла сюда невольно, хотя и была полностью замешана в своей преданности, и теперь стояла перед ужасной тайной мира. Ее колени задрожали и подогнулись.

Вирджил быстро закрыл глаза и переместился на расстояние вытянутой руки. От него пахло лосьоном после бритья и гвоздикой, старыми, остро знакомыми ароматами. От него также пахло землей и плесенью, и его лицо начало деформироваться, сморщиваться, как утрамбованная земля сморщивается под потопом и превращается в грязь.

Иди поспи, - сказал он под шелест листьев и капанье воды. Его руки впились в ее плечи и медленно, неумолимо притянули ее к себе. Его грудь была ледяной, как пустота, его руки были железными, когда они сжались вокруг нее и опустили на землю в грязь. Его губы накрыли ее губы. Его язык был гибким и волокнистым, и она подумала о вонючей коричневой гнили, которая покрывала дремучие леса. Другие руки теребили ее одежду, волосы; другие рты сосали ее шею, груди, и она подумала об уродливых грибах и снующих многоножках, о вечно ползающих муравьях и о том, как все существа, которые извивались в лишенных солнца щелях, ползали и терпеливо питались.

Данни ослепла, но образы струились по извивающимся проводам ее сознания. Вирджил и Кит раскачивались на качелях на крыльце своего дома вНовой Англии . Они только что закончили играть в мяч на заднем дворе. Кит все еще был в майке "Ред Сокс", а Вирджил крутил в пальцах бейсбольный мяч. Звезды загорались ярче на опускающемся небе, и уличные фонари загорались один за другим. Ее мать стояла по колено в прибое, завязки фартука хлопали на усиливающемся ветру. Она протянула руки. Кит, розовый и сморщенный, кричал в объятиях Дэнни, его пуповина все еще была влажной. Вирджил прижал руку к стеклянной стене. Он прошептал одними губами: "Я люблю тебя, милая".

Я люблю тебя, мамочка, - сказал Кит, склонив свое сморщенное детское личико к ее собственному. Ее отец аккуратно разложил свою одежду, свою полицейскую форму двадцати шести лет выпуска, и залез в ванну. "Мы любим тебя, девочка", - сказал папа и сунул дуло своего служебного револьвера в рот. О, отказ от курения был традицией в семье, это было генетической неизбежностью при соответствующем стечении обстоятельств. Мама утопилась в море, таково было ее горе. Ее брат, он умудрился покончить с собой во время полицейской акции в какой-то чужой пустыне, Эта тяга к саморазрушению была неизбежна, как и ее кровь.

Дэнни резко выпрямилась. Промозглая грязь облепила ее волосы, изо рта и носа потекла слюна. Она задыхалась, цепляясь руками за нападавшего, который исчез в тумане, стелющемся по поверхности болота. Ее ногти царапнули и сломались о покрытую льдом щеку трупа, отдаленно напоминающего женский; незнакомца, превращенного в человека медленными, устойчивыми тисками гравитации и времени. Данни застонала. Где-то запел козодой.

Из-за деревьев донеслись ее голоса, пронзительные и хриплые. Их крики отдавались слабым эхом, словно из глубины колодца. Это были безошибочно голоса живых. Сердце Дэнни бешено заколотилось, подстегнутое реакцией надпочечников на ее предсмертный опыт и, более тонко, зарождающимся чувством вины, как будто она сделала что-то невыразимо мерзкое. Она вскочила на ноги и убежала.

Маслянистая ночь затопила лес. Какой-то мальчик заплакал: Мамочка, мамочка! Под жалобные звуки козодоя Дэнни побрела из сада, охваченная ужасом и немалым сожалением. К тому времени, как она нашла свой путь в темноте, наткнувшись, спотыкаясь, на спасателей с их фонариками, Дэнни почти забыла, откуда она пришла и что здесь делала.

Дэнни открыла глаза на больницу, мрачную палату, неумолимое любопытство доктора Грин.

—Мы можем оставить это на время? Только на время. Я устала. Ты понятия не имеешь.

Доктор Грин снял очки. Его глаза были налитыми кровью и жесткими, но все—таки человеческими. -Данни, с тобой все будет в порядке, - сказал он.

— Правда?

— Впереди много миль, прежде чем мы ляжем спать, и весь этот джаз. Но да, я верю в это. Ты хочешь открыться, и это очень хорошо. Это прогресс.

Дэнни курила.

—На следующей неделе мы сможем обсудить дальнейшие варианты лечения. Есть несколько лекарств, которые мы еще не рассмотрели; возможно, мы сможем завести вам собаку. Я знаю, что вы живете в квартире, но служебные животные, как известно, творят чудеса. Идите домой и немного отдохните. Это лучшая терапия, которую я могу порекомендовать.

Дэнни затянулась сигаретой и поднесла остатки огня поближе к сердцу. Она раздавила окурок в пепельнице. Она выпустила струйку дыма и задумалась, выглядит ли ее душа, души ее возлюбленного, хоть сколько-нибудь так. Не зная, что сказать, она промолчала. Колесики магнитофона остановились.

OceanofPDF.com

Раскрытый Гладиолус

Анна Тамбур

Выходные в Thoreau's Retreat были идеей Кэти. Уайлдер, Бенн и Хо только что получили аккаунт. Она была нарочито небрежной, когда предлагала мне эту совместную прогулку. По ее словам, это бесплатно и может быть “своего рода забавой в извращенном смысле”. - Я извращенец, - рассмеялся я.

Реклама Thoro's Retreat предлагает размещение на двоих “Для поднятия настроения" на две ночи. Бесплатное безалкогольное шампанское, выращенное в Вермонте, постоянный сэнсэй на связи 24/7. Бесплатные карманные путеводители по дикой природе Вермонта, использование бинокля Zeiss Conquest, чтобы вы могли, не мешая, увидеть наши природные чудеса, такие как Большая пестрая пятнистая бабочка и редкая черепаха-вонючка; и множество сюрпризов ”.

Убежище Торо удобно расположено недалеко от Киллингтона, факт, не упомянутый в литературе. После Киллингтона Кэти немного поговорила, пока я вел машину. Что воняет? рекламные акции? реклама? Убежище Торо? Я не ответил, так как это было бы перебиванием.

У меня была своя теория по поводу этой удачной цитаты Торо рядом с расценками в брошюре -“Почему мы должны так отчаянно спешить добиться успеха?”—но я оставил свои мысли при себе. Кэти не ценит комментарии людей, которые ничего не знают, если только они не участвуют в фокус-группе.

Как только мы приехали, началась возня с обувью. Икры Кэти не переносят балеток, а ступни у нее от природы заостренные. Взгляды, которые я ловил на себе , были хуже тех, что были направлены на нее, как будто я заставил ее надеть эти туфли на высоких каблуках. Они мне нравятся, но мой вкус - всего лишь совпадение. Она проигнорировала презрение, но потеряла самое главное - самообладание, когда немощеная земля засосала ее туфли на шпильках. Специальное предложение "Оживи настроение" не прилагалось к бесплатной обуви Dr. Zen.

Что касается романтической атмосферы, создаваемой видом других гостей, я забыл, насколько даже состоятельные люди с возрастом, предоставленные самим себе, могут напоминать черно-белые фильмы. Серо-белая, сильно помятая пара, зарегистрировавшаяся до нас, оскорбила меня. “Какое у вас оправдание?” Мне хотелось закричать, но из-за Кэти я сдержался.

Нам пришлось идти пешком от автостоянки через общий зал к нашей хижине, которая встретила нас тряпичным ковриком, двумя креслами-качалками, картиной над кроватью в виде самой большой картины, которую я когда-либо видел: копчик спаржи, со вкусом вырезанный, с подписью, сделанной искусным почерком девятнадцатого века: “СЛУЧАЙНОСТЕЙ НЕ БЫВАЕТ. МЫ РИСКУЕМ”. — ГЕНРИ ДЭВИД ТОРО, и шедевр сопротивления неожиданностям: баночка печенья Metamucil. Ванная комната покорила нас унитазом, душевой кабиной, стоячим душем, прямой кубической ванной в японском стиле и предупреждением о вреде стирки. В туалете не было бумажной пломбы, которую можно было бы сломать. Я боялась кровати, но это было спасительное изящество этого места. Кэти увлеклась историческим романом, твердо решив продержаться до конца выходных, но ни в коей мере не желая компрометировать себя, испытывая больше, чем необходимо. К счастью для нее, ей не пришлось бояться курортной еды. Еда была не хуже, чем обычно. Я поехал в Киллингтон, где купил пиццу, приготовленную кем-то, кто думает, что кетчуп - итальянский. К тому времени, как я вернулся, Кэти выяснила, что в отеле Thoro's Retreat не предлагается декадентское обслуживание в номерах, поэтому она ждала, когда я поведу ее в очередную экспедицию по траве к “Commons Lodge”, ее каблуки взбивали почву, а я помогал ей высвобождаться на каждом шагу. Я сидел с ней в ресторане, пока она ела. Несмотря на свое состояние и благодаря ему, она наелась корня сельдерея с соусом.

Я не буду рассказывать вам, что предлагает "Ретрит Торо" в плане развлечений для взрослых на маленьком экране. В кои-то веки я лег спать до десяти часов. Кэти уснула еще до восьми. Это был Хоррорвилль, но два дня без приличной еды меня бы не убили, а выходные были хорошей идеей. Я почувствовал укол ностальгии по тому времени, когда считал прогулки по горам просто упражнением. Теперь перерыв на сорок восемь часов был полезен для меня, поскольку это было так редко; и нам нужно было проводить время вместе насильно, иначе, казалось, этого никогда не произойдет.

На следующее утро на рассвете (меня разбудила тишина) Я дышал горным воздухом, благоухая контрабандным "Кохиба", пока собирал полевые цветы для своей беременной жены, когда мое внимание привлек блеск росы, и я заметил гладиолус — не какой-нибудь вялый желтый садовый цветок, а гладиолус, который обычно называют “телом” трехраздельной косточки. Грудина, или “грудная кость", как ее обычно называют. Я положил его на руку, и мне показалось, что кость была сформирована специально для меня: ровно на длину складки моего запястья до кончика среднего пальца.

Кости, похожие на гранитные камни цвета соли с перцем в Вермонте, поднимаются на поверхность полей каждую весну, когда земля оттаивает. Солнечный свет отразился в резко очерченной грани третьего реберного хряща. Выпуклый изгиб боковой каймы гладиолуса был обращен к небу, две грани поднимались над землей.

Мой рот наполнился сигарным соком, когда мои пальцы ощупали землю вокруг того, что я оценил как размеры всей грудины. Затем так осторожно, как только могла, я порылась кончиками пальцев в размокшей, но на удивление твердой земле — под гладиолусом, этим широким стеблем средней формы, пока он не стал похож на мост над долиной. Пришлось вытащить из липкой почвы камень размером с кулак, прежде чем я смог добраться до мануфактуры. (Суставная поверхность ключицы образовалась, что удивительно для такой плотной кости, в виде сложного отломка, окруженного темными комками засоленной почвы с неприятно похожими на кости кусочками кварца.) Колени моих выходных хлопчатобумажных брюк к этому времени были настолько испачканы, что заставили бы покраснеть бездомного. Кончики моих пальцев чувствовали себя оскорбленными, ногти выглядели позорно, а спина посылала срочные сообщения в мой мозг. Время, однако, шло, поэтому, не давая покоя грешникам, я взялся за другой конец кости, тонкий мечевидный отросток ... и выплюнул окурок сигары, который выглядел как комок жвачки, когда я неправильно потянул и сломал тонкий кончик с филлипией.

С первого взгляда на крошечную лужицу росы на поверхности кости я понял, что это не обычные кости, которые появляются при оттепели: крупного рогатого скота, овец и оленей. Эта мерцающая грань заставила мое сердце учащенно биться. Человеческую грудину невозможно спутать ни с чем, а анатомия была моим любимым предметом в медицинской школе, как бы сильно я ни любила урологию. Как только гладиолус раскрылся во всю длину, я понял, что он принадлежал либо маленькому взрослому самцу, либо самке размером примерно с Кэти.

То, что, наконец, лежало на моей ладони — простираясь от сгиба запястья до кончика среднего пальца, — было самой грудиной. Тело его напоминало идеальный гладиолус, но оба конца грудины были повреждены — верхний конец был чертовски интригующим, а нижний - прямым обвинением.

С тех пор, как в детстве я пугал себя историями, которые читал при свете фонарика, я фантазировал о том, как найду кого-нибудь, и вот этот кто-то появился. Странно находить это, но тогда я полагаю, что в реальной жизни люди “находят” не черепа, а кости, о которых обычный человек никогда бы не узнал, что они человеческие. Сколько людей, скажем, в Браттлборо, не говоря уже о Киллингтоне или Убежище Торо, отличили бы человеческую кость от дикой? Я почувствовал дрожь при мысли найти это до того, как на это наступит невежественный турист. Карты чакр ничего не говорят о костях.

Я копал, пока мои пальцы не сказали, что подадут на меня в суд, а потом мне пришлось уйти. Без инструментов я не мог копать ни глубоко, ни далеко. Других костей я не нашел, хотя ожидал найти хотя бы кончик ребра. И я надеялся найти ответ на загадку раздробленного манубриума, одной из самых сложных для перелома костей в человеческом теле. Я затаил дыхание, когда нашел кусочек металла. Пуля … Но как только я почистил его слюной, кусочек превратился всего лишь в камешек, который я принял за что-то важное, потому что пришло время уходить. Хотя я был в поле зрения курорта, само место было невыразительным, поэтому я засыпал землю обратно в проделанную мной ямку, чтобы все выглядело так, будто сурок или кто-то в этом роде рыщет в поисках пищи, и спрятал свой Пиаже под камнем размером с кулак, который я посадил посреди участка.

За пять минут ходьбы до нашего домика я вспомнила о цветах, но было слишком поздно срывать новые. Вместо этого я пронеслась в Общую комнату и заметила хрустальную вазу с крокусами. Идеально, поэтому я взяла ее. Если ты знаешь, что делаешь, и ничего не объясняешь, ты можешь делать все, что угодно.

Когда я вернулся, Кэти спокойно спала. Я поставил миску у кровати и пошел в нашу ванную, где хотел бы, чтобы мой стоматолог увидел, какой нежной и эффективной может быть чистка. Я воспользовалась своей зубной щеткой и отбеливающей зубной пастой Кэти.

После завершения работы манипулятор стал интеллектуально привлекательным, хотя и с эстетическими недостатками. Я не мог смотреть на мечевидный отросток, потому что он меня раздражал. Но гладиолус был просто прекрасен. Я вытер грудину полотенцем, завернул в чистую рубашку и уложил в чемодан, пока Кэти храпела, и не забыл сменить брюки перед тем, как она проснулась, как раз к позднему завтраку.

Она не возражала, когда я сказал, что нам нужно уехать к двум часам. Я сказал, что забыл об одном случае, который мне нужно было проверить на горе Синай, но я действительно хотел попасть домой, потому что нахождение так близко к месту обнаружения костей расстраивало меня. Мне нужно было оборудование получше, чем мои пальцы, и какая-нибудь ложка из комнаты отдыха Торо в Палате общин. И я не хотел думать во время моих следующих раскопок, проснется ли Кэти.

В понедельник утром я вернулся в клинику, а она - в агентство. Она позвонила мне в одиннадцать часов.

“ Расскажи мне все, что ты знаешь о прокладках от недержания. Впервые она проявила интерес.

Обычный месяц - мы почти не виделись, и я никак не мог сразу вернуться на сайт. Сначала у меня была напряженная неделя, затем я уехал в Англию, в больницу Фримена в Ньюкасл-Апон-Тайн, где “Лучшие практики визуализации при болях в пояснице” Хэслэма побудили бы меня встретиться с ним за чашечкой кофе в другое время, и лекция Дэвида Толли Стюарту “Меняющееся лицо урологии — готовы ли мы?” это не было очевидно. Что касается моей собственной статьи, тема урологической судебной экспертизы бесконечно интересна, но я еще раз пожалел, что, представляя свои выводы, я не разделяю энтузиазма Кэти, когда дело доходит до общения.

Но мне нужно было возвращаться в Вермонт. К тому времени Кэти была одержима Этерией (последнее любимое имя фокус-группы, по словам Кэти). Она хотела, чтобы я был под рукой, но не под рукой.

Наконец, однажды в пятницу я уехал с работы в семь вечера на арендованном "Лендровере". Я ночевал в таком захудалом месте, как Вермонт, где вряд ли можно было встретить бутылку чего-нибудь безалкогольного. Перед рассветом я отправился в путь со снаряжением, которое купил по пути: складной лопатой и металлоискателем.

Не будучи похожим на Дэниела Буна, я думал, что никогда больше не найду это место без металлоискателя, но я знал это даже в искаженном лунным светом свете и сквозь пелену боли, которую почувствовал, когда подвернул лодыжку между двумя камнями, сосредоточившись не вниз, а вперед. Приближаюсь … почти ... на месте. По логике вещей, я должен был догадаться, что узнаю это место, учитывая, сколько раз эта находка снилась мне во сне за последние недели.

Я не ожидал, что мои часы окажутся такими испорченными, какими выглядели, но я уже оформил на них страховку.

Когда я начал копать, единственными звуками, которые я слышал, были крики совы.

К тому времени, когда я выкопал яму, достаточно большую, чтобы похоронить йети, мусоровоз уже убирал свой завтрак в Тороленде.

Я не нашел ничего, кроме грязи горько-шоколадного цвета и достаточного количества кварцевых камешков, чтобы осветить Гензелю и Гретель дорогу к злой ведьме Марса. Больше я ничего не раскопал. Ни ребер, ни позвонков, ни черепа, ни пули, ни куска железа, ни деревянной дубинки — никакого орудия или орудия смерти; и даже осколка раздробленной кости.

Но даже у предательского сердца было объяснение.

Я не рассказывал Кэти о кости раньше и не планировал рассказывать ей. Она придерживается традиционных взглядов на такие вещи, как страхование и законы, и ожидала, что я кого-нибудь предупрежу. Я не знаю. Власти, сказала бы она.

И тогда я бы отказался от драгоценной вещи без всякой причины, и она была бы официально упакована в коробку и утеряна, похоронена там, где ее никогда не обнажит никакая оттепель.

Прошло две недели, как всегда напряженные для нас обоих, но однажды в пятницу мы оба смогли отпроситься с работы к шести, чтобы устроить небольшой романтический ужин в месте, которое, как я подумал, ей понравится.

“ Хочешь вернуться в убежище Торо? - Спросил я.

- В качестве платных гостей?

“Наверное, да”, - сказал я. Я ненавижу тратить деньги впустую. “Что случилось? Они слишком дешевы, чтобы дать тебе еще один уик-энд на исследования?”

“Мы потеряли счет”.

“О”, - сказал я. Я знал, что ей будет плохо из-за этого, поэтому сменил тему. “Что случилось с Этерией?”

“ Этерия? Она разрезала вилкой копчик спаржи посередине. Ее лоб наморщился бы, если бы это было возможно, когда она отделяла ломтик сыра от овоща так осторожно, как если бы разделывала рыбу.

Я не могла смотреть, как она ест. Я надеялась, что ребенок не родится таким, будто она всю жизнь сидела на диете.

- Прокладки от недержания мочи, - сказал я.

Она уронила вилку и нож на белую поверхность тарелки. - Тебе обязательно это делать?

На том этапе наших отношений наше химическое притяжение было чем-то, что мы могли вспомнить, но она этого не хотела, и из-за нее мне было трудно поставить это влечение выше того, как она относится к моей работе, удобно забыв о том, как мы познакомились. Почему то, что я делаю, из нас двоих самое неприличное?

Тогда она была на пятом месяце, а пару недель спустя у нее случился выкидыш. Я не была удивлена, но она была. Это было невероятно тяжело. Она планировала этого ребенка. У нас обоих был. Весь эмоциональный капитал, который она вложила в это. После этого мы чуть не расстались, но были так заняты, что проще было этого не делать.

В этот период адаптации после ожидания мы нашли время вместе принять некоторые решения.


1.Мы бы попытались заново открыть друг друга;

2.Она постаралась бы не относиться покровительственно к моей работе; и

2а.Я бы бросил курить сигары, которые, по ее словам, она чувствовала в моем дыхании.

На следующем этапе наших отношений мы с Кэти оставались по вечерам дома и вместе смотрели фильмы. Я нашел гладиолус неоценимым помощником. Я привыкла сидеть с ним. Грани третьего, четвертого и пятого реберных хрящей так идеально облегали мои пальцы, что гладиолус казался частью интимного предмета одежды. Когда я коснулась теплой от прикосновения руки кости, я представила, что произошло. Все виды жизней и смертей танцевали во время показа фильмов. Грета Гарбо и Роберт Тейлор снялись в черно-белом, под счастливые слезы Кэти, пока я ласкал косточку. "Английский пациент", то, от чего раньше я бы ползал по стенам или храпел от облегчения, играл всю дорогу, пока я спал с открытыми глазами, держась за грудину. Тельма и Луиза мчались по пересеченной местности, пока кость погружалась в плоть, обрастала привязанностями, развивала жизнь и личность, обнаруживала, что вот-вот произойдет несчастный случай или найдется убийца. Кэти могла положить что угодно, даже жареные зеленые помидоры, и я с восторгом просидел все это.

Но она нашла новую причину для недовольства.

-Где ты взял эту отвратительную кость?

Я уже продумал, что скажу, если она спросит. “Анатомический набор”.

- А ты не можешь воспользоваться резиновым мячом?

Я сказал, что мне понравилась кость. Она напомнила мне о медицинской школе.

Однажды она пришла домой с игрушкой в виде мозга, дурацкой рекламой, которую я не могу себе представить, почему она решила, что я ее не видел. Это оскорбило меня так же сильно, как если бы я предложил название для одноразового устройства для сбора мочи, которое было у нее самой в качестве аккаунта.

Она снова начала работать допоздна и до конца выходных, как и я.

Мы редко встречались, но когда я был в ее присутствии, я обнаружил, что прикосновение к кости успокаивает меня. Я мог терпеть ее присутствие.

Однажды вечером, когда она наблюдала за мной, несколько капель из моего стакана с водой упали на кость, увеличив срез. Когда я вытер его насухо, свет упал на него именно таким образом, что я заметил то, чего не видел раньше, но я не был уверен в том, что увидел. На следующий день я смог подтвердить. Передняя поверхность гладиолуса была неглубоко украшена тончайшей резьбой — викторианской монограммой, завитушками, тончайшими линиями. Всего пять миллиметров в диаметре, я не мог разобрать буквы ни при каком увеличении, потому что они были слишком причудливыми и неровными; но я думаю, что их было три (и одна из них была L или J), окруженные гирляндой цветов (незабудок?). Я проклинала сделанную мной уборку, такую жестокую, что чуть не пропустила это.

Загадка отсутствия других костей теперь была частично разгадана, хотя новые тайны возникали в моем сознании с быстротой бандитов, запрыгивающих в одинокую викторианскую карету.

Я уверен, что монограмму мог вырезать только эксперт. Опытный гравер. Это подтвердило некоторые теории, которые я хотел подкрепить.

Чем больше я ощупывал гладиолус, тем больше убеждался, что он в точности такого же размера, как у Кэти. Некоторое время я не думал о ней в сексуальном плане, но теперь меня привлекло широкое пространство между ее грудями. Ее отвращение к полноте раскрыло о ней гораздо больше, чем при нашей встрече. Прикрепления мышц ее третьего реберного хряща были настолько заметны, что при некотором освещении они казались затененными, как будто у них не было эпидермального покрова. Ей нравилось демонстрировать свои мускулы, так что я мог смотреть на них (когда мы были вместе) сколько душе угодно (и представлять это в другое время). Когда она была в настроении, а иногда она все еще была, я мог провести кончиками пальцев по ее телу. В те моменты мы были более тесно связаны, чем когда-либо прежде. Я представил себе ее гладиолусы, обнаженные и блестящие, соблазнительно изгибающиеся из влажной земли ...

Я не был одержим или что-то в этом роде. Кость остался дома. Слишком рискованно носить его с собой — назойливая охрана, потеря багажа, вероятность того, что я оставлю его в своей гостиничной кровати во время спешки с упаковкой. Как бы то ни было, во время конференции я думал о докладе, с которым выступлю, а затем о том, как у меня дела. Когда я возвращался домой, иногда Кэти тоже была дома. Но кость всегда была рядом, чтобы поприветствовать меня.

Однажды вечером я вернулся домой около пяти утра с конференции в Вене. Кэти была в постели. В Вене было плохо. У меня было двадцать два часа, чтобы подумать о том, какой я скучный, как бы я хотел, чтобы Кэти могла продавать мои идеи. Я разделся и лег на свою сторону, потянувшись за костью на ночном столике, но мой столик был пуст. Мне пришлось посветить фонариком ей в лицо, чтобы разбудить ее.

Мне пришлось спрашивать три раза, прежде чем она проснулась настолько, чтобы понять. “Извините, уборщица выбросила это”, - сказала она. Она выключила свет и натянула простыню на голову.

Я не могу достаточно выразить, насколько плохо я себя чувствовал. Скорбящий. Задыхающийся. Убитый горем. Я сдвинул подушку, чтобы лучше видеть. Мне нужно было разбудить Кэти настолько, чтобы заняться любовью. Я посмотрел на очертания ее лица под простыней. Она была очень неподвижна.

Слишком тихо, чтобы спать.

Уборщица, задница моя! Она затаила дыхание, сука. Как сказал По, “Годы любви были забыты в минутной ненависти”.

OceanofPDF.com

Далтарий

Джеффри Форд

Вы, без сомнения, слышали о городах—бутылках - обществе, созданном из крохотных и утонченных материалов, превосходящих разум: города, похожие на зубочистки, улицы не толще нитки, лица горожан, выглядывающих из окон офисов, меньше блесток. Суета, политика, пыл, борьба, капитуляция, окутанные хрустальным небосводом, закупоренные наверху, чтобы удерживать реальность как внутри, так и снаружи. Эти микроскопические жизни, бьющиеся о грань вещей, считали себя гигантскими, а свои дилеммы универсальными.

Наше исследование показало, что в Далтарии было много многоэтажных зданий, высеченных прямо на склонах холмов. Город окружал лес с озерами и ручьями, и все это помещалось под куполом, как обед под крышкой сервировочного блюда. Когда жители Далтарии смотрели вверх, они были готовы не видеть небес. Они знали, что свет наверху, их День, создавался машиной, которую они смазывали и за которой ухаживали. Звезды, которые загорались каждые шестнадцать часов, когда день оставлял позади темноту, были простыми лампочками, которые регулярно менял человек на воздушном шаре.

Они были убеждены, что город под куполом плавает на айсберге, что и произошло на самом деле. В стене купола была одна дверь в конце определенной тропинки через лес. Когда ее открывали, она вела на лед. Поверхность айсберга простиралась на одну из их миль по всему периметру ограждения. Падал ослепительный снег, постоянно ревели ветры в нескончаемой метели. Они верили, что Далтарий дрейфовал по океанам замерзшего мира. Они молились о конце вечной зимы, чтобы вернуть себе континенты.

И все это: их иллюзии, город, купол, айсберг, две кварты воды, по которым он плавал, - содержалось в старой стеклянной бутылке из-под молока объемом в галлон, заткнутой сверху рваным носовым платком и выкрашенной в темно-синий цвет. Когда я приложил ухо к стеклу, то услышал, как, подобно океану в морской раковине, дуют свирепые штормы.

Далтарий не был продуктом сжимающегося луча, как многие из этих мегаполисов размером с пинту. И, пожалуйста, здесь не было никакой магии. Фактически, пройдя раннюю стадию своего зарождения, он был скорее выращен органически, чем сформирован искусственно. Часто в историях о происхождении этих крошечных местечек за кулисами скрывается сумасшедший ученый. Здесь мы также имеем дело с небезызвестным Мандо Пейджем, изобретателем субмикроскопического дифференцированного клеточного деления и роста. Я имею в виду технику Пейджа по получению суперминиатюрных клеток человека. С момента своего атомарного происхождения эти частицы жизни подвергались ферментативной реакции и задержке роста электрическим током, подобно тому, как корни деревьев со временем истязаются для создания бонсай. Пейдж сформировала человеческую жизнь в виде крошечных личностей. Они благоустраивали и строили города, прокладывали дороги и впадали в лунатический ступор, вызванный их создателем.

Как только строительство города в куполе было завершено, Пейдж ввела еще больше горожан размером с крошку через дверь, которая открывалась на айсберг. Как раз перед тем, как закрыть эту дверь, он включил устройство, которое играло Ля-бемоль примерно десять секунд, что стало предопределенным толчком к пробуждению сознания, который вернул их всех к их жизни в Далтарии. Наполнив воду в галлоновой бутылке кристаллическими ионами, он вскоре после этого ввел химическую смесь, которая образовала гладкую, не тающую, как лед, платформу под плавучим куполом. Затем он ввел в атмосферу нитрат фенатола, йодит серебра, анамидианбетельдин, чтобы вызвать холодный ветер и падающий снег. Когда внутри купола все было в порядке, когда айсберг достаточно вырос, когда воцарилась зима, он заткнул галлоновую бутылку старым носовым платком. Эта замкнутая зимняя система, в которой сквозь ткань пропускалось лишь малейшее количество воздуха, была устойчивой вечно, питая ветер снегом, а снег - холодом, клаустрофобией и обратно по бесконечному циклу. Далтарины придумали историю о замерзшем мире, чтобы удовлетворить неизведанное. Пейдж построила еще три таких города, каждый из которых полностью отличался от других, прежде чем были приняты законы о заточении человечества в тюрьму, независимо от того, насколько мелким или неосознанным оно было. В конце концов он сам был заключен в тюрьму за свои преступления.

