# Общество девяти

Ник Картер

Ник Картер


ОБЩЕСТВО ДЕВЯТИ


Society Of Nine


Перевел Лев Шкловский в память о погибшем сыне Антоне


ГЛАВА ПЕРВАЯ


«Кишащий» — не то слово для Алжира. «Кипящий» подходило куда больше. Расположенный между умеренным Марокко на востоке и Ливией на западе, чуть левее безумия, он буквально кипел под североафриканским солнцем.


И я, Ник Картер, кипел вместе с ним, даже под навесом «Кафе Либерасьон». Мои глаза защищали очки с самыми темными стеклами, какие только можно было найти, но я все равно щурился, глядя на ослепительное солнце, танцующее на разноцветной плитке крошечной веранды кафе.


Жарко? Черт возьми, да, было жарко. Я слишком отчетливо чувствовал, как пот пропитывает белую льняную ткань моей рубашки и рисует темные пятна на чуть великоватом белом пиджаке.


Я сверился со своими служебными наручными часами со специальными штучками, которые делали специальные вещи. Три-двадцать.


Мой контакт опаздывал уже на двадцать минут. Это никогда не было добрым знаком, но и причин для паники пока не давало. Я допил последние несколько глотков сладкого мятного чая и позволил взгляду блуждать.


Окружающая обстановка совсем не пугала. Само кафе занимало большую часть тротуара на одном из широких проспектов, ведущих к Касбе. Вокруг меня сидела смесь бизнесменов и туристов, никто из которых не проявлял ко мне ни малейшего интереса. Все были либо поглощены своими разговорами, либо глазели на бесконечный парад арабов, бедуинов и запряженных ослами повозок, тащивших свои товары по этому последнему кварталу к стенам старого города.


Вдалеке я слышал это безошибочное попурри из болтовни и музыки, означавшее их цель. Касба — старейший торговый центр в мире.


— Желает ли господин еще чаю?


Его голос заставил меня подпрыгнуть в кресле на добрых три дюйма.


Когда мои глаза метнулись к его лицу, недоумение на физиономии официанта быстро сменилось улыбкой, обнажившей случайные прорехи там, где должны были быть зубы.


— Еще чаю, месье?


— О, да! Да, конечно, — вздохнул я, отвечая по-французски. Язык сохранился, хотя сами французы — нет. — Мерси, еще чаю, пожалуйста.


Он умчался, оставив меня собирать остатки самообладания.


Снова взгляд на часы. Три двадцать две.


Умно, Картер. Целых две минуты с последней проверки. Когда начнешь смотреть раз в минуту, тебе вручат золотые часы с гравировкой и отправят на пенсию в уютное кондо во Флориде.


Нервничаю? Да, я нервничал, и на то была масса причин. Не последней из них был сам Алжир. Мои глаза снова вернулись к пыльной улице и проследили за тем, как она исчезает под плиточной аркой в стене старого города.


Я бывал во всех этих местах: Танжер, Рабат, Касабланка, Фес, даже Триполи — цитадель Каддафи.


Но Алжир был уникален. Это был призрачный город, «запеканка» из смешанных культур, которая пеклась на солнце тысячи лет, пока не застыла в керамической неизменности. Что-то настолько неизменное просто обязано быть чуточку зловещим. Но также и таинственным... приятно таинственным.


Как фигуры двух женщин, идущих вверх по проспекту. Их длинные джеллабы едва шуршали, пока они пробирались сквозь людской поток короткими, изящными шагами. Их лица были закрыты, но сверкающий оникс их глаз манил, точно муэдзин, призывающий верных к молитве.


Я всегда верил в старую поговорку о том, что женщина наиболее чувственна для мужчины тогда, когда что-то оставлено воображению. Исходя из этого, мусульманские женщины безоговорочно выигрывают чемпионат. Мужчины ислама погрузили своих женщин в море одежд, оставив лишь крошечный островок оливковой кожи, выглядывающий из-за вуали. И все же, несмотря на ограниченность «обзора», арабские женщины, кажется, способны заглянуть в самую глубину вашей души и рассказать целые тома, не используя ничего, кроме глаз. Глаз настолько мягких, что в них хочется свернуться калачиком.


Когда две женщины поравнялись с моим столиком, та, что была ближе ко мне, впилась взглядом в мои глаза. В ее взоре было любопытство — любопытство и невероятная юность. Я улыбнулся и коротко кивнул ей, полностью ожидая, что она смущенно отступит.


Она этого не сделала. Если уж на то пошло, ее взгляд стал еще более пронзительным. Я слегка напрягся в кресле, пока ее пристальный взгляд, казалось, прошивал меня насквозь. Небольшой прилив адреналина ударил в позвоночник, принеся с собой осознание того, что я, возможно, столкнулся со своим контактом.


Я только начал быстро прокручивать в голове согласованные процедуры опознания, когда чары развеялись. Вторая женщина, внезапно осознав интенсивность контакта между мной и ее спутницей, выпрямилась и ткнула локтем в плечо молодой девушки. Юные глаза покинули меня, выразили кроткое извинение перед гневным взглядом старшей женщины и вернулись к смиренному изучению улицы перед собой.


Я снова откинулся назад и в очередной раз проконсультировался с насмешливым циферблатом своих часов. Три двадцать семь.


Пятиминутный перерыв. Лучше, Картер, гораздо лучше. Я не смог сдержать короткий смешок от смущения. Как я мог принять эти невинные глаза за свой контакт? За все годы в этом бизнесе я встречал сотни неизвестных лиц, у каждого из которых была своя завеса секретности, но глаза всегда были одинаковыми. Твердые глаза, никогда не бывшие мягкими, как у той девушки. Глаза, которые я искал, были похожи на колотый мрамор, в них не было тепла.


Это были те же глаза, с которыми я брился каждое утро. В глазах молодой девушки была тайна, но не было маскировки. Люди, с которыми я имел дело, все прятались за маской — либо созданной ими самими, либо кем-то другим. Как делал и я сейчас, обливаясь потом по милости мистера Вилли Гейса из Нью-Йорка.


У Вилли было две основные характеристики: во-первых, запястье, которое не согнешь и железным ломом, а во-вторых — гений маскировки, который спасал мою задницу в большем количестве случаев, чем я мог припомнить. С типичным изяществом Вилли превратил мои волосы из обычного черного цвета в ржаво-рыжий оттенок. К этому он добавил подходящие по цвету усы. Затем появился шрам, начинающийся у края моей правой брови и тянущийся вниз через скулу; шрам настолько реальный, что его не оспорил бы и хирург.


Последнюю завесу предоставил АХ. Моя личность: Лиам Макдэниел, британский подданный и ирландский революционер...


— Ваш чай, месье.


— Мерси. — Я пододвинул к нему два динара из кучки на столе передо мной.


— Я сделал этот чай особенным, месье, специально для вас, особенным.


Я с сомнением изучил смуглое лицо официанта. Он сиял, как школьник, его голова то подбадривающе качалась, то быстро дергалась в сторону моей чашки. Смирившись, я пригубил дымящуюся смесь, которую он принес. Едкая мята чая, казалось, наполнила мою голову, но вместе с ней пришла и незнакомая горечь. Мой вкус изо всех сил пытался идентифицировать аромат, но без успеха. Ясен был только один факт.


Что бы он ни плеснул в это варево, оно было алкогольным и крепким.


— За что мне такая честь? — выдохнул я.


Его улыбка стала невероятно широкой. — Алжир создан для отдыха, месье. Это город жизни. Я вижу, вы не расслаблены, месье, поэтому я сказал себе: «Я расслаблю его!». — Его улыбка немного поникла. — Я правильно поступил, месье?


— Да, — усмехнулся я. — Вы поступили очень правильно!


Я добавил еще два динара на его край стола и смотрел, как он удаляется с поклоном. Я откинулся назад, с благодарностью потягивая результат щедрости... и мужества моего официанта. В этой части города, рядом со старым городом, царили строгие мусульманские порядки, а значит — никакого алкоголя. Его задница могла оказаться в петле, если бы руководство поймало его на передаче выпивки местным или туристам.


Ничего не изменилось. Волны жара все так же выплясывали свои сумасшедшие узоры, поднимаясь от мостовой. Я не позволял им загипнотизировать себя и концентрировался на том, что было за ними, выискивая, высматривая неизвестное. Это было профессиональное заболевание, часть бизнеса. Бизнеса?


Я работаю на АХ — сверхсекретное подразделение разведки Соединенных Штатов. АКСЭ — это элитный клуб, избранные члены которого носят звание «Киллмастер». В этот клуб нелегко попасть, а покидают его обычно в гробу — если, конечно, от тебя найдут достаточно кусков, чтобы его заполнить. Ты не сможешь продержаться в нем столько лет, сколько я, если не научишься доверять своим инстинктам.


А мои инстинкты говорили предельно ясно: от этой миссии попахивало.


Я сделал еще глоток чая с «сюрпризом» и позволил мыслям восстановить цепочку событий, которые привели меня в «Кафе Либерасьон».


Трудно было поверить, что вся эта каша заварилась всего три дня назад. Я только что закончил задание в Калифорнии. Оказалось, что довольно большие партии расщепляющихся материалов утекали с атомной электростанции в Сан-Онофре и всплывали на ливийских судах у побережья. По меркам большинства миссий, эта была завершена довольно легко, и мне полагалась неделя-другая отдыха.


А это означало встречу с Пэм Макмэн.


Пэм становилась для меня все более сильным увлечением — это было то редкое сочетание красоты и ума, которое может заставить мужчину задуматься о чем-то серьезном. Ее лицо было воплощением точеного совершенства: идеально вылепленные скулы в ореоле темных шелковистых волос. Физически она была среднего роста, с элегантно сужающимися конечностями, граничащими с худобой. Но какой бы экономной ни была матушка-природа в отношении торса Пэм, она с лихвой компенсировала это парой огромных грудей, которые дразняще танцевали под любой одеждой, пытавшейся их скрыть.


И они так красиво танцевали в тот полдень три дня назад.


Мы были на середине теннисного матча. Из-за этого «представления» под ее блузкой и моих ожиданий от предстоящего вечера, она вела два сета против одного, а в четвертом сете счет был пять-ноль в ее пользу.


Мне было глубоко наплевать на счет.


Дважды до этого я пытался исследовать обещания в глазах этой прекрасной леди, и дважды попытка рассыпалась из-за экстренного вызова от Хоука. Но не в этот раз, я был полон решимости.


Она послала мяч прямо под мой бэкхенд, и я взял его на мушку. Но неожиданный крученый удар вернул его мне; лучшее, что я смог сделать, — это вяло отбить его в сетку.


Сет и матч.


Я подошел к сетке, чтобы поздравить ее, наслаждаясь сиянием ее улыбки. У нее были настолько идеальные зубы, что их хотелось попробовать на вкус.


Я как раз собирался это сделать, когда услышал визг тормозов автомобиля прямо за кортами.


Я понял. Не спрашивайте как, я просто понял. Не отрывая губ от обещания ее губ, я переключился на периферийное зрение и убедился в своей правоте.


Седан. Темно-синий, с рацией, которая не крутила блюз или рок. Она работала на двухстороннюю связь, соединяя машину с линией, завязанной на «Объединенную службу прессы и телеграфа». Именно так гласил логотип на борту.


Но для меня там было написано «АХ», и я понял, что, хочу я того или нет, я снова в деле.


Я пробормотал Пэм краткое извинение и пошел навстречу приближающемуся водителю. Я ожидал худшего, и я его получил. Экстренный вызов: Код Красный... Немедленно.


Это означало, что нельзя даже переодеться, но я выпросил несколько секунд передышки, чтобы принести извинения даме. Однако не успел я обернуться, как увидел, что ее ракетка прыгает по корту, а ее сладкие ягодицы уже устремились к противоположным воротам в сетчатом заборе.


Я вздохнул, водитель пожал плечами, и вместе мы отправились в безмолвное путешествие к Дюпон-Серкл, дому АХ и его преданного создателя Дэвида Хоука.


В подавленном настроении я вошел в приемную и обнаружил секретаршу Хоука, Джинджер Бейтман, стоящую у картотечного шкафа.


Джинджер была такой же упругой и пышной, как персики, которыми славился ее родной штат. Но поверх этой плоти она носила броню, которая была тверже и холоднее стали. Однажды я оставил на ней вмятину и даже проделал пару брешей, но так и не пробил насквозь.


Если что-то или кто-то и мог быть одарен природой лучше, чем леди, которую я только что покинул, так это Джинджер. Вот почему было так больно, когда она взглянула на меня и зашлась от смеха. Эта рябь смеха делала с ее грудью такие вещи, которые заставили меня вспомнить о том, что я теряю в этот момент с Пэм Макмэн.


— Ты смеешься, — сказал я.


— Я не могу удержаться.


— Меня только что осенило.


— Ты выглядишь так, будто только что сошел с экрана повтора «Я люблю Люси».


Я бросил быстрый взгляд на теннисный костюм, который все еще был на мне, и тщетно попытался придумать остроумный ответ.


— Заноза в заднице, — к сожалению, это было лучшее, что я выдал.


Должно быть, она почувствовала мое настроение, потому что следующим ее движением было подойти, обнять меня и слегка чмокнуть в губы.


— О, милый, — промурлыкала она, вкладывая в голос каждую унцию своего южного воспитания. — Ей-богу, Эшли Мастерс, вы, кажется, в полном замешательстве. Не беспокойтесь ни о чем. Моя карточка для танцев — ваша на следующем балу, слышите?


Вопреки самому себе, легкая улыбка тронула мои губы. Я посмотрел вниз, в темную ложбинку между ее грудями, и образ Пэм в моем сознании слегка затуманился.


— Что ж, благодарю вас, Луэлла-Ли, — я сделал все возможное, чтобы соответствовать ее приторной южной элегантности. — Значит ли это, что я могу быть вашим кавалером?


Она понимающе рассмеялась, прижимаясь ко мне еще плотнее. — Ну, право слово, я не знаю, Эшли... но это значит, что вы можете войти в мою беседку в любое время, когда пожелаете.


Блеск в ее глазах не оставлял сомнений в смысле сказанного, и Пэм сделала еще три гигантских шага к тому, чтобы стать воспоминанием. В очередной раз я задался вопросом, почему я никогда не пытался узнать Джинджер поближе за пределами мрачных стен АКСЭ.


Когда наше взаимное веселье поутихло, мне показалось, что я почувствовал тот же вопрос в ее голове. Он стал еще более явным, когда эхо нашего смеха затихло, оставив лишь мягкую реальность наших соприкасающихся тел.


Какая еще Пэм?


Я переместил руки так, чтобы обхватить ее мягкие ягодицы. — Что ты делаешь в ближайший час?


— Обедаю, — произнесла она, — с секретарем госсекретаря... сразу после того, как впущу тебя в кабинет босса.


— Ты когда-нибудь делала это на заднем сиденье «Шевроле», когда была маленькой девочкой?


— Нет, дорогой... когда я была уже большой девочкой. И это был «Кадиллак».


Раздался зуммер, и голос Хоука пролаял по интеркому: — Бейтман, живо его сюда!


— Как он узнает? — спросил я.


— Не знаю, — ответила она, — но он всегда узнает... правда ведь?


— Всегда.


Я неохотно отстранился, собираясь с мыслями перед входом в святая святых Хоука. Когда я подошел к двери, голос Джинджер остановил меня: — Эй, Ник!


— Да? — я обернулся.


Озорная улыбка промелькнула на ее прелестном лице, когда она указала на мои теннисные шорты: — Классные булки! — Ее брови запрыгали вверх-вниз в манере Гроучо Маркса для бедных.


— Стерва. — Я вошел в кабинет Хоука, стараясь стереть ухмылку со своего лица.


Я вошел и сразу был поражен тремя разными ощущениями. Первое — знакомые запахи кожи, красного дерева и сигарного дыма, которые всегда пропитывали кабинет Дэвида Хоука; второе — точеные черты лица и стальные глаза самого Дэвида Хоука; и третье — неожиданное присутствие третьего лица.


Мое уныние быстро сменилось облегчением и удовольствием, когда я узнал гостя. Это был Дэвидсон Харкорт, один из лучших умов, когда-либо взращенных британской разведкой. Наши пути многократно пересекались в совместных американо-британских операциях, но в основном по разные стороны его рабочего стола. Лишь однажды мне довелось работать с ним «в поле», и его оперативная хватка оказалась такой же гибкой и изобретательной, как и его ум.


Хрупкое тело Харкорта, казавшееся еще меньше в неброском костюме, приподнялось, чтобы поприветствовать меня. Его глаза за толстыми линзами очков, которые он носил постоянно, выразили ответный восторг. Он протянул мне свою узкую ладонь.


— Сэр, старина, рад вас видеть! — сказал он. — Выглядите прекрасно, я погляжу. Да, весьма недурно.


— Определенно, — ответил я. — Весьма недурно.


Я пожал протянутую руку с осторожностью, подобающей раненой птице. Это была одна из особенностей Харкорта: ты всегда помнил о его физической хрупкости, хотя на самом деле он мог выдержать любой удар.


Именно так он и выживал... в бизнесе выживания.


— Очевидно, в представлениях нужды нет, — раздался скрипучий голос Хоука. Он тоже поднялся, скорее из уважения к гостю, чем ко мне, я был уверен, но тон его голоса дал нам всем понять: пришло время для дела, а не для воссоединений.


Мы втроем уселись в кресла, и я приготовился слушать суровый инструктаж Хоука.


Ждать пришлось недолго.


— Прости, что выдернул тебя, N-3. Это не по правилам, я знаю, но это дело буквально свалилось нам на голову. Уверен, ты поймешь необходимость, когда мы продвинемся дальше.


— Я понимаю, сэр. Должно быть, это что-то важное.


— Так и есть, — заверил Хоук. — Полагаю, будет лучше, если Харкорт сначала введет тебя в курс дела со своей стороны.


— Да, конечно, — сказал англичанин, устраиваясь в кресле и открывая портфель, лежащий на полу рядом с ним.


— Все началось два дня назад, — начал он. — Кажется, в одном из захудалых районов Сохо произошел банальный наезд — водитель скрылся с места происшествия. Парня звали Лиам Макдэниел.


Харкорт сделал паузу, чтобы достать досье, и передал его мне, прежде чем продолжить.


— Местные констебли разыскали его квартиру и, разумеется, провели обыск. Но, похоже, он владел рядом довольно необычных предметов. Вы увидите их список в середине страницы.


Мой взгляд метнулся к списку в рамке. Это и впрямь было необычно.


(ОДНА СНАЙПЕРСКАЯ ВИНТОВКА БРИТАНСКОГО ПРОИЗВОДСТВА, РАЗБОРНАЯ; ОДИН СНАЙПЕРСКИЙ ПРИЦЕЛ С ИНФРАКРАСНЫМ АДАПТЕРОМ; ОДИН ГЛУШИТЕЛЬ; ШЕСТЬ РАЗРЫВНЫХ ПУЛЬ)


Я тихо присвистнул. — Звучит как главный стенд на блошином рынке для наемных убийц, — пробормотал я.


— Именно, Николас, — ответил англичанин. — К счастью, констебли подумали так же. Учитывая размах арсенала этого малого и тот факт, что стены его комнаты были заклеены газетными вырезками о различных террористических актах и угрозах, местные ребята сочли нужным связаться с нашим антитеррористическим отделом.


Харкорт на мгновение прервался, чтобы достать трубку и кисет с табаком. Я воспользовался этой паузой, чтобы еще раз изучить список.


По выбору «железа» можно многое сказать об убийце. Само оружие говорит тома. Простой пистолет или обычная винтовка говорят об их владельце одно из двух: либо он дилетант, либо он — расходный материал. Наличие прицела подразумевает как минимум определенную заботу о выживании; он создает дистанцию. Глушитель подразумевает еще больше: дистанцию и секретность, и, по крайней мере, достаточное замешательство относительно источника и места выстрела, чтобы дать хоть какую-то надежду на побег.


Мелкий шрифт, вкрапленный в список, давал еще больше информации. Винтовка: специальный канал ствола, индивидуальная подгонка прицела. Определенно профессионал. Винтовка была разборной: признак индивидуального вкуса. Человек чувствовал себя комфортно только со своим собственным оружием и был готов рискнуть при транспортировке, чтобы использовать именно его. Очень профессионально.


Пули делали свое собственное заявление. В то время как оружие говорит об исполнителях, снаряды раскрывают цели. Есть два способа, которыми человеческое существо может пострадать от удара пули. Либо поражаются жизненно важные органы, что приносит смерть, либо снаряд проходит мимо них, но создает такой внутренний шок, что цель погибает. Грязно, но эффективно.


Разрывные пули уже оборвали жизни нескольких моих друзей и как минимум двух других Киллмастеров с рейтингом N, которых я знал. Они обладают уникальной способностью фактически взрываться при контакте, забирая с собой на сорок-шестьдесят процентов больше человеческого тела, чем обычные пули. Я лично видел, как шесть человек умирали от того, что должно было быть не более чем ранением в плечо или ногу.


Кем бы ни была цель этого человека, его смерть явно была очень важна.


Мой взгляд вернулся к Харкорту; его трубка источала тот особый аромат смеси турецкого табака и ванили, по которому я научился узнавать его присутствие. Его голос, пробивавшийся сквозь мундштук трубки, не был лишен иронии.


— Полагаю, здесь уместна фраза «серьезная работа», а?


Я мог только кивнуть в знак согласия.


— Есть кое-что еще, Николас. Ребята из антитеррора зашли внутрь и провели в квартире более тщательный осмотр. Им удалось откопать вот это.


Харкорт снова полез в свой портфель и вытащил довольно потрепанную, истрепанную записную книжку.


— Похоже, джентльмен вел дневник, используя довольно неуклюжий шифр. Нашим криптографам не составило труда его взломать. Позвольте мне дать вам расшифровку.


Записная книжка отправилась обратно в портфель, а он передал мне большую пачку отпечатанных страниц. Я быстро просмотрел их.


— Думаю, вы обнаружите, что малый был весьма откровенен с самим собой, но, что более важно, он, похоже, выжидал время, ожидая контакта и инструкций.


— Задание от ИРА? — спросил я.


— Сначала мы так и думали, поэтому посадили в квартире человека и стали ждать, что вылезет из щелей. Результаты оказались весьма неожиданными.


Харкорт вытащил из портфеля еще одну пачку. — Это пришло на следующий день обычной почтой. — Он передал стопку мне.


Она состояла из нескольких отгрузочных документов, на вид вполне законных, и отпечатанного листа с инструкциями по экспорту небольшой партии религиозных товаров, направляемых в Кейптаун, Южная Африка.


— Железо? — осведомился я.


— Должно быть так, — кивнул он. — Отправитель проверен. Он не слишком привередлив к товарам, с которыми работает, но не занимается ничем по-настоящему крупным.