Мы искали метод изучения жизни внутри купола, но боялись нарушить его тонкую природу, не будучи уверенными, что простое снятие носового платка нарушит хрупкий баланс между внутренней и внешней вселенными. Было высказано предположение, что между краем горлышка бутылки и тканью носового платка можно просунуть очень длинный, чрезвычайно тонкий зонд, обладающий способностью скручиваться по команде компьютера. Этот зонд, подобный тем, которые врачи использовали в двадцатом и двадцать первом веках для считывания иероглифов кишечника, будет оснащен камерой и микрофоном. Устройство было подходящим для тех городов, у которых не было дополнительной границы в виде купола, но даже в них, насколько это неуместно, гигантская металлическая змея ни с того ни с сего скользит по твоей реальности. Обитатели этих замкнутых миров были чрезвычайно маленькими, но не глупыми.

В конце концов, победу одержало мое изобретение — во флакон был вставлен передатчик размером с два атома, активируемый голосом. Нам пришлось ждать, пока он выйдет из атмосферы снежной бури, пройдет через систему фильтрации воздуха в куполе и попадет в город. Затем нам пришлось ждать, пока он войдет в контакт с голосом. В любой момент тысяча вещей могла пойти не так, но однажды, шесть месяцев спустя, кто знает, сколько лет это было бы по времени Далтарина, машина передала сообщение, и мой приемник уловил разговоры из города под куполом. Вот ранний альбом, который нам удалось записать, в котором было несколько интересных элементов:

“Я сейчас этим не занимаюсь. Пожалуйста, дайте мне немного места ...” - попросила она.

Наступает долгая пауза, заполненная слабым звоном посуды о тарелку.

“На днях я был в лесу”, - сказал он.

“Почему?” - спросила она.

- Я не уверен, - сказал он ей.

- Чем ты там занимаешься? - спросила она.

“Я в этом клубе”, - сказал он. “Мы собрались вместе, чтобы попытаться найти дверь в стене купола”.

“Как все прошло?” спросила она.

“Мы знали, что это там, и мы нашли это”, - сказал он. “Прямо как в старых историях...”

- Снежная буря?

“Ты не можешь в это поверить”, - сказал он.

- Ты выходил в нем на улицу?

“Да, и когда я вернулся в купол, я почувствовал, как частица шторма застряла внутри меня”.

“Что ты хочешь этим сказать?” - спросила она.

- Я не знаю.

“Как это попало в тебя?” - спросила она.

“Через мои уши”, - сказал он.

“Тебе больно?”

“Я был другим, когда вернулся”.

-Сильнее?

- Нет, скорее что-то другое.

- Ты можешь сказать?

- У меня были сны.

“Ну и что”, - сказала она. “Прошлой ночью мне приснился сон, что я нахожусь на Большом Балконе Примирения, одетый для странной болтовни, как вдруг к нам подбегает маленький твишер и шепчет мне слова —Стихийная мощь".’ Как ты думаешь, что это значит? Я не могу выбросить эту фразу из головы”.

“Это чушь”, - сказал он.

- Почему твои сны не являются бессмыслицей?

“Так и есть”, - сказал он. “Прошлой ночью мне приснился сон об одной теории. Я не могу вспомнить, видел ли я это на страницах журнала сновидений, или кто-то произнес это, или это просто пришло мне в голову во сне. Мне никогда раньше не снились теории. А у тебя есть?

- Нет, - сказала она.

“Речь шла о жизни в куполе. Теория заключалась в том, что, поскольку купол закрыт, то, что происходит в куполе, влияет только на другие вещи в куполе. Поскольку размер Далтарии, как мы полагаем, очень мал по сравнению с остальным большим миром, последствия действий, которыми вы занимаетесь в куполе, будут иметь более высокую вероятность пересечения друг с другом. Если вы думаете о чем-то, что делаете в течение дня, как о действии, каждое действие запускает цепную реакцию ослабления энергии во всех направлениях. Воля вашей собственной энергии, рассеянной в мириадах действий всего за одно утро, будет излучать, преломлять и отражать лучи действий других и стены закрытой системы, сталкиваясь друг с другом и вызывая искры в тех местах, где встречается ваша сущность. В этих случаях, в этих конкретных местах, ваша воля сильнее воли купола. Затем мне сказали, что человек может научиться действовать в определенный момент — быстрой серии из шести движений, — которые посылают столько пересекающихся волевых намерений, что это создает энергетическую сеть, способную по своей преобразующей силе изменять реальность по своему желанию ”.

“Ты сумасшедший”, - сказала она.

Здесь наступает небольшая пауза, слышен шум ветра в кронах деревьев.

“Эй, что случилось с твоей тетей?” спросил он.

- Они вытянули это из нее.

“Потрясающе”, - сказал он. “На волосок от смерти...”

“Она тоже всегда казалась прекрасной”, - сказала она. “Но проглотить вязальную спицу? Это неправильно”.

- Она ведь даже не вяжет, не так ли?

“Нет”, - сказала она.

“Хорошо, что ей не пришлось проходить это”, - сказал он. “Подумай о пересекающихся волевых лучах, возникающих в результате этого акта”.

Она рассмеялась. - Я слышала, вчера сдох последний голубь.

“Да?”

- Они нашли это в парке, на лужайке среди деревьев-мотыльков.

“Честно говоря, я сделал это”, - сказал он. “Вы знаете, не напрямую, а просто теми действиями, которые я совершил вчера утром. Я встал с постели, позавтракал, оделся, знаете... вот так. Я был уверен, что к полудню эта птица будет мертва”.

- Зачем ты убил его? - спросила она.

В разговоре возникает пауза, которую заполняет звук механизмов вдалеке, как раз под шумом ветра в деревьях.

“Почувствовав то, что я чувствовал за пределами купола, я счел это милосердием”, - сказал он.

“Интересно ...”, - сказала она. “Мне пора идти. Похоже, собирается дождь”.

“ Ты мне позвонишь? - спросил он.

“В конце концов, конечно”, - сказала она.

“ Я знаю, ” сказал он. - Я знаю.

Забавно, что Пейдж обрел религию в последние годы своей жизни. Отбыв свой срок, он отказался от своей безумной Науки и поселился в однокомнатной квартире в старом пансионе на краю великой пустыни. Там он ухаживал за пожилой женщиной, миссис Траси. Я думал, его давно не было, когда мы наконец связались с ним. После долгих пятнадцати лет записи разговоров стало очевидно, что город под куполом терпит крах — экономика, естественная среда обитания были в беспорядке. Среди населения возникла странная болезнь - неумолимая, смертельная бессонница, которая каждую неделю уносила дюжину из них до смерти. Девять месяцев без единого сомкнутого глаза. Разговоры, которые мы тогда записали, были полны тоски и галлюцинаций.

В общем, мы спросили Пейджа, что он мог бы сделать, чтобы спасти созданный им мир. Он пришел к нам работать и изучал проблему полный рабочий день. Тогда он был стар, с морщинами и растрепанными волосами, образующими странные, постоянно меняющиеся образования на макушке, в очках с одним ушным отверстием. Каждый раз, когда он допускал ошибку в расчетах или технике, он проглатывал кнопочку. Когда я спросил, помогает ли ему практика сосредоточиться, он ответил мне: “Нет”.

В конце концов, субботним утром, когда в лаборатории никого не было, кроме него самого и незаинтересованного охранника, он вломился в хранилище, где хранился уменьшающийся луч. Он запустил устройство, нацелил его на стеклянную молочную бутылку с Далтарием, а затем сел на бутылку, надев парашют. Луч разрядился, уменьшив его в размерах. Он упал среди гигантских складок носового платка. Очевидно, ему удалось спуститься ниже, дойдя до конца материала, и прыгнуть в снежную бурю, пролетев над куполом города. Никого не было рядом, чтобы увидеть, как он медленно спускается, опасно подгоняемый безумными ветрами. Никто не заметил, как он проскользнул через дверь в куполе.

В конце концов до нас дошли разговоры, в которых упоминалось его имя. Очевидно, он рассказал им об истинной природе купола и бутылки, в которой он находился. А потом, по прошествии еще некоторого времени, пришло известие, что он создает еще один куполообразный город внутри галлоновой бутылки из-под молока из города Далтарии. Мы задавались вопросом, чем это закончится, но нам не нравилось преследовать эту мысль, поскольку она вращалась по кругу, повторяя саму себя, повторяя свою первоначальную энергию во все уменьшающихся воспроизведениях нас самих. Возможно, именно мысль об этом заставила моего помощника однажды днем случайно уронить бутылку из-под молока. Она разлетелась на миллион темно-синих осколков, грязь, купол и крошечные деревца разлетелись по полу. Мы подумывали изучить его останки, но вместо этого я с дрожью смела их в кучу, а затем в печь.

Год спустя миссис Траси пришла разыскивать Мандо. Она настояла на том, чтобы узнать, что с ним стало. Мы сказали ей, что закон не требует от нас сообщать ей об этом, и тогда она достала из сумочки свидетельство о браке. В то время я был там с генеральным исследователем и видел, как он побледнел как привидение, увидев эту статью. Он сказал ей, что Мандо погиб в результате эксперимента, который он сам придумал. Морщины на ее сером лице изогнулись, а под серебристыми волосами ее голова стала похожа на металлический шуруп. Три слезинки выкатились из уголков ее глаз. Если Мандо погибнет во время эксперимента, мы не сможем нести за это ответственность. Однако нам придется предъявить ей тело в качестве доказательства того, что он погиб. Главный исследователь сказал ей, что мы проводим полное расследование трагедии и свяжемся с ней через шесть недель с результатами и вещественным доказательством — другими словами, с трупом Мандо.

То, что я выкинул Далтарий в мусорное ведро, не поискав выживших и не предприняв даже поверхностных спасательных действий, стало причиной тюремного заключения. Мой начальник, главный исследователь, поскольку мой бессердечный поступок произошел в его дежурство, также был ответственен. После трех изматывающих нервы дней я придумал, как нам спастись. На самом деле это было настолько просто, что меня поразило, что ни один из нас, какими бы научными умами мы ни были, не додумался до этой концепции раньше. Используя собственный процесс Мандо для создания миниатюрного человечества, мы взяли его ДНК из наших генетических файлов, пропустили ее через химическую ванну, чтобы начать процесс роста, а затем подвергли клетки пыткам до крошечного состояния. Нам пришлось использовать радикальные ферменты, чтобы ускорить процесс, учитывая, что у нас было всего шесть недель. К концу пятой недели у нас был живой, дышащий Мандо Пейдж, пойманный в ловушку под стаканом для питья в нашем офисе. Он был одет в маленький оранжевый комбинезон, черные ботинки и находился в расцвете молодости. Мы изучали его попытки сбежать из тюрьмы с помощью ювелирной лупы, вставленной в каждый глаз. Мы думали, что можем положиться на то, что воздух просто закончится в стакане и он задохнется.

Проходили дни, а Пейдж не отставала. Каждый день я наблюдала за его скудным существованием и гадала, о чем он, должно быть, думает. Когда пришло время и он не умер, я убил его сигаретой. Я поднес стакан к самому краю стола, согнул пластиковую соломинку для питья, просунул ее более длинный конец в стакан, а затем довольно плотно прижал ее к краю стола. Что касается торчащей части, я зажег сигарету, глубоко затянулся, а затем выпустил дым в стакан. Я дал ему пять полных вдохов. Конечно, вытеснение кислорода было слишком сильным.

Миссис Траси приняла наш рассказ и увеличенный вид миниатюрного тела ее возлюбленного. Мы рассказали ей, как он храбро принял уменьшающийся луч ради Науки. Она заметила, что он выглядит моложе, чем когда был в натуральную величину и при жизни, и главный исследователь сказал ей: “Когда ты уменьшаешься, морщины имеют тенденцию исчезать”. Мы поехали на похороны в пустыню недалеко от ее дома. День был невыносимо жаркий. Она поместила его останки в наперсток, заклеив сверху скотчем, и закопала в красном песке.

Позже, когда солнце село, мы с Генеральным исследователем поужинали в ветхом ресторане на пыльной дороге прямо за Матеосом. Он заказал свиную рульку с квашеной капустой, а я куриные крокеты с апельсиновой подливкой, которая казалась коричневой на вкус.

“Я так рад, что этот засранец наконец-то сдох”, - прошептал генеральный исследователь.

“Есть мертвые и есть мертвые”, - сказал я ему.

“Давайте не будем все усложнять”, - сказал он. “Я знаю, что он где-то там, в какой-то уменьшенной версии реальности, он мог бы заполнять все доступное пространство все меньшими и меньшими копиями самого себя, забивая задницу вселенной страницами Мандо Пейджа. Мне насрать, пока его здесь нет”.

“Он здесь”, - сказал я, а потом принесли мартини, и разговор перешел в воспоминания.

Той ночью, когда я стоял под небом пустыни и курил, у меня было ощущение, что совокупные лучи, порожденные последствиями моих действий с течением времени, питающие присущую мне волю, достигли какой-то обширной границы и вот-вот обернутся против меня. В своей неудобной постели в мотеле "Гасиенда" я ворочался с боку на бок, то погружаясь в сон, то снова просыпаясь. Именно тогда у меня было видение сжимающегося луча, его сверкающее голубое излучение отражается от зеркала, установленного под углом. Затем луч проходит небольшое расстояние до другого зеркала, с которым сталкивается и отражается. Второе зеркало расположено таким образом, что оно направляет луч обратно к его первоначальному источнику. Луч падает и смешивается сам с собой всего в нескольких дюймах от сопла ствола аппарата. И затем я вижу это в своем воображении — когда уменьшающийся луч направлен на самого себя, его уменьшающие свойства отменяются дважды, и поскольку это факт, что когда два негатива умножаются, они создают позитив, этот процесс делает вещи больше. Как только я представил себе концепцию, меня охватило волнение, и я не мог дождаться возвращения в лабораторию на следующий день, чтобы провести математические расчеты и провести эксперимент.

Прошло пятнадцать лет — генеральный исследователь уже давно был уволен, — когда Мандо Пейдж вышел из того места, где пересекался луч уменьшающегося луча. Он был сине-желто-красным, и волосы у него были вьющиеся. Я стояла в нескольких футах от него, и он улыбнулся мне. Я, конечно, не мог его отпустить — не из-за какого-либо закона, а из-за моего собственного желания закончить работу, которую я начал с самого начала. Когда он шагнул обратно к лучу, я выключил его, и на мгновение он оказался в ловушке, в нашем моменте. Я приказал своим помощникам окружить его и послал одного из них в свой кабинет за револьвером, который хранил в нижнем ящике стола. Он сказал мне, что в одной капельке его слюны содержится четыре миллиона Далтариев. “Когда я пукаю, - сказал он, - я выделяю Армады”. Я застрелил его и четырех ассистентов, а затем автоматически промыл кислотой лабораторию, чтобы уничтожить далтаринскую чуму и доказательства убийства. Никто ничего не заподозрил. На прошлой неделе я обнаружил, что у меня под ногтями прорастает несколько городов. У меня за ушами уже выросли ряды куполов. Моя кровь, без сомнения, является производителем городов, она течет серебром по моим венам. Толпы перед глазами, коммерция в суставах. Каждая моя идея - это город под куполом, который растет и раскрывается, как цветок. Я хочу рассказать вам о городах под названием Далтарии.

OceanofPDF.com

Джимми

Пэт Кадиган

В день, когда застрелили Джона Кеннеди, для Джимми Струбала все стало по-настоящему безумным. Для меня тоже — черт возьми, для всех, — но в основном для Джимми.

Не то чтобы у него и так все было не так уж плохо. У него была действительно запутанная семейная ситуация. Когда его родители были вместе, у них случались такие ссоры, из-за которых соседи вызывали полицию. После того, как они развелись, легенда гласила, что борьба за опеку шла из рук в руки — его мать пыталась заставить отца забрать его, и наоборот. В те дни скандал из-за развода родителей в маленьком городке был достаточно тяжел, но когда ни один из них не хотел тебя, это было все равно что ходить с вытатуированным у тебя на лбу словом "МУСОР".

Но для Джимми все было еще хуже. У него было много родственников с обеих сторон семьи — тети, дяди, всевозможные кузены, бабушки и дедушки, — и никто из них не хотел его больше, чем его родители.

Социальная служба была вынуждена вмешаться, как выразилась моя мать. Она работала в приемном покое местной больницы и знала всех в Социальных службах, включая социального работника Джимми, миссис Бове. Моя мать сказала мне, что из-за того, что в городе было так много Штрейбалов и родственников Штрейбалов со стороны мужа, миссис Бове было приказано заставить одного из них забрать Джимми. В округе был только один приют для мальчиков-сирот или нежеланных детей, но он находился более чем в тридцати милях отсюда и был вдвое больше официальной вместимости заполнен детьми, которым было хуже. Государственная субсидия для приемной семьи была достаточной, чтобы она могла уговорить несговорчивого родственника на девяностодневный испытательный срок. К сожалению, Джимми никогда не продержался так долго. Четыре или пять недель спустя миссис Бове звонили и просили приехать за ним сейчас же. Все, что она могла сделать, это отвезти Джимми обратно в свой офис и позвонить следующему родственнику в списке.

Обычно моя мама не делилась со мной подобной информацией, но мы с Джимми дружили с детского сада, и она хотела, чтобы я знал факты, а не сплетни. Поэтому она взяла с меня клятву хранить тайну, пообещав убить меня, если я что-нибудь проговорю (в те дни, если твои родители любили тебя, они угрожали твоей жизни по крайней мере раз в неделю).

Я покорно поклялся не произносить ни слова. Я не сказал ей, что уже слышал то же самое, щедро приукрашенное, от племянницы миссис Бове, которая сидела позади меня и распространяла в классе любые сплетни, заслуживающие повторения. Большие проблемы в маленьком городке: если они у вас и были, то не было никакой надежды заставить их замолчать. Я также не упомянул, что слышал еще более подробную информацию от самого Джимми. Ни моя мать, ни племянница миссис Бове не знали, например, что его всегда выселяли до того, как кто-либо звонил в офис социальной службы. Когда миссис Бове приезжала, она обнаруживала его ожидающим на тротуаре, независимо от погоды или времени дня (или ночи), с запиской, в которой перечислялись все его грехи и общие недостатки, приколотые к его рубашке.

“Моя мама сказала, что я украл из ее сумочки”, - сказал мне Джимми. “Мой отец утверждал, что я курил его сигареты и сбегал по ночам, когда должен был быть в постели”.

“Куда ты ходил?” Я спросил его.

“ Не знаю. Он никогда не говорил. Джимми наморщил нос. “Просто где-то гуляла, попала в беду, и он не смог меня контролировать”.

“Боже”.

“Uz”, - добавил Джимми, слегка ухмыльнувшись. Если вы разделяете слоги между двумя детьми, это не считается ругательством.

- Ты когда-нибудь спрашивал его?

“ Спроси его, что... куда я ходил? Ты шутишь? Думаешь, я хотел толстую губу? Он провел рукой по короткой стрижке. У Джимми всегда была короткая стрижка ежиком, даже в самую холодную погоду. В первый школьный день в первом классе учительница поклялась, что видела вшей у него в волосах, поэтому каждые несколько недель миссис Бове таскала его к парикмахеру, чтобы тот провел по голове машинкой для стрижки. Его волосы были такими короткими, что трудно было сказать, какого они цвета. Я не думала, что это справедливо, но Джимми сказал, что это лучше, чем мыть голову дезинфицирующим шампунем.

“Эта дрянь странно пахнет”, - сказал он. “ Как будто им нужно мыть полы, а не волосы, а если оно попадет тебе в глаза, то будет щипать сильнее всего на свете. Однажды мне что-то попало в рот, и я несколько дней не чувствовал никакого вкуса ”.

У нас с Джимми была странная дружба — мальчик и девочка, возмутитель спокойствия в классе и круглый отличник. Все началось, как я уже говорил, еще в детском саду. Я впервые обратила внимание на Джимми, потому что он действительно делал что-то не так: он стоял у маленькой раковины в углу, где мисс Кэмпбелл заставляла нас всех мыть руки после рисования пальцами, и он наполнял бумажный стаканчик водой и выливал ее в мусорное ведро, снова и снова.

Я помню это так живо, что даже сейчас могу закрыть глаза и увидеть это как отрывок из фильма — инди-постановку, снятую с ограниченным бюджетом, возможно, под пение Джимми Стрейбала............. Я вижу, как Джимми идет от маленькой белой раковины к мусорному ведру, тоже белому, с круглым верхом и вращающейся дверцей, немного выше, чем он был, и обратно с выражением глубокой сосредоточенности на лице, маленький человечек с миссией.

Я помню, как другие дети стояли вокруг и смотрели в ужасном ожидании того, что произойдет, когда мисс Кэмпбелл наконец оторвет взгляд от того, чем она занималась, и увидит, что делает он; это было настолько далеко от шкалы плохого поведения, что никто не мог представить, какое наказание ждет Джимми.

Больше всего я помню, что сразу понял, что он делает: он хотел знать, сколько чашек воды потребуется, чтобы наполнить мусорное ведро доверху. Это было то, чему я сам задавался вопросом, и я даже подумывал о том, чтобы попытаться выяснить то же самое. В конце концов, я решил этого не делать, поскольку мне казалось, что это было из тех вещей, которые заставили бы мисс Кэмпбелл визжать, вопить и звать твою маму. Как оказалось, я был прав, но это было неинтересно. Забавно было бы, если бы Джимми сказал нам точно, сколько чашек потребовалось, а мисс Кэмпбелл написала это за него на доске, не говоря уже о том, что он увидел мусорное ведро, полное воды, вместо того, что произошло на самом деле.

Странно, но это единственное, чего я не могу вспомнить — что произошло, когда Джимми поймали, или даже как его поймали. То ли кому-то из детей наконец надоело ждать грозу и он крикнул: мисс Кэмпбелл, посмотрите, что делает Джимми! или сама мисс Кэмпбелл внезапно поняла, что шум льющейся воды слишком силен, и обернулась, чтобы посмотреть, в какой новый ад превратилась ее преподавательская степень, я совершенно забыл.

Я также забыл, как именно Джимми был наказан за этот чудовищный проступок, но вскоре после этого мы стали друзьями. Мы не говорили об инциденте с мусорным баком до тех пор, пока несколько лет спустя, убедившись, что я был прав относительно его намерений, я не спросил его, сколько чашек воды, по его мнению, для этого потребовалось бы.

“Сначала я думал, что, может быть, сотня”, - сказал он мне задумчивым и серьезным голосом. “Но я был всего лишь маленьким ребенком, я даже толком не знал, что значит сотня. Теперь я знаю, что на это ушло бы намного больше времени, и мне пришлось бы лить намного быстрее — вода растекалась по всему полу ”.

Это меня удивило — я не помнил, чтобы на полу была вода. Просто Джимми выливал чашку за чашкой в белое мусорное ведро. Я спросил его, не тогда ли и начались все неприятности, с одного очень плохого утра в детском саду.

“Не-а, - сказал он, “ это уже началось дома. Однажды соседские дети играли со спичками и подожгли свою комнату. Они сказали своим родителям, что это сделал я, и все им поверили. Я даже не мог завязать шнурки на ботинках, не говоря уже о том, чтобы зажечь спичку, но все равно им поверили ”.

В правильно выстроенной вселенной Джимми бросал бы в меня камни, запускал пауков в мой стол, плевал мне в волосы, когда я поворачивался спиной, и вымогал бы у меня деньги на обед. На самом деле он не делал ничего подобного ни со мной, ни с кем-либо еще, но по какой-то причине все были уверены, что он это сделал. Я не мог этого понять; Джимми сказал, что это его удел в жизни. Он называл это своей кармой, Мне пришлось поискать это, что случалось не так уж часто, даже когда мне было десять лет. Мне не пришло в голову задуматься, откуда Джимми мог знать о чем-то подобном. Я просто подумал, что он такой же умный, как и я, и скрывает это. Никто бы не поверил, что он действительно умен — если бы он когда-нибудь получил пятерку или даже четверку, все обвинили бы его в жульничестве. Дети вроде Джимми не были ни умными, ни талантливыми. Они не могли быть такими, иначе их родители хотели бы их иметь. Не так ли?

Большие проблемы в маленьком городке; запутанные вопросы с четкими ответами.

Где вы были, когда услышали, что Кеннеди застрелили? у меня был четкий ответ для всех. Я был в школе — всего лишь на следующий день в пятом классе, — но Джимми там не было. Я подумал, что меня снова выгнали; он всегда отсутствовал, когда кто-то его выгонял. На этот раз это была его тетя Линда. Миссис Барникл (клянусь Треской, на самом деле ее так звали) подняла брови, глядя на его пустой стол, а затем сделала такой вид, словно почуяла что-то нехорошее. Так она всегда смотрела на Джимми, и я ненавидел ее за это. Я не думаю, что она осознавала, что делает это, что заставляло меня ненавидеть ее еще больше.

Как будто что-то почувствовав, она посмотрела на меня, выражение ее лица сменилось на озадаченное, а затем неодобрительное, и я понял, что хмурился на нее с тем же выражением неприятного запаха на моем собственном лице. Если я его не вырежу, мне достанется стул — деревянный стул в дальнем углу. Вас бы сослали в него за жевание резинки, передачу записок, ответные действия или другие тяжкие преступления, и если бы вы не сидели совершенно спокойно, он издавал бы ужасный визг. Я никогда там не сидел; Джимми, конечно, провел там больше времени, чем кто-либо другой в классе, может быть, больше, чем все остальные, вместе взятые. Она ни разу не завизжала, когда он сел в нее, что, казалось, разозлило миссис Барникл больше, чем если бы он заставил ее спеть “Звездно-полосатое знамя”.

Я быстро отвернулась от нее и начала сортировать свои книги и бумаги, надеясь, что она не решит подойти и спросить меня, есть ли что-нибудь, чем я хотела бы поделиться с ней и остальным классом. К счастью, близнецы Моран подошли к ней со сложным вопросом о математической задаче, которую мы задали на домашнее задание. Я не поднимала головы. Если повезет, она совсем забудет обо мне.

День протекал ничем не примечательно. Джуди Лебланк попалась с журналом "Битлз" и была отправлена на скамью подсудимых до конца дня, поскольку битломания была проклятием существования миссис Барникл. Первые полчаса Джуди плакала не переставая, хотя и тихо; она боялась, что не получит журнал обратно, как и все мы. Она обещала показать его нам на перемене, но, очевидно, сейчас этого не произойдет. Разочарование нависло над нами, как облако в помещении.

Затем кто-то вызвал миссис Барникл из класса, и когда она вернулась, то выглядела так, словно ее ударили бейсбольной битой по голове. Я не помню, что она сказала, во всяком случае, точных слов. Я просто помню неверие и шок, отголосок того чувства, которое я испытал, когда умер мой отец, - ощущения, что все то, что должно было быть устойчивым и перманентным, на самом деле было не более существенным или долговечным, чем мыльные пузыри.

Я автоматически повернулась, чтобы посмотреть на Джимми. Его пустой стол стоял так, как будто он принадлежал кому-то другому, как будто он принадлежал ребенку, который просто случайно заболел сегодня, а не кому-то, чья тетя выгоняла его вон. Как будто все действительно было вполне нормально и это был не мир, где только что был убит президент.

Убит. Именно это слово использовала миссис Барникл. Она повторяла это снова и снова, и это было так страшно, что даже самые крикливые придурки в классе не захихикали.

Нас выпустили рано. По дороге домой я проходил мимо плачущих людей на улице. Взрослые плачут на людях, как будто Кеннеди был кем-то, кого они знали лично. Может быть, это был Кеннеди, или, может быть, это был тенор "таймс", а может быть, и то и другое. Что бы это ни было, я не могу представить, что это происходит сейчас; но тогда это сделало все еще страшнее и запутаннее. Моя мать все еще была на работе, недоступная, за исключением экстренных случаев, и поскольку в меня не стреляли и я сам не стрелял, это не подходило. Даже если бы она была дома, она была бы прикована к новостям и сказала бы мне вести себя тихо. Для меня это не имело значения — я хотела Джимми, а не свою мать. Джимми знал о запутанных вещах. Я поспешила домой, переоделась в школьную одежду и пошла искать его.

Его тетя Линда жила в четырех кварталах от нашего многоквартирного дома, который был не совсем за пределами границ, которые, по словам моей матери, ограничивали меня, когда ее не было дома. В детстве мне было строго-настрого запрещено бродить по улицам, что моя мать считала опасным и позорным. Лично я не видел вреда в том, чтобы пойти погулять, но после того, как я на своей шкуре убедился, что она каким-то образом всегда узнает, когда я не повинуюсь — секретный материнский радар? сверхспособности?—Я сделал, как мне сказали. Единственным человеком, который не высмеивал меня за это, был Джимми, что, как я думал, было выше всяких дружеских чувств. Черт, я высмеял себя за это.

Я пошел пешком к дому тети Джимми, жалея, что сейчас не слишком холодно для езды на велосипеде — иначе я мог бы добраться туда и обратно меньше чем за пятнадцать минут. Меньше, если бы его двоюродные братья были снаружи, потому что тогда мне не пришлось бы звонить в дверь и разговаривать с его тетей. В любом случае, в подобной ситуации нельзя было положиться на прямой ответ взрослого, а Линда Валери была не самым доступным человеком в городе. Скорее всего, она просто крикнет Не лезь не в свое дело! и захлопнет дверь у меня перед носом. Его двоюродные братья, с другой стороны, из кожи вон лезли, чтобы сказать мне, где он, просто чтобы показать, как много они знают.

Послеполуденное небо посерело, так что день казался холоднее, чем был на самом деле. Я помню это и помню, что почти чувствовал запах снега в воздухе. До Дня Благодарения оставалось шесть дней, а снег шел всего пару раз; из того, что от него осталось, не получилось бы снеговика приличных размеров. Я думал о том, как рано темнеет, что к шести часам будет похоже на полночь, когда моя мама вернется домой с работы. Я должна была найти Джимми до этого, потому что мне не полагалось выходить из дома после наступления темноты, особенно в школьный вечер. Затем я свернул за угол на улицу, где жила его тетя, и попал прямо в эпицентр его последнего кризиса.

Все трое двоюродных братьев Джимми стояли на улице перед домом вместе с его тетей Линдой. Она плакала и все еще немного плакала, прикладывая к покрасневшим глазам и носу комок салфеток размером примерно в два раза больше софтбольного мяча. Она разговаривала с двумя людьми, стоявшими ко мне спиной: женщиной в дорогом твидовом пальто и бирюзовой бархатной шляпе и высоким худощавым парнем в тренче. Большая лодка в виде "Олдсмобиля" и маленький красный "Фольксваген" были припаркованы нос к носу у бордюра, или что-то вроде "нос к носу" - у "Фольксвагена" было проколото одно колесо на бордюре. Я подумал, что “Олдс” показались мне знакомыми, когда один из кузенов Джимми внезапно закричал: "Эй, держу пари, она знает — она его девушка!"

Все трое взрослых обернулись, чтобы посмотреть, кто такая она, тетя Джимми смотрела так, словно я убила Кеннеди, а двое других смотрели так, словно думали, что я смогу поймать человека, который это сделал.

“ Алло? Маленькая девочка? - спросила женщина, слегка наклоняясь со слегка отчаянной улыбкой. Я поняла, что это социальный работник Джимми, миссис Бове, и отступила назад, задаваясь вопросом, не слишком ли поздно убегать. - Как тебя зовут, дорогая?

“Она живет в одном из тех больших кварталов на Уотер-стрит”, - сказала тетя Джимми. По тону ее голоса можно было подумать, что она говорит о личинках.

Миссис Бове бросила на нее раздраженный взгляд и снова повернулась ко мне, ее улыбка стала более отчаянной. - Все в порядке, дорогая, у тебя нет неприятностей.

Высокий тощий мужчина рядом с ней закатил глаза; когда он понял, что я его увидел, он одарил меня своей собственной широкой тысячеваттной умоляющей улыбкой. “Ну, конечно, она знает, что у нее нет неприятностей, Жан-Мари”, - сказал он, его голос стал совсем приторным. “Мы просто хотим спросить вас, знаете ли вы, где Джимми Стрейбал. Вы действительно его девушка?”

“Нет!” - Нет! - горячо воскликнула я, метнув яростный взгляд на кузенов Джимми. Если бы взрослых не было рядом, я бы им врезал за эту клевету. Они тоже это знали; они корчили мне рожи за спиной миссис Бове.

“ Мы просто друзья. Мне пора домой...

“Нет, пожалуйста, подождите минутку — по крайней мере, назовите нам свое имя”, - сказала миссис Бове, тоже став липкой. “Нам так приятно познакомиться с другом Джимми”.

Наверное, я был единственным, кого они когда-либо встречали, подумал я, рассказывая ей, кто я такой.

- О, так вы дочьДжанет! - воскликнула миссис Бове так, словно это была самая замечательная вещь, которую она когда-либо слышала. — Я очень хорошо знаю твою мать, я вижусь с ней всякий раз, когда бываю в больнице...

“ В больницу? Тетя Джимми резко шагнула вперед. - О Боже, ты хочешь сказать, что ее мать медсестра?

“Нет, она работает в приемном покое”, - ответила миссис Бове, все еще звуча донельзя довольной. — И она прекрасный человек...

“О, это просто здорово”. Я думал, тетя Джимми плюнет от отвращения. — Она знает все наши личные дела, и этот маленький засранец тоже...

Миссис Бове мгновенно выпрямилась. — Я уже предупреждала вас раньше - не употребляйте подобные выражения о children in front of children, especially ваших собственных, иначе Джимми будет не единственным ребенком, которого сегодня отправят в приют.,,

Тетя Джимми уставилась на нее с открытым ртом — позарез ей нужен дантист, подумал я, — затем повернулась, чтобы посмотреть на своих дочерей, выстроившихся в ряд на тротуаре рядом с ней. На их лицах был такой ужас, что я забыла, что хотела ударить их. Я попыталась заставить тетю Джимми наклониться, обнять их и сказать, что им не нужно бояться. Вместо этого она повернулась к миссис Бове. “ Если вам есть куда их отнести, идите прямо сейчас, леди. Мне нужно отдохнуть, и я не могу нанять няню”.

Все три девочки громко разрыдались. Я еле сдерживался, чтобы не заплакать вместе с ними.

“О, ради Бога, заткнись!” Тетя Джимми закричала, прикладывая к глазам огромный комок салфетки. “Ты никуда не пойдешь, у них нет никого, кто бы о тебе позаботился. А теперь заткнись, пока я не дал тебе повода для слез!” Это только заставило их плакать громче. Миссис Бове повернулась к худощавому парню, который подошел к девочкам и попытался их утешить.

Естественно, они подумали, что он пытается их увести. Крича изо всех сил, они вбежали в дом и захлопнули дверь. Даже тогда мы все еще слышали их вопли и рыдания. Я огляделся, удивляясь, почему соседи не выходят посмотреть, что происходит, а затем вспомнил о Кеннеди. Они все были бы прикованы к своим телевизорам. Кроме того, они, вероятно, привыкли слышать, как плачут дети Линды Валери.

“О, из-за чего ты такой расстроенный?” - спросила она тощего парня, который потирал переносицу, как будто у него сильно болела голова.

— Тебе не обязательно жить с этим - мне приходится.

—Миссис Валери... - начал он.

- Не обращай внимания на Валери, ты— ты— ” Она заколебалась, как будто собиралась что-то сказать, но потом остановила себя. - Вы социальный работник. Тебе наплевать на них или на ребенка моего брата. У нас теперь настоящие проблемы. Кеннеди застрелили, вероятно, какой-нибудь коммунист! В это же время на следующей неделе по Мэйн-стрит могут проехать русские танки, если только они просто не сбросят на нас бомбу. Тогда ты заберешь моих детей?”

Миссис Бове и тощий парень мгновение смотрели друг на друга, затем она повернулась ко мне с выражением боли, которое пыталось изобразить улыбку. — Милая, сегодня произошло ужасно много всего, и это всех так расстроило, что они говорят то, чего не имеют в виду...

Если она говорила о тете Джимми, то она плохо разбирается в людях, подумал я, но ничего не сказал.

“...но прямо сейчас я очень, очень беспокоюсь о Джимми, потому что, кажется, никто не знает, где он”. Она смотрела мне в лицо, как будто действительно ожидала, что я решу все ее проблемы.

- Ну, его сегодня не было в школе, - предположила я.

Она терпеливо кивнула. “ Да, теперь мы это знаем. Его тетя Линда сказала, что Джимми ушел из дома этим утром, как всегда, поэтому она подумала, что он был в школе. Когда он не вернулся домой со своими двоюродными братьями, она позвонила, чтобы узнать, со мной ли он. Теперь мы все очень обеспокоены ...”

“Не включай меня”, - сказала тетя Джимми. “Этот ребенок прекрасно может сам о себе позаботиться”.

— Пожалуйста, миссис Валери... - взмолился тощий парень.

“Не называй меня миссис Валери!”

Он выглядел так, словно хотел что-то сказать, но вместо этого повернулся спиной и отошел на пару футов. Интересно, как она хотела, чтобы он ее называл — тетей Линдой? Ваше величество? По крайней мере, никому из нас не пришлось называть ее мамочкой, в доме кузены Джимми все еще причитали и рыдали.

“Вот, ты это слышал?” Сказала тетя Джимми, указывая пачкой салфеток. “Это мой ночной выстрел в дерьмо. Плавный ход, бывший Лакс, спасибо ни за что. Ты так беспокоишься о Джимми, иди поищи его. Я сделал то, что должен был сделать. Я сказал тебе прийти и забрать его после школы. Я не виноват, что он сбежал. Все, что я могу сказать, это то, что мне просто лучше увидеть чек за последние полтора месяца, или я подам в суд на вас и город ”. Она вошла в дом и захлопнула за собой дверь. Мгновение спустя мы услышали, как она кричит на детей, которые заплакали громче, чем когда-либо.

Миссис Бове, казалось, обвисла всем телом, даже лицом, как будто сдулась. Затем тощий парень коснулся ее руки и кивнул в мою сторону. Она расправила плечи и заставила себя улыбнуться. “ У меня есть идея, ” сказала она, стараясь казаться веселой. “ Почему бы тебе не помочь мне найти Джимми? Мы прокатимся по окрестностям на моей машине.

Я посмотрел на большой "Олдсмобиль". “Я бы спросила свою маму, но она все еще на работе, и я не должна звонить ей туда, если только это не срочно”.

“Это не проблема, я позвоню ей”, - беззаботно сказал социальный работник. “В кондитерской выше по улице есть телефон-автомат, мы позвоним ей оттуда”.

“ Ну, … Наверное, ” сказал я с сомнением. Сначала это было “Я позвоню ей”, а на следующем дыхании это было “Ну, позвони ей”? Для меня это звучало как классический обман. Но даже если бы это было не так, я не думал, что все пройдет очень хорошо. Это было похоже на что-то, что должно было стать добрым делом, но каким-то образом обернулось бы неприятными последствиями и втянуло бы меня в неприятности.

Тощий парень наклонился, так что мы оказались лицом к лицу. “ Послушай, Джимми, возможно, намеревался пойти прямо в школу, когда сегодня утром выходил из дома своей тети, а потом попал в аварию или что-то в этом роде. Он мог бы лежать где-нибудь раненый, не имея возможности позвать на помощь и надеясь, что кто-нибудь, хоть кто-нибудь придет его искать. Держу пари, он даже не знает, что случилось с президентом ”.

Я неловко переминался с ноги на ногу, представляя, как весь день пролежу незамеченным в канаве со сломанной ногой или еще чего похуже, и никто об этом не узнает. Тот факт, что между моим домом и школой не было канав, где даже мышь могла бы пролежать незамеченной весь день, не имел значения.

“Хорошая девочка”. Социальный работник быстро повела меня к своей машине, прежде чем я успела придумать аргумент. - Садись, поедем в магазин.

Я отстранился от нее. Сесть в чью-то машину без разрешения? Немыслимо, даже если бы я получил разрешение позже.

“ Пожалуйста, ” устало сказала миссис Бове. “ Мне понадобится полчаса, чтобы дойти туда, позвонить и вернуться обратно. Это полчаса, когда мы могли бы искать Джимми, а скоро стемнеет.

Я сдалась, надеясь, что каким-то образом моя мать либо ничего не узнает, либо на этот раз сделает исключение из правил. Как если бы Джимми действительно лежал где-нибудь раненый и умер бы, если бы я не пошла искать его с социальным работником. Никто не стал бы наказывать ребенка за то, что он спас чью-то жизнь, подумала я.

Парень за прилавком кондитерской смотрел маленький черно-белый телевизор с приглушенным звуком. Примерно каждую минуту он переключал канал, что означало, что ему приходилось возиться с антенной. Из задней комнаты вышла дама и спросила его, что сейчас происходит. Затем они оба смотрели на тощего парня и говорили что-то вроде: “Ты можешь в это поверить? К чему катится эта страна?” Тощий парень кивнул и сказал что-то похожее, все время поглядывая на миссис Бове, которая разговаривала по телефону-автомату с моей матерью. Получение ее разрешения на то, чтобы я поехала с ней и поискала Джимми, заняло гораздо больше времени, чем я предполагала.

нехороший знак — чем дольше это займет, тем больше проблем у меня, вероятно, будет позже, независимо от того, найдем мы Джимми или нет. Надеясь, что мне не придется самой разговаривать с матерью, я осталась у прилавка с тощим парнем, который сказал мне, что он ассистент миссис Бове.

Разговор продолжался и продолжался; я не мог представить, что они говорили друг другу, да и не хотел этого знать. Продавец из кондитерской успел покрутить диск шесть или семь раз, когда миссис Бове внезапно подняла голову и поманила меня к себе, указывая на трубку. Мое сердце упало, но я все равно подошел.

— совершенно верно, Джанет, я не знаю, каково это - растить ребенка в семье одного родителя, - говорила она. “Но вы знаете меня много лет, и я надеюсь, вы понимаете, что я никогда не позволю причинить вред ребенку, находящемуся на моем попечении. Здесь нет абсолютно никакой опасности, и если бы я думал, что она существует...

Долгая пауза. Миссис Бове ободряюще похлопала меня по плечу, а затем придержала за него, чтобы я не ушел.

— Я очень сомневаюсь, что кто-то мог подумать что-то плохое о вас или вашей дочери только потому, что увидел ее в моей машине, и если кто-нибудь когда-нибудь что-нибудь скажет, я могу вас заверить, что исправлю их...

Снова пауза.

“ Ну, тогда, как насчет просто до половины пятого? Несмотря ни на что, я отвезу ее домой ровно в половине пятого. Пауза. “ Да, я обещаю. Ровно в четыре тридцать. Да, она здесь— ” миссис Бове прикрыла трубку рукой и протянула ее мне. Я взял его у нее, думая, что Кеннеди повезло, что он умер быстро.

- Привет, мам, - сказала я несчастным голосом.

“Почему Социальная служба думает, что вы знаете, где этот мальчик?” - требовательно спросила она. “Откуда, черт возьми, у них такая идея?”

- Я не знаю, - сказал я еще более несчастным тоном.

- Как бы тебя ни угораздило ввязаться в это дело, тебе лучше быть дома ровно в половине пятого . Потому что я собираюсь позвонить домой в четыре тридцать пять, и тебе лучше ответить после третьего звонка.

— Я буду...

Она продолжила, но социальный работник отобрал у меня телефон и поговорил с ней, горячо поблагодарив ее за то, что позволила мне помочь ребенку, который не по своей вине попал в беду, и за то, что это был за день, когда то одно, то другое, разве это не ужасно, что произошло, и еще раз, огромное вам спасибо. Я была почти уверена, что моя мать все еще говорила, когда миссис Бове повесила трубку и повернулась ко мне с яркой профессиональной улыбкой. - Думаю, нам лучше поторопиться, если я хочу доставить тебя домой вовремя.

“ Ровно в четыре тридцать, ” напомнил я ей. Моя мать собиралась убить меня.

- Где вы двое собираетесь искать в первую очередь? - спросил тощий парень миссис Бове, когда мы вышли из магазина.

- Ну, как ты думаешь, где нам следует поискать? ” весело спросила она меня. “Есть ли какое-нибудь особое место, куда Джимми любит ходить, о котором знает только он и никто другой?”

Мне захотелось рассмеяться ей в лицо. Если бы об этом знал только Джимми и никто другой, я бы тоже об этом не знала. Потом я подумал о набережной и площади под мостом Пятой улицы.

“Может быть”, - сказал я. “Есть одно место, куда мы катаемся на санках, когда идет снег”. Я посмотрел на ее ноги, на ней были ботинки, но на каблуках, и они выглядели нарядно и дорого. “Это за детской площадкой. Та, что возле моста”.

“Там мы и будем”, - сказала она тощему парню.

“ Тогда я поеду в центр, ” сказал он и направился к своему "фольксвагену". Я чуть было не крикнула ему вслед, чтобы он не беспокоился — Джимми никогда не ездил в центр города, если у него был выбор, — но миссис Бове запихнула меня обратно на переднее сиденье "Олдсмобиля", как будто боялась, что я передумаю.

В те времена мост на Пятой улице был одним из самых длинных мостов в этой части округа. Он соединял основную часть города с более пригородной южной частью, протягиваясь над железнодорожными путями, которые вели в столицу штата и обратно, и параллельно путям протекала река Нашуа, которая в те дни была не столько рекой, сколько отходами лакокрасочного завода и пары бумажных фабрик. О том, насколько хорошо идут дела, можно было судить по цвету воды — ярко-красный, чернильно-синий, блевотно-зеленый или молочно-магнезиально-белый - все это были признаки экономического подъема, особенно если там стояла особенно сильная вонь.

Миссис Бове припарковала машину через дорогу от детской площадки и обеспокоенно выглянула через лобовое стекло. - Как ты думаешь, Джимми на мосту? Я знал, что она смотрит на бетонные арки на ближней стороне. Более смелые старшеклассники выпендривались, подходя к ним вплотную. Иногда пожарным приходилось выезжать и спасать кого-то, кто добрался до вершины, а затем потерял самообладание, и все знали кого-то, кто знал кого-то, кто видел ребенка, который упал и разбрызгался по всей дороге, хотя, похоже, никто точно не знал, когда произошло это ужасное событие. Я знала, что миссис Бове интересуется, не собирается ли Джимми подойти.

“Нет, - сказал я, - его нет на мосту. Он под ним”.

Она в ужасе посмотрела на меня. - Но там, внизу, опасно. Железнодорожные пути — его может переехать поезд. Или он может упасть в реку — один Бог знает, что с ним будет, если он это сделает!”

Я пожал плечами. Попасть под поезд, казалось, было намного сложнее, чем избежать его — в конце концов, поезд не мог подкрасться к тебе незаметно, его приближение было слышно за много миль, что давало тебе достаточно времени, чтобы убраться с дороги. У реки мы обошли ее гораздо шире. Среди детей было принято считать, что если засунуть палец в нашуа, то вся мякоть на нем рассосется, останется голая кость. Но и этого было довольно легко избежать — нужно было просто держаться подальше от кромки воды. Это было несложно — под мостом было много земли, заросшей и дикой, настоящие джунгли в центре города.

Как будто миссис Бове уловила смысл моих мыслей, она сказала: “Знаешь, дорогая, иногда там прячутся плохие люди. Проходящие мимо бродяги, преступники, скрывающиеся от полиции. Если Джимми столкнулся с кем-то подобным — что ж, знаешь, есть люди настолько плохие, что они так поступают. Они обижают детей”.

Я ничего не сказал. У меня было смутное представление о том, о чем она говорила, но, насколько я знал, такие плохие люди не прячутся в зарослях под мостами — они рыщут возле школ с пакетами конфет.

- Вы с Джимми много времени проводите там, внизу? - спросила она, серьезно глядя мне в лицо.

“Все катаются здесь, когда выпадает достаточно снега”, - сказал я. “Есть крутая часть и часть, которая не такая крутая. Иногда, если дорога достаточно скользкая, ты можешь развить достаточную скорость, чтобы проехать практически весь путь до рельсов ”.

- Это очень опасно, ” пожурила ее миссис Бове. “Поезд может подойти в самый неподходящий момент, и от тебя ничего не останется”.

- Никто никогда не съезжал на рельсы, ” сказал я. “Я не думаю, что ты сможешь ехать достаточно быстро”.

Она тяжело вздохнула и снова посмотрела в сторону моста. - Ты думаешь, Джимми сейчас там?

“Я не знаю”, - сказал я. “Мы должны спуститься и посмотреть. Если хочешь, я спущусь вниз один, вернусь и все тебе расскажу.

Миссис Бове так выразительно покачала головой, что маленькая сетчатая вуаль на ее шляпке заколыхалась. “ Разве ты не слышал, как я только что сказал тебе, что это опасно? Кроме того, я не просто хочу знать, где он. Он должен пойти со мной.

“ Почему? - Спросил я.

Она выглядела пораженной вопросом. Я сам был поражен своей внезапной и доселе неожиданной наглостью. Никогда в своей жизни я не просила взрослую женщину объясниться.

- Его тетя выгнала его, не так ли? - спросил я.

“Я бы предпочла, чтобы вы так не говорили”, - сказала миссис Бове, и я поняла, что она смутилась, что поразило меня еще больше.

-Куда он теперь собирается идти? - спросил я.

Она постучала пальцами в перчатках по рулю. “ Хороший вопрос. Я думаю, у Джимми, возможно, наконец-то закончились родственники ”.

- Почему ты просто не можешь заставить его мать забрать его? - Спросила я. “Разве это не противозаконно, когда мать отказывается заботиться о собственном ребенке?”

Миссис Бове бросила на меня еще один испуганный взгляд. “ Простите, это было нескромно. Я не должна была ничего говорить о Джимми, ” сказала она тем отрывистым тоном, который взрослые используют, когда они сделали что-то не так, а ребенок расправляется с ними прямо на месте преступления. “ Тебя это не касается. Это те вопросы, о которых тебе никогда не придется беспокоиться, если Бог даст. А теперь давай посмотрим, сможем ли мы найти Джимми ”.

Мы вышли из машины, и миссис Бове последовала за мной по более легкому пути вниз, что было не так-то просто для нее в этих ботинках, платье и красивом твидовом пальто. Я подумал, что в ее возрасте ей, вероятно, все равно пришлось бы нелегко; я понятия не имел, сколько ей лет, но все взрослые казались слишком старыми для всего, что могли делать дети. Каждый раз, когда я оглядывался на то, как она карабкается за мной по неровному склону, меня так и подмывало сказать ей, чтобы она забыла об этом, Джимми, вероятно, здесь не было, было слишком холодно.

Я думаю, она поняла это по выражению моего лица, потому что продолжала говорить мне, чтобы я продолжал, что у нее все хорошо, что она сама когда-то была ребенком, даже если мне было трудно в это поверить. Во что мне было трудно поверить, так это в то, что я доставлю ее обратно на холм к машине достаточно быстро, чтобы она смогла отвезти меня домой к телефонному звонку моей матери в четыре тридцать пять. "Как я могла быть такой глупой", - яростно подумала я. Если бы я была с другим ребенком, все было бы просто: я могла бы просто сказать, что мне нужно домой, или моя мать убьет меня, а затем уйдет. Другой ребенок не обвинил бы меня в том, что я сбежал. Но если бы я оставил миссис Бове здесь, у меня были бы еще большие неприятности, когда бы моя мать узнала. И она узнает, потому что миссис Бове виделась с ней несколько раз в неделю. Она обязательно расскажет ей.

Это было по-взрослому — сделай им одолжение, и они в конечном итоге превратили бы вещи, которые должны были быть простыми, во что-то настолько сложное, что у тебя были бы проблемы, что бы ты ни делал. Может быть, именно поэтому жизнь Джимми была такой запутанной, подумал я. Однажды он оказал услугу какому—то взрослому человеку и с тех пор расплачивался за это.

Наконец мы достигли подножия холма, где местность плавно спускалась к железнодорожным путям. Миссис Бове постояла там несколько мгновений, покачиваясь на своих ботинках на высоких каблуках, ее сумочка болталась на сгибе локтя. Господи, почему она не спрятала это под передним сиденьем, подумал я, когда она схватилась за мое плечо, чтобы не упасть.

“ Полагаю, нет более легкого пути наверх? ” спросила она, слегка отдуваясь. Я покачал головой; я был обречен.

После того, как она отдышалась, мы продолжили спуск по склону, и я повел ее к участку земли прямо под мостом. Летом вокруг опоры моста росли большие сорняки, достаточно высокие, чтобы в них можно было спрятаться. Я думал, что большая часть их уже исчезла, погибла от холода, но многие более толстые стебли все еще были там, желтые и сухие, как старая кукурузная шелуха.

“ Джимми? - Тихо позвала я, опережая миссис Бове. - Это я, ты здесь, внизу? - спросила я. Я оглянулась на социального работника, пробиравшегося по замерзшей земле, вытянув обе руки для равновесия, как будто она шла по натянутому канату или что-то в этом роде. "Надо было заставить ее подождать в машине", - подумал я, наблюдая, как она делает паузу и хмуро смотрит на свой правый ботинок. Она во что-то наступила.

Не дожидаясь ее, я нырнул в самую гущу высоких сухих сорняков рядом с опорой моста, вытянув обе руки перед собой, чтобы не упасть лицом в цемент, если споткнусь. Внезапно один из стеблей наклонился и ударил меня прямо по переносице. Слезы навернулись мне на глаза, хотя все было не так плохо, как в тот раз, когда армейский сопляк, живший этажом выше от нас, ударил меня по носу. Я отшатнулся в сторону, мои руки хватались за что-то, за что угодно. Сорняки оборвались у меня в левой руке; мне показалось, что несколько струй теплого, влажного воздуха ударили в правую ладонь, а затем я оказался сидящим на земле, а Джимми стоял надо мной. На нем были только легкая, поношенная коричневая клетчатая рубашка и джинсы, но он не выглядел замерзшим.

“ Что ты здесь делаешь? Его голос звучал устало и по-стариковски.

“ Ищу тебя. - Я встала и отряхнулась. “ Думаю, как и все остальные в городе. Ну, во всяком случае, твой социальный работник и ее ассистент. Тот, кто водит красный "Фольксваген". Они заставили меня помочь им. Я заметил миссис Бове примерно в двадцати футах от себя, она оборачивалась с отчаянным, сбитым с толку выражением лица. Я помахал ей рукой. “Эй, сюда!” - кричу я.

Джимми потянул меня за руку вниз. “ Не беспокойся. Она тебя не слышит. И не видит.

Я вывернулась из его хватки. “ О чем ты говоришь? Она прямо там ... — Я поднял руку, чтобы снова помахать ей, и увидел, как воздух передо мной подернулся рябью, как будто он мерцал от сильного жара.

“Ладно, валяй - маши, кричи, йодль, мне все равно”. Джимми усмехнулся. - Ты умеешь петь йодлем?

Я не мог, но попытался еще немного помахать рукой и покричать. Миссис Бове даже не посмотрела в нашу сторону, спотыкаясь в своих дорогих ботинках.

“ Господи, Джимми. Как у тебя это получается?

“ Я ничего не делаю. Они делают. Он ткнул большим пальцем вверх. Я посмотрел. Вместо нижней части моста там был...

Ну, я не знаю, что это было, и до сих пор не знаю. Возможно, это было потому, что была видна только часть его, как будто кто-то оторвал полоску от мира над головой, чтобы он мог просвечивать, как потайной чердак между потолком и крышей, но я так не думаю. Это действительно напомнило мне чердак, но в то же время навело меня на мысль о подводной лодке. Или, что странно, нечто среднее между бумажником миссис Бове, все еще болтающимся у нее на сгибе руки, и небом моего рта.

Слишком странно; Я хотела опустить голову, но моя шея не двигалась, а от того, что я закрыла глаза, у меня закружилась голова. Ко мне подкрадывалось и другое, худшее чувство, сильное ощущение того, что я ничего не значу, что я такой маленький рядом со всем остальным, что с таким же успехом мог бы и не существовать. Это было ужасно и пугало, но в то же время я почувствовала странное облегчение, узнав, на каком я месте во вселенной вещей. Но не счастлива; определенно не счастлива.

“ Джимми? - Слабо позвал я.

“Я знаю”, - сказал он. “Это моя дхарма”.

Я никогда раньше не слышал этого слова; оно засело у меня в мозгу, как зазубренный крюк. “ Кто— или что - там, наверху? - Спросил я. Мне показалось, что я увидел слабые тени, движущиеся в сводчатой темноте. Позже, гораздо позже, я подумал о церкви или соборе, но это было совсем не так.

“Я только что сказал тебе — моя дхарма. Во всяком случае, так они сказали. Это значит, что для меня это так”.

“О”. Я хотела сказать ему, что моя шея не двигается, но не могла вспомнить, как сказать что-то подобное.

“Я не знаю, действительно ли это подходящее слово, учитывая, что они делают это со мной”, - продолжил Джимми. “Возможно, это не имеет значения — я не могу это остановить. Они просто будут продолжать делать со мной все, что захотят”.

“ Что они делают? - Спросил я.

Джимми поколебался. “ Они все еще пытаются подобрать для этого слово. Если они когда-нибудь найдут, это, вероятно, будет плохое слово. Действительно плохо. Но что это такое, они заставляют меня кое-что узнать ”.

У меня начала болеть шея. - Они тебе что-то рассказывают?

“Нет, благодаря им я кое-что узнаю”.

— Именно это я и имел в виду - они тебе кое-что рассказывают.

Он издал разочарованный звук. - Нет. Это не одно и то же. Я мог бы тебе кое-что рассказать, но это не значит, что ты знаешь это”.

“ О чем ты говоришь? - Спросила я, сама расстраиваясь, как из-за спора, так и из-за того, что не могла пошевелить головой. - Если ты мне кое-что расскажешь, я это узнаю.