Остальная часть пачки состояла всего лишь из авиабилета до Алжира и еще одного отпечатанного листа с процедурой установления контакта.


— Как только спецы из антитеррора убедились, что непосредственных внутренних угроз нет, они передали дело нам. Южноафриканская компания, которой отправлено оружие, конечно, липовая. Вероятно, сам Макдэниел должен был забрать груз. — Харкорт подался вперед в кресле и задумчиво затянулся трубкой. — Затем мы попытались собрать информацию о самом Макдэниеле. Довольно загадочная личность. По рождению он, конечно, англо-ирландец, и не без сильных симпатий к делу ИРА. Но его истинные чувства, кажется, принадлежат любым народам, которых он считает угнетенными.


— Фрилансер? — предположил я.


— Похоже на то, да, — кивнул Харкорт, и очередное облако дыма вырвалось из его трубки. — Но это первое, что начало меня беспокоить.


— Что именно?


— Ну, — он сделал паузу, его глаза сузились, — как тебе хорошо известно, Николас, большинство наемных убийц вполне узнаваемы... по стилю и исполнению, если не всегда по лицу. Это их способ подписывать свою работу. Но Макдэниел оказался своего рода головоломкой. Его оборудование весьма индивидуально, как ты видишь... винтовка со специальным каналом ствола, доработанный прицел и так далее. Весьма серьезный набор для того, на кого у нас нет ни единой записи.


Я поймал себя на том, что разделяю его замешательство. — Совсем ничего на него нет?


— Ни капли. Ничего в Интерполе или в любой из наших братских спецслужб. Похоже, парень — не более чем щепка, которую внезапно вынесло на наш берег. И это вторая вещь, которая меня беспокоит. При таком количестве профи на рынке — зачем связываться с новичком?


— Что-нибудь по его нанимателю? — спросил я.


— Ничего конкретного, — ответил он, качая головой. — Наша единственная реальная связь была через того типа, который занимался отправкой груза. Мы его немного потрясли, но всё, что он смог нам сказать — это то, что договоренности заключались через какого-то чернокожего парня... с сильным акцентом, и, судя по звуку, такого же южноафриканца, как и адрес доставки.


Я не мог не согласиться с Харкортом: слишком много концов в бизнесе, который обычно завязывает себя в самые тугие узлы.


— Но почему вы пришли к нам? — спросил я. — По мне, так это выглядит как колониальное дело.


— На самом деле, по двум причинам. Во-первых, колониальные власти становятся немного раздражительными, когда мы суем нос в их маленькое шоу. Им нравится думать, что это не наше собачье дело. Мы это, конечно, игнорируем, но стараемся быть осмотрительными. Однако в наших попытках разгадать эту маленькую тайну мы наткнулись на определенные намеки, что, возможно, у вас, янков, там что-то затевается. Что-то крупное, судя по всему.


Взгляд Харкорта переместился на лицо Хоука. Если он надеялся уловить хоть тень реакции, его ждало разочарование. Черты лица Хоука были подобны железной маске.


— В любом случае, — продолжил он, — стало казаться, что это может касаться вашей компании больше, чем нашей, и мы решили поставить вас в известность.


— Благодарю, Харкорт. — Это был первый звук, изданный Хоуком с начала брифинга.


— Пустяки. Мы, ребята, должны приглядывать друг за другом, не так ли?


Хоук лишь кивнул.


— А вторая причина? — спросил я.


Харкорт в очередной раз залез в свой бездонный портфель. — Она говорит сама за себя, — сказал он, слегка посмеиваясь и протягивая мне фотографию. — Что скажешь, старина?


Я посмотрел на снимок. Мужчина на нем лежал на улице, на его лице застыло довольно удивленное выражение смерти. И тут я увидел это. Выражение на моем собственном лице не могло быть менее удивленным.


— Макдэниел? — ахнул я.


— Именно так, мой дорогой друг, — последовал ответ Харкорта. — Невероятно, а?


У меня не было слов. За исключением рыжих волос, рыжих усов и шрама на лице, я смотрел на идеального двойника не кого иного, как вашего покорного слуги.


Точная копия Ника Картера!


ГЛАВА ВТОРАЯ


Я мог только смотреть в ошеломленном молчании. Если у мамаши Картер и был сынок, о котором никто не знал, то я сейчас смотрел прямо на него. Это было жутко, и жути добавлял тот факт, что он лежал мертвым на улице Сохо.


Я едва заметил, как Харкорт покинул комнату. Лучшее, на что я был способен, — это пара нечленораздельных звуков в ответ на его вежливый уход. Голос Хоука, который уже вернулся на свое место за столом, наконец вернул меня к реальности.


— Жуть, правда? — Его зубы были сжаты на свежезажженной сигаре.


— Не то слово, — только и смог ответить я. Мне потребовалась пауза, чтобы перевести дух. — Какова предыстория?


Хоук слегка улыбнулся: — У меня есть две новости: хорошая и плохая.


Я кивнул: — Давай сначала хорошую. — Я сбросил кучу бумаг, которыми снабдил меня Харкорт, включая фото, на стол Хоука и откинулся в кресле, готовясь к инструктажу.


— Ну, — прорычал он. — Во-первых, в Южной Африке действительно намечается сделка; чертовски заманчивая сделка, если мы сможем ее провернуть. Как ты наверняка знаешь, вопрос представительства чернокожего населения — это самая большая «грыжа» Южной Африки.


Я снова кивнул.


Хоук откинулся на спинку своего огромного кресла. — И, как ты тоже наверняка знаешь, этот «черный вопрос» стал для России приглашением к активным действиям на юге африканского рога.


Еще один кивок.


— Чего ты точно не знаешь, так это того, что недавно мы добились существенного прогресса; секретного, разумеется, но весьма существенного. Как тонко намекнул Харкорт, у нас там что-то варится.


— Что-то крупное? — спросил я.


Хоук снова улыбнулся. — Рождественский ужин, — просиял он.


Его радость была заразительной. Я почувствовал, что улыбаюсь, несмотря на огромные знаки вопроса в моем мозгу. — А мне причитается приглашение?


Хоук подался вперед и похлопал по стопке бумаг, которые я положил на его стол. — Похоже, ты можешь стать почетным гостем.


— Тогда мне лучше узнать список гостей.


— Отлично. — Он встал и начал мерить кабинет шагами. — Ты знаком с именем Джозеф Никумба?


Я пролистал картотеку в своей памяти. — Вроде того, — ответил я. — Один из главарей движения чернокожих, верно? Ведет себя тихо, но его имя время от времени всплывает в газетах.


— Он гораздо больше, чем просто главарь, — сказал Хоук. — На данный момент, по крайней мере, с нашей точки зрения, он, вероятно, единственный ключ, который у нас есть, чтобы открыть дверь в Южную Африку.


— Он определенно не лезет на рожон, — заметил я.


Хоук позволил себе смешок. — Нам это на руку. На самом деле держать его подальше от газет было относительно легко. Он не размахивает пушкой, он никогда не убивал белых, и он выглядел бы нелепо в полевой форме. Он обычный профессор. В результате южноафриканская пресса его не трогает, потому что он не пугает белых, а международные агентства убеждены, что он вгонит их читателей в тоску. Он просто не тот типаж, на котором растут тиражи.


— Жалость какая, — вставил я.


— Да, — добавил Хоук, присаживаясь на край стола. Он вынул сигару изо рта и слегка подцепил выбившиеся нити табака на ее разлохмаченном конце. Продолжил он почти небрежно: — Кем он является на самом деле, так это нашей самой большой надеждой на установление власти чернокожих в Южной Африке... эффективной власти, при которой русские побредут паковать чемоданы. — Комок табачных нитей выразительно отправился в корзину для мусора.


— Он мне уже нравится, — сказал я, доставая одну из своих заказных сигарет. — И как именно он собирается это провернуть?


— Рад, что ты спросил, — сказал Хоук, возобновляя ходьбу. — Как ты, возможно, знаешь, проблема большинства переворотов в африканских правительствах — мирных или нет, коммунистических или нет — заключается в самих чернокожих. Или, говоря точнее, в структурах черных племен в африканской культуре.


Энергия Хоука переключилась на вторую передачу, пока я прикуривал сигарету.


— Когда колониальные державы пришли в Африку, они разделили «пирог» в соответствии со своими интересами. Границы и страны были согласованы без учета племенного деления, существовавшего с начала времен. В результате Африка превратилась в кипящий котел племенного соперничества и зависти. Колониальные власти дали этим произвольным делениям названия и нарекли их странами. И теперь, какая бы из них ни обрела независимость, ее история превращается в одно большое соревнование за то, какое племя будет держать вожжи; обычно в ущерб всем остальным племенам и, как правило, к назойливому восторгу Советского Союза.


Я кивнул в знак понимания. Пока что это был курс «История Африки: Основы». — И как здесь замешан Никумба?


Хоук замер и улыбнулся; такой улыбкой я видел его редко — обычно когда я вырывал победу из пасти поражения, даже если мне приходилось действовать на голом везении.


— Замечательная личность, — задумчиво произнес он, пожевывая сигару. — Вот его биография. — Хоук протянул руку к столу и подал мне папку. Я просматривал ее, пока он вводил меня в курс дела.


— Если вкратце, то дело обстоит так. Как я уже сказал, он профессор с двумя учеными степенями: одна — докторская по социальной антропологии из Университета Йоханнесбурга, вторая — докторская по психологии из Оксфорда.


Учетные данные впечатляли.


Хоук продолжал: — Ему повезло с уникальным воспитанием. Его отец получил необычайно хорошее миссионерское образование и занял небольшой государственный пост — один из тех редких символических жестов, которые делает правительство ЮАР, чтобы черные не возмущались слишком громко. Это позволило Никумбе получить образование выше среднего.


— И он, судя по всему, им воспользовался, — добавил я.


— Безусловно, — кивнул Хоук. — Но он никогда не забывал, откуда он родом. Его симпатии всегда были на стороне дела чернокожих, несмотря на то, что ему удалось избежать худших тягот. Еще в начале своего обучения он пришел к довольно поразительному выводу. Если племенные различия — это то, что разрывает Африку на части, то племенное сходство может стать тем, что соберет ее воедино.


— Дай угадаю, — предложил я. — Он изучил социальную антропологию, провел широкий обзор культур племен Южной Африки и вывел формулу того, как смешать их все в мире и гармонии?


— Умный мальчик, — улыбнулся Хоук. — Именно это он и сделал.


Я затянулся сигаретой, позволяя информации уложиться в голове. — Красивая теория, — сказал я наконец. — Но можно ли это реализовать на практике? Я имею в виду, это же огромный объем культурного материала, который нужно забросить в один «котел».


Хоук прервал свои блуждания и снова примостился на краю стола. — На самом деле не такой уж и огромный. В этом-то и интерес. Да, существует множество местных племенных вариаций. Но все они происходят от одного и того же культурного корня. Большинство чернокожих африканцев в Южной Африке — и я имею в виду не только страну, но и всю Африку к югу от Сахары — являются лишь ветвями одного и того же дерева; все они — банту.


Картина начала проясняться. — Ты хочешь сказать, что он изучил каждый из этих народов банту, отбросил различия и ухватился за коренные сходства, которые у них есть общими?


Хоук кивнул, пока я продолжал: — Одного я все еще не понимаю: если все эти племена, по сути, сошли с одного конвейера, почему они перерезают друг другу глотки?


Тон Хоука стал почти поучающим, как у школьного учителя, распекающего нерадивого ученика: — Не минимизируй эти различия, Ник. Они могут казаться незначительными... не более серьезными, скажем, чем разница между мятным джулепом южанина из Джорджии и похлебкой из моллюсков у жителя Новой Англии. Но было время, не так уж чертовски давно, когда тот же самый джорджианец снес бы голову парню из Новой Англии по малейшему поводу.


Я понял намек. — И он сможет это провернуть? — спросил я.


— Он уже это делает. Он провел невероятную полевую работу с некоторыми из самых отдаленных племен, и туземцы, которые когда-то сушили головы друг друга для украшения интерьера, теперь обмениваются там-тамами и играют в одних лигах по боулингу.


— Что ж, это здорово для чернокожих, — добавил я. — Но ему все еще нужно заставить колониальные власти передать правительство. Здесь культурные различия куда более обширны. Последнее, что я слышал: черный может получить пулю в голову просто за улыбку.


— Верно, — сказал Хоук. — И вот тут-то в игру вступаем мы. — Он обошел стол и вернулся в кресло. — Ты что-нибудь знаешь о Намибии? — спросил он, усаживаясь.


Я снова нырнул в банк памяти. Намибия — новое африканское название страны, ранее известной как Юго-Западная Африка. Теоретически это независимое государство, по крайней мере, с точки зрения Организации Объединенных Наций. В 1968 году ООН издала хартию, предоставляющую Юго-Западной Африке (или Намибии) полную независимость, но в реальности она полностью контролируется правительством ЮАР.


И на то есть веская причина. Намибия — один из богатейших в мире производителей золота и алмазов.


Когда в земле лежит столько богатства, неудивительно, что правительство ЮАР рискнуло пойти на любые санкции, чтобы сохранить контроль. Лучше иметь такие богатства, текущие в собственные сундуки, чем позволить им тратиться по чужому усмотрению.


Я поделился своими знаниями с Хоуком, и он дополнил их: — Такова ситуация на самом деле. Около года назад Никумба зашел в один из наших филиалов ЦРУ в Южной Африке и попросил аудиенции у начальника резидентуры. Мы были, мягко говоря, озадачены, но удивление сменилось предвкушением, когда он изложил одну из самых сладких сделок, которые мы слышали до сих пор.


Дым валил изо рта Хоука, как из трубы паровоза, когда он переключил свою энергию на третью передачу.


— Он был предельно прям в своих желаниях. Власть черных в Южной Африке — лишь вопрос времени. Единственный реальный вопрос заключается в том, что это будет за правительство и кто будет заправлять всем шоу. Предоставленный самому себе, Никумба знает, что вряд ли когда-либо получит больше, чем консультативную должность в любом вновь созданном режиме. В наши дни не так много социальных антропологов управляют странами. Власть достается парням из джунглей, с автоматами и в камуфляже.


— И Никумба чувствует, что может справиться лучше, верно?


— Он может! — В голосе Хоука снова зазвучал тот самый поучающий тон. — Во-первых, он единственный человек на Земле, который мог бы заручиться поддержкой всех чернокожих и преодолеть их племенные различия настолько, чтобы выковать настоящую нацию без насильственных мер. Но, кроме того, он более чем заинтересован в сохранении тех благ жизни, которые колониальные власти привнесли в его африканский мир.


Я рискнул предположить: — А это означает удержание Намибии?


— Именно так, — кивнул Хоук, направив сигару в мою сторону для убедительности. — Существует определенный сценарий рождения африканских наций, и Никумба отчаянно хочет его избежать. Вкратце он выглядит так: рождается страна, у руля встает один из ее благородных борцов за свободу. Черные ликуют и полны оптимизма, в то время как белые пугаются и пакуют чемоданы в поисках более «зеленых пастбищ». Вместе с ними обычно улетает экономическое будущее страны. Прогресс замирает, некогда ликующее население начинает проявлять беспокойство, некогда благородный борец за свободу начинает нервничать, и тут просачиваются русские, чтобы заставить всех грызть друг другу глотки. Внезапно — бац! Не успеешь ты выговорить «Патрис Лумумба», как происходит революция, и коммунисты прибирают к рукам еще один кусок Африки. Счастливее никто не становится, разумеется, но теперь, если ты пожалуешься, родная мать сдаст тебя в КГБ.


Глаза Хоука внезапно словно вспыхнули.


Никумба предлагает нам способ обойти эту проблему. Его условия были просты. Америка должна оказать полную поддержку африканскому правительству под руководством Никумбы. Наши обязательства должны быть тотальными... в экономике, промышленности, технологиях и, если потребуется, в военной сфере. Первоначально была надежда, что столь мощная демонстрация поддержки с нашей стороны поможет утихомирить страхи белых колонистов перед приходом чернокожих к власти.


— И как, помогло? — спросил я.


Хоук снова усмехнулся: — Этот человек не зря стал доктором психологии. Был короткий период возмущения тем, что Америка сует свой нос в чужие дела, и так далее, и тому подобное. Но это быстро сменилось восхитительно трогательным взрывом оптимизма среди белых. Как только колонисты поняли, что жизнь будет идти «как обычно», по крайней мере, в том, что касается их кошельков, они прониклись симпатией и к Никумбе, и к нам с энтузиазмом, который я могу назвать только яростным.


В моей голове промелькнула брошенная Хоуком ранее фраза. — «Рождественский ужин», — пробормотал я.


— Что? — Ничего. Продолжайте.


Хоук вскочил и возобновил свой маршрут по кабинету. — Никумба верит, что, успокоив страхи белых и удержав активы Намибии, он сможет избежать обычного цикла экономического взлета и падения, который сопровождает каждый африканский режим.


— И каков план игры? — спросил я.


— На данный момент, — ответил он, — сохранять всё в максимальной тайне. У нас есть поддержка всех людей, черных или белых, которые действительно что-то решают. Вопрос лишь в том, как преподнести это массам.


Я сделал последнюю затяжку и потушил сигарету, пока Хоук продолжал:


— Базовый план достаточно прост: массированное денежное и промышленное участие в Намибии и Южной Африке. Несколько корпораций уже сейчас начинают продвижение в эти регионы... имея в качестве стимула невероятно выгодные сделки по золоту и алмазам. Мы надеемся, что это участие убедит белое население в отсутствии ответной агрессии со стороны черных. Что еще важнее, мы надеемся, что это свяжет Южную Африку и Намибию воедино цепью общих экономических интересов, которую будет трудно разорвать.


Пока что всё это звучало осуществимо.


— С этого момента, — продолжал он, — передача власти Никумбе станет лишь вопросом времени. В ту же секунду мы начнем кампанию за его одностороннее признание.


Несмотря на серьезный тон Хоука, я не смог сдержать смешок. — Это не звучит слишком уж сложно. Покажите мне представителя в ООН, который не поддержит африканское правительство под руководством чернокожих, и я покажу вам кандидата на немедленную отставку.


— С самим признанием проблем нет. Настоящая «оркестровка» потребуется для того, чтобы заставить остальной мир признать суверенитет Южной Африки над Намибией.


— Прямые выгоды очевидны, — сказал я. — Мировое признание нового черного правительства освободит Южную Африку от различных торговых эмбарго и ограничений, которые навлекла их прежняя политика апартеида, открыв им и Никумбе путь в мировую экономику. В случае успеха удержание Намибии даст им практически монополию на золото и алмазы — мощная база, чтобы приветствовать новый мировой рынок.


— И тогда, — подхватил я нить, — Никумба направит большую часть этого новообретенного богатства в саму Намибию, создав волну общественных проектов и льгот, что одновременно укрепит экономическую связь и даст стремительный рост уровня жизни в Намибии.


— Таков сценарий. Мы надеемся, — продолжил Хоук, — что этот экономический бум плюс его личная харизма и власть над чернокожими во всей южной Африке принесут Южной Африке мандат на власть от самих народов Намибии на открытых выборах.


Сделка и впрямь была сладкой. Африка стремительно превращалась в крупнейшее поле битвы между нами и коммунистическим миром. Получить плацдарм в такой обширной и богатой минералами стране было успехом, которым нельзя пренебрегать.


Я перевел взгляд на Хоука, но он замолчал. Он подошел к окну в дальнем конце комнаты и, казалось, уставился вдаль, погруженный в глубокие раздумья. Сигара торчала изо рта, и я наблюдал, как около трех дюймов забытого пепла упали и рассыпались по его ботинку, прежде чем позволил себе нарушить тишину.


— Я так понимаю, это были хорошие новости.


Он обернулся, его сигара была готова к новым испытаниям. — Ага. Это хорошие новости.


— Давай послушаем плохие.


Черты лица Хоука несколько омрачились. — Я думаю, у нас утечка в группе переговорщиков.


Слова отозвались траурным эхом. В разведывательной игре ничто не угнетает сильнее, чем знание того, что у противника есть фотокопия твоего плана игры.


— Насколько мы уверены? — спросил я.


— Процентов на девяносто.


Я поморщился. — Да, — вздохнул я, — это почти наверняка.


Хоук медленно отошел от окна и снова сел за стол. — Мы в этом деле по-настоящему подставляем шеи, Ник. Любая утечка может нам навредить, а если она на таком высоком уровне, как начинает казаться, то это смертельно опасно. Одно дело, если бы речь шла только о Южной Африке. Мы выиграли, они проиграли, и Москва списывает это на издержки игры.


— Я так понимаю, камнем преткновения стала Намибия? — сказал я.


— Камнем преткновения! — Хоук издал недовольный вздох. — Это больше похоже на пескоструйную обработку. Группа, борющаяся за независимость Намибии, называется СВАПО (Народная организация Юго-Западной Африки). И они по самые афро погрязли в поддержке русских. Но сложность в том, что на этот раз мы играем не по правилам.


— Обычно мы выбираем свою группу, они свою, и мы оба сидим и смотрим, кто победит. Но Никумба хочет, чтобы мы вошли... напрямую, и если Москва разозлится достаточно сильно, они могут сделать то же самое.


До меня начал доходить полный смысл сказанного. — И из-за хартии ООН любое ответное действие русских должно будет получить хотя бы молчаливую поддержку мирового сообщества.


Хоук кивнул в знак согласия. — Нравится нам это или нет, но на этот раз мировое мнение на их стороне. Это бомба с часовым механизмом, Ник. Если мы введем морпехов, они сделают то же самое, и если мы начнем сталкиваться лбами там, не пройдет и месяца, как это начнет расползаться по всему земному шару.


На мгновение внутри у меня всё похолодело.


— Наша единственная надежда — быть на шаг впереди них, на цыпочках пробираться через эти довольно зыбкие переговоры и ждать, пока Никумба получит намибийский мандат.


— И мы не сможем этого сделать, — добавил я, — если Иван будет сидеть прямо посреди нашего совещания.


— Именно.


— Есть зацепки, откуда идет утечка?


Хоук покачал головой. — Пока нет. Прогрессия была слишком постепенной, чтобы зафиксировать точку. Сначала русские просто активизировали деятельность в регионе. С делом такого масштаба почти невозможно держать всё в железном секрете, и мы просто предположили, что они работают на слухах. Но затем, очень медленно, они стали появляться всё чаще. Стало казаться, что каждый раз, когда мы поворачиваем за угол, Иван уже ждет нас там. Мы больше не могли игнорировать тот факт, что информация просачивается с довольно высоких ступеней лестницы.


Хоук затушил остатки сигары и сделал глубокий вдох, медленно выдыхая.