“О, да? Я могу сказать вам, что пробежал милю без остановки и устал, но вы не поймете, что у меня болели ступни, ноги подкашивались, а легкие горели как в огне. Даже если бы я сказал тебе и это, ты бы все равно не узнал об этом, потому что это случилось не с тобой. Если только я не смогу заставить тебя понять, что это по-моему.

“Ох”. Мне удалось завести обе руки за шею и начать растирать ее, одновременно нажимая на основание черепа. Через некоторое время я почувствовал, что моя голова снова понемногу наклоняется вниз. Миссис Бове расхаживала взад-вперед передо мной, и хотя я видел, как она открывала и закрывала рот, я ее не слышал. Я не слышал ничего, кроме голоса Джимми, а под ним - тихий шелестящий звук, как будто ты прикладываешь к уху морскую раковину.

“ Поэтому тебя сегодня не было в школе? - Спросила я. - Потому что кто-то дал тебе кое-что знать?

“Я не хотел”, - сказал он. “Я пытался убежать, но оказался здесь”.

- Ты был здесь весь день?

“ Не совсем здесь. Но весь день, да.

“ Помощница миссис Бове подумала, что ты, возможно, где-то застрял, например, лежишь раненый в канаве и не можешь позвать на помощь. Он сказал, что вы, вероятно, даже не знали о том, что случилось с президентом.

“ О, я знаю, ” сказал Джимми. “ Я все об этом знаю. Я все знаю.

- Ты понимаешь?

“ Да. Они дали мне знать.

Боль в его голосе заставила меня повернуться к нему. В тот же момент я внезапно заметила, что дневной свет почти полностью исчез. Казалось, все события этого дня обрушились на меня лавиной — пустой стол Джимми, миссис Барникл, Джуди и ее журнал "Битлз", известие о том, что Кеннеди застрелили, тетя Джимми и его двоюродные братья, миссис Бове и ее ассистентка, телефонный звонок в нашей пустой квартире, когда моя мать на другом конце провода злилась все больше и больше. Потом я почувствовала, как Джимми взял меня за руку.

В моей голове расцвело множество новых образов.

Я видел президентский кортеж с нескольких разных ракурсов и людей, выстроившихся вдоль улиц Далласа; солнечный свет отражался от блестящих автомобилей, когда Кеннеди улыбался и махал рукой, пока часть его головы не превратилась в красный туман; Джеки Кеннеди, стройная и угловатая в своем изысканном розовом костюме и шляпе-таблетке, с элегантным лицом, искаженным страданием, забиралась на заднее сиденье машины, но не для того, чтобы привлечь внимание телохранителя, а чтобы схватить что—то, упавшее на багажник, - часть черепа ее мужа. Люди кричали, выли сирены, сам воздух был наполнен криками, наэлектризованный страхом, который пришел с нарушением общественного договора, который мы заключили, чтобы не убивать друг друга.

Только я не знал о таких вещах, как общественный договор, ни слов, ни концепции. Ну, да, я знал, но я не знал, что я знал. Каким бы умным я ни был, я все еще должен был быть в безопасности от знания этого в течение длительного времени.

Миссис Бове появилась в поле моего зрения с растерянным и испуганным видом. Социальный работник; работник по социальному договору. Она и ее ассистент, пытающиеся удержать Джимми в рамках общественного договора, пытающиеся поймать его, когда он выходит за его рамки. Но они не знали об этом. Что бы это ни было.

“ Джимми. Мне стоило усилий заговорить. - Пошли.

-Где? -спросиля.

- Ей, миссис Бове.

- Ты можешь. Они еще не закончили со мной. Это еще не все.

- Откуда ты знаешь? - спросил я.

“Я просто делаю”.

- Когда они будут готовы?

- Когда они будут готовы.

—Но что...

“Я только что показал тебе”, - сказал он, почти срываясь. “Я заставил тебя кое-что узнать. Совсем чуть-чуть.

-Какимобразом?

“ Я не знаю. Может быть, я мог бы, потому что ты хотел знать.

Миссис Бове стояла передо мной почти так близко, что я мог дотронуться до нее. Воздух между нами снова замерцал. "Я должен протянуть руку и притянуть ее к себе", - подумал я.

“ Ты не можешь, ” сказал Джимми, как будто я произнесла это вслух. “ Здесь для нее нет места. С ними нет места. Она слишком полная. Может быть, тебе лучше уйти сейчас, пока они не заставили тебя что-нибудь узнать.

- Ты думаешь, они стали бы?

“ Не знаю. Возможно. Если они это сделают, ты можешь закончить так же, как я. Ты никому не будешь нужен. И у тебя не так много родственников, как у меня. Если ты не нужен своей маме, тебе некуда будет идти”.

“Этого не случится”, - сказал я.

Джимми издал короткий горький смешок. - Ты не знаешь, о чем говоришь. Но я знаю. Они сбили меня с толку, заставив кое-что узнать.

Как будто у меня есть шрамы, только они не видны, как обычные шрамы. Люди смотрят на меня и понимают, что что-то не так. Они не знают, что именно, они просто знают, что что-то не так. Они пытаются в этом разобраться — некоторые думают, что это неприятный запах, может быть, я не моюсь, или я странно смотрю на них, как будто я их не уважаю. Или они не могут видеть mt, они видят кого-то плохого, кого они когда-то знали. Может быть, некоторым из них даже снится, что я делаю то, чего не делал, а потом, когда они просыпаются, они думают, что это было наяву ”.

“ А как насчет меня? Я ничего такого не думаю, - сказал я. “ А как насчет миссис Бове? Она тоже этого не делает.

“Да, любит”, - сказал Джимми. “Она зажимает нос, заставляет себя улыбаться и пытается помочь мне, потому что это ее работа. Но в глубине души она считает меня плохим. Что касается тебя— ” Он заколебался. “ Ну, есть люди, у которых сыпь не появляется от ядовитого плюща. Ты как одна из них. ” Он вздохнул. “ Тебе лучше уйти. Они вернутся за мной.

- Я не хочу оставлять тебя здесь, - сказал я.

“ Ты должен. Если они вернутся и увидят тебя...

Его голос не столько оборвался, сколько оборвался, как сухая ветка. Я не собиралась снова поднимать взгляд, потому что знала, что если бы я это сделала, то не смогла бы отвести взгляд. Но знание этого делало невозможным не смотреть. Я подняла голову.

Я не уверен, что ожидал увидеть — монстров, похожих на Франкенштейна, или Существо из Черной лагуны, или, может быть, робота, подобного тому, что был в "Дне, когда Земля остановилась". Но они были совсем не похожи ни на кого из тех, кто заставил Джимми Стрейбала многое узнать. Это было то, чего я никогда раньше не видел, то, чего, я знал, я никогда больше не увижу. Поэтому я внимательно, долго и пристально рассматривал их, я запоминал каждую линию, тень и черточку, пока они смотрели на меня и делали то же самое. И когда я был уверен, что точно знаю, как они выглядят, что-то в моем сознании щелкнуло, как выключатель или замок, и по сей день, если я попытаюсь описать их даже просто про себя, у меня не получится ни слов, ни жестов.

Однако единственное, что я могу описать, - это то, как они обнюхали меня, попробовали на вкус, а затем мягко оттолкнули.

Я попыталась дотянуться до Джимми — то ли остаться с ним, то ли потянуть его за собой, я до сих пор не знаю. Это не сработало. Воздух вокруг меня задрожал, и я упала, снова и снова катаясь по засохшим сорнякам на холоде, чтобы остановиться у очень дорогих ботинок очень, очень удивленной миссис Бове.

Она подняла меня на ноги и начала кричать на меня о том, как я ее напугал. Я ничего не сказал, просто подождал, пока она сделает паузу, чтобы перевести дух, чтобы я мог предложить нам вернуться к ее машине. Даже если четыре тридцать пять уже давно прошли и моя мать, вероятно, была на пути домой, я надеялась, что смогу отделаться немного легче, если мне придется смотреть в лицо музыке в присутствии миссис Бове.

Но она продолжала кричать, и кричать, и кричать, и она держала меня за плечо так, что ее пальцы впивались в него все сильнее и сильнее. Я подумал, что она собирается выкрутить мне руку, если сначала сама не закричит во все горло.

Я попытался отстраниться от нее, но это только разозлило ее еще больше. Она начала дергать меня взад-вперед, и это действительно причинило боль. Я изо всех сил пытался вырваться от нее, а она пыталась вцепиться в меня, и в конце концов я просто оттолкнул ее так сильно, как только мог.

Она упала навзничь, а я начал убегать. Но она не встала и не закричала еще, и я понял, что что-то действительно не так. Я вернулся посмотреть. Она ударилась головой о камень, и вся пожухлая трава и ее бархатная шляпка были залиты кровью, крови было больше, чем я когда-либо видел в своей жизни.

Я повернулся, чтобы бежать, и мое внимание привлекло небольшое движение. Воздух у моста мерцал, как будто от невидимого огня поднимался жар. На мгновение у меня возникло сильное желание снова погрузиться в это. Но я не мог оставить миссис Бове лежать там, даже если бы убил ее.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я поднялся по пологому склону. К тому времени, как я добрался до вершины, у меня едва хватило дыхания, чтобы добежать до ближайшего дома за помощью.

Я не думаю, что когда-либо так долго на меня кричало так много людей, ни до, ни после. Все, кто видел меня, казалось, чувствовали себя обязанными накричать на меня за что-то, даже люди, которых я не знал. Где—то среди всего этого шума кто-то - вероятно, миссис Бове, хотя это могла быть моя мать, — убедил полицию провести тщательный обыск в районе под мостом на Пятой улице. Одна из столичных теленовостей пронюхала об этом и даже прислала репортера и съемочную группу, и мы увидели, как тридцать, может быть, сорок секунд каждый полицейский в городе копался в засохших сорняках под мостом. Один из них пролетел прямо мимо места у опоры моста, где воздух, казалось, колыхался и переливался, как в очень жаркую погоду, но это могло быть из-за фильма или телевизора.

Никто ничего не нашел. Не было никаких признаков Джимми, вообще никаких следов, ничего, кроме засохших сорняков и крови миссис Бове. Этого было предостаточно.

Я был уверен, что к тому времени, как приедет скорая помощь, она истечет кровью и умрет. Но когда ее принесли на носилках, она была не только жива, но и в сознании и разговаривала, настаивая на том, чтобы они отвезли меня вместе с ней в машине скорой помощи. Значит, она могла арестовать меня в больнице за то, что я толкнул ее, подумал я, но и в этом я был неправ. По дороге она сказала ребятам из скорой помощи, что собиралась отвести меня обратно к своей машине, чтобы отвезти домой, когда кто-то появился из ниоткуда и сильно толкнул ее, сбив с ног, и хотя она не видела, кто это сделал, это, должно быть, был Джимми. Это не мог быть никто другой.

Они спросили меня, видел ли я, как это делал Джимми; я ответил им, что нет, но не думаю, что они мне поверили. Потом мы добрались до отделения неотложной помощи больницы, где меня ждала моя мать, и крики начались снова.

Я провел каникулы на День благодарения под домашним арестом. Я много читал и смотрел телевизор. Я видел похороны Кеннеди и фильм о Джеке Руби, убивающем Ли Харви Освальда. Я не видел Джимми.

Когда в декабре занятия в школе возобновились, парта Джимми все еще была пуста. Миссис Барникл сказала, что он пропал. К сожалению, пропал без вести,вот как она выразилась. Никто не знал, где он.

Даже после того, как мой домашний арест был снят, моя мать угрожала мне суровыми карами, если я когда-нибудь проявлю невероятно дурное суждение и снова спущусь под мост на Пятой улице. Я не сказал ей, что в угрозах не было необходимости; у меня было странное чувство, что она считала своим долгом высказать их.

В конце концов, поезда перестали ходить по этому участку пути. Защитники окружающей среды очистили реку Нашуа. Это выглядело красиво, но большинству людей все равно не заплатили бы за то, чтобы они приблизились к нему.

Я прожил в Чикаго десять лет, когда моя мать написала мне, что мост на Пятой улице будет снесен и заменен более совершенным сооружением. Она присылала газетные вырезки; я читал статьи, внимательно рассматривал фотографии, но смотреть было не на что.

Я до сих пор удивляюсь, почему Джимми не вышел со мной из того странного пространства под мостом, было ли это потому, что эти ... существа, кем бы они ни были, не отпускали его, или ему просто надоело быть в ссоре со всем миром. В любом случае, я всегда испытываю чувство серьезной потери, когда думаю о нем.

Это не просто потеря самого Джимми, хотя он действительно оставил большую дыру в моей детской жизни. Я не могу отделаться от мысли, что мы упустили возможность для чего—то - “мы” как люди в целом. То, как Джимми заставляли узнавать о вещах — я думаю, что в конечном итоге больше людей узнали бы о вещах. Действительно познайте их таким глубоким и осмысленным образом, который ведет к пониманию и, возможно, даже — простите за выражение — просветлению.

Но нас это не устраивало. Я почувствовал, как это было трудно, когда Джимми рассказал мне, что случилось с Кеннеди. Это было ошеломляюще, и я, как могла, отгородилась от этого мыслями, отчасти потому, что Джимми не был рядом, чтобы помочь мне с этим. Но в основном потому, что пока это было живо во мне, люди злились на меня. Джимми был прав — когда тебя заставляют узнавать о вещах таким образом, это портит твои отношения с другими людьми.

Я все еще ищу Джимми. Я ищу это мерцание в воздухе, как от сильного жара. И всякий раз, когда я вижу это, я смотрю в другую сторону.

OceanofPDF.com

Узники акции

Пол Маколи и Ким Ньюман

Полковник Франклин Дайс сошел с трапа транспортного самолета на ватных ногах, ремень вещевого мешка впился ему в плечо, и потопал по бетону, чтобы вернуть чувствительность ногам. Он находился в воздухе более полутора суток— совершая кругосветное путешествие неправильным путем, чтобы избежать горячих точек в Африке и на Ближнем Востоке. Его план полета включал перелеты из Вашингтона в Сан-Диего, Перл-Харбор, Филиппины, какое-нибудь обнажение с взлетно-посадочной полосой и флагом к западу от Суматры и, наконец, остров Грейт-Джеймс, атолл посреди Индийского океана и, возможно, часть архипелага Чагос.

Первым, что увидел Дайс на острове, была дымящаяся взлетно-посадочная полоса, ряд вертолетов Black Hawk и Little Bird и зеленая пожарная машина, припаркованная на кораллово-белой дороге. Вторым был полковник Стэнли Сток, командир базы, направлявшийся к нему в сопровождении взволнованной группы офицеров. Невысокий, подтянутый мужчина лет пятидесяти, с чисто седыми волосами, подстриженными ежиком с высокими бортиками, полковник Сток отсалютовал Дайсу отбивным приемом карате, грубо приветствовал его в "Грейт Джеймс" и проигнорировал вопрос о местонахождении капитана Макэндрюса, командующего военной полицией на острове и контактного лица Дайса.

“Вы можете думать, что ваше расследование - самое важное судебное действие с тех пор, как они обнаружили президентскую сперму на платье Моники Левински, - сказал Сток, - но я абсолютно не потерплю вмешательства в повседневную работу этого учреждения. Забудьте о своих полномочиях от этого комитета генералов в мягких креслах в Пентагоне. Здесь мое слово - закон. Если ты каким-либо образом поставишь под угрозу безопасность острова, я прикажу арестовать тебя и посадить на следующий же транспорт, отправляющийся отсюда. Это понятно, солдат?

Мужчина был напряжен, мышцы челюсти напряглись, как у бульдога, глаза сузились в холодном, жестком взгляде, излучающем смерть. Дайс понимал почему: в армии этого человека прослыть плохим командиром было хуже, чем прослыть военным преступником.

Сток продолжал пялиться, точно так же, как научился на кассетах с инструкциями по самоутверждению. Дайс не торопился отвечать, позволяя теплому ветерку пробежать между ними.

- Полковник Сток, ” сказал он, мягко подчеркивая их равный ранг, - я понимаю, вы гордитесь своим маленьким королевством и что здесь ваша прихоть - закон. Однако, насколько я понимаю, это последнее место в моем списке лучших мест для отдыха. Единственная причина, по которой от меня будет вонять, если вы прикажете своим вассалам посадить меня обратно на эту птицу, - это то, что мне пришлось бы объяснять комитету по надзору, почему я вернулся с пустыми руками. Позвольте мне заверить вас, что я твердо намерен провести расследование с минимумом шума и убраться отсюда как можно быстрее. Если это означает держаться от тебя подальше, я не буду возражать...”

Сток не смог подавить ухмылку. Было очевидно, что он поверил, что Дайс только что проиграл, хотя на самом деле Дайс использовал свою любимую тактику в зале суда. Это было просто, но эффективно: он позволил враждебно настроенному свидетелю думать, что его отпустили и он снят с крючка, затем задал убийственный вопрос, когда болван был уже наполовину извлечен из коробки, и на его лбу преждевременно выступил пот от облегчения.

-...Но, -продолжил он, наблюдая, как слово цепляется за язык, словно крючок, - такова природа вещей, что рано или поздно нам придется поговорить о том, что здесь произошло.

Полковник Сток ощетинился. “ Я отвечаю за охрану периметра и повседневную работу, ни больше, ни меньше. Как я предельно ясно дал понять в своем отчете, "то, что произошло", не имело никакого отношения ко мне, а полностью касалось Франка-Эйнштейна и их экспериментов. Они наблюдают за тем, что происходит в карьерах, и они контролируют доступ к калию. Если вы хотите сократить свое пребывание здесь до минимума, я предлагаю вам начать и закончить ваше расследование с the bubblebrains.

ПОТАс: Пленники Акции. Причина, по которой Великого Джеймса превратили в нечто среднее между тюрьмой строгого режима и летним лагерем для сумасшедших ученых; причина, по которой Дайса отправили на другой конец света.

Дайс сказал: “Полковник, если бы мне никогда больше не пришлось с вами разговаривать, я бы считал себя счастливым человеком”.

Наблюдать за Биржевым процессом было все равно что наблюдать за моржом, пытающимся разобраться в продвинутой алгебре. В конце концов мужчина сглотнул, словно избавляясь от неприятного привкуса, и сказал: “Надеюсь, мы придерживались той же точки зрения, полковник”.

“Мы определенно служим в одной армии. И нам обоюдно не повезло, что армия должна знать, что здесь произошло ”.

Дайса так и подмывало подразнить командира базы еще больше, предположив, что офицер, чуть более подозрительный и чуть менее добродушный, чем он сам, мог бы задаться вопросом, почему Сток набросился на него с такой горячностью в столь ранний час. Он выскочил прямо из самолета, и на него зарычали еще до того, как двигатели перестали ныть. Но полковник Сток уже не смотрел на Дайса — дело закрыто! — и двинулся дальше, чтобы поприветствовать Джубили Блисс.

Сенатор спустился по трапу в сопровождении группы помощников в черных костюмах, солнцезащитных очках и берушах с закрученными складками, которые змеились сзади по накрахмаленным воротничкам их рубашек. Он сменил летный комбинезон на серый шелковый костюм, галстук-полоску и ковбойские сапоги. Ухоженный, огромный и прилизанный, он появлялся так, словно выходил из лимузина на благотворительный вечер по тысяче долларов за тарелку, а не из транспортного самолета на забытом богом склоне холма. Блисс обхватил обеими своими огромными руками протянутую лапу Стока, улыбаясь как кинозвезда, бормоча банальности, высоко подняв голову, чтобы подчеркнуть свой рост и свести к минимуму пухлый подбородок, в то время как один из его помощников присел на корточки, чтобы получить героический снимок на фоне пылающего неба позади него на Digi-Beta.

Блисс был библейским корреспондентом, известным своими первоклассными способностями к флибустьерской деятельности, разделке свинины и потворству неизведанным глубинам фундаменталистских предрассудков. Используя влияние, приобретенное в ходе своей работы в кампании по переизбранию президента, он пробился в комитет по надзору за островом Грейт-Джеймс, но его визит был скорее разведывательной миссией для аэрокосмической компании, расположенной в его штате и управляемой его шурин, чем расследованием средств и практики. К нему на фотосессии присоединилась Роза-оф-Мэри, его двадцатичетырехлетняя дочь. Христианская рок-певица и сторонница добрачной девственности, она поддержала последнюю кампанию своего отца, выпустив трижды платиновый альбом "Делай, что говорит папа". Она была похожа на пугающе худого белокурого ангела и раздала всем участникам полета серебряные нарукавные повязки, означавшие поддержку ее дела. "Дайс" был у него в кармане, но большинство членов экипажа на время полета привязали эти вещи где-нибудь при себе.

Группа Блисс позволила отвести себя за борт самолета, туда, где их ждала вереница "хаммеров" и джипов. Как только сенатор и Роза-оф-Мэри появились в поле их зрения, небольшой военный оркестр начал наяривать что-то в исполнении Сузы, большинство нот уносил свирепый горячий соленый ветер.

Дайс гадал, куда подевался капитан Макэндрюс. Конечно, он не мог быть тем одиноким велосипедистом, который только что появился из знойного марева, медленно, но верно ковыляя по бетонному перрону к самолету. Когда пара черных костюмов сенатора оторвалась, чтобы перехватить этого возможного камикадзе, велосипедист нажал на педали и с неожиданной скоростью объехал помощников, пронесся под крылом самолета и аккуратно затормозил перед Дайсом.

Первой мыслью Дайса было, что привидение - сикх, но то, что казалось тюрбаном, на самом деле было раздутой кепкой для часов, продетой сквозь блестящие пряди. В своей потрепанной синей униформе, с густым загаром, седой бородой и волосами чрезмерной длины новичок был похож на Бена Ганна. Дайс подумал, не сказать ли ему, что он может выйти из джунглей, потому что Вторая мировая война закончилась и — угадай что?— мы победили. Отшельник выпрямил спину и четко отдал честь, затем вытащил черный комочек из плетеной корзины, висевшей у него на руле, и сунул его Дайсу в руки.

“С наилучшими пожеланиями от Ее Древнейшего и Ужасного Величества Королевы, да благословит Ее Господь и сохранит Ее, сэр!”

Это был еще один колпачок для часов, поверх шерсти - слои фольги.

Мужчина наклонился ближе и сказал доверительным тоном: “Ради сохранения ваших драгоценных мозговых волн”.

Дайс предположил, что это, должно быть, одна из жертв печально известного синдрома Великого Джеймса: безумный, как бутерброд с супом, но без угрозы для жизни и конечностей.

“Кого я должен поблагодарить?” - спросил он.

“Не стоит благодарности, американский солдат Джонни”, - сказал мужчина. “Носи это на здоровье. И думай об Англии”.

Его взгляд был льдисто-голубым и проницательным, но устремленным куда-то вдаль, словно он ожидал, что кавалерийский полк выступит из моря в поддержку одинокого адвоката в форме. Завитки его нестриженой бороды трепетали на горячем ветру, как щупальца морской анемоны. Он снова отдал честь и нажал на педали, описывая широкий, раскачивающийся круг вокруг оркестра.

Колонна "хаммеров" и джипов умчалась прочь, увозя полковника Стока, сенатора Блисс, непорочную Розу Марии и всех помощников и офицеров. Музыканты остановились в середине марта и начали собирать свои инструменты. Многие из них были нестандартными, спаянными вместе из трубочек, колокольчиков и клавиш: устройства Руба Голдберга больше походили на забавную промышленную скульптуру, чем на набор для духового оркестра. Ходила старая заезженная шутка, что военное правосудие — сфера деятельности Дайса — было для гражданского населения тем же, чем марширующие оркестры были для Нью-Йоркского филармонического оркестра. У Дайса возникло неприятное предчувствие, что на Великом Джеймсе пропасть между чем бы то ни было вообще и его аналогом в обычном мире была огромной, холодной и несимпатичной.

Грузчики в комбинезонах или шортах поднимались по пандусу мимо Дайса, топча кучу выброшенных полосок серебристой ткани. Грузовик отъехал назад, готовый принять груз с самолета. В двухстах ярдах от них Маленький вертолет Bird поднялся прямо в воздух, его нисходящий поток разметал белый песок по взлетно-посадочной полосе, когда он развернулся и направился к сверкающему синему морю. И высокий светловолосый мужчина с непокрытой головой, в камуфляжной форме, подъехал на джипе, выпрыгнул и отдал честь.

- Полковник Дайс, сэр, - представился он. - Сержант Тимоти Хейнс, сэр.

У Хейнса был чикагский акцент и энтузиазм бойскаута.

Дайс достал свой вещмешок и отдал честь в ответ. - Я договорился о встрече с капитаном Макэндрюсом, сержант.

“ Капитан Макэндрюс в настоящее время нездоров, сэр. Полковник Сток назначил меня ответственным за безопасность базы до его выздоровления.

- Когда это произошло?“

Дайс разговаривал с Макэндрюсом по зашифрованному спутниковому телефону всего двенадцать часов назад, когда самолет заправлялся в Маниле. Его голос звучал резко, сосредоточенно и осторожно.

“ Только сегодня утром, сэр. Ординарец капитана Мака застал его за рисованием уравнений на стенах своей комнаты. Его собственными экскрементами.

- Тебе лучше отвести меня к нему.

“ Извините, сэр, но прямо сейчас это невозможно. Прямо сейчас он на карантине, и в любом случае слишком ... расстроен, чтобы развлекать посетителей.

“ Правда. Как насчет того, чтобы я поговорил с одним из его врачей?

“ Конечно, сэр. Но все они скажут вам одно и то же: что он всего лишь больной кролик.

Хейнс закинул сумку Дайса на заднее сиденье джипа и спросил, есть ли у него еще какой-нибудь багаж.

“Я планирую проводить здесь как можно меньше времени”, - сказал Дайс, забираясь на переднее сиденье.

Хейнс сел за руль и завел двигатель джипа. - Надеюсь, ваш план сработает, сэр.

Сержант заметил, что Дайс держит на коленях шерстяную шляпу сумасшедшего.

- Я вижу, ты получил чай “Добро пожаловать в рай” от Bomber Brown.

“ Этот бродяга - Питер Браун? Командир крыла Браун?

Грейт-Джеймс был суверенной британской территорией и официально базой королевских ВВС, которой командовал старший британский офицер, не имевший никакого отношения к управлению этим местом, за исключением подписания приказов, которые он не был уполномочен читать.

“ Он в основном безвреден, сэр. Конечно, все относительно, особенно здесь, но вы можете спокойно не обращать на него внимания.

“На этом камне, когда ему нечем занять свой разум, я думаю, неудивительно, что он сошел с ума. Особенно учитывая, гм, текущий уровень выбытия”.

- Сэр, разрешите говорить откровенно?

- Разумеется, сержант.

“Если вы беспокоитесь о нарушении безопасности, я полностью в курсе каждого аспекта того, что вы здесь расследуете. К тому же, в этом месте трудно хранить секреты — даже самый мелкий жулик имеет хорошее представление о том, что происходит. В настоящее время у нас двести тридцать восемь человек, семь целых три десятых процента от общей численности базового населения, выведены из строя из-за того, что вы называете CJS, синдромом Грейт-Джеймса, а мы называем Островной лихорадкой. Капитан Мак - последняя жертва, случай очень тяжелый, но находится в пределах статистического разброса. Неизвестное количество другого персонала, возможно, сто процентов, страдают от незначительных последствий, но способны выполнять свои обязанности. Заболевание полномасштабной лихорадкой, по-видимому, следует лунному циклу, достигая максимума в каждое полнолуние ”.

“Как Человек-Волк”, - задумчиво произнес Дайс.

“У меня есть графики, которые я мог бы вам показать”, - сказал Хейнс, его взгляд был слишком ярким.

“ У Пентагона тоже есть графики, сержант. Если я могу говорить откровенно, я рад, что мы можем говорить прямо, потому что нам есть о чем поговорить. Но сначала я хочу, чтобы ты отвез меня в ближайший душ”

Они проехали мимо командира авиакрыла Брауна, тревожно рыскавшего на своем старомодном велосипеде. Они миновали пожарную машину, лестница которой под углом в сорок пять градусов уходила в пальмовую рощу. Наверху, покачиваясь, стоял рядовой, собирая кокосы и бросая их на землю, где двое других пехотинцев собирали их в тачку под бдительным взглядом женщины-члена парламента. Обработчики кокосовых орехов были одеты только в обувь, шорты цвета хаки и огромные перчатки с подкладкой до локтя.

- Это то, что здесь считается подробностями о наказании? - спросил Дайс

“Не так безумно, как кажется, сэр. И необходим надзор. Британцы провели здесь множество атмосферных испытаний еще в 1950-х годах. Кокосы радиоактивны. Их нужно собирать до того, как они упадут, на случай, если у кого-то возникнет соблазн их съесть ”.

“ Понятно. Мы бы не хотели, чтобы кто-нибудь наелся радиоактивного кокосового молока и стал супергероем. ”Наделенный черепом толщиной с кокосовый орех, юный Билли Баркер надевает мохнатый плащ и борется с преступностью как Человек-кокос".

- Я полагаю, что армия больше обеспокоена тем, что люди могут получить радиационное отравление и умереть, сэр.

“ Все это, и калий тоже. Неудивительно, что люди здесь сходят с ума.