— А потом пришли по-настоящему плохие новости. Два дня назад мы получили информацию, что в Африку прибыл не кто иной, как сам Юрий Беренко.


Юрий Беренко был одной из ярчайших звезд КГБ. Ходили даже слухи, весьма солидные, что он следующий в очереди на руководство всем ведомством. То, что Беренко вызвали из кабинета и отправили в поле, в шпионаже было эквивалентно тому, как гора идет к Магомеду.


— По моему глубокому убеждению, — продолжал Хоук, — тяжелую артиллерию выводят только тогда, когда знают, что на руках война.


— И если он ведет кого-то из нашей команды, — добавил я, — то этот человек, без сомнения, занимает высокий пост.


— И теперь вот это! — рявкнул Хоук, хлопнув ладонью по папкам Харкорта. — Мы уязвимы, Ник. Вся наша стратегия завязана на одном человеке: Никумбе. Он единственный, кто может сплотить чернокожих, и единственный, за кого проголосуют белые. Убери его со сцены — и вся операция развалится.


Я начал понимать ход его мыслей. — Ты думаешь, целью Макдэниела мог быть Никумба?


— Я не знаю, — вздохнул он. — Но мы не можем позволить себе игнорировать ничего из того, что сейчас направляется в Южную Африку.


— Могли ли русские нанять Макдэниела?


Хоук провел напряженной рукой по лбу, прежде чем ответить. — Вряд ли. Обычно они ведут свои дела сами. Им не нужно покупать помощь на стороне. Но такая возможность всегда остается. Макдэниел был британским подданным, и если бы он убил Никумбу, не составило бы труда представить это скорее как расовое преступление, чем политическое. Москва могла бы уничтожить и Никумбу, и всю операцию одним ударом, и мы бы слова не смогли вставить против.


Наступила зловещая тишина, пока мы оба думали. Казалось, мы пытаемся повернуть события вспять одной лишь силой воли. Наконец я сказал: — Что ты хочешь, чтобы я сделал, босс?


Реальность предстоящего действия, казалось, приободрила Хоука. — Очевидно, ты должен принять личность Макдэниела.


Он полез в верхний ящик стола и достал два авиабилета. Первый он бросил на мою сторону стола.


— Сначала ты отправишься в Нью-Йорк к Вилли Гейсу. Я уверен, что к тому времени, как он закончит с тобой, ты будешь больше похож на Макдэниела, чем сам Макдэниел. Что касается личности этого парня, дневник должен дать тебе все необходимые сведения. Его наниматели знают о нем не больше твоего, так что на этот счет заминок быть не должно.


Второй билет прыгнул из рук Хоука, накрыв первый. — Из Нью-Йорка ты направишься в Лондон, а оттуда пройдешь по маршруту Макдэниела в точности так, как он был ему дан.


— Какой-то контакт уже должен был состояться. Есть ли опасность, что меня раскроют перед нанимателем?


Хоук отрицательно покачал головой. — Маловероятно. Дневник указывает на то, что сам наем осуществлялся в одном...


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


К тому времени, как я добрался до Алжира, эти ноющие сомнения переросли в комок обнаженных нервов, от которых было невозможно избавиться. Даже жгучее утешение алкоголя в последнем глотке чая не могло унять бурление в моем животе.


Я знал, что официант будет убит горем. Я обернулся и оглядел кафе, чтобы проверить, нет ли его поблизости. Промелькнула мысль, что, возможно, еще одна порция его «особого варева» поможет утопить мои нервы, но потом я передумал. Сейчас было не время притуплять то немногое, что еще сохраняла острота моих чувств.


Я вернул мысли и взгляд на улицу и был немедленно вознагражден. Когда она впервые свернула за угол, я подскочил в кресле. Она была чертовски похожа на Пэм Макмэн. Те же темные волосы, такие же классические черты лица и столь же элегантное тело.


Но затем стали видны различия. Я снова откинулся в кресле и одарил приближающуюся мадонну тем интересом, которого она заслуживала. Черты ее лица были полнее, чем у Пэм, вполне европеоидные, но густая смуглота кожи намекала на каплю-другую черной крови в ее родословной. Ее грудь была меньше, чем у Пэм, но все же внушительной. Она была невероятно упругой и вызывающе выделялась под желтой шелковой блузкой. Ноги тоже были полнее, с той округлой, мускулистой формой, которая подразумевала, что они могут обвить тебя и никогда не отпустить.


Я поймал себя на твердом убеждении: арабские женщины могут быть таинственными, а воображение — стимулирующим, но видеть своими глазами — лучше.


Она была совсем рядом с моим столиком, когда наши взгляды встретились. Как и та молодая арабка ранее, она выдержала мой взор; никакого отступления. Но в отличие от той предыдущей встречи, я не почувствовал прилива адреналина. Она не была моим контактом. Этого не было в ее глазах. Ее глаза были цвета спелых оливок и выразительными, а не мраморными.


Я отстранился и повернулся, чтобы найти официанта. Я заметил его у одного из дальних столиков и уже собирался подать знак, когда почувствовал прикосновение к плечу. Я обернулся, готовый ко всему, кроме того, что предстало передо мной. Надо мной во всей своей красе стояла мадонна.


Ее голос был таким же полным и сочным, как и ее фигура. — Простите за беспокойство, но мне, кажется, нужны спички. С этими словами она протянула пачку своих сигарет. Это была обычная коробка «English Ovals», за одним исключением. На ее лицевой стороне было пустое место без печати, примерно полтора дюйма на полтора.


Мадонна только что инициировала первый шаг процедуры опознания. Мне потребовалась секунда-другая, чтобы прийти в себя и предложить свою часть. — Да, конечно, — пробормотал я. — Никаких проблем, дорогуша (luv).


Я вытащил коробок спичек из кармана пиджака и зажег одну. Я осторожно поднял коробок вместе с рукой, когда подносил огонь к ее сигарете. Она быстро его изучила. К лицевой стороне коробка был приклеен недостающий квадрат с пачки ее «English Ovals». Ее глаза вернулись к моему лицу, выражая подтверждение.


— Вы уверены, что я вас не стеснила? — прошептала она.


Я убрал спички в карман. — Совсем немного, дорогуша. Но если вы позволите мне угостить вас выпивкой, я уверен, это будет более чем компенсировано. — Мой акцент был чистейшим «йоркширским пудингом».


Она кивнула, улыбнулась и обошла столик, чтобы сесть. Дело сделано. Для любого наблюдателя это была случайная встреча; для нас — начало игры. Она села напротив меня и не стала терять времени даром. На ее лице сияла располагающая улыбка, но голос и манеры были сугубо деловыми.


— Я так понимаю, с отправкой религиозных предметов проблем не возникло? — Ее акцент был определенно колониальным.


— Никаких, дорогуша. Но ведь меня нанимали не для того, чтобы я совершал ошибки, не так ли?


На ее лице отразилось легкое раздражение, но улыбка осталась непоколебимой. — Понятия не имею, — проворковала она. — Может, приступим к делу?


— Как скажешь, дорогуша. — У меня возникло отчетливое ощущение, что я ей не нравлюсь.


Она полезла в сумочку и достала конверт. Она скользнула им по столу, нервно озираясь по сторонам. — Возьмите это, — сказала она, пододвигая его ко мне. — Внутри вы найдете инструкции, ключ от отеля и авиабилет. А также немного денег.


Я наклонился к столу, чтобы забрать ее подношение. Как можно незаметнее я сунул его во внутренний карман спортивного пиджака.


Она продолжила: — Эту ночь вы проведете в отеле. Утром выпишетесь и сядете на рейс, указанный в билете. Я тоже буду на этом рейсе, но вы не должны подавать виду, что знаете меня. Как только прибудете на место, следуйте инструкциям к своему отелю. Я буду в соседнем номере. Там вы получите дальнейшие распоряжения.


— И куда же именно я направляюсь, милочка (luvy)?


Мгновенная вспышка ярости пробилась сквозь ее фасад улыбки. Ее голос стал ледяным. — Южная Африка. Кейптаун, если быть точной. Внезапно ее взгляд метнулся вверх, и голос приобрел тон непринужденного дружелюбия: — А я останусь в Алжире до завтра. А вы?


Внезапное появление официанта объяснило перемену. — Собственно говоря, я тоже уезжаю завтра. Возможно, мы могли бы провести наш последний вечер вместе, а? Могу я угостить вас выпивкой?


— С удовольствием. Что вы порекомендуете?


Я посмотрел в лицо официанта. Его рот был растянут в идиотской ухмылке, а правый глаз постоянно дергался в серии того, что я мог принять только за одобрительные подмигивания. Он, несомненно, был убежден, что нашел причину моего недавнего нервного состояния.


— Послушай, дорогуша, почему бы нам не позволить официанту принести нам два его особенных чая.


Он поспешно показал мне большой палец и умчался выполнять заказ. Я наклонился ближе над столом и одарил её своим лучшим плотоядным взглядом. — Ну что ж, это звучит не так уж плохо. Как насчет того, чтобы немного развлечься в городе сегодня вечером? Это даст нам шанс узнать друг друга получше.


На этот раз гневный взгляд полностью вытеснил улыбку. — Думаю, нет! — Лед вернулся в полную силу.


Я изучал её какое-то время. Идея провести с ней вечер имела очевидные преимущества, но мой реальный интерес заключался в том, чтобы получить ответы на вопросы, крутившиеся в мозгу. Она была первым вопросом. Её поведение было сугубо деловым, но под всем этим скрывался страх. Это проявлялось в её постоянно мечущихся глазах и в дрожи руки, когда она затягивалась сигаретой. Она просто не выглядела как профессионал.


Я снова впился в её глаза. Мягкие. Слишком мягкие. Они были робкими, почти как у лани, и были бессильны скрыть котел страха, кипящий внутри неё. Пришло время попробовать еще раз.


— Послушай, дорогуша, то, что мы делаем дела, еще не значит, что мы не можем немного развлечься, верно?


В её ответе был яд. — Послушайте, мистер Макдэниел. Люди, на которых я работаю, нуждаются в ваших услугах, и как бы мне это ни было противно, я — лишь инструмент в исполнении этого желания. Но желание — их, мистер Макдэниел, а не моё, и я думаю, будет лучше, если мы будем иметь друг с другом как можно меньше дел.


— Ну же, милочка...


— И если вы назовете меня «милочкой» еще хоть раз, я так приложусь ногой, что ваши яйца сменят прописку.


Настала моя очередь включить лед. — Сделай это, деточка, и я лично возьму твою великолепную ножку и завяжу её узлом.


Последовала дуэль взглядов, и серьезность моей угрозы была четко установлена. Страх снова поселился в её глазах. Напряжение висело в воздухе, пока не появился официант и пока мы не сделали по несколько глотков чая. Тишина казалась ей более невыносимой, чем слова.


— Ладно, — проворчал я наконец. — Если «милочка» не твое любимое слово, дай мне имя, с которым можно работать.


Она помедлила мгновение. — Робин, — сказала она, и в её горле что-то перехватило. — Робин Брентон.


— Хорошо, мисс Брентон. Если не хочешь быть дружелюбной — это твои проблемы (your tea cake). Я прекрасно обхожусь без друзей, но я начинаю немного нервничать, когда остаюсь без ответов. Пока что твои приятели держат меня в слишком глубоком неведении относительно того, чем я занимаюсь, и я бы хотел, чтобы ты пролила немного света на общую картину.


Её глаза снова забегали. Она начинала действовать мне на нервы. Как только игра началась, мои собственные нервы милосердно успокоились, как это обычно бывает при переходе к действиям. Но теперь они возвращались, и с большей силой, чем можно было объяснить простым сочувствием к её страхам.


Мои глаза начали блуждать по сторонам, пока я говорил. — Ну? Я получу какие-нибудь ответы?


— Вы знаете столько, сколько вам нужно, — ответила она механически. — Вас будут должным образом информировать о том, что необходимо, когда это будет необходимо, и не раньше. А пока держите свои вопросы при себе, мистер Макдэниел.


— Прелестно, — вздохнул я.


На данный момент казалось лучшим сбавить обороты. Несмотря на мою прежнюю браваду, было определенно важно добиться расположения этой женщины. Без этого получение ответов превратилось бы в сомнительную перспективу, а она была слишком уязвимой и хорошенькой для такого.


Я добавил тепла в голос. — Я бы попросил тебя об одном, если можно.


Она самую малость расслабилась. — О чем же?


— Называй меня Лиам, — я улыбнулся. — Видишь ли, мой отец был одним из самых занудных ублюдков, когда-либо выползавших с картофельной фермы. Он получил шикарное образование в Дублине и стал директором маленькой школы в Уорике. И с того самого дня он не позволял никому, даже собственным детям, называть его иначе как «мистер Макдэниел»! У меня кишки сводит каждый раз, когда я это слышу.


Тень улыбки скользнула по её лицу, и я перевел взгляд на улицу, боясь спугнуть её. И именно тогда я заметил его.


— Хорошо... Лиам, — вздохнула она. — Полагаю, в этом я могу тебе уступить.


Я снова повернулся к ней с застывшей на лице ухмылкой, хотя мой голос охрип от напряжения: — Продолжай говорить! — Что? — пробормотала она. На смену мимолетному веселью пришло замешательство.


Я громко рассмеялся, прежде чем повторить: — Я сказал: продолжай говорить о чем угодно! Просто болтай и улыбайся.


Ей потребовалась секунда, чтобы прийти в себя, но в конце концов она подчинилась. Она начала тараторить о том, что это её первый визит в Алжир и как она проводит здесь время. Я поддерживал видимость беседы дежурными улыбками и короткими репликами в духе «неужели?», но мои мысли были бесконечно далеки от темы разговора.


Я уже заметил мужчину на дальнем углу, и теперь мне нужно было понять: один он или с подкреплением. Каждый мой механический ответ на её болтовню сопровождался взглядом в ту или иную сторону, пока я не осмотрел всю улицу и кафе.


Их было как минимум двое. Один подпирал здание на дальнем углу, другой сидел через два столика от нас, рядом с дверью во внутреннее помещение кафе.


Теперь у меня был ответ на вопрос: «Почему ко мне вернулся мандраж?». Это никак не было связано с ней. Есть одна особенность у тех, кто выживает в шпионском бизнесе: ты учишься доверять своему нутру почти так же, как глазам и ушам. Ты кожей чувствуешь врага.


А чекиста из КГБ можно учуять почти всегда.


В том, что эти двое из КГБ, сомнений не было. В них сквозит некая серая, лишенная юмора жесткость, которую невозможно скрыть никаким маскарадом. Эта серость покрывает их, как загар покрывает островитянина. Это наследственное. Представьте в уме любой образ СССР, любой пейзаж или городской вид, который кажется вам типичным для этой страны.


Ставлю десять к одному — солнца на этой картинке не будет.


Теперь я знал, что они здесь, и знал, кто они, но оставалось понять — зачем. Я был уверен, что за мной хвоста не было, значит, целью была «мадонна». Я не сомневался, что она дилетантка, а такие — легкая мишень для профессиональных «наружников». Единственным другим вариантом было то, что это её собственные «товарищи».


— Продолжай улыбаться, Робин, — сказал я. — Кажется, у нас компания. — Что?! — Её голова дернулась в сторону. — Не смотри! — шикнул я. — Просто ответь: это твои друзья? — Разумеется, нет! — Её возмущение и удивление были абсолютно искренними. — Что ж, похоже, они увязались за тобой, и нам придется от них оторваться. Согласна?


В её глазах снова поселился страх. — Как? — спросила она. — Во-первых, расслабься. Улыбайся, а потом извинись и уйди. Внутри наверняка есть туалет, и тебе внезапно приспичило туда зайти. И не бойся, если об этом услышат за соседними столиками.


Улыбка мгновенно вернулась на её лицо. — И какого черта я буду делать в туалете? — Ничего, дорогая. Оказавшись внутри, ты должна найти черный ход. Если он есть — выходи, найди официанта и жди меня. Если его нет — просто потяни время, припудри носик и выходи с видом человека, который только что стал на литр легче. Если понадобится, придумаем другой план.


Она сделала всё, как я велел, и скрылась в недрах кафе.


Я следил за громилой за столом — он не шелохнулся. Быстро проверил улицу. Второй оказался не таким сговорчивым. Он тут же рванул через дорогу, чтобы проверить заднюю часть здания.


Похоже, без грубой силы не обойтись. Я был к этому готов. Три моих лучших друга были при мне: Вильгельмина, мой 9-мм Люгер, уютно устроившийся под пиджаком; Гюго, тонкий стилет в замшевом чехле, прижатый к правому предплечью под рубашкой; и Пьер, крошечная, но смертоносная газовая бомба, занимавшая свое привычное место в «семейных реликвиях» Картера.


Внезапно я услышал фамилию Макдэниэл и увидел официанта в дверном проеме. Он крикнул, что меня просят к телефону. Я поблагодарил его и сделал быстрый глоток чая, давая официанту время исчезнуть.


Робин отлично справилась со своей ролью.


Видя, как его напарник исчез вслед за Робин, я был уверен, что громила за столом не спустит с меня глаз. Его нужно было нейтрализовать. Я не знал, насколько они хороши в рукопашной, но, по крайней мере, я мог проверить их по одному.


На моей стороне был эффект неожиданности. Я знал, что они раскрыты, а они — нет. Второй номер наверняка засечет нас сзади, но я верил, что смогу либо оторваться, либо вырубить его. Первая задача — отправить в отставку номер один.


Я встал и направился внутрь кафе, стараясь пройти вплотную к объекту. В паре шагов от него я симулировал спотыкание, навалился на него и мягко ударил ребром ладони по основанию черепа.


Билет в один конец в страну снов.


Его тело обмякло, голова упала на стол. Я быстро огляделся. Никто ничего не заметил. Чтобы так и оставалось, я взял пустую бутылку с соседнего стола и поставил перед ним, рядом с недопитым стаканом. Был уверен, что его оставят в покое — пусть проспится, раз «перебрал».


Я быстро вошел внутрь и заметил Робин в углу за баром. Атмосфера внутри была темной и прокуренной; борясь с резью в глазах, я проверил помещение на наличие подкрепления. Вроде чисто.


Я подошел к Робин, и мы двинулись по узкому проходу, который пах так, будто здесь тысячу лет жарили фалафель. Она показала мне дверь, и я знаком велел ей ждать. Медленно приоткрыл её. За дверью был узкий переулок. Со стороны выхода всё казалось чистым. Тогда я обернулся и заглянул в щель со стороны петель.


Второй номер заступил на дежурство!


Я вернулся к Робин. — Так, — прошептал я. — Один из наших приятелей всё еще на хвосте. Если повезет, у него приказ просто следовать за нами, и мы его стряхнем. Если начнется заваруха, падай на землю и не вставай до моей команды. Поняла?


Она кивнула. — А что со вторым? — Спит младенческим сном, спасибо за заботу.


Она схватила меня за руку с неожиданной силой. — Он мертв? — выдохнула она. Я осторожно высвободил руку. — Нет, но когда он проснется, голова у него будет трещать немилосердно.


Её накрыло волной облегчения. — Ну что, пойдем? — сказал я и взял её под локоть, выводя на улицу.


Мы направились прямиком к выходу из переулка. Я пристально смотрел вперед, но весь обратился в слух. Второй номер висел на хвосте и больше не пытался скрываться. Его шаги ускорялись. К ним добавился топот еще одной пары ног, а затем треск статики — у кого-то была рация.


Стало ясно: без разбитых голов не обойтись.


Я отпустил руку Робин и обернулся к преследователям. Их действительно было двое, и, к моему удивлению, они замерли как вкопанные. Причина выяснилась мгновенно.


Сзади послышался визг шин. Я обернулся и увидел темно-синий «Ситроен». Он въехал в переулок носом, отрезая путь к спасению. Водитель выскочил первым, но мое внимание привлек второй человек — тот, что сидел на пассажирском сиденье. Он выходил медленнее, так как руки его были заняты.


Готов был поспорить восемь к пяти, что это русский. Ни с чем не спутаешь автомат Калашникова АК-47.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Варианта было два: либо нас возьмут живыми, либо мы станем удобрением для какого-нибудь оазиса к югу от Алжира. Я решил готовиться к худшему и выбрал парня с Калашниковым своей первой целью.


— Робин? — слово тихо соскользнуло с края моего рта. Ответа не последовало. — Черт возьми, Робин! Не вздумай сейчас исчезнуть!


Я с облегчением услышал ответный шепот: — Я здесь.


Она была напугана, но голос звучал достаточно твердо, что давало мне надежду.


— Ты должна оказать мне услугу, лапочка. Это сработало. На слове «лапочка» она метнула в меня взгляд. Раз она еще способна злиться на такие вещи, значит, она всё еще в игре.


Я продолжил: — Рано или поздно они захотят прокатить нас на машине. Лично я ехать не хочу. Так что мне придется убедить этого типа с винтовкой...


Договорить я не успел. Пара рук толкнула меня в спину, швыряя к «Ситроену». Робин последовала за мной — её подгоняли не менее «нежно».


— О боже! — голос Робин сорвался на всхлип. Сейчас я не мог позволить ей расклеиться. К счастью, наши конвоиры держались на безопасном расстоянии.


— Потерпи, черт возьми. Мне нужна всего пара секунд, и всё. Сделай что-нибудь... что угодно... отвлеки их внимание на несколько мгновений.


— Но... что именно? — дрожь в её голосе не прибавляла мне уверенности.


Ответить я не успел. Снова толчок в спину, и я пролетел последние пару футов до капота машины. Меня тут же заставили лечь на капот и начали обыскивать. Вильгельмину нашли мгновенно. Я и не надеялся сохранить пистолет, но рассчитывал, что тот, кто его заберет, спрячет его за пояс.


Не повезло.


Оружие осталось в руках оперативника, готовое к выстрелу. Это стало моей второй проблемой.


Пьер не подходил. Газовая бомба требовала времени на реакцию, да и доставать её было неудобно. К тому же она могла накрыть и меня, и Робин.


Критически важно было сохранить Гюго — мой стилет.


Первый охранник, забрав пистолет, отошел назад, чтобы прикрывать меня, пока водитель «Ситроена» заканчивал обыск. Прежде чем он добрался до моего предплечья, я сжал правую руку в кулак и напряг каждое сухожилие, каждую мышцу.


Я затаил дыхание.


Прелесть конструкции Гюго в том, что он тонкий, как карандаш. Он крепится с двумя целями: во-первых, лежать точно между крупными сухожилиями запястья и предплечья, буквально исчезая, когда они напряжены. Во-вторых, при правильном угле поворота кисти и легком толчке о бедро или другой предмет он бесшумно и быстро скользит прямо в ладонь.


Я напрягся изо всех сил, и, к моему огромному облегчению, рука водителя прошла прямо по Гюго, не заметив его.


Первое препятствие было пройдено.


Теперь мне нужна была диверсия. Водитель отошел от меня, и я поднялся с капота. Я повернулся лицом к Робин, тщательно рассчитывая расстояние между собой и «Калашниковым». Её обыскивал тот придурок, что следил за ней. Он как раз закончил беглый осмотр её сумочки и собирался бросить её водителю «Ситроена», когда я повернулся.


Водитель поймал её.


Я мысленно поблагодарил обоих. По крайней мере, одна пара рук будет занята, когда я перейду к действию. Если, конечно, я перейду к действию.


Мой быстрый взгляд на Робин не внушил оптимизма. Человек, обыскивавший её, тратил на это гораздо больше времени, чем требовалось. Похотливая ухмылка на его лице была более чем красноречивой, когда он проводил чересчур тщательный осмотр под её юбкой. Она начала ломаться. В глазах заблестели слезы, а щеки заметно дрожали.


Я включил свое ментальное радио на полную мощность, молча призывая её обратить на меня внимание.


Любительская телепатия, должно быть, сработала. Её взгляд метнулся к моему в тот самый момент, когда мужчина начал прощупывать её блузку. Я едва заметно кивнул, надеясь, что она поймет: пора действовать.


Её глаза плотно закрылись, и слезы брызнули, когда обыскивающий сжал её правую грудь. Этот жест сопровождался гортанным смехом остальных наблюдателей.


Я мельком взглянул на «Калашникова». Он отступил на полшага назад, не сводя с меня глаз. Все мои ставки были на Робин. Всё должно было случиться сейчас, пока руки Ивана были на её груди.


И вдруг она зашевелилась. Иван как раз собирался оценить её левую грудь, когда она размахнулась и влепила ему пощечину. Шок от удара, скорее чем его сила, отбросил его назад на пару шагов.


Я воспользовался моментом, чтобы начать осторожно подбираться к винтовке. Мои ментальные приказы продолжали работать: «Умница, продолжай! Не останавливайся!»


Удивленное выражение лица Ивана сменилось медленной улыбкой. Он снова шагнул к ней, всем своим видом изображая прощение. Но как только он приблизился, он отвесил ей ответную пощечину.


Это потрясло её до глубины души. Она покачнулась на каблуках, а я продвинулся еще на шаг к своей цели, молясь, чтобы она не сдалась, чтобы продолжала злиться.


Она размахнулась и ударила его снова.


Умница! Я выиграл еще один дюйм.


На этот раз задержки не было, никакой маски улыбки перед контактом. С яростью, от которой мое сердце екнуло, русский снова ударил её, затем схватил за предплечья с силой, которая должна была их сломать, и швырнул на дальнюю стену переулка. Её голова с тошнотворным звуком ударилась о белую штукатурку.


И всё же он не остановился. Он поймал её на отскоке и еще дважды ударил ладонью по мягкой плоти её щек. Наконец его честь, казалось, была удовлетворена. Он медленно отступил и замер в ожидании её неизбежного обморока.


Эта схватка дала мне последние два дюйма, и Гюго уже надежно лежал в моей ладони.


Моя правая рука метнулась вперед, выпуская Гюго. Ошибки быть не могло, и Гюго сработал как часы. Он вошел точно в шею «Калашникова» и прошел насквозь, перерезав по пути дыхательное горло.


Выражение ужасающего шока застыло на лице мужчины. Моя левая рука перехватила винтовку. Я резко дернул её, но сопротивления не было. Его тело уже сдалось перед оцепенением смерти.


Пора двигаться дальше.


Второй проблемой был громила с Вильгельминой. В движущуюся цель попасть труднее, поэтому я метнулся влево, на ходу вскидывая «Калашников» в боевое положение. Моя спина ударилась о стену переулка, заставив меня замереть. У меня не было времени на прицеливание, когда против четверых — я просто начал поливать огнем в направлении цели.


Без вариантов.


Надо отдать должное — он успел вскинуть Вильгельмину, но моя первая очередь срезала его пополам, как сорняк.


Оставалось двое, и времени на раздумья не было. Инстинкт мгновенно бросил меня к человеку, который избивал Робин. С одной стороны, во мне горело неистовое желание отплатить ему тем же, что он сделал с ней; с другой стороны, я помнил, что руки водителя всё еще заняты сумочкой Робин.


К тому времени, как я повернулся к номеру три, он уже лез под пиджак за пистолетом. Очередная очередь из «Калашникова» отбросила его назад, пули буквально пригвоздили его руки к подкладке пиджака.


Когда он упал, я мысленно благословил Робин. Она не только обеспечила мне диверсию, но и вовремя пригнулась, уйдя с линии огня. Мне нужно будет поблагодарить её. Но это позже.


Остался последний.


Я развернулся для финала, но водителю к этому времени дали слишком много форы. Я надеялся, что сумочка Робин замедлит его, и теперь мне пришлось за это расплачиваться. Номер четыре был на голову выше своих приятелей.


Когда я повернулся к нему, он не суетился. Он ждал меня и был в движении. К несчастью, я успел лишь мельком заметить его, потому что в следующую секунду сумочка Робин врезалась мне прямо в лицо.


Я выстрелил вслепую, надеясь на удачу. Но удача кончилась. Меткий удар ноги пришелся по тыльной стороне моей кисти, выбив «Калашников». Пока другая моя рука отбрасывала сумочку, последовал второй удар, такой же точный — прямо в солнечное сплетение.


Я рухнул на землю с силой, которую трудно назвать комфортной. Остатки воздуха покинули мои легкие при ударе. Тонкий голосок в затылке кричал мне: «Двигайся!», но тело не слушалось. Я лежал, борясь за глоток воздуха, и пытался приподняться, но меня хватило только на то, чтобы опереться на локти.


К тому времени было уже поздно.


Пока мой разум кричал, его — действовал. К тому моменту, когда я сделал первый судорожный вдох, я уже смотрел в дуло его пистолета. Это мгновение, казалось, растянулось на вечность. Пока я пытался восстановить дыхание, он просто улыбался, выжидая садистски подходящий момент, чтобы поставить точку в моих усилиях.


Раздался выстрел.


Я зажмурился, а лицо исказилось в гримасе в ожидании обжигающей боли, которая перенесет Ника Картера в бессмертие.


Боли не последовало.


Я открыл глаза и увидел, как водитель оседает на землю, а там, где была левая сторона его черепа, расплывается огромный красный берет.


Это был мой первый сюрприз.


Вторым сюрпризом стало то, что, перевернувшись, я увидел Робин. В её руках всё еще дымилась Вильгельмина. Она опускала пистолет, с ужасом глядя на то, что только что совершила.


Я сделал себе пометку: никогда не недооценивай изобретательность и мужество дилетанта, особенно когда его жизни угрожает опасность.


Пистолет выскользнул из её руки, а она продолжала безучастно смотреть туда, где стояла её цель. Я быстро поднялся, подобрал Вильгельмину и подошел к Робин. Стрельба наверняка привлекла внимание, и нам нужно было поспешно отступать. Меньше всего мне сейчас была нужна паника.


Я стоял прямо перед ней, но её взгляд проходил сквозь меня, прикованный к воспоминанию о смерти водителя от её рук. Дыхание становилось тяжелым, в горле зарождался крик.


Первым моим порывом было дать ей пощечину, но следы побоев на её лице заставили меня передумать. Мне пришла в голову довольно необычная мысль. Если её спровоцировало насилие, возможно, нежность станет достаточным шоком, чтобы вывести её из этого состояния.


Повинуясь импульсу, я обхватил её лицо ладонями и прижался губами к её губам.


Они были твердыми и неподатливыми, но я продолжал настойчиво целовать её несколько секунд. Наконец я отпустил её. Она отступила на шаг и перевела дыхание. Она несколько раз моргнула и, наконец, сфокусировала взгляд на мне.


— Прости, — прошептала она.


Я вздохнул с облегчением. — Умница. Ты была великолепна. Теперь мне нужно, чтобы ты сделала только одно. Иди к машине, сядь на пассажирское сиденье и просто сиди. Ты меня понимаешь?


Она кивнула. — Я посмотрю, на месте ли ключи.


Она начала соображать — очень хороший знак. — Отлично, — ухмыльнулся я, благодарно погладив её по лицу. — А теперь бегом, у нас мало времени!


Она исчезла в мгновение ока.


Так быстро, как только мог, я обыскал всех четверых, попутно забрав сумочку Робин и Гюго. За исключением двух коробков спичек, обыск не принес ничего необычного. Сами по себе спички могли и не вызвать интереса, если бы не тот факт, что они были одинаковыми, хотя лежали в карманах разных людей.


На них были надписи на арабском, и я пытался разобрать вязь, когда услышал голос Робин: — Ключи в замке! Кажется, я слышу сирены!


Она была права; сирены звучали вдалеке, но приближались. Я сунул спички в карман и бросился за руль. Машина завелась мгновенно, и я выжал газ, выезжая из переулка. При первом резком рывке Робин снова закрыла глаза, но в остальном сохраняла спокойствие.


Я врубил первую передачу и рванул вперед, не сбавляя скорости, пока мы не затерялись в потоке машин на одном из больших бульваров. Только тогда я встроился в общий ряд.


И только тогда Робин снова открыла глаза.


В дороге мой ум наполнился вопросами. Я, Лиам Макдэниэл, явно не работал на русских. Тогда на кого я работал? И кого я должен был убить; и почему; и где?


Я посмотрел на Робин. Она смотрела в окно, придерживая блузку. С виду она казалась нормальной, но вялость тела и пустой взгляд говорили мне, что она в оцепенении. У неё был шок. Расспросы явно стоили отложить на потом.


Однако был один вопрос, который нельзя было откладывать. Я был вынужден нарушить тишину. — Я обязан тебе жизнью. Я знаю, что то, что ты сделала там, было тяжело, и мне хотелось бы найти способ придать всему этому хоть какой-то смысл. Но я не могу. Я просто благодарен тебе за то, что ты это сделала.


Молчание.


— Послушай, Робин, я знаю, что лучший твой друг сейчас — это одиночество. Но есть одна вещь, которую мы должны обсудить.


Снова никакой реакции.


Я вздохнул и продолжил: — Мы раскрыты, любовь моя. За тобой следили, меня засекли, и кто-то явно хочет видеть нас обоих в качестве почетных гостей на кладбище. За твоим отелем наверняка следят, твой номер наверняка обыскали, твои брони на самолет зафиксированы. И, насколько я знаю, содержимое конверта, который ты мне дала, сейчас обсуждает каждая домохозяйка в Северной Африке.


Наконец она шевельнулась. — Что нам делать?


Я мысленно пометил это как «слава Богу». — Во-первых, нам придется найти другое жилье. Есть предложения?


Она пожала плечами. — Я никогда здесь раньше не была. — Прелестно, — проворчал я. — Подожди минуту, — добавила она. — Но я кое-кого знаю! Арабская девушка. Она училась по обмену в Йоханнесбурге. Она была из Алжира. — Как её имя?


Наступила недолгая пауза, пока она собиралась с мыслями. — Аджана! Аджана Мусиф!


Я начал высматривать на улице любое место, где мог бы оказаться телефонный справочник. — Будем надеяться, что она не вышла замуж, — пробормотал я. — Почему? Ты ею заинтересовался? — за её вопросом последовал взрыв хихиканья.


Я лишь сердито взглянул на неё, прежде чем спросить: — Она примерно твоего размера? Снова взрыв смеха. — О боже, ты и правда заинтересован, не так ли!


У человеческой психики много способов справляться с запредельным напряжением. Её хихиканье начинало беспокоить меня так же сильно, как и её недавнее молчание. — Послушай, — сказал я как можно спокойнее. — Ты не можешь вернуться в отель, а тебе нужна свежая одежда. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы зрачки расширялись у каждого встречного отсюда до самой Южной Африки.


Она быстро глянула на свою блузку. — Да. Она примерно моего размера... или была им, во всяком случае. — Хорошо. Теперь: есть ли в твоем отеле что-то такое, с чем ты никак не можешь расстаться?


Она задумалась на мгновение. — Только одна вещь, которую я могу вспомнить. Она едва выговорила это: — Моя кружка Эсмарха, — и хихиканье возобновилось с новой силой.


Я терпел это столько, сколько мог. — Знаешь что? — сказал я. — Кажется, ты нравилась мне гораздо больше, когда была мрачной.


Хихиканье утихло, и она одарила свирепым взглядом сначала меня, а потом окно. В этот момент я заметил телефонную будку и притормозил. — Посмотрим, числится ли там мадемуазель Мусиф!


Перед тем как выйти, она повернулась и на мгновение посмотрела на меня. — Она не вышла замуж, — сказала она. — И интересоваться ею не стоит. — Короткая пауза, и широкая ухмылка озарила её красивое лицо. — Она лесбиянка! — С этим словом она выскочила к телефону.


Я только покачал головой, глядя ей вслед. А потом вспомнил о спичечных коробках. Достал их и снова изучил, но как ни старался, не мог разобрать знаки. Это были просто изящные арабские росчерки на картоне.


Я потянулся и открыл бардачок. Мне повезло: на дне лежала карта Алжира. Я вытащил её и начал осматривать улицу. Быстрый взгляд на Робин — она набирала номер. Хороший знак. Тем временем в зеркале заднего вида отразился свет фары приближающегося велосипеда с арабом в седле. Хвала Аллаху.


Я высунулся в окно и махнул ему рукой. Его английский был плох, но достаточен для общения. Я показал ему спичечные коробки. — Вы можете сказать мне, откуда это?


Его черные глаза заблестели, а из горла вырвался искренний смешок, когда он увидел логотип на обложке. — Уи, уи, месье, я знаю это место! — прокуковал он. — Это «Пекарня небесных наслаждений»! — «Пекарня небесных наслаждений»? — Наверняка он шутил. — Уи... очень особенное место, месье. Вам бы там понравилось! — От веселья он чуть не свалился с велосипеда.


Я попросил его показать, где это находится, и он сделал это, прочертив услужливым пальцем путь на моей карте. Я поблагодарил его и отправил восвояси, сделав его на несколько динаров богаче; его плечи всё еще подрагивали от смеха, когда он уезжал, маша рукой на прощание.


«Пекарня небесных наслаждений».


Наверняка мне снова повезло. Если бы на спичках было написано «Кафе», «Ночной клуб» или «Баня», я бы, возможно, выбросил их. В такие места люди ездят специально, если нужно — через весь город, потому что они отвечают конкретным вкусам или нуждам.


Но «Пекарня небесных наслаждений»... Обычно человек не едет через весь город за пончиком или кофе. И уж точно этого не делают вдвоем. Двое заходят в ближайшее заведение, и я искренне надеялся, что именно так и поступили наши «близнецы». У меня появился призрачный шанс выследить врага.


И я намеревался довести это дело до конца.


Спички вернулись в мой карман как раз в тот момент, когда Робин запрыгнула обратно в машину. — Она живет всего в миле отсюда, — сказала она. — И она до смерти рада предоставить нам кров и одежду. Её настроение явно улучшилось. — Отлично сработано, — выдохнул я и вывел машину в поток транспорта.


После паузы она добавила: — Мне нужно будет связаться со своими людьми. Запасные планы и всё такое. Я не ответил. — Мне нужно сделать это наедине.


Я посмотрел на неё и улыбнулся. — Без проблем, любовь моя. У меня у самого есть пара дел. В отличие от тебя, мои пожитки сейчас находятся в офисе «Америкэн Экспресс». Думаю, я не сильно рискну, если заберу их.


В спокойном молчании мы проехали милю до цели. Я остановил машину и подождал, пока Робин выйдет. Она вылезла, но помедлила и снова заглянула в открытое окно. — Лиам... будь осторожен. — Когда она говорила это, её лицо было почти по-детски невинным. — А это действительно важно? Она замерла, затем отвернулась и направилась к крошечному домику. Я вспомнил, что я перед ней в долгу. — Робин! Она обернулась и остановилась. — Спасибо. И ты тоже. Она улыбнулась и исчезла за дверью.


Пришло время сориентироваться и нанести визит. Робин сделает свой звонок в тишине и тайне, я заберу чистую рубашку и зубную щетку из «Америкэн Экспресс», а заодно попытаюсь отыскать ту самую кучу верблюжьего навоза, из которой вылезли наши четыре назойливые мухи.


ГЛАВА ПЯТАЯ


«Пекарня небесных наслаждений» оказалась притоном, борделем с фасадом из сахарной пудры и меда.


Она располагалась в нескольких кварталах от портовой части города. Запах Средиземного моря наполнял воздух, как парфюм. Я устроил наблюдение из подворотни прямо напротив, и мне не потребовалось много времени, чтобы понять, как работает это заведение.


В течение часа я наблюдал, как три матроса торгового флота, двое итальянцев, один турок и множество местных входили в заведение и получали ключ от номера. Затем они выходили и направлялись к следующему дверному проему. Это была выцветшая деревянная дверь, постоянно открытая, давно сорванная с древних петель. Через этот проем я видел, как мужчины поднимались по шаткой лестнице на второй этаж, где, я был уверен, они подбирали ключ к двери и ждали своих удовольствий.


Через несколько секунд после того, как они исчезали, дверь пекарни открывалась, и оттуда выходило одно из тех «небесных наслаждений», которыми так гордилась пекарня. Через пару минут она присоединялась к своему новоиспеченному любителю сладостей в его обители наверху.


Я заметил, что ассортимент пекарни был весьма разнообразен: «шоколад» и «ваниль», плотные «тарты» с обильной начинкой и тонкие, изящные «дамские пальчики», залежалый товар, который годами пылился на полке, и «свежеиспеченные булочки», едва вынутые из печи. К последней категории относились две девицы, которым на двоих вряд ли можно было дать больше двадцати одного года. Был даже один мальчик — подросток, красивый, но с глазами солдата, уставшего от войны.


Я уже начал проклинать свою удачу. Кисмет (судьба) снова подвела меня. Мои два русских приятеля вряд ли стали бы переходить улицу ради «пекарной» части бизнеса, но ради «небесных наслаждений» они, чего доброго, готовы были бы пересечь весь земной шар.


Я уже собирался списать всё это предприятие со счетов, как вдруг Кисмет снова перешел на мою сторону.


В пекарню вошел мужчина. Я еще не успел толком разглядеть его лицо, но по его выправке и манерам было ясно, что он здесь совершенно чужой. В нем не было ничего, что вписалось бы в обстановку. В нем не было ни лихорадочного нетерпения моряка, проведшего месяцы в море, ни пыли долгого одинокого каравана, приведшего его в этот оазис.


Одет он был просто: обычные коричневые слаксы, спортивная куртка и простой свитер с высоким горлом под ней. Ничего исключительного, если не считать того, что в собственной одежде он выглядел не в своей тарелке. Его осанка и манера держаться выдавали человека, привыкшего к костюмам — годами, и самым дорогим, которые только можно купить за деньги. Его одежда была скромной, но тело под ней — высокомерным; слишком привыкшим отдавать приказы, чтобы подчиняться воле нескольких хлопковых нитей.


Только когда он снова вышел на улицу с ключом в руке, я понял почему.


Я видел всего несколько фотографий этого человека, и ни одной свежей. Вероятно, именно это помогло мне узнать его. Я знал, что ему около сорока семи лет, но он пытался сойти за человека на десять лет моложе. Его волосы с проседью были выкрашены в блонд, но общий эффект напоминал копну серебра. На лице были очки в тонкой металлической оправе, которые едва ли могли скрыть ледяной холод в его глазах.


Костюмы определенно были его привычными доспехами, а власть — его мечом; та абсолютная власть, которую можно получить только в коммунистическом государстве.


Я смотрел на самого Юрия Беренко, следующего в очереди на пост главы КГБ.


Я наблюдал, как он исчезает на лестнице, и ждал, кто же к нему присоединится. Кто бы это ни был, это не будет случайный человек. Беренко не был любителем перепихнуться походя — ему это было не нужно. Если Беренко хотел развлечений, он мог заказать их через Москву по высшему разряду. Ему не нужно было рыскать по закоулкам Алжира в поисках девок.


Мои подозрения быстро подтвердились. Из пекарни вышла самая нетипичная «сладость». Она была черной и невероятно красивой. На ней было многоцветное дашики, в котором буквально тонуло её хрупкое тело. Её лицо, казалось, было высечено из черного дерева — само воплощение высокомерного вызова, увенчанное традиционной прической, щедро украшенной цветными бусами.


Это была африканская принцесса, перенесенная из пышных садов тропического леса, и в этой североафриканской полоске песка она чувствовала себя так же естественно, как жемчужина в свинарнике.


Я смотрел, как она идет по «дороге из желтого кирпича» к ожидающему её Беренко — походка размеренная и гордая. Нет, эта была не «ночная бабочка». Определенно, высший класс.


Я подождал еще несколько минут, чтобы увидеть, не присоединится ли к ним кто-то еще, но никто не пришел. Я заставил себя помедлить, пытаясь осознать то, что казалось самым невероятным подарком судьбы.


Беренко разгуливал бы по улицам без охраны не чаще, чем сам президент. Где-то должны были быть ищейки. И всё же улица была пуста, как душа головореза.


Я мысленно прокрутил список всех, кто входил в заведение, ища детали, которые мог упустить ранее. Нет. Ничего. В памяти не всплыло ничего, что дало бы мне хоть малейший намек на то, что предыдущие посетители были кем-то иным, а не теми, кем казались.


Беренко был один, если не считать девицы. По крайней мере, снаружи всё выглядело именно так. Внутри могла быть совсем другая история, но если под стропилами и прятались «крысы», то охотились они на Робин, а не на меня. Единственный громила, знавший меня в лицо, — это тот боров, которого я усыпил в кафе. Оставалось только надеяться, что он всё еще дремлет.


Перспектива была слишком заманчивой, чтобы её игнорировать. Мне нужно было знать, почему русские следят за Робин и каковы их намерения в целом. Я не видел причин не пойти прямиком к верхушке. Если и можно было раздобыть информацию, то никто не владел ею так, как Беренко.


Я вышел на улицу и направился к открытой двери. Я двигался настолько непринужденно, насколько позволяло мне бешено колотящееся сердце, навострив уши в ожидании первого же окрика «Ньет!», но его не последовало.


Я вошел в дверь и замер. Снова тишина. Я вытащил Вильгельмину из её гнезда под пиджаком и начал подниматься по лестнице. Время от времени раздавался старческий стон под моими ногами, когда ступни наступали на ту или иную древнюю ступеньку, но я не обращал на это внимания. Эти доски слишком привыкли к постоянному движению, как и люди, прошедшие по ним до меня, чтобы беспокоиться о тишине.


Я добрался до второго этажа и осмотрел коридор. Сплошные двери, слева и справа, и ни одного комми в поле зрения. Я вздохнул с облегчением.