В офицерской казарме, в унылой комнате с ужасным кондиционированием воздуха, которую ему выделили, Дайс воспользовался душем и первой встроенной уборной, которую он увидел на трех континентах. Освеженный, с облегчением выбритый, в чистых трусах под обалденной униформой, Дайс обнаружил Хейнса прислонившимся к стене у входа в свою комнату и читающим роман Джеймса Ли Берка. Сержант закрыл книгу и сунул ее в задний карман, бормоча: “Страница сто двадцать, третий абзац внизу, второе предложение внутри, третье слово”.

Дайс взял это на вооружение. У Хейнса определенно была островная лихорадка.

- Думаю, мне следует навестить заключенного прямо сейчас, - сказал Дайс.

“ Конечно, сэр. Который из них, сэр?

“ Рядовой Монтори, если только вы не поймали ее сообщников. В таком случае я с благодарностью пожму вам руку, порекомендую для дальнейшего продвижения по службе и попрошу вас отвезти меня обратно на взлетно-посадочную полосу до того, как этот транспорт улетит.

“ Я думал о жертве, сэр. О ПОТЕ.

“ Отвезите меня в Монтори, сержант. После этого я скажу вам, кого или что еще мне нужно увидеть.

Им пришлось проехать половину окружности острова, чтобы добраться до гауптвахты. Названный в 1694 году исследователями так далеко от Портсмута, что капитан Джордж Холланд не знал, что Яков II был свергнут, Грейт-Джеймс когда-то был идиллическим коралловым атоллом из учебника: россыпь островков, кокосовых пальм и белых пляжей неровным кольцом около десяти миль в поперечнике, с рифами, полными рыбы во внутренней лагуне, и баррикадой внешних рифов, уходящих в открытый океан. До середины 1950-х годов он поддерживал небольшое коренное население ллуа, говорящих по-креольски потомков беглых рабов из Французской Африки и индейцев-мореплавателей. Местные жители были выселены, когда премьер-министр Энтони Иден решил использовать их дом в качестве испытательного полигона для опытных образцов боевого ядерного оружия. Программа была свернута несколько лет спустя, когда британцев убедили участвовать в совместных операциях Великобритании и США, и Грейт Джеймс стал частью линии фронта Холодной войны во всем, кроме названия базы ВВС США. Большинство островков были забетонированы и соединены дамбами и мостами. Для поддержки бомбардировщиков дальнего действия была построена взлетно-посадочная полоса длиной в две мили, а на рифе была создана гавань. Шахтные шахты были затоплены, а МБР нацелены далеко на север Афганистана, нацелившись на военные объекты в Туркменистане и Казахстане, затем выведены из эксплуатации и утилизированы после выполнения одного из соглашений по ОСВ. Самолеты B-52 использовали это поле в качестве перевалочного пункта во время афганской и иракской войн. Теперь на острове находились заключенные Боевика, Потас, двадцать врагов, выживших в том кошмарном ремейке "Вторжения людей—тарелок"— гораздо менее смешном, чем оригинал, - который всем средствам массовой информации в Штатах пришлось отговаривать называть инопланетным вторжением или Войной миров.

После пятидесяти лет военного правления Грейт-Джеймс превратился в суровое место с милями плоского бетона, ослепляющего тропическим солнцем (солнцезащитные очки Дайса лежали в верхнем ящике стола в кабинете его дома в Александрии), усеянное бункерами, лабораториями, ангарами, свалками, полными ржавеющих автомобилей, огневыми ямами и экспериментальным оборудованием. Там была зона отдыха с бейсбольными, баскетбольными и теннисными кортами, а также полем для мини-гольфа. И там был тюремный комплекс: не то учреждение, где содержались Потасы — это были бывшие ракетные шахты в двух милях за изгибом острова, — а место, где содержались военнослужащие и женщины, обвиняемые в преступлениях против военной дисциплины, вместе с 238 случаями тяжелого синдрома Грейт-Джеймса. Аккуратные ряды открытых палаток были разбиты внутри двойного забора из колючей проволоки с витками колючей проволоки между ними, сторожевыми вышками на каждом углу и оригинальным караульным помещением, длинным, низким зданием Г-образной формы, немного похожим на гражданский мотель, с одной стороны.

Рядовой Монтори находилась в дальнем конце тюремного блока гауптвахты, в единственной занятой камере. Двое полицейских в белых касках, обе женщины с суровыми лицами, охраняли ее дверь. На стене коридора рядом мелом были нарисованы рисунки, которые могли быть теоремами, сложным вариантом игры в крестики-нолики или фреской народного искусства из культуры, которую Дайс не знал. Хотя охранники стояли так же неподвижно, как красные мундиры перед Букингемским дворцом, Дайс заметил пятна мела на их отглаженных мундирах цвета хаки и подумал, что они по очереди дополняли рисунок.

Он передал свое оружие одной из девушек-солдат и показал ей, что в его тонком кожаном футляре для документов — выпускном подарке его матери “Моему сыну—адвокату” - нет ничего, кроме бумаг и фотографий. Хейнс кивнул, и второй полицейский отпер дверь ключом на длинной цепочке, прикрепленной к ее поясу, отступил в сторону, чтобы Дайс мог войти, затем закрыл за собой дверь.

Заключенная, одетая в мешковатый зеленый комбинезон и выглядевшая гораздо проще и зауряднее, чем на своих печально известных фотографиях, сидела на своей койке и вязала что-то, что начинало приобретать форму разноцветного кальмара. Она увидела решетку Дайса, встала и отдала честь.

Он отдал честь в ответ и предложил ей сесть.

- Я уже сказал им, что мне не нужен адвокат, сэр.

Она была очень молода и крепко сбита, плечи горбились, словно защищаясь, руки прижимали вязанье к груди, на лице играли мускулы, но взгляд был жестким и вызывающим.

Дайс прислонился к стене и скрестил руки на груди, стараясь выглядеть как можно более безобидно, и сказал женщине: “Меня зовут Франклин Дайс, рядовой Монтори. Да, я юрист, но я не ваш юрист. Я пришел сюда, чтобы выяснить, что произошло, и надеялся, что мы с вами сможем по-дружески поговорить без протокола ”.

Выражение лица Монтори стало еще более настороженным. “Ты говоришь так, словно ты какой-то полицейский. Может быть, мне все-таки стоит обратиться к адвокату.

Дайс одарил ее своей лучшей улыбкой. “ Рановато для этого, рядовой. Между нами со стеной даже не ясно, было ли совершено преступление, не говоря уже о том, следует ли вас в чем-либо обвинять”.

- Может быть, это и так, сэр, но я считаю, что я определенно арестован.

“ Насколько я понимаю, вы находитесь под наблюдением. Что нам нужно сделать прямо сейчас, так это решить, что нам делать дальше. Но я смогу это сделать, только если ты мне поможешь.

“Прошу прощения, сэр, но они никуда меня не отпустят”, - категорично заявила Монтори и снова принялась щелкать спицами, не отрывая взгляда от лица Дайса. Пять шариков разноцветной шерсти были скручены вместе вокруг полосок фольги от конфетных оберток.

Дайс подумал, не пытается ли она улучшить дизайн защитных головных уборов Wing Co Brown.

Рядовой Кристин Монтори. Крис Монтори.

В этом месяце она была одним из самых известных лиц на планете. И не в игривом, банальном стиле Бритни Спирс.

Она была родом из одного из тех горных местечек в стране эстакад, где “армия этой девушки” казалась лучшим карьерным путем, чем выйти замуж за одного из своих кузенов и родить кучу двухголовых младенцев, прежде чем она стала достаточно взрослой, чтобы голосовать. Неделю назад никто из уроженцев за пределами округа не слышал о ее родном городе. Теперь он находился в осаде мировых СМИ, и ее сограждане заявили, что поддерживают ее на все 100 процентов. Их пастор только что устроил праздничное сожжение в стиле клана DVD-комплектов "Секретных материалов" и книг Л. Рона Хаббарда, и ходили разговоры о марше к Белому дому в знак протеста против охоты на ведьм против их прекраснейшей дочери за то, что, по их мнению, вовсе не было преступлением, и ее неконституционного заточения на скале на другом конце света.

Это нечто было пыткой врага. Или, по крайней мере, пособничеством пытке.

Что сделала рядовая Кристин Монтори, так это позировала для фотографий рядом с одним из участников Акции, улыбаясь так, словно ее только что выбрали королевой групповухи на Окружной ярмарке. Хотя это все еще была засекреченная информация, журналисты начали понимать, что практически невозможно получить хорошее изображение калия на чем-либо, использующем пиксели, а не нитрат серебра или пленку с цветными красителями. Все электронное, от сотового телефона до первоклассной DV-камеры, изображало Участников Акции не более чем сероватыми пятнами, призраками. Кристине Монтори просто не повезло, что ее все еще неопознанный сообщник по преступлению, снимавший на дешевую одноразовую камеру, в которой использовалась старая добрая пленка Кодак, получил четкие, нетронутые, смешные, но ужасающие снимки одного из инопланетных захватчиков. Еще больше ей не повезло в том, что, несмотря на постоянный запрет передавать гражданским лицам какие-либо изображения чего-либо вообще о Великом Джеймсе, камера была контрабандой вывезена с острова журналисту, который превратил это в самую большую сенсацию со времен фильма о Запрудере.

Культовая фотография запечатлела Кристин Монтори в боевых тренировочных штанах и кепке, с обнаженной грудью, втянутым животиком, выпяченными сиськами, с пистолетами в обеих руках, одно из которых направлено в потолок, другое - в самую маленькую и верхнюю из трех сфер ПОТА, которую слишком легко было назвать головой. Ее черный лифчик был обмотан вокруг шишки на голове, как мультяшный детский чепчик. Под ним три прозрачных отверстия, которые не были глазами, были широко открыты, окруженные ресничками, торчащими, как накрашенные ресницы, и, казалось, смотрели в ужасе и панике. В его пузырящемся туловище виднелись жирные дыры с ярко-фиолетовыми внутренностями. Дайс знал, что они были у всех заключенных, но любой, кто не знал, предположил бы, что это раны.

На самом деле у ПОТА была настоящая рана, но это было трудно разглядеть на фотографиях, которые облетели весь мир. Предусмотрительно неизвестный щелкунчик сделал подробные снимки, и спустя повестку в суд они оказались в папке, которую Дайсу вручили в Вашингтоне. Под тремя отверстиями, которые не были глазами, находилось большее треугольное отверстие, которое не было ртом. Пота не глотали пищу, насколько удалось зафиксировать их похитителям. “Устье” представляло собой яйцевидную пещеру, ведущую к трем глыбам размером с арахис, состоящим из кристаллических секций единой огромной молекулы, из которой был соткан каждый ПОТА. Была выдвинута теория, не совсем в шутливой форме, что это проникновение может быть каким-то половым органом, что увеличивало ужасную вероятность того, что следующим обитателем этой "охраняемой больничной” камеры будет какой-нибудь глупый солдафон, который попытается трахнуть эту штуку. По крайней мере, это был удар не Монтори.

Пока не появились фотографии, никто из гениев, отвечающих за POTAs, — разочарованных тем, что не получили ничего полезного от своих пленников и, без сомнения, страдающих от различных степеней Островной лихорадки, а их процедуры проведения экспериментов, обеспечения безопасности и содержания становились все более неряшливыми — казалось, не заметил, что было сделано. Отверстие было набито веществом, оказавшимся обычной морской солью, запасы которой у Великого Джеймса были неограниченны, а затем зашито: не хирургическими нитями из аптечки или обычной иглой с нитками, которые у кого-то вроде Монтори могли быть доступны для ремонта формы, а толстым черным шпагатом.

Рот набит солью и зашит наглухо.

Это было ужасно знакомо. Как и на любом другом острове, куда привозили рабов, на Грейт-Джеймсе когда-то существовала собственная версия вуду, хотя Дайс исходил из того, что эту традицию перенес какой-нибудь солдат из Луизианы или Карибского бассейна. Булавки в куклах. Уколы тетеродотоксином, чтобы сделать безмозглых рабынь. Бешеные танцы. Папа Легба, барон Самеди и Эрзули Фреда. С Заключенным сделали то же, что практикующий вуду делал с зомби, когда тот изжил себя и его нужно было навсегда положить обратно в могилу.

Пока что только рядовой Монтори была уличена в совершении преступления, если это действительно было так. Но у нее были сообщники. Дайс был послан выяснить, кто они такие.

Он расстегнул молнию на своем кейсе с документами, достал из папки увеличенный снимок и поднес его к лицу Монтори. “ Давай попробуем задать несколько простых вопросов, Рядовой. Ничего сложного, ничего такого, чего бы тебе раньше не задавали. Если вы сможете дать ответы, я могу обещать, что это принесет вам большую пользу ”.

Она хмуро посмотрела на него, ее спицы все еще щелкали.

Дайс сказал: “Ты мне не веришь, и я могу понять почему, но это оказывается правдой. Вот почему меня послали сюда. Я знаю, что случившееся было не твоей идеей, что тебя обманом заставили помочь. Так как насчет того, чтобы взглянуть на это?”

ПОТА не было на этом фрагменте изображения, который включал край обзорного окна. Жук-ставень сфотографировал свое собственное отражение. Темнокожий мужчина в белом халате и черном цилиндре, с фотоаппаратом и руками, закрывающими большую часть лица.

Первоначальное расследование капитана Макэндрюса выявило трех возможных подозреваемых: рядовых Уолтера Гаррета, Шака Фукуа и Тозера Динкли. Все трое, как и Монтори, работали на ремонте карьеров, где производилась добыча калия. Все трое были подробно допрошены капитаном Макэндрюсом, все трое отрицали какую-либо причастность и представили стопроцентное алиби.

Монтори даже не потрудился взглянуть на фотографию.

-При всем уважении, я отказываюсь отвечать, полковник.

“Принято к сведению, рядовой. Никто не хочет стучать на своих койках. Но приглядись повнимательнее и скажи мне, кто это?”

Позади фотографа, почти вне кадра, была другая вечеринка. Точнее, рукав другой вечеринки. Белый, не усталостный или камуфляжно-зеленый.

Монтори моргнула. Дайс знал, что Макэндрюс не показывал ей эту деталь, потому что она появилась только после цифрового улучшения. Ему показалось, что она была искренне удивлена. Но потом она покачала головой и застучала спицами чуть быстрее.

Дайс сказал: “Это не один из твоих приятелей, не так ли? Может быть, это кто-то из ученых?" Видите ли, если это так, я не могу не задаться вопросом, не были ли вы вовлечены в один из их экспериментов.

Монтори уколола себя одной из своих игл. Кровь стекала на ее вязаного кальмара, пропитывая ткань стежок за стежком, как будто специально.

Ее рот шевельнулся, слова выходили неохотно, словно выдавленные под пыткой. - Я ... со всем уважением... отказываюсь...

“ Это был эксперимент, Кристина? Или нам следует назвать это ритуалом?

Дайс потратил еще десять минут, пытаясь уговорить ее открыться , но она не ответила ни на один из его вопросов и становилась все более и более взволнованной, хотя ни разу не прекратила вязать.

Наконец, когда он был уверен, что продвинул ее настолько далеко, насколько мог, он сказал ей: “Ты расстроена, Кристина. В данных обстоятельствах это неудивительно. Что я хочу, чтобы вы сейчас сделали, так это подумали о том, что я вам только что показал, и подумайте вот о чем: если кто-то приказал вам сделать то, что вы сделали, то сейчас вы не подчиняетесь приказам. Я увижу тебя позже, мы снова поговорим”. Он постучал в дверь камеры; когда полицейский открыл ее, Монтори отложила свою работу и уставилась прямо на сержанта Хейнса.

- Шестьсот девяносто четыре, - сказала она.

“Отличная работа”, - сказал Хейнс и бросил пачку сигарет, которая, игнорируемая, отскочила от койки Монтори.

Ее спицы снова застучали. Дайс посмотрел на Хейнса.

“Швы наложены с тех пор, как открыли дверь”, - объяснил сержант, как будто это было что-то, что нужно было проверить и записать.

Дверь была закрыта и заперта; Дайс убрал свою "Беретту" в кобуру.

“ Почему ей разрешают вязать спицами? Этими вещами она могла бы привлечь чье-нибудь внимание. Или свое собственное.

“ Это помогает ей сохранять спокойствие, сэр. Она под наблюдением, двадцать четыре часа семь минут.

- У нее тяжелый случай Островной лихорадки, не так ли?

- Настолько плохо, насколько это возможно, сэр.

“ Пригласите Гаррета, Фукуа и Динкли. Поместите их в отдельные камеры, скажите им, что я собираюсь поговорить с ними, и расскажите им, кто я такой и почему я здесь”.

- Вам известно, сэр, что они уже были допрошены?

“ Я в курсе. Отведите их в отдельные камеры, скажите им, кто и почему, оставьте тушиться. Когда вы с этим разберетесь, можете свозить меня на место преступления.

Снаружи ждал офицер полиции — загорелая женщина с растрепанными светлыми волосами, изучающая землю сбоку от своих туфель, как застенчивый подросток, пытающийся одновременно не привлекать внимания парня, который ей понравился, и в то же время не сводящий с него глаз. - Лейтенант Шейн, сэр, - сказала она с нервной резкостью и протянула руку, словно ожидая, что Казанова поцелует ее.

Дайс пожал ее вялую влажную лапу.

Хейнс сказал: “Если бы у рядового Монтори был адвокат, сэр, им был бы лейтенант Шейн”.

- Это далеко за пределами моей компетенции, полковник, - сказал Шейн.

- Это выходит за рамки чьей-либо компетенции, лейтенант.

“Анна-Луиза, ” неуместно произнесла она. “Большинство моих дел подпадают под категории "она-сказала-что-я-могу-ее-изнасиловать" или "он-просил-проломить-голову". Это, гм, не от мира сего.

“ Ну, мы этого не знаем, не так ли, лейтенант? Это подпадает под то, что, я полагаю, мы должны назвать неуместными предположениями. Мне все равно, с Марса ли Калий или с Миссури. Все, что меня волнует, это то, что сделали с одним из них здесь, как это произошло и кто это сделал. Вы говорили с рядовым Монтори? Ты посоветовал ей заткнуться?

Лейтенант Шейн закрутила носок одной туфли за каблук другой. - Она ни с кем не разговаривает.

- Это потому, что она сумасшедшая или безумно умная?

“Это все... фуфло”, - сказала лейтенант Шейн, взмахивая рукой в стиле бабочки, выпячивая нижнюю губу и направляя струю воздуха вверх, чтобы сдвинуть челку. Тридцатилетняя, которой перевалило за двенадцать, смотрит на него влюбленными щенячьими глазами. “Фуфло и безрассудство”.

Дайс, застигнутый врасплох, сказал: “Без шуток”.

После окончания акции военные захватили оставшихся в живых агрессоров. Потас. В конце концов, военные выиграли войну; они, черт возьми, имели на это право. Никто в Пентагоне не собирался признавать, что они были не в своей тарелке. В течение нескольких дней следователи, которые потратили годы на то, чтобы научиться кричать: “Где ваш секретный склад химического оружия?” на семнадцати ближневосточных и азиатских языках, были понижены в звании до прославленных тюремных надзирателей, и к делу подключилась разведка. Допросы Призраков справлялись с заключенными не лучше, чем кто-либо другой, но на это уходило больше времени и расходовалось больше электроэнергии.

После того, как все отчаялись получить от POTAs обычные ответы, Белый дом сделал то, что, вероятно, следовало сделать в первую очередь, и призвал ученых. Фрэнк-Эйнштейны и пузырящиеся мозги в "Полковнике Запасе" говорят сами за себя. Конечно, поскольку президент и его помощники отдавали приказы, они не рыскали по университетам в поисках белых халатов, у которых могли бы быть первые идеи о том, с чего начать. Вместо этого они обратились прямиком к фармацевтическим и биотехнологическим корпорациям, которые внесли свой вклад в финансирование их предвыборной кампании. Если они не смогут получить информацию от POTAs, они могли бы, по крайней мере, наткнуться на коммерческие приложения, которые могли бы пополнить карманы всех участников. Небольшой реверс-инжиниринг, и, кто знает, вся эта авантюра может окупиться с помощью двигательной установки с нулевой энергией или какой-нибудь другой части технологии далекого будущего, неотличимой от магии. В конце концов, продажным ученым из Big Tobacco, Big Oil, Big Pharm и того, что в наши дни никто не называет Военно-промышленным комплексом, это надоело, и они пригласили обиженных, завистливых, обнищавших бывших однокурсников из университетов, которые пытались найти общий язык с Грейт Джеймсом с тех пор, как он стал тюрьмой Потаса. Эксперты в дисциплинах с малопонятными названиями: ксенобиология, криптозоология. Самозваные гении, которые потратили годы герметических исследований на составление словарей языка дельфинов или расшифровку семиотики танцев пчел. С нами даже был писатель-фантаст.

Прошли месяцы. Прошел год. Действие затихло в подвалах национальной памяти, и известное своей кратковременностью внимание публики переключилось на новые отвлекающие факторы: землетрясения, политические скандалы, романы и разводы кинозвезд, беременности поп-звезд, четвертый сезон сериала Fox "Прыгающая акула". До того, как разразился скандал с Монтори, на все шоу был нанят только один-единственный сотрудник по связям с общественностью, в чьи обязанности входило поддерживать журналистов пьяными, накачанными наркотиками и оттраханными на Диего-Гарсии, ближайшем к научно-исследовательскому центру архипелаге. pap pack совершали экскурсии по живописным коралловым рифам и слегка переписывали пресс-релизы в формате pdf о “текущих исследованиях”, “безупречной безопасности” и историях, представляющих незначительный интерес для людей.

Тем временем поступило несколько результатов трудоемких и ужасно дорогих исследований. Было обнаружено, что каждый калий соткан из одной молекулы трехцепочечного бакибола, более прочного, чем алмаз, легированного тяжелыми металлами и усеянного каталитическими центрами. Они выделяли кристаллические версии одной и той же молекулы, похожие на веретено осколки, которые прикреплялись ко всему, будь то камень или плоть, и проникали так глубоко, что их невозможно было удалить. Было много жертв среди тех, кто столкнулся с Заключенными после того, как они потерпели крушение. Эти кристаллы могли быть дерьмом, а могли быть младенцами. Никто не знал. Как и вирусы, трудно было сказать, были ли Заключенные органическими или неорганическими, живыми или мертвыми. Когда один из них разрезали рентгеновским лазером, каждый кусочек оставался активным и извивался, как хвосты многих ящериц; когда им позволили воссоединиться, они слились в единый шар, который постепенно принял правильную форму, три сферы уменьшающегося размера, балансирующие одна над другой.

Аналогичные эксперименты показали, что ничто, кроме эпицентра ядерного взрыва, не могло уничтожить заключенных: кинетическое оружие проходило сквозь них без какого-либо эффекта; они отражали ударные волны взрывов, выдерживали давление в вакууме или Марианской впадине, погружение в жидкий гелий или расплавленный свинец. И все они были связаны каким-то неопределенным образом. Причинил боль одному, а остальные отреагировали идентично, как близнецы в "Братьях—корсиканцах" или — и это вызвало искры - жертва проклятия и кукла, в которую были воткнуты вудуистские булавки.

Большинство исследований быстро увязали в зыбучих песках теории и контртеории. Это даже не было "а". учитывая, что заключенные, ценою которых были зазубренные обломки их панцирей в форме круассанов, похожие на мягкие части множества блюдечек, были настоящими врагами. С таким же успехом это могли быть двигатели, украшения капота или домашние камешки.

Снаряды были и на Грейт-Джеймсе, поставив в тупик целую команду пожирателей аэрокосмических грантов и парней из морской авиации. Были ли пилоты из Пота или нет, снаряды были разрушительными — после атаки на Вашингтон, округ Колумбия, Дайс видел, как в доказательство этого вырезали куски из национальных памятников и ряд за рядом убитых людей с пробитыми осколками хрустальной шрапнели, — но следовали ли они какому-либо плану сражения или системе, сказать было трудно. Их формирования двигались быстро и прорезали случайные полосы в городах, но они с таким же успехом могли подстригать газоны, как и вести войну, перестраивая мир в соответствии с каким-то произвольным эстетическим порывом. Многие люди не согласились бы с этим, особенно те, у кого кристалл действует на организм подобно раку. Многие люди говорили, что не имеет значения, виновны ли калийцы или нет; их следует убрать просто на всякий случай.

Тем временем на этой удаленной базе, защищенной половиной Тихоокеанского флота, две исследовательские группы, изучавшие либо калий, либо его оболочки, работали без особого толку. Они создали команды по софтболу, которые играли друг с другом по выходным, но в остальном они не общались и ревниво оберегали свои теории друг от друга. Дайс подозревал, что каждому лагерю нравится намекать другому на далеко идущие результаты, просто чтобы поддержать шум зависти и негодования. Предполагаемые ботаники в бункерах регулярно избивали спортсменов-истребителей, специализирующихся на полетах, в софтболе, что мало способствовало свободному и справедливому обмену научной информацией.

Пентагон не особо возражал. Запасы калия были сдержаны, и притворство, что ведется полезная работа, можно было поддерживать вечно. Казалось маловероятным, что какой-либо из их глубоких секретов будет легко раскрыт: откуда они взялись, были ли они неудачной одноразовой атакой или первой волной, были ли они разумны или нет. "Великий Джеймс" был прибыльным предприятием, источником финансирования, которое можно было выкачать и использовать в другом месте.

А затем произошел первый зарегистрированный случай синдрома Грейт-Джеймса.

Потасы содержались в ракетных шахтах, и, несмотря на пятисоттонные бетонные и стальные заглушки, их потенциал побега был бесконечным источником беспокойства. Пока они находились в надежном месте, не имело значения, узнает ли кто-нибудь когда-нибудь что-нибудь полезное. Но если хотя бы один спасется, все в Пентагоне, вплоть до команды из десяти человек, которая заправляла автоматы с кока-колой, могут попрощаться со своими толстыми пенсиями за выслугу лет. Калий нельзя было посадить в клетку; он сочился между прутьями или сеткой, как деготь. Ракетные шахты были хорошим краткосрочным решением, но существовала большая вероятность того, что рано или поздно кто-нибудь из Пота протиснется через трещину или расщелину. А потом сержант, у которого было слишком много свободного времени , изобрел кандалы, которые облегали и сдерживали их пухлые тела.

Капрал Флейвор был фермерским парнем из Огайо с образованием, закончившимся в средней школе, и без особых способностей к математике, пока после нескольких дней службы в охране боксов его разум не повернулся в неожиданном направлении и он не наткнулся на неожиданный принцип теории узлов, такой же простой, как колесо. Внезапно в меню снова появились коммерческие и военные приложения. В армии одна философская школа придерживалась мнения, что патент на замок Flavors Lock может принести больше денег, чем изобретение упаковок из-под молока (капрал Флейвор даже не рассматривал возможность патентования своей штуковины, и эскадрилья юристов решила, что армия может претендовать на нее, потому что она была изобретена в армейское время с использованием армейской техники). Более осторожные люди указывали, что это может вызвать серьезные, непредсказуемые, сейсмические сдвиги в национальной безопасности, не говоря уже о мировой экономике. В конце концов, любой, у кого есть пять кусков металла, дрель и немного проволоки, мог бы за двадцать минут изготовить оригинальный замок и превратить обычный сейф в Форт Нокс. И пока армия пыталась решить, запатентовать ли эту штуковину и провозгласить финансовую независимость от федерального правительства или расплавить все известные вкусовые рецепторы и сбросить капрала в океан, Грейт Джеймс был охвачен беспрецедентной вспышкой креативности, поскольку все больше и больше ее сотрудников поддавались Островной лихорадке.

Довольно скоро Flavors Lock стал всего лишь первой записью в обширном каталоге одноразовых чудес, плодов неумелого применения, непостижимого гения и изящных гаджетов, которые могли бы изменить мир, если бы только кто-нибудь придумал, как их дублировать. Отряды ученых сошли с ума, пытаясь и терпя неудачу. У сенатора Джубили Блисс был хитроумный план, как все это изменить.

“Врежешь этой сучке по башке, сучка ответит — сучка сдохнет!”

Центр наблюдения сотрясался от агрессивного грохота рэп-музыки, подаваемой через радиоприемник под открытым небом, оборудованный так, чтобы оглушать маленького белого штатского, который подпевал словам, ерзая на своем вращающемся стуле, как будто участвовал в Специальной олимпиаде по хип-хопу.

Когда он увидел Дайса и Хейнса в дверях, между двумя вооруженными охранниками (на одном была самодельная шляпа, предположительно любезно предоставленная командиром крыла Брауном), мужчина выключил свою звуковую систему, изобразил пальцами дьявольский рог и спросил: “Как дела, ниггеры?”

Он носил серебряную ленту, повязанную вокруг лба, но Дайс предположил, что он не был настоящим поклонником христианского герл-рока.

Хейнс представил их друг другу. “ Доктор Сусал, полковник Дайс. Полковник, это доктор Сусал из Калифорнийского института по поиску внеземного разума.

Доктор Сусал ухмыльнулся шире, чем, казалось, было необходимо. “Диди-дуди. Сканирую глубины в поисках звуков ”пинг-пинг" в стиле Западного побережья".

Дайс задался вопросом, не были ли пытки заключенного перемещением людей, которые предпочли бы пытать доктора Сусала. Конечно, то, что Эйнштейн носил белый лабораторный халат, тоже делало его подозреваемым. Он и еще около сотни ученых и инженеров.