А затем пробормотал тихое проклятие. Всё шло слишком гладко. Одно дело, когда судьба на твоей стороне, и совсем другое — когда она готова прыгнуть к тебе в постель. Меня всегда немного пугает, когда события развиваются чересчур беспрепятственно.


Я подождал еще несколько минут, но, вопреки моим опасениям, хаос просто отказывался являть свою уродливую голову.


Осторожно я двинулся по коридору, переходя от двери к двери и прислушиваясь к характерным звукам, которые помогли бы вычислить Беренко. Я слышал стоны и вздохи, мягкие шлепки кожи о плоть, скучный бубнеж юноши, легкие насмешки девочек-подростков, которые уже забыли, что такое юношеский смех.


И наконец я нашел их: спокойная беседа; единственным актом соития здесь был обмен короткими фразами на немецком — они обсуждали судьбу мира. Дверь была слишком толстой, чтобы я мог разобрать больше одного-двух слов за раз, поэтому я решил войти. Осторожно я проверил ручку, полностью ожидая, что она заперта.


Судьба не просто была со мной в койке; она жаждала продолжения и была на противозачаточных!


Я ворвался в комнату и захлопнул за собой дверь. Прижался спиной к стене, ноги были готовы к рывку влево или вправо, пока Вильгельмина обшаривала комнату в поисках ответной реакции.


Всё, чего я добился своими усилиями, — это ошеломленные взгляды Беренко и его дамы. Они сидели на кровати, полностью одетые, и обнимали лишь собственные причины находиться здесь.


Я навел Вильгельмину точно в переносицу Беренко. — Выводи их, сейчас же! — рявкнул я. Оба посмотрели друг на друга с непониманием. — Выводить кого? — спросил Беренко.


В тот момент я и сам не был уверен. Комната была пуста: четыре голых стены, даже ни одного шкафа, чтобы разбавить монотонность. Однако там было два больших окна. Здания здесь были типичной средиземноморской постройки: огромные, квадратные, с открытым внутренним двором. Через этот двор я видел окна остальной части здания.


Если у Беренко и было сопровождение, они, без сомнения, занимали одну из комнат напротив и сделали это задолго до того, как я начал свое дежурство.


— Оба, живо! — отрезал я, используя Вильгельмину для пущей убедительности. — К окнам. По одному на каждое, лицом к стеклу, перекройте обзор и держите руки на виду.


Поднялся только Беренко. Девушка просто смотрела на меня. Я дал ей возможность хорошенько рассмотреть канал ствола Вильгельмины. — Шевелись! — крикнул я.


Беренко спокойно повторил мои инструкции девушке на немецком. Она кивнула, встала и подошла к правому окну, в то время как Беренко занял место у левого. То, как подчеркнуто велся этот вербальный обмен, не укрылось от моего внимания.


Я приблизился к ним, чувствуя себя в относительной безопасности — никто со стороны двора не станет стрелять, пока на линии огня стоит босс.


Я быстро обыскал их на наличие оружия. Конфисковал у Беренко его «Вальтер» и сунул в карман пиджака. Девушка была «чиста». Убедившись, что единственный аргумент в этом споре остался у меня, я сместился влево и прижался спиной к стене с окнами.


— Ладно, оба обратно на кровать!


Беренко повернулся и сопроводил черную красавицу обратно на их прежние места на кровати, пока я быстро осматривал стену за собой. Справа от меня и чуть выше зияла огромная трещина в стене, сильно запачканная временем или какими-то специфическими «наслаждениями», пришедшимися по вкусу кому-то из прежних жильцов.


Я снова повернулся к своим «сожителям».


Оба пристально изучали меня: она — с холодной оценкой, он — с предельным сосредоточением.


— Видите это? — я кивнул в сторону трещины на стене. — Я хочу, чтобы вы оба смотрели только на неё. Что бы я ни делал, куда бы ни пошел, вы не должны изучать ничего, кроме этой трещины. Я достаточно ясно выразился?


Беренко снова перевел инструкции на немецкий.


Пока он говорил, я сполз спиной по стене и, пригнувшись значительно ниже подоконника, перебрался на другую сторону окон. Затем я выпрямился в углу позади них, держа их под прицелом.


Точнее говоря, я прикрывал собственный зад. Если у Беренко была подмога и если эта подмога занимала одно из соседних окон, они уже знали, что я здесь и настроен недружелюбно. Не имея возможности пристрелить меня через окно, они, без сомнения, бросятся к двери.


Но им понадобится наводка.


Кто-то должен остаться у того окна, чтобы координировать их. И в данный момент этот парень будет следить за глазами моих пленников, пытаясь вычислить мое местоположение. Как только горилы у двери будут готовы, они ворвутся с пальбой.


Я надеялся, что их огонь будет направлен в сторону той самой трещины, на которую уставились Беренко и его девица.


Я ждал звуков начала заварухи. Прошло минуты две, прежде чем Беренко нарушил тишину. Он заговорил на чистом английском с акцентом. — Боюсь разочаровать вас, мой добрый друг, но мы с дамой... одни.


Я хранил молчание, ожидая неизбежного. Я не собирался давать им голос, по которому можно было бы определить мою позицию.


Прошло еще две минуты. Беренко заговорил снова: — Никакого подкрепления нет, друг мой. Ваша осторожность, не говоря уже о навыках, заслуживает восхищения. Но мы, кажется, тратим драгоценные мгновения в нелепом ожидании, тогда как время лучше было бы потратить на улаживание этого маленького недоразумения. Вы не согласны?


На его лице играла раздражающая полуулыбка. Еще больше раздражала растущая вероятность того, что он говорит правду.


— Я бы рад тебе поверить, — пробормотал я наконец sotto voce (вполголоса), — но я никак не могу свыкнуться с мыслью, что Юрий Беренко разгуливает под дождем без пары-тройки «зонтов».


Несмотря на мой строгий приказ не сводить глаз со стены, «принцесса» отвела взгляд и бросила на Беренко мрачный взор. Я быстро исправил ситуацию. — Еще раз отведешь глаза от стены, дорогуша, и у тебя в волосах появятся две новые бусины, обе из чистого свинца!


С полным пренебрежением она обернулась и уставилась на меня. Мой палец инстинктивно напрягся на спусковом крючке, но паническая поспешность в голосе Беренко остановила финальный нажим. — Дурак! Она не понимает по-английски!


Я и сам уже это понял, но Беренко об этом знать не обязательно. Притворяясь, что не знаю языка, я мог добиться двух целей. Первая была достигнута: усложнить коммуникацию, держать Беренко в напряжении и лишить его бдительности. Второе преимущество должно было проявиться со временем: если они решат поделиться секретами, то сделают это на немецком, а я смогу подслушать.


— Вели ей смотреть на стену, Беренко!


Он гневно посмотрел на меня, а затем тяжело вздохнул — так вздыхает отец, чей сын промотал все карманные деньги. — Скажите ей сами, мистер Картер. Вы знаете язык не хуже меня!


Так он меня знает! По какой-то странной причине я был польщен. Что ж, прощай, конспирация. Первый раунд за Беренко. Я повернулся к девушке и изрек на изысканном тевтонском: — Либо смотри на стену, фройляйн, либо мне придется превратить твое личико в братвурст (жареную колбасу)!


Она подчинилась, но прежде буквально выпотрошила меня взглядом. Её глаза были как две пули, только что вынутые из морозилки.


Я посмотрел на Беренко. При первых звуках моей немецкой речи на его губы вернулась самодовольная полуулыбка. С этим нужно было что-то делать; нужно было его пронять. Беренко слишком долго в этом бизнесе, чтобы я мог надеяться, что он добровольно выложит важную информацию. Он заговорит только если потеряет контроль над эмоциями, а для этого мне нужно было ослабить его хватку.


Я поставил на то, что в отношениях с девушкой он использует не свое настоящее имя. Я заговорил по-немецки, чтобы она понимала всё до последнего слова. — А теперь скажи мне... что привело великого Юрия Беренко в Африку?


На мгновение улыбка исчезла, но затем вернулась с новой силой. — А-а-а-а, — вздохнул он, тоже перейдя на немецкий. — Я так и думал. Простая ошибка, мой друг. Вы принимаете меня за кого-то другого. Мое имя Шмидт, Эйнар Шмидт. Я рассмеялся: — Ага, а я — «Мать Уистлера»!


Его челюсть сжалась, а взгляд метнулся к девушке, чтобы оценить её реакцию. Она сидела неподвижно, не сводя глаз со стены. Я не проверял, но был уверен: там, куда падал её взгляд, стена покрывалась коркой инея.


Наконец он заговорил, но на этот раз по-английски: — Вы очень грубый человек, мистер Картер! — Да, отшлепай меня по попе.


Улыбка исчезла. — Когда-нибудь я так и сделаю, мистер Картер. Это я вам обещаю.


Девушка пошевелилась. Я навел на неё пистолет, но тревога оказалась ложной. Она скрестила руки и начала лениво перебирать бусины в волосах; её скука была очевидна для нас обоих.


Я снова переключился на Беренко, препарируя каждое движение и малейший проблеск реакции на его лице. — Поговори со мной, герр Шмидт, — в моем голосе сквозил сарказм. — Мне становится одиноко, когда меня игнорируют.


В его глазах отразилась ненависть. — Боюсь, нам нечего обсуждать, — сказал он. — Возможно, чтение по ролям развлечет вас? Где-нибудь в отеле наверняка найдется Библия. — Что ж, если ты не хочешь говорить, может быть, заговорит девушка. Уверен, ей очень интересно узнать «послужной список» своего сожителя.


Клянусь, на секунду его глаза стали тверже, чем стекла очков. — Что именно вы хотите знать, мистер Картер? — Для начала: кто эта «черная ласточка»? — Интересный вопрос, — выплюнул он. — Я бы, возможно, смог на него ответить, если бы нас так бесцеремонно не прервали.


Я пропустил это мимо ушей. — И что привело вас в Африку? — Климат, мистер Картер. Присматриваю уютное кондоминиум для выхода на пенсию.


Прежде чем я успел ответить, в коридоре раздался гул голосов. Я напрягся, глядя на Беренко. Он был удивлен не меньше моего. Видимо, кто-то из клиентов получил свое и уходил. Пронзительные голоса подсказали мне, что те две юные девицы закончили раздачу своих «небесных наслаждений». Звуки удалялись вниз по лестнице, и я немного ослабил хватку на Вильгельмине.


Мы топтались на месте. — Я думаю, нам стоит прокатиться, Беренко. Здесь слишком многолюдно на мой вкус. А нам нужно так много обсудить. — Сомневаюсь, — холодно ответил он. — Посмотрим. Машина в квартале отсюда. Поведешь ты. Мы с «ласточкой» будем наблюдать с заднего сиденья. Это не должно составить труда. В конце концов, это ведь одна из ваших машин!


Его глаза расширились. — Ах да, — добавил я, — забыл сказать. Твои приятели сегодня не придут к ужину. Четверо из них, во всяком случае. Пятый придет, но с дикой головной болью. А из остальных четырех получатся отличные коврики перед камином.


Его взгляд метнулся к моему лицу. Если бы я не знал правды, я бы поклялся, что он понятия не имеет, о чем я говорю. — И кстати, — продолжал я с самодовольным видом, — тебе стоит убедить своих «деток» не играть со спичками. Быстрый обыск их карманов привел меня прямо к тебе.


Его выражение лица сбило меня с толку. Гнев я мог понять; ненависть я ожидал. Но я увидел лишь пустоту: абсолютное, полное непонимание и замешательство.


А потом я получил кое-что еще.


Я был так сосредоточен на Беренко, что едва не пропустил её движение. Оно было коротким и скупым — не из тех, что сразу бросаются в глаза. Но это было движение.


Резким рывком руки она вырвала одну из бусин из своих волос и швырнула в меня. Я инстинктивно дернулся, подставив правое предплечье, ожидая, что деревянный шарик просто отскочит.


Но он не отскочил.


К его концу была прикреплена крошечная игла, которая вонзилась в мою руку, мгновенно парализуя окружающие нервы. От неожиданности мой палец дернулся, заставив Вильгельмину сработать. Пуля ушла в молоко и врезалась в стену.


В то же мгновение они оба бросились врассыпную. Она нырнула на пол, а Беренко скатился с кровати и покатился к двери. Я изо всех сил тряхнул правой рукой, и бусина выпала. Я снова положил палец на спуск, готовый уничтожить первого, кто шевельнется.


Беренко распахнул дверь, и темнокожая девушка уже рванула вслед за ним. Выбирая между целями, я навел ствол на человека, которому суждено было возглавить одну из самых смертоносных организаций в мире.


Мой палец напрягся, намереваясь освободить его от земных тягот. Реакции не последовало.


Мой разум кричал «Жми!», но палец отказывался повиноваться. Ощущение в руке, поначалу прохладное и онемевшее, теперь превращалось в настоящий лесной пожар мучительной боли. Никакая команда, какой бы интенсивной она ни была, не могла дойти от мозга к пальцу, не сгорев дотла по пути.


И огонь распространялся, двигаясь вверх по руке, жаждя добраться до моего черепа и спечь мозги. В голове завыли сирены тревоги. Яд. Черт возьми, яд!


Звук выстрела всполошил весь этаж. В коридоре поднялся невообразимый шум. Я был бессилен остановить Беренко, когда он влился в анонимную толпу; его собственный голос звучал громче всех в притворном паническом расспросе: «Что это было? Откуда стреляли? Боже мой, моя жена узнает! Мне нужно убираться отсюда!»


Мне нужно было действовать быстро.


Левая рука всё еще была со мной, преданно отвечая на каждую команду. Я выронил Вильгельмину и левой рукой задрал рукав пиджака, одновременно разрывая рукав рубашки. Затем я рванул чехол со стилетом, высвободил Гюго и полоснул лезвием по месту, куда вошел дротик.


В этом разрезе не было ничего изящного, но со шрамами я как-нибудь проживу. Если выживу.


Лезвие Гюго располосовало руку, и я припал губами к ране, высасывая яд изо всех сил. Целую вечность я делал всё возможное, чтобы остановить продвижение боли вверх по руке. Я фанатично посвятил себя задаче выживания, и наконец наступил перелом.


Боль, казалось, замерла где-то на уровне середины плеча.


Сглатывая последние капли собственной крови и сплевывая их на пол, я заставил свой затуманенный мозг соображать. Я всё еще слышал, как Беренко нагнетает обстановку в коридоре. Это вопрос считанных минут: как только его попытка создать панику увенчается успехом, он вернется, чтобы либо поглумиться над тем, что осталось от Ника Картера, либо похоронить его.


Это определенно задевало мое достоинство. Требовался побег, причем немедленно. Я подобрал Вильгельмину и сунул её в кобуру. Шатаясь, я направился к окну — уверен, выглядело это совсем не грациозно, но эстетика волновала меня сейчас меньше всего.


Окно взлетело вверх, и я уставился на разделявший нас прыжок высотой в один этаж. Выбора не было. Я перемахнул через подоконник и развернулся. Используя левую руку на пределе возможностей, я спрыгнул на землю и перекатился.


Приземление вышло неуклюжим, но я был цел.


В окне появилось лицо Беренко — как раз вовремя, чтобы увидеть, как я ухожу через открытый двор к своей машине. На его лице читалось торжество — выражение, наполнившее мой разум яростью. «Твое время придет, коммунистический сукин сын», — прошипел я про себя, но понимал, что сейчас я не в том состоянии, чтобы что-то с этим делать. Выживание стояло на первом месте.


Моя походка была далека от уверенной, пока я пробивался к «Ситроену», но в конце концов я втащил себя за руль и направил нос машины к квартире, где оставил Робин.


К месту назначения я добрался еще более онемевшим, совершив по пути лишь пару аварийных ситуаций, едва не сорвавших все усилия. Я нашел звонок с надписью «Мусиф» и вдавил его со всей силы. Робин открыла дверь, буквально приняв на руки мое оседающее тело.


Она повела меня к лестнице, засыпая вопросами, как из пулемета. Я игнорировал их, спотыкаясь на ступенях и молча ища путь к безопасности и покою. Тишина прервалась только тогда, когда я рухнул на мягкие подушки единственной кровати в квартире.


— Твоя подруга... — пробормотал я. — Она... где твоя подруга? В глазах Робин промелькнула искра юмора. — Я сказала ей, что путешествую с тобой. Она прочла мне краткую лекцию о фундаментальной бесполезности мужчин и, фыркнув, вылетела за дверь. Это место в нашем распоряжении до завтра. Потом она хочет, чтобы нас здесь не было.


— Умная девушка, — кивнул я, и тут новый приступ боли пронзил руку, отчего комната окрасилась в странный серый оттенок. Воздух со свистом выходил сквозь зубы, пока я пытался сдержать боль. — Боже мой, что с тобой случилось? — вскрикнула она. — Ничего, дорогая. Ровным счетом ничего. Пустяки. Боюсь, простая игра в «ножички» пошла не по плану, — прошипел я, подражая манере У. К. Филдса.


Очевидно, она не была поклонницей Филдса; впрочем, я и сам не уверен, что мой образ был убедительным. — Снимай пиджак и рубашку, — приказала она.


Она отскочила от меня и убежала в то, что я принял за ванную комнату. Я подчинился, раздевшись до пояса. Она вернулась с несколькими полосками марли, пластырем и довольно странного вида зеленой бутылкой.


Схватив мою руку, она вывернула её и держала над голым деревянным полом, выливая содержимое бутылки прямо в мою рану. Ощущение было не сильно слабее первоначальной агонии. — Иисусе! — закричал я. — Что ты творишь?! — Убиваю инфекцию. — Чем? Соленой водой? Она на секунду посмотрела на бутылку. — Думаю, это ликер. Это единственное спиртосодержащее, что я смогла найти.


Я застонал, когда боль начала утихать. — Ну, это потрясающе, дорогая. По крайней мере, мне не придется беспокоиться о том, что инфекция разлетится по моему организму... она, может, и будет шататься, но точно не побежит.


Она коротко улыбнулась и опустилась на колени у кровати, работая с сосредоточенностью Флоренс Найтингейл. Она заговорила снова только тогда, когда начала накладывать повязку.


— Я связалась со своими людьми. Разработан альтернативный план. Как и ты, они считают, что лететь обычным рейсом слишком рискованно. Я поморщился, когда первый виток пластыря защемил рану. — Прости, — сказала она. — Они свяжутся с одним из своих людей здесь. Этот человек арендует для нас машину. Её оставят неподалеку, ключи будут под передним ковриком.


В животе заворочалось нехорошее предчувствие. — Мы должны взять машину и ехать в Оран, — продолжала она. — Это около 300 километров. Там мы найдем мистера Журе. Он заправляет небольшой авиационной конторой — летает в Испанию и всё такое. Он доставит нас в Рабат, в Марокко. — Он тоже один из ваших? Она коротко взглянула на меня, но не ответила. Нехорошее чувство под ложечкой начало нарастать. — В Рабате мы отправимся в главный аэропорт. В распоряжении моих людей будет частный «Лирджет», который доставит нас в Кейптаун. Дальнейшие инструкции будут ждать нас там.


Она как раз заканчивала свои труды, и я проверил повязку, обдумывая её слова. Опять что-то пахло неладно. «Лирджеты» в Рабате, «кукурузники» в Оране, агенты в Алжире... на кого, черт возьми, я работаю? Существуют целые страны, чья разведка не обладает такой разветвленной сетью. Слишком много неизвестных, и мои нервы начали сдавать.


Она собралась встать, но я остановил её, схватив за плечи. — Робин, кто твои люди? На кого ты работаешь? Она напряглась. — Ты снова задаешь вопросы. Тебе велели этого не делать. Она попыталась отстраниться, но я удержал её.


— Послушай, — отрезал я, теряя терпение, — я не прошу деталей. Просто дай мне хоть какие-то ответы. Если не дашь, боюсь, мне придется свалить домой и позволить твоим людям самим разгребать свое дерьмо.


Её взгляд был неуверенным, но вызывающим. — В таком случае, мистер Макдэниэл, почему бы вам просто не свалить!


Моей рассудительности оставалось еще примерно на одну секунду. — Робин, это не простое любопытство. Мне нужно знать. У меня профессия с высоким риском; я зарабатываю на жизнь убийствами.


Её тело стало ледяным. Она начала вырываться, но я не собирался отступать. — До сих пор мне удавалось оставаться в живых, потому что я был на шаг впереди противника. Между Алжиром и Кейптауном может случиться что угодно. Нас могут разлучить или, честно говоря, тебя могут убить. Если это произойдет, я должен иметь хоть какое-то представление, куда идти или с кем связаться. Чем больше я знаю, тем эффективнее действую. В этом бизнесе то, чего ты не знаешь, может тебя убить!


Всё её тело было натянуто как струна, но голос звучал как распечатка компьютера: — Вам будут давать информацию по мере необходимости, и вам будут говорить только то, что...


Я взорвался. — Хватит с меня этой лапши! Меня сегодня чуть не убили дважды, и теперь я хочу знать — почему и ради кого! Я ясно выражаюсь?


Мои пальцы впились в её плечи, заставив её поморщиться от боли. Она отчаянно заерзала, но её решимость оставалась непоколебимой. Пришлось добавить убедительности. На каждом плече у неё было по огромному синяку — следы того, как русский швырнул её на стену. Я вцепился прямо в них, сдавив изо всей силы.


Её тело вытянулось, из горла вырвался крик, когда боль пронзила её. Я чуть ослабил хватку. — Говори! — прорычал я. Она замотала головой в знак отказа. Я сжал снова, еще сильнее. Её рот раскрылся, из уголков расширенных глаз брызнули слезы.


— Группа! — вскрикнула она. — Я работаю на группу! — Какую группу? Где? — Южная Африка. «Общество». Они называют себя просто «Общество».


Дело пошло. Я немного ослабил хватку, но не настолько, чтобы она подумала, что боль ушла далеко. — Мне нужно чуть больше. Она помедлила, затем слегка тряхнула головой, прогоняя слезы и судорожно хватая ртом воздух. — Ты проклятый ублюдок, ты это знаешь? — Моя матушка мне постоянно это говорит. Продолжай. — Я работаю на группу под названием «Общество девяти».


— Интересное название. Откуда оно взялось? Она пожала плечами. — Точно не знаю. Девять членов, полагаю. Я контактирую только с одним из них. — И кто же этот человек? — Этого, мистер Макдэниэл, вам знать не обязательно.


Я снова схватил её. Тело её снова напряглось, но воля — нет. — Хоть руки мне оторви, но это мой старый друг, и я провалюсь на этом месте, если назову тебе его имя!


Я отпустил её. Было бессмысленно давить слишком сильно. — Ладно, любовь моя. Возможно, это имя мне и не нужно. Но расскажи мне хоть немного больше об этом «Обществе девяти».


Её тело снова расслабилось. — Это небольшая группа, в основном правительственные чиновники, которые работают независимо от своих ведомств. Они делают всё возможное, чтобы обеспечить в Южной Африке эффективное правление черного большинства. — Почему независимо? — спросил я. — Вы явно никогда не были в ЮАР, мистер Макдэниэл. Белое население, скажем так, не в восторге от перспективы власти черных. — Мне не нужна лекция по политологии... и, пожалуйста, называй меня Лиам.


На секунду показалось, что она сейчас покажет мне язык. — В общем, — продолжала она, — если бы они открыто заявляли о своих желаниях, их головы, скорее всего, быстро разлучили бы с телами. И уж точно они лишились бы своих постов в правительстве. Они считают, что мудрее на публике придерживаться «правых» взглядов, а частные действия направлять «влево». И так уж вышло, что они готовы ускорить процесс, действуя за кулисами. — Даже если это означает хождение по тонкому льду закона?


Она кивнула. — Они преданные делу люди, мистер Мак... Лиам. Очень преданные. Я только надеюсь, что когда-нибудь они получат то признание, которого заслуживают. Гордость в её глазах и голосе была почти трогательной. — И каков мой вклад в эту кулуарную революцию? Она посмотрела на меня с неприязнью. — Ваша работа — оказывать те услуги, в которых вы, кажется, так хороши.


Я склонил голову в насмешливом поклоне. — Мне снова начать сжимать плечи? По её лицу пробежала тень страха. — Нет! Пожалуйста! Я кивнул, и она сделала глубокий вдох. — Идут какие-то специальные переговоры с Соединенными Штатами. Я не знаю, в чем их суть, просто знаю, что они идут.


Я одарил её своим самым угрожающим взглядом и размял пальцы. — Это всё, что я знаю! Клянусь! Они говорят мне лишь крупицы информации, точно так же, как будут говорить тебе. Только то, что мне необходимо знать для выполнения задания, не больше.


Это звучало логично. Она была дилетанткой — интуитивной, и с каждым часом становившейся всё жестче, но всё же дилетанткой. Я был уверен, что она со мной честна.


— Какого рода переговоры? — спросил я. — Я не уверена. Судя по всему, Америка втянулась в вопрос о власти черного большинства, и похоже, что соглашение возможно. Я не знаю деталей, но, очевидно, речь идет о каких-то довольно шатких обязательствах.


Пока что её слова полностью совпадали с моими данными. Я решил подтолкнуть её, используя собственные знания. — И раз в деле замешана Америка, можно биться об заклад десять к одному, что Москва тоже сунет туда свой нос. Я прав?


Она кивнула. — Тогда это всё объясняет, — вздохнул я. — Объясняет что? — Почему мы с тобой весь день играем в догонялки с русскими. Её рот приоткрылся, а глаза округлились от изумления. — С русскими? — выдохнула она.


На мгновение настала моя очередь удивляться. Она искренне не знала, с кем именно мы имели дело. — С русскими, — кивнул я. — А ты кем считала тех ребят в переулке? Алжирским обществом защиты прав потребителей?


Там, где только что было изумление, теперь вспыхнула ледяная ненависть, пробирающая до костей. Её голос стал похож на рычание: — Эти славянские сукины дети. — Ну-ну, разве так можно говорить о своих белых братьях? — съязвил я.


— Никакие они мне не братья, — выплюнула она. — Надеюсь, ты доберешься до этого ублюдка и вышибешь мозги прямо из его комми-задницы!


Бинго! Мы начали продвигаться. Пришло время перестать играть в маркиза де Сада и переключиться на дедушку Уолтона. Я отпустил её плечи и взял её лицо в ладони. — Я так понимаю, мне нужно выковырять одного из ваших марксистских граждан из-под чьего-то ногтя, где он пригрелся?


Она кивнула. — Я пока не знаю, кто это, но «Общество» знает. Это кто-то из группы переговорщиков. Какая бы сделка ни готовилась с правительством Соединенных Штатов, этот мерзавец сливает всё Советскому Союзу.


Двойное бинго! Значит, кто-то нашел утечку для Хоука раньше него, а меня наняли в качестве затычки.


Её голос вернул меня в реальность: — Что, любовь моя? Её глаза искали мои, как просительница ищет своего Бога. — Лиам, сделай это для меня. Пожалуйста. Убей этого ублюдка дважды!


Я рассмеялся, легко чмокнув её в щеку. — Непрактично, моя крошка. Но обещаю тебе: я сделаю так, что первый раз покажется ему предвкушением ада.


Улыбка скользнула по её губам, глаза увлажнились. Затем эмоции ушли, оставив на их месте нечто трудноопределимое. Я бы назвал это пристальным изучением, потому что она не сводила с меня глаз.


Она первой нарушила тишину. — Почему ты поцеловал меня? Тогда, в переулке? В её манере появилась робость, которая тронула меня. Я впервые заметил, что она переоделась в свитер и слаксы, которые были ей слегка велики. От этого она выглядела еще более уязвимой.


Мои руки скользнули с её щек и начали перебирать её длинные волосы. — На то было две причины. Ты была на грани паники, и мне нужно было тебя шокировать. После всего, через что ты прошла, пощечина казалась плохой идеей, так что поцелуй просто возник сам собой.


Она слегка наклонила голову, подставляя волосы под мою руку. Я продолжал, и мой голос стал мягче. — Вторая причина была в чем-то эгоистичной. Она вопросительно нахмурилась: — Что ты имеешь в виду? — Я просто хотел поблагодарить тебя. То, что ты сделала в том переулке, было просто сенсацией. Твои пощечины были отважными, а то, что ты спасла мне жизнь... ну, в этом мире полно людей, которые посвятили бы тебя в рыцари, не сделай ты этого.


Она смущенно опустила глаза, услышав похвалу. — Кроме того, — добавил я, — это было просто невозможно не сделать. У тебя самая милая грудь по эту сторону Средиземного моря.


Из её горла вырвался смешок, а лицо покраснело под темной, насыщенной кожей. Снова наши взгляды встретились, и снова одна эмоция сменилась другой. Эта была менее загадочной, подчеркнутой лишь слегка приоткрытыми полными губами.


Я не из тех мужчин, которых нужно умолять. Я снова взял её лицо в ладони и притянул к себе, нежно прижавшись своими губами к её. Поначалу они были робкими, но податливыми. Я мягко исследовал её рот языком, лаская зубы и небо, наслаждаясь сладким теплом. Для меня у каждой женщины свой вкус. Робин была как молодое вино: сладкое и дерзкое, чьего присутствия во рту достаточно, чтобы опьянить.


Она начала медленно отвечать, лаская меня своим языком. Я крепче обхватил её лицо, прижимая к себе и принимая её сладкий дар. Прошла вечность, прежде чем я наконец разорвал контакт. — Послушай, Робин, мне жаль, что мне пришлось...


Я не успел закончить. Её губы вернулись, на этот раз властно. Её язык ожил, действуя по собственной воле. Она агрессивно исследовала мой рот, её дыхание стало коротким и прерывистым. Одновременно её руки заскользили по моему обнаженному торсу. Её пальцы бегали вверх и вниз по моим ребрам, темп нарастал, соответствуя растущему накалу наших ласк.


Порог был достигнут быстро — тот момент, когда события должны либо прекратиться, либо сорваться к своей неизбежной развязке. Наступила еще одна пауза: мы оба обдумывали путь, на который встали.


Решение на самом деле было за ней, и мы оба это чувствовали. Оно пришло быстро. Казалось, всё напряжение прожитого дня обрушилось на неё разом. Её тело сотрясла сильная дрожь, а легкие взорвались одним мощным выдохом. Она сделала выбор.


Хотя бы на короткое время ей нужно было сбежать, стереть из памяти ошеломляющую реальность, с которой она внезапно столкнулась. Она набросилась на меня, её язык впился в мой рот, а руки, уже не нежные, терзали мое тело. Она была как кошка, вцепившаяся в добычу, одержимая желанием выжить еще один день.


Мое собственное желание разрядки оказалось не менее требовательным. Мои руки обхватили её сзади, притягивая к себе, сминая в объятиях. Её губы соскользнули с моих и замерли у моего уха; она заговорила, тяжело дыша. — О да, Лиам. Пожалуйста. Пожалуйста!


Её губы вернулись к моим, а мои руки забрались под её свитер, прокладывая путь к мягким холмам её грудей. Её тело дернулось от удовольствия, когда я сжал их упругую нежность. Её груди были твердыми и полными, соски напряглись от возбуждения. Я переходил от одной к другой, оценивая их совершенство, пока её стоны не превратились в симфонию согласия.


Я чувствовал, как пульсирует моя страсть, а чувства притупляются. Давление в паху росло, становясь почти болезненным под тесной одеждой. Движения моей руки на её груди стали настойчивыми, а её дрожь толкала меня дальше в забытье.


Внезапно она отстранилась, слова вылетали между судорожными вдохами. — Я хочу чувствовать тебя. Пожалуйста, дай мне почувствовать тебя.


С этими словами она вскочила и начала срывать с себя одежду. Я сделал то же самое, моя страсть вспыхивала с новой силой по мере того, как каждая часть её идеального тела освобождалась от ткани. Откинув свою одежду, я растянулся на кровати и ждал её. Через несколько секунд она присоединилась ко мне, прижимаясь всем телом. Я перекатил её направо и начал исследовать её тело губами.


При каждом прикосновении моих губ её руки впивались в мои волосы, прижимая меня к себе, а её стоны были радостным аккомпанементом к удовольствию, которое я ей дарил. Мои блуждающие губы остановились там, где начали руки — на совершенстве её грудей. Я жадно сосал её соски, чередуя язык и зубы, доводя нас обоих до пика эротического неистовства.


Одновременно моя левая рука скользнула вниз по её животу, пробираясь сквозь пушок на её лобке и мягко исследуя нежные губы её пола. Она была влажной и открытой, полностью готовой ко всему, что я мог ей дать. — Да... да! — тяжело дышала она.


Я навис над ней, не чувствуя ничего, даже ноющей боли в руке. Её рука сжала меня, направляя внутрь, её бедра жадно приподнялись навстречу. Мы оба вздрогнули от восторга, когда я вошел в неё — медленно, уверенно, не останавливаясь, пока косточки наших тазов не соприкоснулись.


Ритмично я начал двигать бедрами, сначала медленно, наслаждаясь глубоким теплом её тела, которое ласкало меня. Её руки тянули меня за поясницу, принимая каждый толчок и требуя максимально глубокого проникновения. Я опустился ниже, накрывая её собой. Её соски, казалось, прожигали мою грудь. Я двигался с расчетливой точностью, одновременно нажимая бедрами и раскачивая тело.


Я ускорил темп, измеряя её потребности по прерывистым вдохам и впивающимся в мою спину ногтям. Мои бедра работали как заведенные, вбивая её в кровать, в гонке против нарастающего безумия моей собственной разрядки. Контроль становился невозможным. Голодные требования её тела затягивали меня, как водоворот. Её бедра яростно бились навстречу, обволакивая меня влажной оболочкой сексуальной агонии.


Её собственное желание оргазма было не менее настойчивым: первые волны уже накрывали её. Её тело содрогнулось в одном, затем в другом судорожном рывке. Её руки замерли, ногти впились в мою спину, когда первый всплеск разрядки унес её в парящую спираль. Затем её бедра прижались ко мне, её нутро сжало мой орган, как жадное животное, и мы вместе сошлись в лихорадочном финале.


А затем — покой. Теплый, удовлетворенный, прерывистый покой, когда и Робин, и я обессиленно рухнули на подушки.


Целую минуту звуки нашего дыхания были единственной реальностью в комнате. Затем она зашевелилась, потягиваясь всем телом; из её горла вырвалось мягкое мурлыканье.


С возвращением рассудка я осознал, что всем весом давлю на раненую руку. Я перекатился на бок, выскальзывая из неё, и быстро провел рукой по её телу. Она улыбнулась, её плоть волнообразно отзывалась на ласки. Моя рука скользила по её восхитительным формам и остановилась, когда я внезапно обнаружил то, что упустил в пылу страсти.


У неё была татуировка, расположенная прямо над правой тазовой костью. Я немного спустился ниже, изучая её и обводя контур пальцем. Это было невероятное изображение леопарда в ярко-оранжевых и черных тонах; вид сбоку, в прыжке. Длиной всего в пару дюймов, но детализация была поразительно точной.


— Только не говори мне, — усмехнулся я. — Ты ведь была в банде байкеров, да? — Что? — она приподнялась на локтях. — А, это. Нет, боюсь, это был лишь пьяный момент каприза. Призрак юности, который преследует меня! — Не хочешь объяснить? — спросил я, продолжая ласки.


— Ну, когда ты молод, ты должен найти способ досадить родителям... выразить ту независимость, которой жаждут все подростки. В Южной Африке белые дети обычно выражают свой протест, перенимая манеры или символы черной контркультуры. Это был мой вклад в седину моего отца. — Что она означает? — Это популярный племенной символ. Леопарды были могучей хищной силой в племенной Африке. Для чернокожих африканцев это символ власти, мужественности, верности и всего такого. Большинство групп, борющихся за власть черных, используют его как свой символ.


— Ну надо же, — ухмыльнулся я. — Я в постели с африканской хиппи! — Я поцеловал татуировку, завершая шутку. Она провела рукой по моей голове. — Не совсем. Я сделала это только для того, чтобы позлить мамочку и папочку. Самое близкое к политике, что я когда-либо делала или буду делать, — это то, чем я зарабатываю на жизнь сейчас.


Я попытался быть скрытным: — И что же это? На мгновение она не поддалась. Но затем хихикнула. — Ты когда-нибудь перестанешь задавать вопросы? Я подполз к ней поближе: — Никогда. Она улыбнулась в ответ: — Я штатный сотрудник одного из крупнейших представителей чернокожего населения Южной Африки. Я занимаюсь организацией поездок, бронированием, корреспонденцией — всем, что потребуется. Мне платит правительство, но своим боссом я считаю именно его. — Кого? — Джозефа Никумбу.


Я не хотел этого, но, должно быть, моя реакция на имя была заметной. В очередной раз совпадения начали громоздиться одно на другое. — Ты его знаешь? — спросила она. — Немного. Не очень хорошо, на самом деле.


Она прижалась ко мне, её взгляд стал мечтательным и далеким. — Он настоящий кудесник. Если кто и может навести порядок в Южной Африке, так это он. Он социальный антрополог, и у него есть блестящие идеи о том, как сплотить черные племена. Видишь ли, он изучал их. Даже будучи студентом, проводил лето, живя среди них. Он даже женился на настоящей африканской принцессе... из какого-то племени в Ботсване, кажется. Она вдруг встрепенулась: — Хочешь посмотреть, как он выглядит?


Я уже видел и изучал этого человека по досье AX. Но Робин была настроена разговорчиво и открыто, и я не видел причин мешать ей. Я надеялся, что это войдет у неё в привычку. — Прошу тебя, — сказал я с игривым видом. — Позволь мне взглянуть на твоего «черного святого».


— Ой, да ну тебя! — рассмеялась она, шутливо хлопнув меня по волосам. Она вскочила и подбежала к сумочке. Я откинулся назад, любуясь её обнаженным телом, пока она выуживала фотографию и возвращалась ко мне.


Она запрыгнула на кровать, сунув фото мне под нос. — Разве он не прекрасен? Разве он не выглядит добрым и умным?


Я посмотрел на лицо. Оно и впрямь было добрым и умным. Круглое черное лицо, склонное к полноте, с коротко стриженными курчавыми волосами, тронутыми сединой. Безупречно сшитый костюм, очки в толстой оправе — вполне профессорский вид.


Я уже подбирал ироничный ответ на её вопрос, когда что-то привлекло мое внимание. Я рывком сел на кровати. — Что такое? — неуверенно спросила она.


Я не мог ответить. Там, в углу снимка, было лицо, которое я знал слишком хорошо. Лицо, которое я никак не ожидал увидеть снова, и уж точно не в таком контексте. — Кто это? — потребовал я, ткнув пальцем в фото.


Робин изучила объект моего вопроса. — О, это Босима, женщина, о которой я тебе рассказывала. Та принцесса из племени Ботсваны. — Жена Никумбы? — Да. А что? Что-то не так?


Вопросы были бесполезны. Мой мозг слишком оцепенел, чтобы подбирать ответы. Я мог только смотреть на фото. На меня смотрели сразу два образа. Один — с фотографии: спокойный, царственный, надменный. Второй — живой образ женщины, которую я видел только что: высокомерной, вызывающей и холодной.


Жена Никумбы и подружка Беренко были одним и тем же лицом.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Путешествие из Алжира в Кейптаун прошло без сучка и задоринки. Поездка до Орана почти напоминала отпуск. Растопив лед в отношениях с Робин, я добился того, что она стала свободнее обсуждать себя и свою связь с событиями в Южной Африке — по крайней мере, в той мере, в какой она их знала. Вся поездка прошла в легкой товарищеской атмосфере, прерываемой остановками, чтобы полюбоваться широкой синей гладью Средиземного моря.


Перелет в Рабат был менее драматичным, но для моих целей — более продуктивным. Робин проспала почти весь полет, наконец поддавшись напряжению своего первого дня в шпионском бизнесе. Я же попеременно то поудобнее устраивал её голову у себя на плече, то анализировал события, через которые прошел.


Мы нашли нашу «утечку». У меня была хотя бы мимолетная надежда, что, возможно, жена Никумбы получает лишь поверхностную информацию, и я воспользовался настроением Робин, чтобы расспросить её об этом. Худшие опасения подтвердились. Этот человек любил свою африканскую принцессу со всепоглощающей страстью и доверял ей безоговорочно. «Дочери Евы наносят новый удар».


Имея русских в качестве наставников, она могла использовать Никумбу и его любовь к ней на полную катушку. Она будет скармливать ему яблоки до тех пор, пока весь Эдемский сад не завянет вокруг его ушей. Говорить Никумбе бесполезно. Ни один мужчина не поверит, что жена может его предать. Утечку придется устранять другим способом. Моим способом.


Добравшись до Рабата, я оставил Робин заниматься нашим «Лирджетом», а сам ускользнул, чтобы сделать звонок Хоуку. Я рассказал ему об «Обществе», об их желании, чтобы я ликвидировал утечку, которую он искал, и о моем открытии — кем именно была эта утечка.


Это идеально вписалось в его мозаику. Его собственные поиски сузились до нескольких человек, находящихся в непосредственной близости от Никумбы. Он согласился с моим выводом: обвинения в адрес Никумбы будут напрасны. Требовались действия.


Он расспрашивал меня об «Обществе девяти», но я не мог предложить ему ничего, кроме обрывков информации от Робин. Он обещал разузнать, что сможет, и мы закончили разговор на том, что я свяжусь с ним, как только «Общество» введет меня в курс моих конкретных обязанностей.


В Кейптауне нас встретил один из людей Робин и отвез в один из отдаленных районов. Сама поездка провела нас через весь спектр южноафриканского общества. Мы миновали застроенные кварталы с высотными офисами — монолитное свидетельство культуры белого человека. За ними тянулись обширные жилые районы, где единственными чернокожими были люди с метлами или в униформе.


Чем ближе мы подъезжали к цели, тем больше видели нищеты и разрухи. Даже Робин помрачнела, когда мы проезжали мимо обветшалых домов, которые когда-то были резиденциями белой элиты, а теперь стали лишь воспоминаниями о былом великолепии.


Это был печальный контраст с садами и пышными рощами белых кварталов. В таких местах, в какой бы точке мира они ни находились, сеются только семена ненависти и разочарования; и единственный урожай, который здесь созревает, — это бесконечные ряды винтовок, ножей и тел угнетенных.


Место нашего назначения оказалось именно таким. Бедный район на одном из холмов вокруг Кейптауна — поселок из жестяных лачуг, слепленных из гофрированного железа и жевательной резинки, державшихся на склоне лишь на честном слове и молитвах.


Наш водитель уехал, бросив машину и уходя с той фамильярностью, которая бывает только у человека, вернувшегося домой. Мы с Робин осмотрели наше «безопасное убежище» — однокомнатную лачугу с матрасом на полу и почти полным отсутствием чего-либо, что могло бы разбавить монотонность окружающей бедности.


Воду предстояло брать из общей колонки вместе с другими обитателями комплекса, а когда приходило время избавиться от этой самой воды, подходящее место выбиралось среди многочисленных пальм на склоне холма. — Деревенско, но живописно, — прорычал я, не пытаясь скрыть сарказма. Это был первый комментарий, которым мы обменялись с тех пор, как сады превратились в трущобы.


К сожалению, Робин не рассмеялась. — Это именно то, что мы надеемся искоренить, Лиам. Надеюсь, мы не слишком стеснили тебя.


Хотя за последние двенадцать часов мы стали довольно близки, дела заставляли её ершиться. Мне захотелось немного сгладить углы. — Стеснили? Не совсем. Это, конечно, не «Белфаст Хилтон», но я, честно говоря, многого и не ожидал. Шпилька достигла цели. — Прости, — прошептала она.


Набрав очки, пришло время разрядить обстановку. — Всему этому месту, на самом деле, не хватает только «крещения». Согласна? — Говоря это, я указал на единственный матрас в комнате.


Несмотря на тяжелую дорогу и всё, что она значила для неё, на лице Робин расплылась улыбка. — Я думала, ты никогда не предложишь!


Дом — это не просто здание, а лачуга — не тюрьма, когда знаешь, что это всего на день-два... и когда у тебя есть кто-то вроде Робин, чтобы скрасить скучный пейзаж.


В мгновение ока мы оба были наги, и её прекрасное тело освещало обстановку, как зеркальный шар на дискотеке. Это было «Рождество в июле».


Мы сплелись на матрасе, осторожно исследуя друг друга. Есть что-то особенное в занятиях любовью в такой обстановке; ничто не отвлекает тебя, ничто не переключает внимание, кроме абсолютного совершенства тела и таланта, которыми тебя одарили.


В отличие от нашей прошлой встречи, здесь не было отчаяния, не было психологической потребности в бегстве и убежище. Было только восхищение: мое — возвышенной физической формой Робин, и её — той жесткой, мускулистой, контролируемой точностью, которая позволяла мне оставаться в живых... как в постели, так и вне её.


Темп был гораздо медленнее, вылазки и исследования — гораздо более вдумчивыми. К этому времени она приняла меня, глядя на шрамы, украшавшие мое тело, не как на угрозу, а как на части моей личности, которые нужно целовать, гладить, изучать и пробовать на вкус.


Я отвечал ей тем же, изучая её со всем интересом и восхищением ученого, просматривающего оригинальный фолиант Шекспира. Но там, где ученый ищет и препарирует глазами и разумом, я погружался в эту тайну плоти своим языком, руками и желаниями.