“Они не внеземные Разумные существа”, — сказала другая женщина в белом халате в комнате - стройная азиатка, которая сняла защитные наушники, когда рэп прекратился. - По крайней мере, не в общепринятом смысле этого слова.

- Мойра Винг, - объяснил Хейнс.

Дайс смотрел не на нее, а на ряд экранов позади нее.

Вот они.

На двадцати телевизорах, снятых с больших углов, мутные пятна калия сидели на корточках в своих ямках, как пчелиные личинки в своих ячейках.

Хейнс рассказывал собравшимся, кто такой Дайс и почему он оказался на острове Грейт-Джеймс. Дайс переключил свое внимание с нечетких телевизионных изображений на находящихся в комнате, проклиная свою неряшливость — он должен был наблюдать за Вингом и Сусалом, ища предательские судороги и тики, когда его личность была раскрыта.

“ Вот, ” сказал Уинг. - Это подскажет тебе идею получше.

Она подошла к отдельно стоящей панели управления, набрала код. Секция стены поднялась. За ним было толстое одностороннее свинцовое стекло (пресловутая отражающая поверхность в яме) и вид на Третий бункер, нынешний дом предполагаемой жертвы.

Доктор Сусал отвернулся, выражая недовольство. Он не хотел смотреть на заключенного.

“Мы установили его, чтобы важные персоны могли наблюдать за заключенными”, - сказал Уинг. “Входить в боксы без присмотра слишком опасно, а камеры наблюдения … Ну, это все равно что смотреть на луну сквозь туман с помощью увеличительного стекла для рождественских хлопушек. Вырезание секции из взрывобезопасного железобетона и ее установка обошлись в тридцать миллионов долларов, так что я надеюсь, вам понравится вид ”.

У нее был явный акцент, и в ее голосе звучало холодное веселье.

Дайс подошел к зеркалу. Он читал отчеты, видел фотографии, но это было близко и лично.

Окно находилось на полпути к краю ямы. Двадцатью футами ниже "ПОТА", привязанный к своему люку, сидел на корточках на дне голой, освещенной прожекторами ямы.

Он состоял из трех сфер, расположенных наподобие снеговиков, которых Дайс лепил мальчиком, — юбки, туловища, головы. Его кожа была гладкой, как шелк, и однородного глубокого темно-синего цвета. Там были усики, особенно на верхней и нижней сферах, которые когда-то прикреплялись к внутренней части их кораблей-оболочек.

- Я тебе, хоумс, надеру ему задницу, - сказал Сусал и на своем вращающемся стуле пересек комнату наблюдения к компьютеру, набирая команду.

Рука робота, прикрепленная на полпути к гладкой цилиндрической стене ямы, ожила и вытянулась, как богомол, опускаясь к ПОТЕ. Щипцы с керамическими и медными шипами широко раскрылись, охватывая обе стороны верхней сферы ПОТА. Сусал набрал другую команду: вспыхнули дуги молний, отбрасывая резкие тени на яму. ПОТА деформировался, его голова-сфера сплющилась в толстый диск, словно уворачиваясь от клешней.

Дайс отступил назад, чувствуя себя так, словно его ударили в живот. Сусал захихикал. “Две тысячи вольт напряжения, и членосос едва дергается”.

“Обычная реакция, ничего неожиданного”, - сказал доктор Винг, постукивая указательным пальцем по плоскому экрану компьютера, на котором отображались десятки линий в стиле ЭЭГ, по-разному пересекающихся в одной точке.

Сусал взял микрофон и сказал в него: “Ноль шесть, двадцать один ноль семь, четырнадцать ноль шесть по Гринвичу. Эксперимент номер семь восемь пять два один, стандартный демонстрационный запуск, напряжение две тысячи вольт, продолжительность одна секунда. Стандартная защитная реакция, отклонений нет.” Он постучал по клавиатуре и повернулся лицом к Дайсу, когда за тяжелым стеклянным окном рука убралась вверх. “Я могу продырявить ему шкуру из крупнокалиберного пулемета, если хочешь. Важным персонам это нравится. И у нас где—то есть бензопила и кожаная маска - мы могли бы записать тебе фильм ”Чужой снафф", заработать состояние на пиратском DVD ".

“Я пас”, - сказал Дайс, наблюдая, как голова-сфера ПОТА медленно принимает свою форму. Это напомнило ему черепаху, осторожно вытягивающую голову после испуга.

“ Вполне справедливо. Все равно оно не разгорается как следует.

Дайс почувствовал тошноту и постарался не показать этого. Дело было не столько в том, что было сделано с ПОТА, хотя и это было достаточно плохо, сколько в небрежном обращении ученых с тем, что было у них в руках.

Он сказал: “Оно изменило форму. Оно вообще может передвигаться?”

“Не в наручниках”, - сказал Винг. “Но снимите фиксатор ароматов, и объект сможет очень легко передвигаться. Они подпрыгивают, упруго деформируясь в нижней сфере. Помните "Космические прыгуны"? Это выглядит примерно так”.

Дайс был удивлен, что Уинг вспомнил игрушку 1970-х годов. Он бы подумал, что она моложе.

Она сказала: “До того, как ароматы прекратились, Калия иногда часами подпрыгивала, набирая обороты, ударяясь о все стены ...”

- Пытаешься сбежать?

Винг пожал плечами. “Движение может быть игрой, яростью, симфонией, предсмертной агонией, которая длится сто лет, или оно может быть абсолютно бессмысленным. После того, как один из фрагментов был разрезан, фрагменты все еще могли двигаться синхронно. Что меня несколько настораживает, так это то, что они не издают никакого шума, ни движущиеся, ни неподвижные. На самом деле, они поглощают звуковые волны, как перегородки...”

“Вот почему я включаю магнитофон”, - объяснил доктор Сусал.

“Они могут действовать по отдельности, но если их собрать вместе в небольшом пространстве, они синхронизируются — каждый движется точно так же, как другой”, - сказал Уинг, подходя и становясь рядом с Дайсом. “Поднимите одного и бросьте об стену, и остальные тоже уйдут, как говорится в игре Саймона. Это проливает некоторый свет на то, что называлось их атакующим строем.’ Возможно, это не отдельные особи, а клетки более крупного существа — в этом случае возможно, что в неволе находится лишь небольшая часть целого ”.

- И люди говорят, что они не инопланетяне.

“Только не я, полковник Дайс, ” сказал Уинг. “Это инопланетяне, в том смысле, что они не похожи ни на что, что когда-либо измерялось ранее. Чего мы не знаем, так это откуда они. Открытый космос, глубокое прошлое или далекое будущее, какая-то параллельная вселенная...”

“Что-то намного более странное, чем альтернативные истории, где Испания не подписывала Утрехтский мирный договор, а все в Америке говорят на иврите”, - отметил Сусал. “Это определенная, может быть, далеко не вероятная точка отсчета возможностей. С другой стороны, голубые ниггеры могли появиться из Волшебной страны, Киберпространства или из ”большой жирной клоунской задницы" Рональда Макдональда ".

Что касается Дайса, теории о Полой Земле и Мастерской Санты были столь же вероятны — точка происхождения противника была неизвестна, но его корабли впервые были замечены над Гренландией, они направлялись на юг и двигались быстро. Хрестоматийные НЛО, если не летающие тарелки.

Они нанесли большой урон, но были уничтожены, как тарелочки.

Теперь Комиссия по военным преступлениям в Гааге и клика пожирающих добычу обезьян-капитулянтов в ООН утверждали, что как проигравшие в Бою, как военнопленные, потасы имели право на то, чтобы с ними обращались не как с лабораторными крысами. Это было нарушением их неотъемлемых, хотя и нечеловеческих прав - быть закованными в кандалы свидетелями, в то время как страницы из "Дианетики" вырывались и запихивались в наполненные мочой ведра (откуда взялась идея, что Пота были саентологами?), или лифчики обвязывались вокруг их самых маленьких сфер, или пистолеты торчали там, где были бы их ушные отверстия, если бы они имели уши, или хотели, или нуждались в них. Или вшить в их тела пригоршни соли.

Дайс повернулся спиной к огромному стеклянному окну и большому синему существу за ним и открыл свою папку. Так быстро, как только мог, он изложил Вингу и Сусалу список вопросов. Благодаря отчету Макэндрюса, он уже знал ответы, но он был обучен нейролингвистическому программированию и уделял пристальное внимание движениям тела и глаз Винга и Сусала, указывающим на их психическое состояние, когда они отвечали на его допрос.

Сказав ему, что да, ПОТА в Третьей яме, за стеклом, была той самой ПОТОЙ, которую пытали / унижали любительница монстров Монтори и ее веселая команда. Что единственный путь в яму был через платформу и лестницу на полпути к стене или через плиту из железобетона, которая закрывала ее. К этому люку можно было попасть через боковой коридор в центре наблюдения. В другие шахты можно было попасть только через смотровые люки, закрытые замками, которые можно было открыть только поворотом двух разных ключей одновременно, плюс отдельный набор электронных болтов, активируемых клавиатурой. Ямы были соединены системой, которая подавала пресную воду из центрального источника к распылительным головкам, охлаждавшим ракеты во время статических огневых испытаний, но они были полностью затоплены, и добраться до них мог только человек в снаряжении для подводного плавания.

Дайс спросил: “Вы поддерживаете круглосуточное наблюдение? В этой комнате всегда есть люди?”

Один из экранов на несколько секунд погас, затем снова включился.

“Праведно, мой брута”, - сказал доктор Сусал, широко раскрыв глаза с притворной невинностью.

“ Я буду считать это согласием. Итак, почему же никто не смотрел, когда рядовой Монтори позировал для ”Плеймейта месяца"?

“Я предоставлю моему коллеге, профессору доктору Вингу, ответить на этот вопрос”, - сказал доктор Сусал.

Дайс посмотрел на женщину.

“В первые дни программы были ошибки”, - сказала она размеренным, контролируемым тоном. “Они не повторятся”.

“Какого рода ошибки?”

“Человеческие ошибки”.

Доктор Винг смотрел на Кости со спокойным, слегка скучающим выражением опытного игрока в покер, у которого на руках могла быть пара двоек или полный флеш.

Дайс сказал: “Люди получили доступ к одному из ваших заключенных и потратили много времени, проделывая с ним странные вещи. В частности, с Заключенным по другую сторону этого листа стекла. Кто-нибудь заснул? Они отсутствовали на своем посту?”

“Иногда люди отвлекаются”, - сказал доктор Винг.

“ Или их подкупили. Или они были замешаны в сделке. Я бы хотел взглянуть на ваши должностные инструкции.

“ Вы можете взять интервью у. охранников, конечно. К сожалению, несколько человек скончались от Островной лихорадки после ... инцидента. Тебе придется хорошенько потрудиться, чтобы извлечь из них смысл ”.

Выражение лица Уинг не изменилось, но ее пристальный взгляд, никогда не смотревший вверх или в сторону, подсказал Дайсу, что она лжет или отгораживается, а не опирается на свою память. Подключить ее к детектору лжи? Нет, она была из тех сверхконтрольных людей, которые могли заявить, что стреляли в Линкольна, Кеннеди и Дж. Р. Юинга, не заставляя ручки дергаться. Доктор Сусал был лучшей ставкой, если бы он мог пройти мимо этого человека и пошутить.

Дайс подошел к коротышке и сказал: “Вы постоянно держите видеокамеры направленными на заключенных и на входы в их ямы”.

- Двадцать четыре часа семь минут, - сказал доктор Сусал.

“Так почему же нет видеозаписи небольшой вечеринки, которую рядовой Монтори и ее сообщники устроили в яме?”

“Мы облажались, дружище”, - сказал доктор Сусал.

“Сбой”, - сказал доктор Винг.

“ Согласно отчету капитана Макэндрюса, кто-то отключил камеры, ” сказал Дайс. - У кого есть доступ к управлению?

“Я мужик, мужик”, - сказал доктор Сусал. “Как и моя сучка”.

- Больше никто?

“Любой, кто может облажаться с моими компьютерами”, - сказал доктор Сусал. “Вы знаете, почему у нас на этой скале больше нет доступа в Интернет?”

OceanofPDF.com

Дайс знал. За последний месяц Грейт Джеймс стал основным источником компьютерных вирусов, червей и интернет-спама. Одно конкретное спам-сообщение, так называемое предложение Illuminatus по удлинению пениса, довело более восьми тысяч получателей до, по-видимому, перманентного психоза.

“Я полагаю, что он понимает скрытый смысл вашего вопроса”, - сказал доктор Винг.

“ Конечно, он знает. Он Мужчина. Мужчина всегда знает. Эй, взгляните сюда, - сказал доктор Сусал, разворачиваясь в своем кресле и передвигая его по полу к ряду мониторов с надписью ”ВНУТРЕННЯЯ БЕЗОПАСНОСТЬ". “Это большой белый вождь, пришедший проповедовать нам, бедным туземцам, грызущим кости”.

“ Сенатор Блисс, ” представился сержант Хейнс. - Он потребовал полного осмотра объекта.

“Приветствую шефа, - пропел доктор Сусал, - он Шеф, его нужно поприветствовать”. … Приветствую Шефа, он парень, достойный приветствия - гггг.”

“Пожалуйста, оставайтесь”, - сказал доктор Винг Дайсу. “Я понимаю, что сенатор Блисс придерживается крайне противоречивых взглядов по отношению к нашим большим голубым друзьям”.

- Я уже слышал их, - сказал Дайс и повернулся к двери.

Слишком поздно. Сенатор Блисс вошел в комнату наблюдения в сопровождении своих помощников в черных костюмах и полковника Стока. Командир базы получил серебряную нарукавную повязку. Роза Марии следовала за ним, как тень, похожая на эльфа в камуфляжном комбинезоне из песка пустыни и черном берете с бриллиантовым крестом, приколотым к козырьку, ее свирепый взгляд скользнул мимо Дайса и остановился на ПОТЕ.

“Пощадите меня”, - сказала она, и ее сильный, чистый голос эхом разнесся по сводам смотровой. “Невозможно спутать эту чудовищную ... штуку ни с чем иным, кроме как с делом рук Великого сатаны. Полковник, вы совершенно уверены, что мы в безопасности?

- Я даю вам слово, - снисходительно сказал полковник Сток.

“Одна из моих благотворительных организаций заботится о сиротах, чьи родители были ужасно убиты врагом”, - сказала Роза Марии. “Они воспитаны как хорошие солдаты—христиане - они так мило смотрятся в своих маленьких мундирах. Когда меня пригласили сюда, я молился вместе с ними, полковник, по национальному телевидению и поклялся сделать так, чтобы эти мерзкие твари сполна ответили за свое злодеяние. Я принес флакон...

“ Тише, дорогая, ” сказала сенатор Блисс. - Я хочу перекинуться парой слов с полковником Дайсом.

- Да, папочка, - кротко ответила Роза Марии.

Блисс, двести пятьдесят фунтов политической мускулатуры в сером шелковом костюме за две тысячи долларов, поразил Дайса своими зубами. “ Позвольте мне говорить откровенно, полковник. Я считаю, что вы грубо превышаете свои полномочия, находясь здесь. Если у вас есть допуск на это предприятие, вам лучше показать его мне прямо сейчас. Полковник Сток, вы дали полковнику Дайсу разрешение?

“Это зависит не от меня, сэр”, - сказал полковник Сток. - Как я уже говорил вам, это заповедник Франков-Эйнштейнов.

“Как я уже говорил вам в самолете, сэр, - сказал Дайс Блисс, - генерал Рапф, председатель комитета по надзору за объединенными службами в Грейт-Джеймс, уполномочил меня расследовать недавние недостатки в системе безопасности любым способом, который я сочту нужным”.

“И как я сообщил полковнику Дайсу, полковнику Стоку”, - сказал Блисс басовитым мурлыканьем, - “Генерал Рапф скоро будет освобожден от ответственности за Грейт Джеймс”.

“А потом мы все сможем разойтись по домам”, - сказал Дайс. “Я уже с нетерпением жду этого. Но до тех пор у меня есть работа, которую нужно делать.

“Ваш типичный армейский халтурщик”, - сказала Блисс Стоку и его дочери. “Верен до предела, недостаток - определенное упрямство. Держу пари, если бы ему сказали покрасить угольно-белую краску, он бы нанес ее в два слоя.

Роза Марии послушно хихикнула.

- Так принято в армии, сэр, - согласился полковник Сток.

Сенатор Блисс сказала: “Независимо от вашего статуса и ваших обязанностей, полковник Дайс, это будет частный брифинг. Так что, если ты не возражаешь...

Помощники сделали шаг вперед.

“Мне нужно будет поговорить с вами снова, так что не уезжайте из города”, - сказал Дайс двум ученым.

Он был не более осведомлен о том, кто получил доступ в POTA вместе с Крисом Монтори, или как они туда попали, но, несмотря на то, что Сусал подвергся грубым пыткам, его мимолетный взгляд на большого синего зверя в центре тайны вызвал у него чувство восторга и странного успокоения. Пока он протискивался между адъютантами к выходу, Роза-оф-Мэри говорила: “Полковник, у меня есть флакон с водой из святой реки Иордан. Я был бы очень признателен, если бы ваши ученые изучили его воздействие на эту чудовищную штуку...”

Лейтенант Шейн ждала у входа на гауптвахту, как фанатка, надеющаяся хоть мельком увидеть своего кумира, ее лицо просияло, когда Дайс выбрался из джипа.

- Сержант Хейнс даст вам знать, если вы кому-нибудь понадобитесь, - сказал ей Дайс.

- Я надеялся, что мы могли бы поговорить с глазу на глаз, полковник.

Она расстегнула три верхние пуговицы своей рабочей формы и внезапно оказалась слишком близко. Возможно, по иронии судьбы, на ней была одна из серебряных нарукавных повязок Розы Марии в знак девственности. Дайс вспомнил тринадцатилетнюю младшую сестру одного из своих школьных приятелей, которая начала присылать ему ароматизированные заготовки во время его первого семестра в колледже, и сжалился над этой женщиной.

“ Будьте спокойны, лейтенант, ” сказал он ей. - Пока я не установлю, что имело место преступление, у вас нет клиента.

К счастью, лейтенант Шейн не пытался последовать за ним в тюремный блок. Трое подозреваемых были заперты в соседних камерах. Дайс изучил их через подзорные трубы и повернулся к Хейнсу.

“Уолтер Гарретт - наш человек. Отпусти двух других, скажи Гаррету, что я поговорю с ним утром, и держи его под наблюдением.

- Если вы этого хотите, сэр.

Хейнс надулся.

- Как долго вы служите в военной полиции, сержант?

“ Я не служу в полиции, сэр. Как я уже говорил вам, полковник Сток назначил меня на эту должность после того, как капитан Мак заболел Островной лихорадкой в полном объеме.

- А чем ты занимался до этого?

“ Я работал в офисе полковника Стока, сэр. Я умею печатать всеми десятью пальцами.

Дайс внезапно потерял равновесие, осознав, что сделал предположение, которое могло оказаться фатальным в отношении Хейнса. С этого момента ему придется подвергать сомнению все. И еще ему рано или поздно придется встретиться лицом к лицу с полковником Стэнли Стоком.

Он сказал: “Я полагаю, что ваша работа в машинописном бюро не научила вас различать виновного и невиновного человека. Вы сажаете по одному человека в камеру и оставляете их, невиновный беспокоится о том, что может случиться, но виновный ложится спать. Видите ли, что касается виновного, худшее уже произошло. Он уже совершил преступление, и теперь его арестовали из-за этого. Как все может стать еще хуже? Так что, от нечего делать, он ложится спать ... как рядовой Уолтер Гарретт”.

Хейнс улыбнулся. - Знаете, сэр, у меня были подозрения насчет Гаррета.

- Потому что он уроженец Монтори.

“ Нет, сэр. Потому что он из Нового Орлеана.

“Город джаза и вуду. Нет, они там это так не называют, не так ли? Они называют это худу. Разбуди Гаррета и скажи ему, что я поговорю с ним завтра. Он, вероятно, будет звать адвоката. Если он это сделает, отдай ему Шейна. Она ничего не может для него сделать, что повлияет на мой допрос. Кстати, о Шейне, есть ли отсюда запасной выход? У меня такое чувство, что, когда она увидит меня снова, она может выкинуть какую-нибудь глупость.

Дайс, проведший тридцать шесть часов в пути и в нескольких часовых поясах от того места, где, по его мнению, он должен был находиться, был на нервах и пил армейский кофе. Обеспокоенный тем, что он может снова оступиться, он планировал немного поспать и разбудить рядового Гаррета перед самым рассветом. Провести с ним короткую напряженную беседу, а затем поговорить с полковником Стоком. Что еще? Господи, поговори с врачами капитана Макэндрюса. И попробуй поговорить с Макэндрюсом тоже; ставлю доллар против пончика, что его Островная лихорадка была ненастоящей.

Сначала - короткий освежающий сон. Но когда Дайс добрался до своей прохладной комнатушки, он обнаружил написанную от руки записку, прислоненную поверх туго натянутого одеяла на его койке. Аккуратным, наискось выведенным почерком было написано:

Полковник Стэнли Х. Сток просит доставить ему удовольствие составить компанию полковнику Франклину Клею Дайсу на приеме и ужине в честь сенатора Джубили и Розы Мэри Блисс. Офицерская столовая, 6 на 6:30. PS. Пожалуйста, будьте оперативны. PPS. Огнестрельное оружие должно быть сдано у двери.

Дайс застонал. Было шесть десять. У него не хватило времени даже на чашку кофе.

В офицерской столовой единственный длинный стол был накрыт белой скатертью, сверкающими хрустальными и серебряными приборами, а также композициями из орхидей и папоротников, которые, должно быть, прилетели тем же самолетом, что и Дайс. Или, возможно, где-то на острове был спрятан сад. Проведя здесь всего несколько часов, он начал верить, что все возможно.

Он сидел на другом конце длинного стола от полковника Стока и Блисс Стай. Это его вполне устраивало. Он слишком устал для светской беседы, и в заключительной части своего долгого путешествия услышал от Джубили Блисс достаточно, чтобы ему хватило на всю оставшуюся жизнь. Из обрывков, которые он мог слышать сейчас, Блисс все еще давал полковнику Стоку полную выгоду от его взглядов на коммерческий потенциал калийных месторождений — он проводил кампанию за приватизацию базы, привлечение гражданского персонала для исследований и разработок из аэрокосмической компании своего шурина, ознакомление их с калийными месторождениями и использование продуктов их Безумных мечтаний. Он несколько раз говорил Дайсу во время полета, что это будет Фабрика Идей, на которой будет выковываться Будущее.

Судя по его мрачной улыбке и натянутым кивкам, полковнику Стоку, похоже, идеи Блисса о коммерческом потенциале Калия понравились не меньше, чем Дайсу.

Наконец Блисс встала и пространно поблагодарила Доброго Господа за щедрость, которую они вот-вот получат. Дайс боялся, что его дочь встанет и запоет, но они были избавлены от этого. Евангельские песни Розы Марии в стиле герл-рок имели тенденцию пересматривать библейские истории - однажды она сказала Опре, что если бы вместо этого женщину, уличенную в прелюбодеянии, застукали выходящей из клиники для абортов, Иисус Сам бросил бы первый камень. Что еще хуже, так это то, что у нее был звонкий, будоражащий душу голос, и она превращала редакторские послания прямо с постельных принадлежностей Клана в мелодии, которые неделями поражали разум, как тяжелый случай мозгового гриппа.

Рядовые в накрахмаленных белых фартуках поверх отглаженной униформы разливали ложками похлебку по тарелкам обедающих. Дайс только что сделал свой первый глоток, когда кто-то скользнул на свободное место справа от него. Это был британец в защитной фуражке, изодранной форме, с растрепанной бородой и обалденным запахом выжившего в джунглях.

“ Сержант Питер Редклифф Браун, к вашим услугам, сэр! - театральным шепотом произнес он. “ Сержант, это командир крыла, а не уборная. Командир крыла Браун, Королевские ВВС. Королевские ВВС как Королевские военно-воздушные силы, а не рафф, как ассоциируется с риффом. Несколько советов, как мужчина мужчине. Я бы не притронулся к супу.

Дайс вспомнил о радиоактивных кокосах. - Его готовят из местной рыбы?

“ Приправлено мочой, сэр! Люди доброго полковника склонны выражать свое неодобрение по поводу своего назначения, хм-хм, в обычной манере.

Дайс отложил ложку. - Бульон настолько популярен, да?

“ С другой стороны, они просто восхитительны”. Винг Ко Браун сорвал орхидею с букета, разломил ее пополам и сказал с набитым ртом: “Ты без шляпы”.

“Я не любитель шляп”.

“ Подумай о своей коробке с мозгами, старина. Беззащитен перед оскверняющим натиском злой синей опасности. … Я слышал по старой памяти, что вы познакомились с нашей Мадонной из ям, королевой Пота. Что вы о ней думаете? Она рассказала тебе что-нибудь интересное?

-Это секретно, командир крыла.

Браун отправил в рот остатки орхидеи и шумно прожевал. “ А как насчет сусала и Винга? Как ты думаешь, кто более чокнутый? Сусал устраивает настоящее шоу менестрелей, но когда дело доходит до сумасшествия, я думаю, у Винга может быть преимущество ”.

Он улыбнулся, когда Дайс посмотрел на него, показав неровные зубы, испачканные фиолетовым растительным соком.

Дайс сказал: “Я пытаюсь понять, кто из них более чокнутый, чем ты. Что ты думаешь?”

- Я думаю, тебе следует надеть шляпу.

- Я думаю, нам с тобой следует спокойно поговорить.

Браун вскочил на ноги и громко сказал: “Вы должны помнить, что я офицер и джентльмен, сэр! Я служу королеве и Стране, сэр, и никогда, никогда не буду пресмыкаться перед каким-то колониальным выскочкой! Он повернулся лицом к Дайсу и добавил шепотом: “Я бы тоже не притронулся к остальной еде. Не обязательно быть сумасшедшим, чтобы работать здесь, но если ты не начнешь носить эту шляпу, то станешь им!”

Сержант Хейнс вошел в столовую как раз в тот момент, когда командир крыла Браун уходил, и двое мужчин закружились в коротком и неуклюжем вальсе. После того, как Хейнсу удалось высвободиться, он пересек комнату, изобразив на лице выражение унижения, и попросил слова наедине.

Это был хороший повод уйти. На другом конце стола Роза Марии спрашивала офицера - Дайс понял, что это падре базы, - может ли она возглавить специальную службу, чтобы возблагодарить за заключение Пота и попросить Бога раскрыть их тайны.

- С Его помощью мы обнаружим их империю зла и начнем крестовый поход против нее. Не так ли, папочка?

“ Совершенно верно, моя дорогая. И на основе этой победы мы создадим чудесные новые технологии, которые помогут Америке приблизить эпоху мира и процветания для всего мира ”.

“Христианский век мира и гармонии”, - сказала его дочь.

Дайсу стало интересно, разрешили ли Розе Марии попробовать ее собственный сорт вуду на ПОТЕ в Третьей яме. Она была гораздо более страшным объектом, чем ее дорогой папочка.

Мотивацией Блисс для эксплуатации Калия была не более чем обычная жадность к власти и богатству, которая заразила большинство людей на Капитолийском холме, но Роза Марии была одержима Жанной д'Арк и явно была готова уничтожить весь мир, если он не сможет соответствовать ее собственным идеалам.

Как только они оказались снаружи, Хейнс сказал Дайсу: “У нас есть пленник”.

Дайс вспомнил о вязальных спицах Криса Монтори и спросил: “Самоубийство?”

“ Гораздо хуже, сэр. Побег из тюрьмы.

Пока они ехали к гауптвахте, Хейнс объяснил, что Уолтер Гаррет попросил о встрече со своим адвокатом. Когда рядовой Гаррет и лейтенант Шейн остались одни, рядовой овладел ею, заткнул рот кляпом из трусиков и связал запястья лифчиком.

- Почему на него не надели наручники? - спросил Дайс.

“ Был, сэр. К столу в комнате для допросов.

- Он одолел ее одной рукой?

“ Да, сэр. Затем он использовал проволоку от ее лифчика, чтобы расстегнуть манжету, постучал в дверь, брызнул ее духами в глаз открывшему ее члену парламента и скрылся ”.

- Он забрал пистолет полицейского?

“ Нет, сэр. Сэр, я готов подать заявление об отставке...

“ Вам придется поговорить об этом с полковником Стоком, сержант, но я сомневаюсь, что он позволит вам так легко уволиться с вашей новой работы. А как насчет Монтори?

“ Все еще в камере. Вяжет что-то вроде шляпы. Четыреста пятьдесят восемь стежков, когда я ее увидел.

Дайс попытался разобраться в этом последнем развитии событий, но его смена часовых поясов, казалось, усиливалась. Его мысли продолжали ускользать одна от другой. За рядом бункеров с плоскими крышами, за сверкающим простором океана, под тонкими полосами розовых и оранжевых облаков последний луч солнца скрылся за горизонтом. Короткая вспышка зеленого света охватила половину мира, и вдали, за длинным изгибом соединенных островков, появился гигантский крест, призрак золотого света высотой, должно быть, более трехсот футов, медленно вращающийся, распятая фигура то вспыхивала, то гасла.

Там наверху был не Иисус Христос. Это были три голубых шара ПОТА.

Дайс рассмеялся, вспомнив городской миф о витрине японского магазина, на которой праздновали Рождество с распятым Сантой.