К тому моменту, когда мы соединились, наши страсти достигли невероятных высот тоски. Я вошел в неё снова, медленно, осторожно, позволяя темпу нарастать по мере того, как бедра устанавливали свой ритм.


Её собственная реакция, подогреваемая моими настойчивыми ласками, росла в интенсивности. Её тело откликалось моему, принимая меня полностью и соревнуясь с моими попытками оттянуть неизбежное до последнего возможного мгновения. Вместе мы двигались, как приливы и отливы, к мощному пику.


А затем взорвался внутренний шторм, унося нас обоих на невероятной приливной волне блаженства. Она начала метаться со всей яростью пойманного зверя, отчаянно жаждущего свободы разрядки. И я пошел ей навстречу.


Я манипулировал ею безжалостно, толчки бедер и пальцев совпадали с её требованиями. А затем мой собственный контроль покинул меня, соблазненный восхитительными сокращениями её нутра. Я взорвался внутри неё, выплескивая последние остатки своего рассудка в пылающий котел нашего союза. Взаимный выплеск нашей страсти эхом разнесся по крошечной комнате, наполняя её стонами более человечной и приносящей удовлетворение атмосферы.


А затем — тишина, теплая, довольная тишина. Мы благодарно рухнули на матрас, который должен был стать нашим домом на ближайший день или два. Какое-то время мы просто лежали, нежно продолжая исследовать тела друг друга. Но вскоре долг позвал нас.


Мы быстро оделись, при этом Робин снова приняла тот тон, который указывал на то, что рабочая сторона наших отношений теперь превыше всего. Она достала из сумочки карту Кейптауна и расстелила её на дощатом полу, указывая на различные ключевые ориентиры и дороги, которые мне нужно было знать, чтобы ориентироваться в городе.


С одной машиной в распоряжении мне пришлось взять на себя роль шофера. Робин нужно было связаться со своими людьми для получения финальных инструкций, а мне — забрать свое снаряжение из камеры хранения. Было решено, что я высажу её в нужном месте, заберу свои «игрушки» и убью час-другой до того, как заберу её обратно.


Наш путь повторил уже знакомый маршрут «от лачуг к руинам и к роскошным газонам», закончившись у одного из тех высотных зданий, что встретили нас вначале. Я высадил Робин и поехал по её указаниям к складу компании «Денхолм Шиппинг энд Сторадж».


Я припарковал машину в квартале оттуда и пошел пешком, просто чтобы убедиться, что за местом не следят. С первого дня в Алжире нам удавалось избавляться от русского «эскорта», и я хотел, чтобы так было и дальше. Пока всё, что они знали — это как я выгляжу. Маловероятно, что они знали мою легенду на имя Макдэниэла, и еще менее вероятно, что они смогли бы что-то раскопать, даже если бы знали. Единственный риск был в том, что они могли узнать что-то о процедурах доставки через Робин. Стоило проявить немного осторожности, чтобы наши имена не попали в «Русский светский справочник».


Мои усилия оказались излишними. В здании было чисто, как на бабушкиной кухне. Получение груза прошло еще чище. Это заняло всего пять коротких минут, и вот я уже вернулся к машине, загружая снаряжение в багажник. Я поехал обратно к зданию, где оставил Робин, и устроился в одном из близлежащих ресторанов. Мы договорились, что она встретит меня там, когда закончит дела со своими соратниками.


Я удобно устроился за столиком у окна, заказав двойной скотч с водой. Я наблюдал за бесконечным парадом работяг и воротил, деятельных и смиренных людей, которые, кажется, населяют центр любого города мира. С тем же успехом я мог бы смотреть на Нью-Йорк или Женеву, а не на Кейптаун.


Я выпил примерно половину, продолжая сканировать улицу взглядом, когда увидел её. Спиртное застряло у меня в горле и выплеснулось обратно в стакан. Я с силой поставил его, поспешно вытирая лицо рукавом.


Это была жена Никумбы.


Сначала я не поверил своим глазам. Она была одета по-другому — строгий серый костюм вместо африканского дашики, но у неё была та же высокомерная, вызывающая осанка и тот же холодный взгляд, когда она высматривала такси.


Я выскочил из-за столика, бросил на стол купюры и бросился к машине. Она нашла такси одновременно со мной; я вклинился в поток машин, пристроившись за её кэбом и держась на безопасной дистанции.


Я не знал точно, чего надеюсь добиться слежкой. Она могла ехать куда угодно: в парикмахерскую или в бридж-клуб. А могла — на встречу к Беренко. До сих пор госпожа Удача была на моей стороне, и я решил, что стоит еще раз попытаться завоевать её расположение. В моей голове не было сомнений, что Босима Никумба — это и есть та цель, для устранения которой меня наняли. И если я смогу взять её сейчас — тихо и быстро — я смогу вернуться в увлекательный мир Ника Картера, гуляки и плейбоя, гораздо быстрее.


Мы достигли «ничейной земли» раскидистых поместий, и я затаил дыхание. Удача всё еще была со мной. Такси продолжало путь, дома становились реже, уступая место обветшалой роскоши трущоб. Никто в сером деловом костюме не попрется в эту часть города ради быстрой партии в бридж. Она явно была здесь по делу, и я подозревал, что это дело тесно связано с Юрием Беренко.


Такси остановилось. Это был унылый район, улица ветхих таунхаусов. Она выскочила из машины и направилась к третьей двери от конца улицы. Я проехал мимо, запомнив адрес, и припарковал машину в квартале оттуда.


Пешком я обошел квартал, выбрав точку, откуда мог осмотреть окрестности. Прохожие двигались в обычном ритме, лица не повторялись. Единственными постоянными фигурами были двое съежившихся чернокожих, пребывавших в глубоком забытьи; судя по количеству пустых бутылок вокруг, они собирались оставаться в таком состоянии еще долго.


Никакой «наружки» и уж точно никаких русских. Я был единственным белым на улице — факт, который привлекал чуть больше внимания, чем мне хотелось бы.


Я быстро подошел к дверному проему и вошел внутрь. Я оказался в узком коридоре, ведущем к единственной двери. Стены были исписаны лозунгами и символами, большинство из которых мне были незнакомы. Единственные слова, которые я смог разобрать, были именами лидеров чернокожего партизанского движения.


Осторожно двигаясь вдоль стены, я выхватил Вильгельмину, поглядывая то на дверь, то на вход с улицы. Дойдя до двери, я приготовился к любому повороту событий и ворвался внутрь.


Она была одна, сидела за потертым столом и апатично смотрела в окно. Очевидно, я пришел первым. Она узнала меня мгновенно и сделала резкое движение к тому, что я принял за черный ход. Я перехватил её, схватил за хрупкую руку и, вывернув её, прижал женщину лицом к столу. Я быстро обыскал её, но ничего не нашел. В этот раз на ней не было бус, но память о том, как я их недооценил, заставляла меня быть предельно осторожным.


— Встать! — рявкнул я на своем лучшем немецком. Она медленно поднялась. Я развернул её, проверяя на наличие любых украшений. На лацкане её костюма была только одна булавка; я вырвал её и отшвырнул в дальний угол от греха подальше.


Не слишком церемонясь, я усадил её обратно в кресло и занял позицию напротив. Я присел на край стола, твердо упершись одной ногой в пол на случай, если придется действовать. — Ну надо же, — съязвил я, — какая забавная встреча. А где твой приятель?


Тишина в ответ была оглушительной. Я почти забыл, какими пугающе холодными могут быть её глаза. — В чем дело, миссис Никумба? Язык проглотила? Она ответила на сухом, официальном немецком: — Засунь свои вопросы себе в задницу! — Ой-ой-ой! Какие слова! Стоит ли удивляться, что вам не дают права голоса?


Сработало. Если у неё и было больное место, то это политика. Мне нужно было продолжать её заводить. — Скоро, англосакс! — в её голосе был чистый яд. — Мы получим его очень скоро, и твою голову на блюде в придачу! — Неужели? Что ж, тогда доставай свои большие черные котлы, любовь моя, потому что я покрепче, чем ты думаешь... особенно когда вода закипает. А теперь — где Беренко и что вас связывает?


На мгновение её взгляд метнулся направо от меня. Это было как в кино. Если бы всё шло по сценарию, я должен был обернуться, пока она делает что-то героическое. Я не сводил с неё пристального взгляда, но, повинуясь осторожности, навострил уши и чувства. Сзади не было ни звука, ни малейшего шороха.


— Хорошая попытка, — улыбнулся я. — Немного банально, пожалуй. Я ожидал от тебя чего-то более хитроумного. — Свинья! — взревела она. — Капиталистическая свинья! Мы вас всех перебьем! Африка — для черных! Долой имперское господство! Славная эра черного марксистского превосходства вот-вот начнется!


И так далее, и тому подобное. Я не был готов к такому потоку красноречия. Она вещала как передовица газеты «Правда», и мне стоило больших усилий не уснуть, пока из её рта сыпались коммунистические клише. Я ни на шаг не приблизился к цели.


Она же, напротив, четко следовала своему плану. Было уже слишком поздно, когда я начал понимать истинный смысл её слов. Сон — это именно то, чего она добивалась, и она меня поймала. Только когда её пропагандистская тирада оборвалась на полуслове и изо рта посыпались совершенно новые звуки, до меня дошло, что она делает.


Она заговорила на новом языке, которого я никогда не слышал; набор гортанных звуков и щелчков, которые больше подошли бы птицам или насекомым, чем женщине. И эти слова были предназначены не мне.


Я действовал не раздумывая. Прыгнул и развернулся, наводя Вильгельмину туда, где должна была быть грудь атакующего. Это была моя первая ошибка.


Там, где я ожидал встретить грудь, меня встретил живот. Вильгельмина рявкнула, с обычной эффективностью остановив владельца этого живота, но дело было сделано. Даже звук вылетающей двери справа не сразу заставил меня действовать.


Человек не должен встречать своего первого воина-ватуси в состоянии стресса. Когда перед тобой вырастает два с половиной метра мощной плоти, это невольно заставляет замереть.


И этой короткой паузы хватило двум его восьмифутовым (ок. 240 см) приятелям, вломившимся в дверь, чтобы пригжать меня к столу. Вильгельмину быстро отобрали, пока я мысленно проклинал свою глупость за последние несколько минут.


Нельзя слишком полагаться на инстинкты. Какими бы острыми они ни становились за годы практики, рано или поздно они сталкиваются с совершенно новым опытом. Редко моим инстинктам приходилось иметь дело с туземцами, пришедшими прямиком из буша, искушенными в искусствах джунглей. Эти люди двигаются настолько незаметно, что могут поцеловать кролика в ухо прежде, чем тот почувствует их присутствие.


Я ждал приговора. Вильгельмина исчезла, а проворные пальцы одного из гигантов-ватуси без труда нашли Гюго. Никакое напряжение мышц не помогло удержать нож в рукаве. Моей единственной надеждой было то, что у ватуси существует какое-нибудь табу на тестикулы. Должно быть, оно существовало, потому что Пьер остался в полной сохранности. Я сел на столе.


Какое-то время девушка продолжала говорить на своем странном наречии, инструктируя своих «Голиафов», как им обращаться с «белым кроликом». Затем она повернулась ко мне, снова перейдя на немецкий.


— Ты останешься в хорошей компании, мой белый друг. И на данный момент — останешься в живых. Я свяжусь с герром Беренко и узнаю, каковы его желания на твой счет. Тем временем тебе стоит поразмыслить о своей глупой жизни и неизбежности смерти.


Она повернулась и указала на две восьмифутовые фигуры, охранявшие меня. — Именно они обеспечат тебе проезд в загробный мир. Они дикари, верно? Возможно, мы всё-таки достанем котел, как ты и предлагал. Подозреваю, ты окажешься не таким крепким, как тебе хотелось бы думать.


С ехидной ухмылкой, подчеркивающей удовольствие от этой мысли, она вышла, оставив меня на попечение моих «чернокожих братьев».


Я изучил эти два экземпляра, и тут до меня дошло, насколько я был неосторожен. Это были те двое «пьяниц», что валялись у дома. В поисках русских мне и в голову не пришло опасаться местных кадров. Глупость была зафиксирована, теперь пришло время поработать над гениальностью. Мне был нужен выход.


Оба мужчины были огромными, но ни один не выглядел обученным бойцом. Меня подвел скорее шок от их вида, чем их мастерство. Это были бойцы из буша. Очень высокие, верно, но наверняка уязвимые. У них были Вильгельмина и Гюго. Собственно, Гюго сейчас был в центре внимания. Тот, что держал нож, обнаружил его пружинный механизм и был полностью поглощен изучением этой чудесной игрушки. Оба с почти детским восторгом рассматривали достижение ножевого дела двадцатого века.


Наивность — еще один плюс в мою колонку. К этому добавлялся факт, что у меня есть Пьер, а они об этом не знают. Шансы начали расти.


Счета в мою пользу росли. Я осторожно засунул руки в карманы, при этом правая рука уделила особое внимание съемному шву в подкладке. Настолько незаметно, насколько мог, я выудил крошечную газовую бомбу из её пристанища рядом с «семейными драгоценностями» и зажал её в потной ладони.


Мои движения резко прервались, когда великан с моим ножом Гюго прыгнул ко мне. Он что-то бормотал на своем уникальном языке, одной рукой указывая на павшего товарища, а другой — заставляя лезвие Гюго выскакивать и прятаться прямо перед моим лицом. Его послание не нуждалось в переводе.


Я переждал этот момент. Вскоре он удовлетворился собственным красноречием и вернулся к напарнику. Я позволил себе успокаивающий вздох и начал обдумывать план действий. Я размышлял, не швырнуть ли сферу сразу, и прикинул расстояние до двери. Я не боялся, что Пьер (газовая бомба) заденет меня, но не мог предугадать реакцию человека с пушкой. Гюго мог их озадачить, но Вильгельмина (пистолет) сидела в руке ватуси так же привычно, как курительная трубка. Я не мог рисковать, проверяя, умеет ли он из неё стрелять.


И тут меня осенило. Если Гюго так поразил их, как они отреагируют на круглую, бесшовную, пластиковую безупречность Пьера? Если один из них придет в восторг от простоты оболочки Пьера, возможно, они сами его активируют. Это дало бы мне необходимое преимущество.


В этом была доля иронии. Меня подвели навыки их первобытной жизни. Возможно, чудо моего мира двадцатого века пригвоздит их. Это был единственный шанс. Легким толчком я покатил Пьера по полу. Гиганты замерли, глядя, как крошечный шарик катится и останавливается.


Первым среагировал тот, что держал Гюго. Он разразился смехом и бросился поднимать Пьера. Он изучал его, вертел в пальцах, нажимая со всех сторон, пытаясь разгадать загадку. Затем улыбка исчезла с его лица, и он в яростном замешательстве повернулся ко мне.


Мой пульс почти замер, когда он подскочил ко мне и сунул смертоносную гранулу мне в лицо. Он не церемонился с предметом, лопоча что-то на тонах, полных вопросительных знаков. Теперь настала моя очередь. Пришлось рисковать.


Медленно поднимая руки, чтобы никого не нервировать, я взял Пьера и жестом предложил гиганту отойти. Я начал медленно перебрасывать Пьера из руки в руку, ожидая, пока туземец поймет правила игры. Он понял.


Широкая улыбка расплылась по его лицу, и он замахал руками, призывая бросить ему предмет. Это был мой момент. Я решил бросить его в сторону человека с пистолетом, надеясь разбить Пьера о стену рядом с ним и одновременно рвануть к двери. Я бросил шар — сильно и быстро.


Просчет. Трудно оценить размах рук восьмифутового противника, и я снова недооценил кошачью реакцию примитивного человека. Их жизни слишком часто зависят от внезапности и точности движений. Его природные навыки были отточены именно на таких играх.


Великан поймал шар, заливаясь смехом, и поднял трофей над головой на обозрение всем. Комната снова наполнилась гортанным щебетанием, пока он танцевал победный танец. А затем он сделал нечто удивительное. Он без предупреждения развернулся и бросил шар своему другу с пистолетом.


Реакция этого человека была не менее восхитительной. Прежде чем я успел моргнуть, эти двое втянулись в детскую игру, старую как само человечество. Я молча молился, чтобы никто из них не решил проверить мои навыки, и готовился к рывку.


Несколько бросков они шли наравне. А затем гигант с Гюго замер, изучая оппонента. Игра в мяч может существовать тысячелетия, но человеческая природа еще старше. Жульничество, должно быть, зародилось, когда первая клетка решила, что, объединившись с другими, она может изменить шансы и безнаказанно пообедать. И эта восьмифутовая вселенная клеток была намерена продолжить традицию. Он заметил, что левая рука партнера занята Вильгельминой и, следовательно, бесполезна. С быстротой молнии он швырнул Пьера так сильно и так далеко влево от противника, как только мог.


Тот изо всех сил попытался выбросить правую руку на перехват, но тщетно. Пьер пролетел мимо него и разлетелся на куски, ударившись о стену. Лучшего я и желать не мог.


Бомба взорвалась облаком газа прямо перед лицом стрелка (до него не было и двух дюймов). К тому же его отчаянная попытка поймать шар оставила его спиной ко мне. Я воспользовался этим по полной. Я рванул к двери, распахнул её и вылетел в коридор. Быстро обернулся, чтобы проверить, нет ли погони.


Человек с пистолетом уже оседал на пол, его напарник застыл в замешательстве. Он просто стоял, парализованный недоумением, позволяя смертоносным парам Пьера окутать его. Через несколько секунд он присоединился к своему соплеменнику в вечном сне.


Я вышел из коридора на свежий воздух. Улица была пуста. Мне нужно было подождать пару минут, пока комната проветрится, чтобы забрать оружие. Минуты тянулись медленно, но время всё еще работало на меня. Наконец, в комнате стало безопасно, и я вызволил свое снаряжение из зажатых рук туземцев. Я снова направился к выходу, когда кое-что привлекло мой взгляд.


Третий туземец, тот, в которого я выстрелил, лежал на полу; его рубашка была разорвана выстрелом Вильгельмины. Он был залит кровью, но под раной я заметил вспышку ярко-оранжевого цвета. Я подошел к нему и разорвал рубашку шире. На его животе, чуть ниже ребер, была татуировка — очень характерная и мастерски исполненная. Из любопытства я проверил двух других, и на них тоже был этот оранжево-черный символ.


Это был леопард, вид сбоку, в прыжке. Точно такая же татуировка, какую я обнаружил на животе Робин. В мозгу всплыли слова Робин: «Леопард — обычный символ, используемый многими группами сопротивления». Ну, может и так, но эти татуировки были идентичны по дизайну и технике... как будто нарисованы одной рукой. Еще одно совпадение в миссии, которая начала в них тонуть.


Внутренности снова заныли от дурного предчувствия. Но это подождет. Я узнаю больше позже, когда увижу Робин. Сейчас главное — добраться до неё, пока не прибыла подмога. Я схватил Гюго и Вильгельмину и бросился к машине.


Мне никто не помешал, и я продрался сквозь незнакомые улицы к скоплению высоток, отмечавших центр. Когда я наконец нашел ресторан, который так поспешно покинул, Робин была там. Я подошел к ней, собираясь извиниться, но её лицо заставило меня замолчать. Она выглядела как живое привидение. Лицо было белым — непростое достижение для девушки с её цветом кожи, а руки дрожали, сжимая стакан с чем-то похожим на чистый бурбон. На три пальца глубиной, и даже без льда.


Я быстро скользнул в кресло напротив и наклонился так близко, что наши лица разделяли считанные дюймы. — Говори. Она сделала большой глоток, сглотнула и наконец заговорила. Её голос дрожал сильнее рук. — Твоя цель... мне сказали, кого ты должен убить.


Внезапно я всё понял. Будучи так близка к Никумбе, она, вероятно, была так же близка и с Босимой. — Послушай, Робин, — сказал я, стараясь говорить как можно мягче, — я знаю цель, и я понимаю, как тебе тяжело. Но это должно быть сделано. Ты ведь понимаешь?


Это было мучительно для неё, но она кивнула. — Хорошо. Теперь мне нужно знать, как и когда я должен её убрать. Выражение замешательства пробилось сквозь её мрачность. — Её? Её... кого? — Босиму, — ответил я. — Жену Никумбы.


Она посмотрела на меня так, будто только и мечтала, чтобы это была Босима. Теперь уже мое замешательство стало расти. — Погоди, Робин. Цель — жена Никумбы, верно? Она медленно покачала головой. — Нет. — Тогда кто, черт возьми?


На мгновение она замолчала. Вместо ответа она пододвинула свой стакан ко мне. Когда она заговорила, её голос был ровным и тихим, как у священника, читающего отходную. — Твоя цель, Лиам, — это сам Джозеф Никумба.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Следующие три дня прошли как в кошмаре. С того момента, как Робин назвала имя Никумбы, логика и здравый смысл ушли в отпуск. Я немедленно позвонил Хоуку и вывалил всё на него. Как я и ожидал, он пришел в ярость. Я почти ждал, что он пролезет по телефонному кабелю и свернет мне шею. — Доказательства! — орал он. — Не делай ни одного чертова шага без железных доказательств!


Мы договорились, что я прижму Робин к стенке, если придется, но даже не подумаю действовать без неоспоримых улик против Никумбы. Хоук сказал, что задействует экстренную группу и поднимет всё, что сможет. И я давил.


Я не всегда горжусь тем, что мне приходится делать, чтобы выиграть, но мне платят именно за победу. Я использовал каждую деталь, что узнал о Робин, чтобы получить желаемое. Я использовал её привязанность ко мне, её любовь к Никумбе; пугал её предположениями, что ею манипулируют, чтобы устранить невиновного Никумбу; кричал о «Москве», ныл о собственном страхе перед целью; и в конце концов был в волоске от того, чтобы раскрыть свое прикрытие.


Наконец она сдалась. Она согласилась устроить мне встречу со своим другом из «Общества», чтобы тот подтвердил этот ужас. Так прошел первый день.


День второй прошел в еще более сюрреалистичных декорациях: фотографии, пленки, показания очевидцев-агентов, отчеты разведки. Всё то, что медленно вбивает гвозди в гроб любого предателя. И почти на каждом снимке присутствовал Беренко. Сомнений не было: от Никумбы разило за версту. И в черном-белом, и в цвете. Босима была «утечкой» не больше моего. Она была лишь курьером, курьером своего мужа, Джозефа Никумбы.


Я был избавлен от неприятной задачи сообщать это Хоуку. Он связался со мной первым. Его команда узнала правду. Забавно, как иногда трудно добыть информацию. Ты узнаешь, что у тебя завелся «крот», и кандидатов полно. Виновности одних ты не хочешь, другие слишком важны, и ты молишься об их невиновности. А потом внезапно круг сужается до одного-двух, и случайный узор жизней, невинных желаний и фраз складывается в совершенно иную картину.