- Работа лейтенанта Класса, сэр, - сказал Хейнс. Он сделал это из флэш-карты памяти, нескольких осколков стекла, лазера от проигрывателя компакт-дисков и пары батареек Duracell.

“Закат был красивее. Кстати, как там книга? Где ты?”

- Страница сто сорок одна строка восемь, сэр.

- Джеймс Ли Берк хорош на закатах, не так ли?

- При любой погоде, сэр.

В голосе Хейнса послышались осторожные нотки.

- Кажется, новоорлеанский писатель.

- Вы мой поклонник, сэр?

“Я не большой любитель детективов. Они слишком похожи на мои работы и бесполезно завышают ваши ожидания. В конце концов, все они обретают смысл”.

Лейтенант Шейн ждал их в кабинете гауптвахты. Она вскочила и бросилась к Дайсу, обвив руками его шею и закинув одну ногу ему на бедро. Он отметил, что на ней определенно не было лифчика, и попросил Хейнса уделить ему и лейтенанту несколько минут. Хейнс осторожно удалился, и Шейн забормотала Дайсу в шею об ужасе пережитого, о том, как она была напугана, как рада его видеть … Когда она спустилась вниз и просто горячо и тяжело дышала ему в ухо, он мягко отстранил ее и, отстранив на расстояние вытянутой руки, встретился с ее затуманенным взглядом.

“Только один вопрос”, - сказал он.

-Все,чтоугодно.

- Думаю, вам лучше отдать мне ключ от наручников.

Шейн пустил в ход ногти и зубы, пытаясь ударить его коленом в пах и вырвать его "Беретту". Но он был готов к ее нападению и, поймав одно из ее запястий, развернул ее, швырнул в кресло машинистки и приковал ее правое запястье наручниками к спинке.

Она сердито посмотрела на него, отбросив прядь волос с глаз.

Он одарил ее своей лучшей улыбкой. - Вы когда-нибудь бывали в Новом Орлеане, лейтенант?

- Мне нужен адвокат, - сказала она, внезапно посерьезнев.

“Я уверен, вы понимаете, в чем проблема. Один из тех, кто-следит-за-сторожами, кто-бреет-парикмахера. Вы - юрист, поэтому, когда вам понадобится юрист, мы должны его прислать ”.

“Ты ничего от меня не получишь, коппи!” - сказала она, рыча, как Кэгни, сорвала с руки серебряную повязку и щелкнула ею, как кнутом.

Хайнс вошел в комнату, парочка депутатов, за его спиной и—э-о—полковник запаса за депутатами, наклонившись в дверном проеме и смотрела на кости с холодной усмешкой.

“Он изнасиловал меня”, - сказала лейтенант Шейн, показывая свою испорченную повязку. “Ублюдок”.

“ Сержант Хейнс, ” сказал Дайс. - Немедленно вызовите врача базы, чтобы провести надлежащие анализы и взять мазки для доказательств.

- Он пытался изнасиловать меня, ” поправила Шейн и откинулась на спинку стула, искусно поправляя свою порванную форму, демонстрируя недавние синяки. Хейнс посмотрел на Стока, а Сток улыбнулся Дайсу, который только сейчас заметил следы ногтей у него на руках.

“О, черт возьми”, - сказал он раздраженно.

Сток приготовился к убийству, его голос был спокойным и сдержанным, таким же холодным, как и его улыбка. “Полковник Дайс, вы арестованы. Сдайте свое оружие сержанту Хейнсу.

Это было намного старше замка Ароматов, и, вероятно, сбежать из него было так же трудно. Дайс вытащил пистолет и положил его на стол.

- Доставляй себе удовольствие.

Хейнс взял его. Один полицейский снял наручники с лейтенанта Шейна; другой двинулся к Дайсу, держа браслеты наготове.

Дайс проигнорировал его и сказал Стоку: “Я приду тихо”.

Полицейский сделал паузу. Полковник Сток кивнул и сказал: “Отведите этого сукиного сына-насильника в камеру”.

“Спасибо за прекрасный вечер, дорогой полковник”, - подмигнул лейтенант Шейн. - Я бы предложил свои услуги юриста, но, черт возьми, конфликт интересов.

Дайс попытался придумать сокрушительный ответ, но ничего не придумал. Внезапно он так чертовски устал — шок, смена часовых поясов, — что пребывание в тихой, уютной камере показалось ему приятным. Он позволил Хейнсу и полицейским проводить его по коридору через зарешеченную дверь в тюремный блок. У камеры Монтори дежурили два новых охранника. Рисунок мелом распространился по потолку.

Когда один из полицейских открыл дверь камеры напротив камеры Монтори, Дайс сказал: “Это была идея Стока или сенатора? Или, может быть, это подстроили доктора Винг и Сусал”.

“Выдвинуто серьезное обвинение”, - сухо сказал Хейнс. “Мой долг - следить за тем, чтобы все делалось по уставу. После того, что недавно произошло, мы не можем допустить небрежного отношения к такого рода делам. Я уверен, вы понимаете ”.

Один из членов парламента попросил у него ремень, галстук и шнурки для ботинок, и Дайс протянул руки, когда мужчина снимал с него возможные средства для самоубийства, глядя на Хейнса и говоря: “Нельзя ли мне взять вязальные спицы? Я дам тебе посчитать стежки.

Губы Хейнса дрогнули, и с губ сорвался тихий смешок.

- Спокойной ночи, сэр.

Камера была лишь немного меньше его комнаты в офицерской казарме и ничуть не менее холодной. Дверь захлопнулась. Замок щелкнул.

Кроватка казалась детской. Когда Дайс положил голову на подушку, его колени свесились с края, и он понял, что не снял ботинки. Он сел, пытаясь встать на ноги, но затем упал обратно, ошеломленный. Он тоже умирал с голоду, и его последней мыслью перед тем, как потерять сознание, было, что ему следовало съесть на ужин не одну ложку супа — из орхидеи получился бы отличный amuse-bouche.

У него были голубые мечты.

Это была старая история — он вернулся к базовым занятиям, бесконечный крик инструктора по строевой подготовке вторгался в его череп, каждая кость и мышца болели, расписывая детали наказания от копания в уборной, чистки картофеля до извлечения трупа . Сенатор Блисс был в своем отряде, разглагольствуя об экономических выгодах, по мере того как хрустальная броня разрасталась под его кожей, искажая его лицо, раздувая униформу. Роза-оф-Мэри Блисс пела “Ты теперь в армии” под аккомпанемент группы Great James Island с их мутантными горнами и стальными барабанами вуду.

Затем началось Действие, и он оказался в Вашингтоне, застыв в толпе, когда проносящаяся фигура, кружащаяся, как детский волчок, спикировала, разбрасывая осколки. Дайс не обращал внимания на зенитный огонь, который проходил сквозь каменные здания и мягких людей, как циркулярная пила сквозь пробковое дерево. Все вокруг были мертвы или разбежались, но он должен был стоять на месте.

Летящий снаряд завис прямо перед ним.

Она была выветренной, с глубокими бороздками, с коралловыми краями, острыми, как бритвы. В ней были отверстия, похожие на черты лица, открывающиеся и закрывающиеся со слабыми влажными звуками. Появились шипастые, многосуставчатые конечности, к нему потянулись зонды или Вальдо, отростки сверла нацелились на его лоб, где, как он знал, дрожали синие точки, служащие ориентирами для надрезов.

“Тебе следует надеть шляпу”, - сказал инопланетянин голосом Винга Ко Брауна. “Парень не одет без старого галстука”.

Дайс не спал и смотрел на флуоресцентный круг, жужжащий за стальными прутьями высоко в стене, изрытой солдатскими граффити.

Фрагмент о длинных лапках насекомого со сверлами был плодом его воображения. Насколько ему было известно, никаких таких придатков во время Акции замечено не было.

Его сердце все еще колотилось. Он был весь покрыт холодным потом.

Что-то издавало слабое "клац-клац-клац", ровное, как тиканье часов.

Вязальные спицы Криса Монтори в камере через коридор.

Дайс сел. Его голова казалась раздутой и легкой, как воздушный шарик, и болталась на кончике шеи, когда он встал и откинул железную крышку в маленьком зарешеченном ящике двери камеры. Двое полицейских стояли к нему спиной, поглощенные добавлением деталей к краям рисунка, простиравшегося от пола до потолка по обе стороны от двери камеры через коридор. Когда Дайс окликнул Монтори, одна из полицейских взглянула на него через плечо. В зубах у нее было несколько разноцветных мелков. Через мгновение она пожала плечами и вернулась к своей работе.

Клац—клац-клац- иголки.

- Рядовой Монтори, - сказал Дайс. На пару слов, пожалуйста.

“ Это вы, полковник Дайс, сэр? Я очень занят.

“ Понятно. Это неплохой замысел.

“ Мне всегда нравилось вязать, когда я была маленькой, сэр. Мама сказала, что у меня к этому талант.

- У тебя тоже есть дар к рисованию.

Дайс был уверен, что полицейские подхватили особый штамм Островной лихорадки Монтори.

Голос Монтори сказал: “Наверное. Но такие девушки, как я, не ходят в колледж и не изучают искусство. Мы готовим бургеры, работаем официантками в Dairy Queen, делаем детей или вступаем в армию ”.

“ Тебе никогда не придется переворачивать бургеры или обслуживать столики, Крис. Ты сейчас слишком знаменит для этого. Уже готовится Фильм недели ”.

- Ах ты, старый сладкоречивый болтун.

“ Разговоры - это то, чем я занимаюсь, все в порядке. О чем я хочу поговорить прямо сейчас, так это о ситуации, в которой мы оба находимся. Как насчет того, чтобы помочь мне, рядовой? Как насчет того, чтобы попросить кого-нибудь из ваших учеников открыть мою дверь. Это займет всего несколько секунд, и я обещаю, что оставлю вас всех в покое. Ты можешь вязать и рисовать, все, что захочешь, сколько душе угодно”.

- Не могу этого сделать, полковник, сэр.

Ритм игл ускорился. Клац-клац-клац.

“ Тебе не нужно никого бояться, Кристина. Я позабочусь об этом.

Дайс не шутил. Он был уверен, что Крис Монтори был не более чем марионеткой. Фокусник-боксер. Девушка, державшая мужчину за плащ, широко улыбалась и принимала грациозные позы, пока он доставал живых голубей из носового платка.

Клац-клац-клац. После долгой паузы Монтори спросил: “А как насчет блюза?”

“Блюз”?

“Бедные щенки в ямах”.

“Что бы ни планировалось в отношении Заключенных, я хочу это остановить”.

Цок-цок-цок, темп замедлился. Дайс надеялся, что это означает, что он привлек ее внимание.

“ Заключенные такие же, как ты, Крис. Новобранцы. Рядовые. Жертвы своих обстоятельств. Они остались позади, в то время как те, кто отдавал им приказы, ушли”.

Клац-клац-клац. - Откуда мне знать, что ты не разыгрываешь меня? - ворчливо спросила Монтори.

“ Мне только что приснился сон. О Действии и обо мне.

“ Да. Мне тоже снятся сны о блюзе. У всех на острове они снятся постоянно. Но с тех пор... ну, ты знаешь что, мои отношения изменились.

- Ты хочешь помочь им сейчас.

- Я хочу, но не могу. Я не могу снова встретиться с ними лицом к лицу. Клац-клац-клац. - Если я тебя вытащу, ты поступишь с ними правильно?

- Тобой и ими, Крис.

“Хорошо”, - сказала она, и одна из полицейских отвернулась от замысловатого рисунка и, сняв с пояса связку ключей, отперла дверь Дайса.

Он вышел за дверь в своих расшнурованных ботинках. Он уже собирался поблагодарить Кристин Монтори, когда конец коридора рухнул в беззвучном облаке пыли и песка.

Кто-то вошел внутрь.

Командир крыла Браун.

Командир крыла стряхнул пыль со своей изодранной синей формы. На нем была черная бейсболка, а на сгибе руки он держал что-то, на первый взгляд похожее на детскую тубу. Нет, это была морская раковина, украшенная хрусталем. Казалось, он нарисован шерстью, синие линии в виде сетки очерчивали его череп. Линии пульсировали. Должно быть, это какая-то оптическая иллюзия.

Дайс удивлялся, почему он чувствует себя таким спокойным. Первым симптомом GJS был отказ признать инфекцию. Так что, конечно, это не могло быть как-то связано с Островной лихорадкой.

Два члена парламента работали над своим дизайном — дизайном Криса Монтори — как ни в чем не бывало.

“Это как раз твой размер”, - сказал Браун и надел Дайсу на голову колпачок от часов. Фольга оцарапала кожу головы. Браун отступил назад, изучая лицо Дайса.

“ Начинаем видеть вещи более ясно, не так ли? Не только заключенные улавливали твои мозговые волны, старина. Было много других выбросов и передач, и независимо от того, от чего вы сейчас свободны, в мозгу вспыхивает частичка старого потенциала. Будь уверен, во сне ты будешь считать задом наперед.

Синяя пелена на лице Брауна начала исчезать.

“Время прогуляться? Уже почти рассвело. Знаешь, как поется в песне "За голубым горизонтом...”"

” Вот и восходящее солнце”

“ Вот билет. Утром, с восходом солнца, она приносит. О, кстати, вот пара шнурков для ботинок и ремень. Подумал, что они могут тебе понадобиться. Единственные галстуки, которые у меня есть, - это цвета моего полка. Как язычник-янки, ты не имеешь права носить их, так что тебе придется жить с ними, как говорит шотландец. Надеюсь, это не слишком большое разочарование ”.

Дайс зашнуровал ботинки и подпоясал брюки.

Браун провел его через аккуратное отверстие, пробитое в стене тюремного блока.

В песне все было правильно. Вот оно: насыщенный, электрически-голубой горизонт, переходящий в пурпурно-черный, со звездным куполом, более ярким, чем мог мечтать городской житель. Дайс поднял глаза, увидев небо буквально в новом свете, зачарованный, как первые гоминиды, изображениями созвездий в виде точек.

- Наши друзья не “оттуда”, старина, было бы проще, если бы они были там.

Дайс поправил свою колючую кепку, и Браун прикрыл голову рукой.

“Непослушный -непослушный". Бейсболки необходимо носить всегда на площадке. Кисточки обозначают старост, которым нужно повиноваться до смерти. Появление на публике без кепки представляет собой Незначительное правонарушение, а три незначительных правонарушения являются обязательным сроком временного содержания, то есть не белой горячкой. Появление на публике с белой горячкой - удар по голове для шести лучших, и никаких возражений ”.

Дайс попытался сосредоточиться и увидел сквозь стену карцера: Крис Монтори села на кровати, продолжая вязать.

У него случился краткий приступ паники — у него развилось рентгеновское зрение!

Он вспомнил шутку о супергероях, которую рассказал Хейнсу, и подумал, умеет ли тот летать.

Затем он увидел обломки и почувствовал резкий запах бетонной пыли.

“Немного ФУБАРОВАТО”, - сказал Браун. “Я выдул слишком много стены. Глупый я. Твоя подруга пообещала чести гидов, что останется на месте, так что никто не пострадает.

Двое полицейских, стоявших у двери камеры Криса Монтори, были очарованы ею, но где же остальные? Должны быть сирены, перекличка, развертывание, подавление, телохранители, приставленные к сенатору Блиссу, чтобы защитить его от наемных убийц.

“А, вот и умная часть, как видите”, - сказал Браун, отвечая на вопрос, который Дайс не озвучил вслух. - Тихий взрыв. Ну, не совсем тихий. Это просто кое-что, что мой друг соорудил из этого куска старой скорлупы ”.

Браун поднял ободранную трубу. Ее грани и вкрапления хрусталя пульсировали голубым светом.

“Это берет на себя удар и заставляет его переместиться куда-то еще. Осмелюсь предположить, что некоторые парни в Китае перепугались, но к этому времени они уже привыкнут.

Монтори улыбнулся им и отсалютовал. - Удачи “синим", полковник. Я знаю, что ты поступишь с ними правильно”.

Браун кудахтал, как курица. “ Ну же, Дайс. Не балуйся.

Дайс находился в Пентагоне во время Боевых действий, такой же сбитый с толку и охваченный паникой, как и все остальные в цепочке командования, от главнокомандующего до ловца собак в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Когда полоса захватчиков двинулась на юг, к границе между Канадой и Соединенными Штатами, все предупреждения достигли triple-redball, и президент был эвакуирован Секретной службой со своего второго по величине ранчо в Монтане в какой-то шахте времен холодной войны в миле под Кентукки, где он объявил войну неизвестному врагу, поклявшись, что они будут сокрушены наголову В своем телеобращении в прямом эфире, президент продолжал называть врага “analiens”, но ADR исправила ошибку в записанных на пленку версиях, которые станут достоянием общественности; “Analien Invader” был объявлен неизвестным врагом. речь вошла бы в историю как одна из легенд СМИ о том, что “это было бы здорово, но на самом деле этого не произошло”.

Дайс вспомнил нечестивое, виноватое, озадаченное облегчение, которое вспыхнуло, когда атака на Вашингтон обошла стратегические центры правительства и военного командования. Вместо этого НЛО уничтожили несколько туристических объектов и направили свои основные силы на район малообеспеченного жилья, преимущественно афроамериканского, которое сенаторы, гораздо менее реакционные, чем Джубили Блисс, склонны называть криминальным гетто. Первая победа Земли над врагами на самом деле была одержана отрядом невероятно оснащенных наркоторговцев, которые каким-то образом припасли запас РПГ на случай, если кто-нибудь попытается претендовать на их территорию. Их тоже не было в официальной истории — два из трех их попаданий пришлись на "Летающие ужасы", в другом был уничтожен школьный автобус.

После подготовки к ответу на целенаправленную, спланированную атаку было почти разочарование, когда выяснилось, что “захватчики” действовали скорее как погода, чем как армия, разрушительная, безличная и не вполне предсказуемая. Смертоносная шрапнель обрушивалась дождем на малонаселенные, незначительные внутренние районы так же обильно, как на объекты стратегического значения и районы с высокой плотностью населения. Атака даже не проходила по прямым линиям или при преобладающем ветре, а смещалась зигзагообразно, что привело к образованию некоего подобия фрактала, прежде чем аналитики смогли сообразить, что к чему. Однажды полдюжины “врагов” отклонились на несколько сотен миль только для того, чтобы уничтожить заброшенный фермерский дом и прилегающую собственность, оставив невредимой прилегающую военную исследовательскую базу, а затем направились в море, чтобы разбомбить с пикирования косяк сквабов.

Как и все остальные, Дайс наблюдал за происходящим по телевизору. Он был солдатом, но также и юристом. Итак, с дюжиной коллег-юристов в форме он сидел перед телевизором в гостиной в глубине улья Пентагона, смотрел все, что мог показать Fox, размышляя о том, как Большая Зеленая машина собирается вытащить задницу нации из огня и сколько судебных исков за неосторожную угрозу жизни и материальному ущербу им придется рассматривать, когда уляжется пыль.

Как оказалось, если не считать убирания трупов и уборки обломков, к обеду все было закончено. НЛО были переклассифицированы в Летающие объекты, признанные RFOs; хотя быть распознанным — это не то же самое, что действительно знать, что это такое. К тому времени первая мгновенная книга об этом Действии заняла второе место в Amazon.com Дайс был на Гуаме, расследуя наркокартель, которым руководят коррумпированный полковник "чикен-хок" и предприимчивый капрал из автопарка; когда на NBC вышел первый телефильм об этом боевике, он обнаружил, что у полковника "чикен-хок" были влиятельные друзья в важных местах; когда фильм Брукхаймера о боевике вышел в предпродакшн, ему дали одиночное задание отправиться в худшее место в мире, чтобы замять скандал, который армия делала все возможное, чтобы замять.

И теперь он был на передовой борьбы за сердца и разумы существ, у которых определенно не было сердец и, вероятно, не было разума - конечно, не разума в понимании людей. И вот он здесь, на заднем сиденье старинного велосипеда командира авиакрыла Брауна, направляется к зоне отдыха острова со скоростью примерно шестьдесят миль в час.

Командир Крыла снял ноги с педалей, которые вращались с шумом, приводимые в действие хитроумным устройством, сделанным из проволочной вешалки для одежды и батарейки Duracell, еще одним изобретением лейтенанта Гласса, создателя гигантского голографического креста.

Дайс сидел на брызговике, держась за пояс командира Крыла. Кричу ему в ухо: “Ты раздобыл камеру и отправил ее журналисту, не так ли?”

- Виновен по всем пунктам обвинения, сэр!

“Надеюсь, это не какой-нибудь британский заговор с целью вернуть Сент-Джеймс”.

“ Ни в малейшей степени, старина. Это гуманитарный план, чтобы мир узнал, что здесь происходит. Да благословит Бог королеву, сэр, но ее правительство по большей части представляет собой ужасный ливень, чьи головы так глубоко засунуты в ваши задницы янки, что они могут выглядывать наружу через свои большие толстые пупки. Называйте меня сумасшедшим, если хотите, но я надеялся, что ваша великая нация будет пристыжена и поступит правильно ”.

Дайс заметил, что командир Крыла отказался от своего жаргона крейзи-кэт. “Вы надеялись на большое расследование. Проблема в том, что Пентагон не слишком заботится о том, что происходит с калийными компаниями, пока это не ставит их в неловкое положение. Итак, все, что у вас есть, - это я.

“Я уверен, что если бы у вас было достаточно времени, вы бы во всем разобрались. Заговорщики хитры, как налоговые инспекторы, но и безумны, как простаки. К сожалению, время не на нашей стороне”.

“ Почему я? Зачем тебе нужна моя помощь?

“Если бы я сделал это сам, британский офицер, вступивший в бой с армией США, это вызвало бы сильнейший дипломатический скандал. Некоторые люди помнят, кто сжег Белый дом в 1812 году, и беспокоятся, что мы хотели бы сделать это снова. Но вы юрист из Пентагона. Это ваша работа - проводить внутренние чистки и тому подобное”.

- У нас есть еще какие-нибудь союзники?

“Я раздавала свои шляпы, но у меня был только один рулон специальной фольги. В любом случае, не многие хотят их носить”.

“Шляпы действительно работают?”

“ Еще одна поделка Гласса. Химически фольга - это оловянная пленка, но стекло подверглось обработке, которая изменила его квантово-механические свойства. По крайней мере, так он сказал, но он также утверждает, что мельком увидел Божьи преграды, бедняга.

Браун остановил велосипед, словно на железнодорожном переезде, где должен был появиться поезд. Дайс сошел, внутри все еще грохотало, мысли метались.

“ Пойдем в казармы, ” сказал он. - Я могу собрать людей...

“ Они, должно быть, спят, ” сказал Браун. “ Или еще чего похуже. В том супе было кое-что похуже, чем пиддл. Суп-пюре. Любой, кто отведает этого, будет нокаутирован на время, и это подавалось не только за VIP-столом ”.

Дайс съел всего ложку, чего было достаточно, чтобы усыпить его на пару часов. С дурным предчувствием, пробивающимся сквозь блаженный гул в голове, он спросил: “Значит, здесь только ты и я?”

- Более или менее, старина.

Дайсу стало интересно, кто был в секте. Хейнс и Шейн, конечно. Крис Монтори была жрицей, но Блюз добрался и до нее. По крайней мере, в этом был замешан один из ученых.

“Это Крыло или Сусал”, - сказал он. “Или Крыло и Сусал". Как у меня дела?”

“Я считаю, что Уинг - это внутренний человек”, - сказал Браун. “Сусал - просто одинокий барабанщик, марширующий в такт у себя в голове. Почему бы тебе не спросить меня, кто на самом деле главный.

-А, сенатор Блисс? - спросил я.

Браун хихикнул. “ Не с того конца, дорогой мальчик. Блисс объелся супом и дремлет со своими приятелями. Разве ты не заметил, кто только притворялся, что засовывает ложку супа себе в рот? Виновная сторона... ааа, они меня поймали!”

Дайс перестал дышать, когда глаза Брауна выпучились, как будто ему только что вонзили кинжал между лопаток. Затем британец снова заговорил.

Извините: непродуманная попытка разрядить обстановку. Больше этого не повторится. Я просто скажу прямо, что это полковник Сток. Он глава "Культа заговора". Он дворецкий, Который Это сделал.

Дайс не мог этого толком разглядеть.

“Сток хочет превратить POTAs в зомби?” спросил он.

“О нет”, - сказал Браун, снова хихикая. “Он не хочет превращать их в зомби. Он верит, что они - зомби, управляемые какой-то коварной высшей силой. Боги Внешней Тьмы или что-то в этом роде. Сток провел год на Гаити в конце прошлого века в составе миротворческих сил. Нахватался чертовски забавных идей, если хотите знать мое мнение. Что он хочет сделать со своей дурацкой церемонией и солью, так это убить одного из Заключенных и вызвать эту высшую силу, чтобы он мог что-то получить от этого. Не спрашивай меня, что именно. Он чокнутый”.

Это прозвучало несколько диссонирующе.

“В вуду священники призывают одержимость духами, называемыми лоа”, - сказал Дайс. “Это не одержимость западными демонами; это в такой же степени загоняет силу внутри вас в клетку, как и находится под ее контролем. Жрец приобретает аспекты силы лоа, насыщается ее соком. Это будет то, чего хочет Сток. Мощный сок. На самом деле неудивительно. Он продвинулся в армии настолько, насколько мог, и они не собираются продвигать его дальше, чем Великого Джеймса. Его работа здесь - просто следить за тем, чтобы было достаточно туалетной бумаги, и прогонять журналистов. Франк-Эйнштейны отдают все необходимые приказы. Если вы не можете получить повышение по службе, медаль или что-то похожее на уважение, вы проглатываете всемогущего лоа и становитесь Властелином Земли. Теоретически. Конечно, нет никакой опасности, что это действительно сработает ”.

Говоря это, он задавался вопросом, верит ли сам в это. По общему признанию, было маловероятно, что Сток выйдет из этого как брат Вуду на стероидах. Но с Синими в уравнении, кто знал, что может случиться?

- Откуда вы знаете всех этих вуду габбинсов? - спросил Браун.

- Интернет. И Библиотека Конгресса. Юристам армии США больше нечем заняться, кроме исследований. Я обдумал это еще до того, как пришел сюда.

Браун на мгновение отвлекся, как будто что-то услышал. Сгущался рассвет, и жара нового дня обрушивалась на землю. Затем британец снова оказался в центре внимания, в режиме инструктажа перед заданием.

“ Вы не возражаете против преследования командира? - спросил он.

“Сток - это не мой начальник”, - сказал Дайс. “Он даже не выше меня по званию. Но я недооценил его. Я думал, что он горбатый, боящийся потерять лицо, а оказывается, он сражающийся солдат. Проблема в том, что он сам выбрал свою войну. И у него Островная лихорадка. Один из худших случаев, я полагаю. Его нужно остановить, пока он не причинил еще больше вреда ”.

- Есть, сэр, - сказал Браун, отдавая честь.

“Я должен предупредить вас, что это не сценарий "Волеизъявления". Заключенные остаются в своих ямах.

Браун пожал плечами, соглашаясь с решением суда. Дайс задумался — каковы были реальные планы Wing Co Brown в отношении POTAs? За один день Дайс перестал считать британца отъявленным психом и принял его как надежного свидетеля и разумного советника. Это был Джи Джи? Он что, только что присоединился к Чаепитию?

“Кое-что я должен добавить”, - сказал он. “Я задавал врагу множество острых вопросов, но никогда не брал в руки оружие”.

“ Я тоже, дружище, ” весело сказал Браун. - Кроваво, не правда ли?

Невидимый поезд проехал. Браун предложил Дайсу запрыгнуть обратно на брызговик. Он снова нажал на педали, набирая скорость. Ракетные шахты находились в другой стороне. Неужели Браун планировал обогнуть остров и подкрасться к ним незаметно?

“ Держи свою шляпу, мой мальчик! ” крикнул Браун. - Мы спускаемся в кроличью нору.

Они пронеслись через пальмовую рощу, затормозили в снопе искр и слезли, оставив мотоцикл в грязи.

Вывеска, нарисованная вокруг фанерной арки, сообщала о Большом поле для гольфа Джеймса Крейзи. Арка светилась белым, буквы - золотыми. В воздухе парил еще один знак, розовый, как покрасневший фламинго. ОПАСНОСТЬ: ОБЫЧНЫЕ ЗАКОНЫ ФИЗИКИ МОГУТ НЕ ПРИМЕНЯТЬСЯ. Все вокруг сияло яркими красками: электрически-зеленый Астротурф; голова клоуна с разинутым ртом и красным, как ковровая дорожка, языком; гигантский цилиндр цвета заварного крема, который вращался на своих полях; ветряная мельница, белая, как снег. Несколько солдат обходят вращающийся крест ветряных мельниц - темные тени на фоне леденцового рассветного сияния, нацеливают М16 и служебные автоматы из нержавеющей стали, открывая огонь во вспышке дульного огня.

У Дайса не было времени вздрогнуть. В воздухе перед ними пронесся грохочущий дождь пуль. В следующее мгновение Браун взмахнул своим снарядом, и солдаты улетели в светящуюся темноту, врезавшись в грубые макеты гигантских ботинок из фанеры и полистирола, бронированных машин, грибовидного облака атомной бомбы, восьмеричного шара, зависшего без видимой опоры. Один человек приземлился на красный круг, нарисованный на одном из зеленых газонов Astroturf, и быстро взмыл в темный воздух, словно подброшенный гигантской пружиной, приземлившись где-то позади Дайса и Брауна с влажным стуком.

“Если ты не будешь смотреть под ноги, это может случиться с тобой”, - сказал Браун и, схватив Дайса за руку, потащил его к ветряной мельнице.

- Кто-то изобрел антигравитацию?

“Это отменяет гравитацию — еще одна магия фольги бедного Гласса”.

“ И силовое поле. Эти пули...

“Их импульс пришелся в то же место, что и шум моих маленьких взрывов. Сюда, ” сказал Браун и рывком распахнул дверь высотой в ярд в боковой стене ветряной мельницы.

Дайс нырнул за ним.

И долгую минуту плыл в абсолютной черноте, протяжный крик восторга Брауна был единственным якорем для теряющего рассудок Дайса. Вспыхнул свет, внезапно все вокруг него озарилось электрическим сиянием, и он приземлился на рушащуюся груду картонных коробок, скатился с них в облаке пыли и растянулся в тусклом красном свете на бетонном полу рядом с Брауном, из него вышибло дух.

Рядовой Уолтер Гарретт, с незажженной сигариллой, зажатой в центре его ухмылки, в мятой фуражке, надвинутой на бритый череп так, что ее поля были на уровне бровей, наклонился и помог Дайсу подняться, сказав: “Как раз вовремя”.

Они каким-то образом очутились в помещении с низким потолком, заставленном металлическими стеллажами, забитыми десятками тысяч папок, картонных коробок и компакт-дисков в пластиковых корпусах. Не успел Дайс преодолеть тошноту от падения в пустоту, как почувствовал пульсацию, похожую на то, как горячие иглы вонзаются в пломбы в его зубах. Это был звук, причиняющий боль, аритмичный гул, словно мир раскачивался вокруг своей оси.

Дайс спросил: “Что твой лейтенант Гласс сделал на этот раз? Приручил червоточину через другие измерения? Изобрел телепортацию?”

Браун поднялся и отряхнулся. “ Насколько я знаю, вырыл кроличью нору. На упаковке не было объяснения. Извините. Это, э-э, одно из хранилищ документов центра наблюдения. А это, полковник Дайс, это...

- Рядовой Гаррет, я знаю.

“ Мы уже встречались, ” сказал Гаррет Брауну. - На гауптвахте.

Здоровяк был заряжен для "медведя". Через плечо у него была перекинута М16. Гранаты были прикреплены к патронташам, пересекавшим его широкую грудь.

“Надеюсь, вы не в обиде на арест”, - сказал Дайс.

“Нет. Я в долгу перед тобой за то, что ты не выследил меня и не застрелил, что, я полагаю, было общим планом после моего так называемого побега. Понимаете, они просто открыли дверь моей камеры и вышвырнули меня вон. С таким же успехом можно было нарисовать мишень у меня на спине”.

-Какова твоя роль в этом нечестивом беспорядке?

“ Я опытный вор, ” с гордостью заявил Гаррет. “ И ревнивый бывший парень. Мне не понравилось, когда Криса забрала команда Voodoo, поэтому я освободил их камеру. Когда моя подружка бросила меня, чтобы стать мамой-Лоа, боюсь, я разозлилась и подумала, что люди дома должны увидеть, как она выглядит в своей новой церкви. Признаю, это немного неблагородно с моей стороны. Сток теперь нашел себе новую жрицу. В общем, я отдал камеру своему приятелю, и он сделал снимки. Я сказал ему выложить их в Интернет, но он обратился к газетам.

“ Толку от этого было много, - весело сказал Браун, осматривая свой усыпанный кристаллами панцирь. “ Что делает армия после всей этой суеты? Оно присылает адвоката. Без обид, старина.

“ Не принято. Но я думал, фотографии делал Гаррет.

“Ни за что”, - сказал Гаррет. “Человек, который делал снимки, это был полковник Сток. Весь в черном, как старинный менестрель для своего шоу вуду. Нет ничего более нелепого, чем белый человек, выкрашенный в черный цвет ”.

Пульсация в воздухе усилилась. Неподалеку раздался барабанный бой. К нему примешивались вопли и пение.

“Они начали ритуал”, - сказал Дайс.

“Еще бы”, - сказал Гаррет. “Я начал подумывать о том, чтобы проверить их защиту, сбросив им на головы несколько взрывоопасных яиц. Ну, знаешь, просто посмотреть, что произойдет.

“Это ни к чему хорошему не приведет”, - сказал Браун. “Они безумны, но не глупы. Они позаботились о том, чтобы яма была защищена от подобного рода атак ”.

- У них тоже есть раковина? - спросил Дайс.

“Не ракушка, но что-то похожее”, - сказал Браун. “Это идеальный защитный экран от метательного оружия — мы все были бы уволены из военного бизнеса, если бы об этом стало известно. Так что, если нам все-таки придется встретиться с ними в яме, я боюсь, что вам, янки, придется отказаться от удовольствия пощекотать друг друга и вместо этого положиться на хитрость и старые добрые кулачные бои.

- К черту хитрость. Гаррет вытащил большой охотничий нож из ножен на поясе. “Если нитки чеснока не защитят их от моих кулаков, я думаю, что смогу извлечь из этого пользу”.

Они выбрались из стального люка хранилища документов, спустились по выложенному бетоном туннелю, разрисованному желто-черными шевронами, к Т-образному перекрестку с широким проходом, который вел в комнату наблюдения, которую Дайс посетил ранее.

По мере того как они приближались, барабанный бой становился все громче и громче. Дайс на мгновение задумался, не был ли доктор Сусал ди-джеем вуду, смешивающим хардкор-хип-хоп с гаитянскими ритуалами. Когда они вошли в комнату, он понял, что поступил с Фрэнком-Эйнштейном несправедливо. Сусал был прикован к вращающемуся креслу клейкой лентой, намотанной вокруг него, как у мумии, лицо покраснело и распухло из-за скотча, которым были заклеены его нос и рот и который душил его. Защитные очки доктора Винга были надеты у него на голове, как огромные мохнатые наушники. Труп сидел в центре диспетчерской, освещенный мертвенно-голубым светом мониторов и факелов, плясавших за бронированным стеклянным окном, открывавшим вид вниз, в яму.

Факелы были прикреплены к столбам строительных лесов, расположенным кольцом вокруг большой синей капли ПОТА. Полдюжины мужчин, раздетых по пояс, сидели, скрестив ноги, и били в тамтамы, зажатые у них между бедер, звук передавался всеми динамиками в комнате. Двое прихожан были белыми, но затемненными гримом. Полковник Сток и сержант Хейнс также были затемнены и закутаны в белые простынные халаты. Полковник был в цилиндре с торчащими из-под полей похожими на зубы осколками коралла и держал в руке длинный тонкий нож. Хейнс держал обезглавленного цыпленка за когтистые лапы и тряс им, как кадилом, кровь из обрубка шеи разбрызгивалась повсюду. Анна-Луиза Шейн, обнаженная по пояс, с бледной кожей, разрисованной символами инопланетного алфавита, дрожала и корчилась, ударяя в бубен, описывая круги вокруг привязанного ПОТА.

Если не считать груди лейтенанта Шейн, все это выглядело так же слащаво, как церемония посвящения в члены студенческого братства в каком-нибудь сельскохозяйственном колледже Среднего Запада. Затем полковник Сток, его нож и правая сторона его белого халата были забрызганы куриной кровью, пересек яму и вскрыл пухлый мешок, обнажив груду кристаллов жира, которые пульсировали ядовито-зеленым трупным светом.

“Он больше не использует морскую соль”, - сказал Браун.

“ Что это? Кристаллы из ПОТА?

Браун кивнул. “ Они подверглись облучению. Это Хейнс. Он стал настоящим гением в арифметике и разработал нечто похожее на квантово-механическую алхимию лейтенанта Гласса. Удивительно, что люди скажут вам, если подумают, что вы лаете. Он прочитал мне полную лекцию. Исследовательская группа shell бомбардировала кристаллы всем, что попадалось под руку, включая опасные отходы, оставшиеся от независимого средства сдерживания Энтони Идена. Обменялись акциями с полевыми парнями, обменялись медицинскими данными о слабых сторонах софтболистов ”шахтной команды" на бочонки с ... как это выглядит?

“ Криптонит? ” переспросил Дайс. - Красный, зеленый и золотой, смешанный вместе.

“Криптонит на трещине”, - сказал Гаррет.

“Вшивание вещества в отверстия пленника, “ сказал Браун, - вполне может быть похоже на начинку боеголовки как называется это вещество? Пластилин? Нет, плутоний”.

Барабанщики сходили с ума. Сержант Хейнс откусил курице голову, брызнув кровью на корчившееся тело лейтенанта Шейна.

“Лучше, чем канал Playboy”, - сказал Гаррет, ухмыляясь из-за сигары. Он вытащил полуавтоматический "Глок" и протянул его Дайсу. “ Полковник выставил охрану у бункеров на случай, если кто-то пропустил ужин прошлой ночью, но не знал о полете на ковре-самолете. Как только начнется заваруха, прибежит охрана. В этой комнате нет липкой ленты от пуль. Они начнут стрелять, и тебе лучше отстреливаться ”.

Дайс снял пистолет с предохранителя, передернул затвор, чтобы дослать патрон в патронник. - Вы имеете в виду: “Вам лучше отстреливаться, сэр”.

Браун прошелся по комнате, снял пыльники с ряда панелей, закрыл набор ножевых рычагов. Загорелись созвездия разноцветных огоньков.

“Система охлаждения все еще работает”, - сказал он. “ Третья шахта раньше была испытательным стендом для вертикального обжига, оборудованным распылительными головками, перекачивающими четыре тысячи галлонов воды в минуту. К несчастью для вашего соотечественника в цилиндре, водостоки были заделаны, когда инженеры укладывали железобетонные перекрытия, чтобы превратить бункеры в камеры. К счастью для нас, никто не потрудился отсоединить все провода и трубы, когда ядерное оружие было списано. Никогда не знаешь, когда тебе придется снова перекладывать орала на мечи. С вашего разрешения, полковник?

За окном, там, внизу, в яме, Сток стряхивал кровь еще одного обезглавленного цыпленка на ядовито-зеленые кристаллы. Кровь вскипела, как только коснулась кристалла, выплевывая густые завитки белого дыма. На шее Стока вздулись вены; это был человек, который ожидал стать богом в течение следующих десяти минут.

Дайс сказал: “Если ты собираешься это сделать, летун, сделай это сейчас”.

Браун натянул на уши кепку для часов, сосчитал в обратном порядке от пяти до нуля и изящно нажал кнопку.

В бункере хлынул сильный дождь.

Хейнс воспользовался всей мощью реактивного самолета. Это ударило его лицом в россыпь кристаллов, которые немедленно пронзили его, зарываясь под кожу, как разъяренные червяки. Остальных культистов так или иначе смыло хлещущими потоками. Сброс воды мгновенно превратил дно бункера в лужу глубиной по бедра вокруг размахивающих руками вудуистов, затем по пояс, по шею. Браун ткнул в другую кнопку: обрушился второй ливень. Пенящийся прилив мягко приподнял плавучую "ПОТУ", преодолевая ограничения Вкусового шлюза, сомкнулся над ее выступом, ударился о край смотрового окна и поднялся выше.

Течение прижало Шейн к окну, прижав груди к стеклу, а затем оторвало ее и унесло прочь. Сток греб по-собачьи, пытаясь удержать на голове свою шляпу худу — без нее он больше не был бы аватаром барона Самеди, просто еще одним фруктовым пирогом в простыне. В данный момент его шансы на вознесение были невелики, но он все еще цеплялся за надежду получить награду на Земле.

Дайс переводил взгляд с обзорного окна на дверь, через которую, как он ожидал, войдут охранники. Гаррет расположил труп Сусала в качестве естественной мишени прямо перед дверью, чтобы привлечь огонь на себя, и распластался на боку, уперев приклад своей М16 в бедро, зажав нож в зубах, готовый стрелять или заколоть любого незваного гостя.

Ожидаемого обвинения не последовало.

Вместо этого охранники совершили самую глупую вещь из возможных — они открыли люк в стене бункера, чтобы посмотреть, из-за чего все эти крики и плеск, и были сбиты с ног мощным потоком вырывающейся паводковой воды.

Сток, без шляпы, ухватился за перила смотровой площадки и уставился в окно, лицо омывали набегающие волны, ноги, как ножницы, болтались в пенящейся воде. Его рот открывался и закрывался — казалось, он кричит. Когда Дайс ободряюще помахал ему рукой, Сток вытащил из-под мантии пистолет и пару раз выстрелил в стекло.

Противоснарядное оружие культистов, должно быть, не было водонепроницаемым. Стекло, намазанное свинцом, достаточно прочное, чтобы выдерживаться в неограниченном количестве ВОДЫ.

Браун наклонился к микрофону и радостно произнес: “Полковник Сток, боюсь, мне придется попросить вас написать ‘Использование оружия в сослуживце является серьезным нарушением дисциплины’ пять тысяч раз и представить эти строки префекту вашего дома перед отбоем. Несоблюдение этого требования будет наказываться непропорционально сурово”.

Сток поднял пистолет, чтобы выстрелить снова, потерял хватку за перила, и его смыло течением, и он барахтался вместе с остальным своим снаряжением, как мыши в стиральной машине. Они были израсходованной силой.

- Извините, - сказал Гаррет, - но кто-нибудь из вас, офицеров, знает лучший способ сбежать из шлюза с ароматами?

“Не волнуйся, - сказал Дайс, - эти штуки не могут утонуть”.

Гарретт указал на окно — на затопленное основание бункера. “ Я не это имел в виду. Похоже, лучший способ сбежать - это стать кем-то другим ”.

Скованный ПОТА теперь был полностью под водой, наполовину скрытый крутящимися пузырями и обломками, но явно меняющий форму. Растягиваясь. Становясь выше и тоньше. Внезапным порывом он вырвался из притягивающей взгляд топологии Шлюза Ароматов и вырвался на поверхность, разбрасывая взад и вперед яростные волны. Теперь он имел форму монеты, утолщенной в центре и тонкой, как нож, по краям. Балансируя на одном краю над водой, подпрыгивая вверх-вниз, набирая скорость, подпрыгивая все выше и выше.

“О боже”, - сказал Браун. “Не ожидал, что это произойдет”.

Сток в ужасе посмотрел на это существо, а затем оно нырнуло вниз и утащило его под воду. Дайс не мог сказать, было ли это преднамеренное агрессивное или оборонительное движение или просто случайное движение.

На всех установленных в ряд телевизионных мониторах, отображающих каналы из других бункеров, все каши были размытыми пятнами, отскакивающими от стен с пугающей синхронностью. Изображения одного человека могли быть сделаны в разных ракурсах.

- Саймон говорит, - вспомнил Дайс вслух.

Резервуары для воды были опорожнены, и теперь из распылительных головок капал только легкий дождь. Большинство последователей Стока были живы, цеплялись за перила наблюдательной платформы, карабкались по ним, проползали через полузатопленный люк. Один из охранников плавал лицом вниз. Шейн вцепился в шею другого, когда тот ударил ногой в сторону платформы. Шляпа Стока поплыла вокруг, как маленькая лодочка, натыкаясь на груду кусков курицы и тамтамов. На дне полузатопленной камеры то, что осталось от Хейнса, было прикреплено, как рваная кожа, остриями кристаллов, которые светились радиоактивным зеленым сквозь двадцатифутовую толщу воды.

"ПОТА" подпрыгивала все выше и выше, теперь ее мотало из стороны в сторону, она почти не касалась воды и врезалась в крышку их бункера. Кто-то за окном выстрелил из штурмовой винтовки в большой синий диск, как будто этого никогда раньше не пробовали. Пули отскакивали от него и выбивали куски из бетонной стены. По крайней мере, противопульную защиту смыло.

Кто-то стоял в дверях комнаты наблюдения; Дайс обернулся и чуть не застрелил Мойру Уинг.

На ней был чонсам, а за ухом торчала орхидея, и она все еще была одета для ужина у полковника Стока. Она вытянула руки, чтобы показать, что они пусты.

“ Ага, Леди-Дракон, - сказал Браун. - Коварная восточная соблазнительница.

“На самом деле я родился в Ромфорде, Эссекс”, - сказал Уинг.

Она обошла заклеенное тело своего коллеги, не удостоив его второго взгляда, подошла к своему рабочему месту и изучила острые следы на экранах.

- Вы не из “Счастливого Хаунфорта”, доктор Винг? - спросил Дайс.

- Хаунфорт?

“Культ вуду”.

“Ах, это. Нет, совсем не моя сцена”.

- Но и суп не заставил тебя уснуть.

Уинг пожала плечами, у нее на уме были более важные вещи, чем быть замешанной или признанной невиновной. Дайс сделал мысленную пометку, что кто-то в насмешку надел перегородки на Сусала после того, как он был мумифицирован, и он вспомнил, кому принадлежали эти вещи.

“Это поведение, о котором я упоминала ранее”, - сказала она, поворачиваясь к ряду мониторов. “Движение в высшей степени синхронное. Это почти как танец, не так ли?”

“Это прыгающие бобы”, - сказал он.

Каждый раз, когда ПОТА в затопленном бункере попадала в воду, мини-цунами разбивалось о смотровое окно. Пульсирующий ритм его танца был продолжением барабанного боя — выучил ли он необычный ритм, или Сток заставил своих барабанщиков синхронизироваться с пульсом, задаваемым его большим синим зомби? Пол задрожал под ногами Дайса; подвесные светильники раскачивались взад-вперед над головой; на поверхности воды в камере появился стоячий узор из волн - колец-мишеней. Дайс задумался, как долго еще смотровое окно выдержит нагрузку, и, вздрогнув, увидел, что по нижнему краю что-то растет, плечистые кристаллы, похожие на увеличенные снежинки, растут прямо у него на глазах.

В воде тоже что-то росло. Зазубренные водоросли простирались на глубину двадцати футов, ядовитый зеленый свет пульсировал в такт танцу заключенных. Тело Хейнса исчезло, поглощенное цепью шипов.

Винг тоже заметил это и подошел к окну. “Это новая форма”, - сказала она, восхищенная.

“Сток собирался зарядить его в Заключенного”, - сказал Браун.

Винг обдумала это, склонив голову набок. Возможно, она присваивала эксперименту номер по каталогу.

“ Что бы это ни было, ’ сказала она, - теперь, когда вы их затопили, оно может распространиться по всем бункерам. ПОТА, возможно, добавила в смесь свои собственные выделения. Рост управляется — понимаете?”

“Это будет проходить по всем бункерам”, - сказал Браун.

Хрустальный стержень торчал из поверхности воды, его верхушка сплющилась, превратившись в подобие чаши. ПОТА упала на него, как монета в прорезь.

На долгое мгновение воцарилась тишина. Вода успокоилась. Тело Стока, лицом вниз, с открытыми глазами, ударилось о стекло.

ПОТА — как и все Пота - балансировала на краю хрустального кубка, который внезапно вырос вокруг нее. Затем, вновь покрытый оболочкой, он начал вращаться, как волчок.

Доктор Винг захлопала в ладоши, как обрадованный ребенок.

- Что они делают? - спросил Дайс.

- Я бы сказал, что они готовились к отъезду.

Дайс знал, что она права. Он чувствовал огромную тоску, которая была не его, и знал, что Крис Монтори каким-то образом пробудил в нем чувствительность. Мечта принадлежала ей. Иголки впились ему в уши. Он зевнул, и что-то щелкнуло у него в голове.

Доктор Винг изучила экраны своего компьютера и сказала: “Дозвуковой". Это вызывает избыточное давление. Интересно.

Один из экранов треснул, как бокал сопрано.

Дайс спросил: “Бункеры выдержат?”

- Скоро узнаем.

Браун зажал уши руками, засунув пальцы под края кепки. Гаррет покачал головой. У него шла кровь из носа.

Дайс почувствовал, как что-то сжало его внутренние органы. Вибрация, передаваемая по полу, превратила его мышцы в воду, и он тяжело сел, выронив "Глок". Перед глазами все расплывалось. Что-то влажно лопнуло у него в носовых пазухах, и он захлюпал кровью. Воздух звенел. За стеклом ПОТА была призрачной голубой сферой, вращающейся в клубах пара. Верхний слой воды пузырился, кипел; высокое обзорное окно мерцало и пело.

“ Командир крыла, ” сказал Дайс. “ Если мы сможем открыть крышки бункеров, я предлагаю сделать это прямо сейчас. Освободи Вилли, в конце концов.

“Я так не думаю”, - сказал доктор Винг. Она упала во вращающееся кресло, положила правую руку на компьютерную консоль, нацелив на Брауна короткоствольный пистолет 38-го калибра, смертельно бледный, но мрачный и решительный.

Браун схватил свой патрон, начал поднимать его, и она выстрелила. Пуля разнесла снаряд на осколки, попала Брауну в плечо и отбросила его к панели управления.

“Это важные экспериментальные образцы, - сказал Уинг, - и я не позволю вам вмешиваться в работу”.

“ Сука, ” выругался Гаррет и наклонился вперед. У него текла кровь из ушей, глаз и носа, лицо превратилось в кровавую маску.

Уинг отшвырнула стул, Гарретт налетел на нее, и они упали, неуклюже сцепившись.

“ Не мог бы ты нам помочь, старина? ” обратился Браун к Дайсу. - Кажется, у меня лопнули нервы.

Дайс подошел к панели управления. Это было ошеломляющее множество переключателей и кнопок. Он понятия не имел, из-за чего откидываются крышки бункеров.

- Ищи юмор в сфере услуг, приятель, - выдохнул Браун, закатив глаза и едва не упав в обморок.

Винг и Гаррет дрались, как дети. Боль пронзила череп Дайса, от сверхзвукового воя затряслись его хрупкие кости. Перед глазами у него все поплыло.

Что бы ни случилось дальше, это зависело от него. У него не было постоянного приказа освещать ситуацию.

Он нашел панель управления мониторами и переключился на ВНЕШНИЙ ВИД. На экране телевизора появилась новая серия изображений — глыбы бетона, окруженные низкорослой, выжженной солнцем растительностью. Некоторые плиты, закрывавшие бункеры, были украшены замысловатыми граффити. В один был вделан каркас пляжного зонтика. Все они начали трескаться, но заглушки, установленные в конце холодной войны, все еще держались. Дайс знал, что его голова взорвется раньше, чем разлетятся заглушки. Если бы их не удалось сдвинуть, все в этой комнате умерли бы от разрыва кровеносных сосудов — или мозгов — еще до того, как Калий оказался бы на свободе и занялся своими непостижимыми делами.

Служебный юмор? Что имел в виду Браун? Почему он просто не мог четко изложить свою позицию?

Дайсу пришлось вытереть кровавые слезы с глаз и сосредоточиться.

Секция главной доски состояла из двадцати ручек, грязных и давно неиспользуемых. Выцветшая наклейка над ними гласила: НЕ ВСТУПАЙТЕ В ТРЕТЬЮ МИРОВУЮ ВОЙНУ, ЕСЛИ КРЫШКИ БУНКЕРОВ НЕ НАХОДЯТСЯ В ВЕРТИКАЛЬНОМ ПОЛОЖЕНИИ. Там должна быть гидравлика, или взрывные болты, или какие-то другие ручные средства открывания бутылок, чтобы ракеты могли вылететь. Дайс повернул ручку Три, и раздался толчок когда давление внутри спало.

Солнечный свет падал в бункер, на паводковую воду и вращающуюся Голубую монету.

Дайс повернул остальные ручки, столько, сколько смог, и как можно быстрее.

На мониторах одна за другой лопались крышки бункеров, как пробки от шампанского. Из них выросли рощи хрустальных деревьев.

Давление исчезло. Вибрация все еще была, но перешла в другой, несмертельный регистр.

“ Бункеры открыты, ” сообщил Дайс Брауну, который зашевелился. - Запуск неизбежен.

Виноваты ли были эти Акции? Или это произошло бы в любом случае? Будучи мертвым и все такое, командующий, безусловно, взял бы вину на себя, когда сенатор Блисс настоял на всестороннем расследовании. Вероятно, еще четыре или пять скандалов можно было бы свалить на него в ходе наведения порядка.

Дайс поднял Брауна с пола и усадил во вращающееся кресло.

Заключенные отбыли четким строем, на мгновение зависнув над входами в бункеры, а затем взмыли ввысь.

Браун присвистнул.

Дайс молился Богу, папе Легбе и Отцам-основателям, чтобы Вилли и его братья направлялись в открытый океан, а не собирались запускать программу опустошения прибрежных городов мира. Возможно, синие не понимали, что их пытали. Или, возможно, у них не было человеческой потребности в мести.

Уинг резко обругал их на рабочем британском, вставив в инвективу странное китайское слово. Гарретт стоял на четвереньках у ее ног, из носа и ушей текла кровь, но ему удалось приколоть рукав чонсама ученого к консоли, вонзив свой большой нож по самую рукоятку. Она не могла освободиться.

К тому времени, когда Дайс и Wing Co Браун выбрались на открытое пространство и оказались на поверхности острова Грейт-Джеймс, голубое небо было пустым, если не считать двадцати белых инверсионных следов, которые ветер уже превратил в ряд перевернутых вопросительных знаков. Все они были направлены на север и резко обрывались.

Ушли через свою собственную кроличью нору. Вернулись туда, откуда пришли, или туда, куда собирались идти дальше.

Из яркого света и марева жары Крис Монтори направилась к бункеру, улыбаясь, как шестилетняя девочка на вечеринке по случаю своего дня рождения, волоча за собой вязаного кальмара. Роза Марии Блисс, спасенная от снотворного из-за анорексии, запугивала члена парламента, требуя немедленного доступа к командиру базы и медицинской помощи для ее святого отца. Пара солдат пробиралась через обломки разбитого бетона, вглядываясь в то, что осталось от входа в Третий бункер.

“На этом все”, - сказал командир крыла Браун, прижимая руку к поверхностной ране на плече, глаза его блестели и возбуждались из-под козырька бейсболки.

Дайс задумался, что он только что сделал и как он за это ответит.

Роза-оф-Мэри бросила члена парламента, набросилась на него и потребовала сообщить, кто здесь главный.

Дайс указал на командира крыла. Роза-оф-Мэри внимательно посмотрела на него, затем набросилась на Брауна, засыпая его вопросами.

Дайс отключил визгливого, мстительного ангела и посмотрел в пустое небо. Его кожа головы была горячей и зудела — на нем все еще была нелепая, а теперь и лишняя кепка. Он снял его и прижал к сердцу.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

О редакторе

Эллен Датлоу редактирует научную фантастику, фэнтези и короткометражки ужасов в течение сорока лет в качестве редактора художественной литературы журнала OMNI Magazine и редактора Event Horizon и SCIFICTION. В настоящее время она пишет рассказы и повести для Tor.com. Кроме того, она отредактировала около ста сборников научной фантастики, фэнтези и хорроров, включая ежегодную серию "Лучший хоррор года", и совсем недавно "Телесные потрясения: экстремальные истории телесного ужаса", " Когда становится темно: истории, вдохновленные Ширли Джексон", "Рождество и другие ужасы" и "Ночь и день".

Она получила множество премий World Fantasy Awards, Locus Awards, Hugo Awards, Bram Stoker Awards, International Horror Guild Awards, Shirley Jackson Awards, Splatterpunk Award и премию Posto Nero Black Spot за выдающиеся достижения в 2012 году как лучший иностранный редактор.Датлоу был назван лауреатом премии Карла Эдварда Вагнера 2007 года, вручаемой на Британском съезде фэнтези за “выдающийся вклад в жанр”, был удостоен премии Life Achievement Award от Ассоциации писателей ужасов в знак признания выдающихся достижений за всю карьеру и удостоен премии World Fantasy Life Achievement Award на Всемирном съезде фэнтези 2014 года.

Она живет в Нью-Йорке и является соведущей ежемесячного цикла чтений фантастической литературы в KGB Bar. Более подробную информацию можно найти на www.datlow.com, в Facebook и Twitter под именем @EllenDatlow. У нее две кошки.

OceanofPDF.com

Все права защищены, включая, помимо прочего, право воспроизводить эту электронную книгу или любую ее часть в любой форме или любыми средствами, электронными или механическими, известными в настоящее время или изобретенными ниже, без явно выраженного письменного разрешения издателя.

Это художественные произведения. Имена, персонажи, места, события и инциденты либо являются продуктом воображения автора, либо используются вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, предприятиями, ротами, событиями или локациями является полностью случайным.

Авторское право (C) 2008 Эллен Датлоу

Дизайн обложки : Аманда Шаффер

ISBN: 979-8-3372-0290-7

Это издание опубликовано в 2025 году компанией Open Road Integrated Media, Inc.

Мейден -Лейн, 180

Нью-Йорк, Нью-Йорк 10038

www.openroadmedia.com


OceanofPDF.com

ЭЛЛЕН ДАТЛОУ

ИЗ ОТКРЫТЫХ ДОРОЖНЫХ СМИ


OceanofPDF.com


Найдите полный список наших авторов и названий по адресу www.openroadmedia.com

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА НАС

@ OpenRoadMedia

OceanofPDF.com