Никумба определенно был тем человеком, который нажимал на кнопку затвора, и картина выглядела мрачно. В тот момент, когда Хоук заговорил со мной, я нутром почувствовал, как лягут карты. — Кодовое имя Никумбы обновлено, — сказал он, и в его голосе было столько усталости, сколько я никогда не слышал. — Теперь его следует называть «Иуда»!


Хоук продолжил объяснять последствия этого поворота событий. О большинстве из них я уже догадался, но Хоук был не в том настроении, чтобы его прерывали. Казалось, обсуждая это, он пытается заставить проблему исчезнуть. Суть дела была такова:


Никумба был главным ключом к созданию чернокожего правительства Южной Африки. Он контролировал самих черных, а благодаря тому, что втянул в игру Америку, теперь он контролировал и белых. До объявления о его приходе к власти в качестве временного правителя (до тех пор, пока национальные выборы не легитимизируют его правление) оставалась всего неделя.


Если бы мы не раскрыли его двуличность, события развивались бы так: он берет на себя руководство, американские интересы, уже подготовленные, включаются на полную мощь, и Америка начинает деликатный процесс вплетения Намибии в южноафриканское «макраме». Добро пожаловать в край молока и меда.


Но с Никумбой, явно играющим в российском лагере, вырисовывается новый сценарий. Он получает власть, и мир ликует. ООН снимает эмбарго, и Южная Африка вливается в мировую экономику, как и задумывалось. Американские корпорации открывают свои филиалы, все открывают шампанское и хлопают друг друга по плечу в предвкушении неограниченной прибыли.


А затем — удар. Внезапно Никумба меняет курс и поднимает знамя независимости Намибии. Он бросает всю свою администрацию на поддержку дела СВАПО (Народная организация Юго-Западной Африки). И что делают русские? Они изящно отходят в сторону. «Да, — говорят они, — мы поддерживали независимость Намибии, потому что ООН признает их независимыми, и мы делаем всё возможное, чтобы поддержать решения этого благородного форума всемирной мысли. Но теперь Южная Африка осознала свои ошибки и сбросила иго империалистического господства».


Но — о чудо! — угадайте, что происходит дальше? Внезапно Намибия привязывает себя к «комете» Никумбы, выбирая его своим истинным представителем... реальность, которую, я был уверен, русские продвигали в тот самый момент.


И что тогда? Никумба грациозно принимает этот намибийский мандат (гораздо раньше, чем мы планировали), берет на себя ответственность за правление (далеко за рамками того, что мы себе представляли) и начинает щедро осыпать всеми теми благами (которые мы же ему и предоставили) обездоленных членов намибийского общества.


Наши промышленные комплексы конфискуются, русских приглашают — только в качестве «консультантов», разумеется, — и жизнь начинает приобретать новый, «просвещенный» вид социализма; специально заточенный под то, чтобы оставить белых дома, но посадить «красных» за руль. Вуаля! Мгновенный контроль России над золотом и алмазами... пока Америка зализывает раны и пытается придумать хоть какой-то повод для возражений.


Но в этот раз есть одна большая загвоздка. Мы не сможем и рта раскрыть, не признавшись в том, что сами собирались провернуть. Следовательно — молчание. Это было фиаско; монтаж из заблуждений, гарантированно лишающий нас «шаров» и заставляющий нас же ими и пообедать.


Я попытался предложить хоть тень надежды: — Может, мы еще сможем договориться? Может, Никумба просто играет на наших противоречиях? — Пользуйся головой, N-3! Думай! — прорычал Хоук. — Любой человек с даром объединять народы, какой есть у Никумбы, вполне может поддаться искушению властью. И нет власти более абсолютной, чем та, которой обладает правитель марксистского правительства!


Хоук был прав. Переговоров не будет. Осталось только окончательное решение.


Мне нужно было во что бы то ни стало чисто уйти с места после выполнения работы. Хоук свяжется с Харкортом и убедит его, чтобы расследованием занялся один из его агентов в южноафриканском правительстве. Затем будет удобно «обнаружено», что убийца — Лиам Макдэниэл, английский расист. Харкорт подождет подходящее время, инсценирует поимку Макдэниэла в Англии и предъявит уже мертвого Макдэниэла, чтобы красиво закрыть дело. Дело закрыто. Правосудие свершилось.


Хоук подстраховал меня даже на случай, если меня поймают с поличным. Человек Харкорта возьмет меня под стражу, а Харкорт просто переправит тело настоящего Макдэниэла в страну. Затем будет инсценирована попытка побега, и настоящий Макдэниэл — убитый при попытке к бегству, разумеется — заменит меня, а я тихо выскользну через заднюю дверь.


Последний вариант был определенно более рискованным, учитывая, что Беренко прекрасно знал, кто я такой! Но он всё равно вряд ли что-то скажет, не раскрыв при этом себя. — Настоящая проблема возникнет, если тебя прижучат во время самого покушения, — сказал Хоук с ироничным смешком в голосе. — Тогда, боюсь, тебе придется самому о себе заботиться. — Спасибо за ободрение. — Это даст тебе стимул. Удачи, N-3!


Первой задачей было проработать детали дела с Робин. К этому времени она уже смирилась с реальностью предательства Никумбы. Её любовь к этому человеку быстро сменилась ненавистью. Почти с наслаждением она расписала его маршрут на ближайшую неделю в поисках возможности, которая отправила бы его на тот свет.


Но всё же бывали моменты — обычно, когда я внимательно изучал карты и фотографии местности, — когда она погружалась в глубокое молчание. — Эй, — прошептал я. — Ты вообще-то должна мне помогать. — Что? — Она слегка вздрогнула, возвращаясь в реальность. — Прости, Лиам. Я задумалась. Извини. — Думала о нем?


Она помолчала перед ответом. — Нет, не совсем. Я думала о невинности... о моей, а не о его. Я думала о времени, слишком далеком, когда идеи — черные или белые — ничего для меня не значили.


Должно быть, это и впрямь было давно, потому что в глубине её глаз мелькнула совсем маленькая девочка. — Это было в Йоханнесбурге? — спросил я. — Нет. Вообще-то я выросла в Заире. Тогда это был Конго, мой отец активно работал в правительстве и был предан делу чернокожих. Он обсуждал это со мной, но я была слишком мала для «великих идей». Я была слишком занята тем, что была маленькой девочкой, чтобы меня это волновало.


Эта девочка была видна в ней даже сейчас. Глубокий вздох сотряс её плечи, прежде чем она продолжила. — Усилия моего отца помогли Конго обрести независимость в 1960 году, и именно тогда эта страна перестала быть для него домом. Он был из тех людей, которым нужны «идеи», цели; без них он был потерян. Поэтому он получил должность в Йоханнесбурге и снова поднял знамена в Южной Африке. — И тогда ты присоединилась к нему?


Она улыбнулась. — Более-менее. Он был за власть черных, но мирным путем. Как я уже говорила, в то время я была подростком и вовсю занималась тем, что заставляла его седеть раньше времени. Это был период татуировки, когда я принимала только те философии, которые включали насилие. — И долго это продолжалось? Внезапно её лицо потемнело. — Пока его не убили.


Мне стало неловко от этих воспоминаний. — Прости, — пробормотал я. Она покачала головой, на её лице отразилась глубокая боль. — Это были повстанцы. Они устроили взрыв в «белом» ресторане. Мой отец как раз сидел там, когда рвануло. Мне сказали, он погиб мгновенно. Наверное, в этом есть свое утешение.


Снова пауза и снова вздох. — Так что внезапно идеи повстанцев потеряли для меня всякую привлекательность. Больше всего я жалею о том, что отец умер, думая, будто я одобряю то самое средство, которое принесло ему смерть. Не уверена, что когда-нибудь избавлюсь от этого чувства. Так что — то ли от чувства вины, то ли от внезапного приступа здравого смысла, я не знаю — я пошла по его стопам, стараясь продвигать дело чернокожих через легальные каналы... внутри системы, если хочешь. — И ты примкнула к Никумбе. — Да, — она медленно кивнула. — Он стал для меня своего рода воплощением отца, заменой. Я начала боготворить его... а теперь... теперь...


Она достигла предела. Впервые с тех пор, как открылась ужасная правда, она заплакала. Сначала медленно, пара слезинок, но очень быстро всё её тело сотряслось в мучительных рыданиях. Её рука потянулась ко мне, как рука тонущего.


Я отошел от стола, обнял её, гладил, стараясь унять бурю внутри. — Это было его! — рыдала она. — Это была его гребаная татуировка-символ!


Я внезапно вспомнил тех трех гигантов, которых встретил на явке Босимы. — И теперь, — кричала она, — если бы я могла, я бы вырезала эту проклятую штуку со своего тела ножом!


Она рухнула в новую волну боли, и я крепко держал её, пока она боролась за самообладание. Прошло несколько минут, прежде чем колодец слез высох и поникшие плечи снова выпрямились. Когда она наконец посмотрела на меня, её взгляд был ясным, а челюсть решительно сжата. — У нас есть работа, Лиам. Давай приступим.


План, который мы составили, был прост. Никумба должен был выступить на следующий день перед огромным собранием чернокожих в Виндхуке, Намибия. Речь должна была произноситься в парке, и Робин продемонстрировала детальное знание местности. Прямо напротив того места, где Никумба будет обращаться к аудитории, находилось трехэтажное здание. С крыши этого здания у меня был прямой обзор цели.


Следующим вопросом было, как туда попасть, и Робин предложила решение. Здание находилось в пределах досягаемости моей винтовки, но достаточно далеко от трибуны, чтобы количество охраны в этом секторе было минимальным. Ровно за пять минут до выхода Никумбы к микрофону Робин подойдет к фасаду здания и создаст любой повод, чтобы выманить находящихся там охранников, используя свое положение сотрудницы штаба Никумбы.


Я должен был воспользоваться отсутствием охраны, войти в здание и подняться на третий этаж, на крышу. Винтовка будет пристегнута к моему телу под одеждой, а насадки аккуратно спрятаны по карманам. Оказавшись на крыше, я соберу оружие и сниму Никумбу в ту секунду, когда он начнет свою речь.


Я добавил меру предосторожности на случай отступления, если возникнет что-то непредвиденное. Я сказал Робин, что она должна точно следовать своей части плана. На мероприятие она должна надеть красный шарф. Когда придет время отвлекать охрану, я буду наблюдать за ней из укрытия. Если всё идет по плану, шарф останется на ней. Но если что-то пойдет не так, она должна уронить шарф в сумочку и предстать перед охраной без него. Его отсутствие станет для меня сигналом отменить миссию, пока не будет разработан новый план.


Следующим вопросом стал отход. Робин снова предложила решение. «Общество» предоставит мне форму охранника. Как только задание будет выполнено, я сброшу оружие в одну из вентиляционных шахт на крыше. Затем я достану пистолет и буду бегать по зданию, как и любой другой охранник, якобы разыскивая источник выстрелов.


В суматохе вряд ли кто-то из настоящих охранников начнет проверять документы, так что я просто выберусь из здания, где меня встретит Робин, и мы вдвоем уедем из этого района обратно в Кейптаун, где мне заплатят, поблагодарят и отправят восвояси.


План звучал надежно. Робин не знала, что я немного импровизирую: оставлю «железо» там, где его найдут люди Харкорта, тем самым окончательно подкрепив легенду о присутствии настоящего Макдэниэла.


В остальном всё должно было идти по плану: я расстаюсь с Робин в Кейптауне и добираюсь до Штатов одним из наших рейсов ЦРУ.


Так и случилось. Третий день прошел в переезде в Виндхук. «Общество» предоставило нам еще одно убежище, ненамного лучше того, что было в Кейптауне. Разница была лишь в том, что в этот раз со мной не было Робин, чтобы скрасить скуку. Она была занята вместе с остальным штабом Никумбы в их шикарном отеле. У меня же для развлечения были только собственные мысли и одна поношенная форма.


В утро операции я коротал время, проверяя снаряжение. Смазал и почистил винтовку, до автоматизма отрабатывая этапы сборки. Я надел форму и тщательно спрятал свой арсенал под выданным мне пальто на несколько размеров больше. Когда время подошло, я доехал на такси до места, заучивая карту города на случай, если придется выбираться самому.


Я занял позицию напротив здания и стал ждать появления Робин. Издалека доносился эхоподобный гул голоса одного из ораторов. Передо мной стоял охранник, лениво прохаживаясь по улице и высматривая любого, кто мог показаться подозрительным.


Робин появилась точно вовремя. Узкая лента её ярко-красного шарфа говорила о том, что всё идет по плану. Она переговорила с охранником, и через несколько секунд они оба скрылись за углом, оставив мне свободный путь.


Я быстро и осторожно пересек улицу, озираясь в поисках незваных гостей. Их не было. Всё шло, в очередной раз, с той контролируемой безупречностью, которая всегда заставляет меня нервничать. Я вошел в здание и одним взглядом окинул вестибюль. Пусто.


Я двинулся влево, направляясь к широкой парадной лестнице, ведущей на крышу. Но не успела моя нога коснуться первой ступени, как успех, казалось, рассыпался в прах. Голос, прозвучавший у меня за спиной, был очень решительным и властным. С легким акцентом он произнес: — Картер!


Я замер на месте и медленно обернулся к человеку, который, как я уже знал, был источником раскрытия моего имени. — Привет, Беренко. И почему это мы постоянно натыкаемся друг на друга?


Он стоял метрах в шести от меня. Очевидно, он прятался в одной из ниш, которые я теперь разглядел за его спиной. Лицо его было суровым, в руке он сжимал пистолет. — Картер, я собираюсь помешать тебе совершить очень серьезную ошибку.


Я мысленно просчитывал расстояния и шансы, затягивая время болтовней, пока не представится возможность для маневра. — Вот как? — сказал я. — И чем же я заслужил такую честь?


Беренко не был дураком. Нельзя стать вторым человеком в «московской игре», не набравшись по пути ума. Коротким жестом руки он подал сигнал в одну из соседних ниш. Оттуда вышел один из его славянских собратьев, и он был не один. К моему полному изумлению, там стояла Робин. Шарф был на месте, но на её прелестном лице застыл ужас.


Словно в ответ на мой немой вопрос, дверь, через которую я только что вошел, распахнулась, и вошли еще двое. Один — тот самый охранник, которого только что увели, а другая — двойник Робин: так же одетая, в темном парике и с шарфом, точь-в-точь как та, что я видел на улице. Один-ноль в пользу плохих парней.


Я снова посмотрел на настоящую Робин. Дуло пистолета Беренко упиралось в темные пряди волос у её виска. — Одно движение, Картер, и барышни больше нет. Я выдавил кривую ухмылку. — С чего ты взял, что мне не наплевать? Робин удивленно моргнула, но Беренко и бровью не повел.


— Я уделил время твоим досье, Картер. Ты необычайно талантлив, в этом нет сомнений. Но у тебя, похоже, есть одна слабость. Ты по-идиотски привязываешься к некоторым своим контактам, особенно женского пола. Неосторожно, тебе не кажется?


Он блефовал. Он никак не мог знать, дорогá она мне или нет, но я вынужден был признать про себя, что сам дал ему этот единственный рычаг давления. И что еще неохотнее я признавал — мне действительно было не наплевать. Но это было личное, а то, с чем мы столкнулись сейчас, было делом. По-своему я попытался дать Робин понять это, впившись взглядом в её глаза.


Благослови бог женскую интуицию. Она поняла. Настолько, что пока мы все стояли, погруженные в свои игры, и слышали, как вдалеке нарастает голос Никумбы, именно она вышла из тупика.


При первых звуках далекого голоса Никумбы на глаза Робин словно наплыла жесткая, смиренная пелена. Она стала как сталь. Бросив на меня лишь один быстрый взгляд — наполовину «прощай», наполовину «сделай что-нибудь», — она внезапно всем телом кинулась на Беренко, отбросив его вместе с его «рычагом давления» к стене.


Я рванул вверх по ступеням. Сзади я услышал исступленный голос Беренко: — Картер, не будь дураком! Остановите его! Остановите! А затем послышался приглушенный треск выстрелов с глушителем. Я ждал, что штукатурка вокруг меня разлетится в щепки, но стены остались целы. Пули явно предназначались другой цели. Робин!


Боль от этой мысли пронесла меня через первый пролет ко второму этажу. Сзади я слышал топот ног как минимум двоих преследователей. Достигнув второй площадки, я резко свернул вправо, прячась за углом лестницы.


Я сорвал с себя пальто охранника, избавляясь от одной из преград между мной и оружием. Быстрым движением запястья я выхватил Гюго. Когда двое преследователей приблизились к площадке, я подождал, пока ведущий окажется в двух шагах, и начал действовать. Бинго.


Я выскочил на лестницу, и человек оказался именно там, где я и ожидал. Я швырнул пальто ему в лицо и вогнал Гюго ему в живот. Толчком, который был каким угодно, только не нежным, я отправил его в полет назад, на его приятеля. Они оба покатились вниз: один уже труп, другой — пытающийся высвободиться из-под затихающего тела товарища.


Показался третий, и я решил не подставляться под выстрел. Я быстро рванул вверх по ступеням, пробиваясь к крыше и Никумбе. На бегу я отстегнул винтовку от пояса, собирая её в той спешке, которую диктовали обстоятельства. Оружие словно само шло в руки, защелкиваясь без проблем. Из кармана я достал один из трех разрывных патронов и глушитель. Они тоже встали на места без заминки.


Сзади всё еще слышался мерный топот двух пар ног, а за ними вдалеке следовали другие. Нужно было выиграть еще несколько секунд. Я достиг третьей площадки и присел. Осторожно развернулся, держась как можно ниже, и навел дуло винтовки вниз на лестницу. Имея три патрона в кармане, один можно было потратить впустую.


Двое парней вылетели на площадку. Осторожность их не волновала — они неслись на всех парах. Я нажал на спуск. Моим намерением было снять обоих. Я целился в плечо первому, уверенный, что мощь разрывного снаряда полностью выведет его из строя, и надеясь, что пуля пройдет насквозь и зацепит второго.


Но на этот раз Судьба ускользнула от меня. Второй номер оказался слишком шустрым. Как только он заметил резкую остановку своего друга, он рухнул на пол. Плечо первого превратилось в месиво из костей и мышц, когда пуля прошла сквозь него, но сам заряд безвредно впился в стену позади. Тело рухнуло на второго громилу, подарив мне драгоценные секунды, но не минуты, на которые я рассчитывал.


Я вскочил и рванул дальше прежде, чем второй успел прийти в себя. Я пробежал по узкому коридору к неприметной двери, которая, как я знал, вела на крышу. Рванул её на себя, проскочил и захлопнул. Я оказался в туннелеподобном лестничном колодце перед последним пролетом и дверью на саму крышу. Я лихорадочно шарил руками в поисках какой-нибудь задвижки, чтобы задержать преследователя. Бесполезно. Когда удача отворачивается, заставить её оглянуться невозможно. Я дослал в винтовку еще один патрон, оценивая шансы.


Придется выходить на крышу, оставив вторую дверь открытой. Надеяться на защелку на второй двери я уже не смел. Я поставил на то, что придурок сзади увидит открытую дверь, вспомнит, как на него свалился напарник этажом ниже, и заколеблется; струсит ровно настолько, чтобы я успел сделать один чистый выстрел в Никумбу.


Я рванул вверх, навстречу гудящим звукам моей цели, которые просачивались через дверь на крышу. И тут внезапно эти звуки стали невероятно громкими. Я поднял взгляд и увидел, что дверь открыта, а в проеме стоит Босима. В каждой её руке было по предмету — дротики-бусины. Точно такие же, как та, что пронзила мою руку в Алжире. Я знал, что каждая из них щедро смазана ядом, и обе предназначены мне. Я замер.


Сзади я услышал, как распахнулась дверь внизу, и понял без оглядки, что преследователь уже ловит прицелом ширину моей спины. Ситуация стала совсем паршивой. Лестница была едва шире меня самого. Это исключало маневр вправо или влево. Но что-то нужно было делать. Оставались варианты «вверх» и «вниз».


Я не сводил глаз с девушки. Её рука была занесена, готовая метнуть смертоносный снаряд при малейшем моем движении. Я мог только предполагать, что человек за моей спиной делает то же самое. Если он уже не жал на спуск.


Я дернулся. Я вскинул винтовку, направляя её на Босиму, ясно давая понять, что хочу стереть её с лица земли. Но в то же мгновение я подкосил собственные ноги. Грохнуться на ступеньки было не самым приятным делом, но боль была оправдана, если результат оправдает ожидания. И он оправдал.


При первом же моем движении обе стороны — Босима впереди и человек сзади — начали действовать. К несчастью для них обоих, меня в середине уже не было. Дротик и пуля пролетели в дюймах над моим простертым телом, найдя свои цели в телах противников.


Охранник позади меня с грохотом рухнул на пол, крики из его горла были достаточным свидетельством силы яда Босимы. Сама Босима тоже не молчала. Пуля вошла ей прямо в живот, и её крик эхом отозвался в лестничном колодце.


Я подождал, пока она упадет на крышу, и снова вскочил. Я преодолел последние ступени через одну, на ходу защелкивая оптический прицел. Именно эта суета обошлась мне слишком дорого. Пока мои глаза были заняты установкой прицела, у них не было времени следить за Босимой. Женщине буквально выпотрошило живот, но она всё еще была жива. Я выскочил на крышу и перешагнул через её тело.


Я не видел удара. Её вторая рука, всё еще сжимавшая второй дротик, пришла в действие. Дротик вонзился мне в заднюю часть голени, заставив меня споткнуться и рухнуть на крышу. Я навел на неё ствол винтовки, но это, похоже, был её финал. Израсходовав последние запасы энергии, она затихла.


Голос Никумбы — вот что окончательно вернуло меня к задаче. Боль уже начала подниматься по ноге, когда я, пошатываясь, поднялся, готовясь пробежать последние пятнадцать ярдов до края крыши. Первый же шаг на проколотую ногу показал, как трудно это будет. Яд уже разливался по моей системе, и мои усилия завершить миссию только ускоряли процесс.


C'est la vie. Такова жизнь... и смерть... в шпионской работе.


Миссия — это всё, что мне осталось. Я прекрасно понимал, что с ногой, полной яда, спасения не будет. Харкорт мог не тратить силы: Ник Картер собирался сам предоставить свой труп для финального акта. Что ж, пусть будет так. И финал обещал быть сокрушительным.


Я пополз к краю крыши. Мир начал вращаться сквозь внезапный туман, окутавший мой мозг. Давай, Картер, жми! Десять ярдов, и всё. ЖМИ! Я заставил себя двигаться вперед, одновременно вскидывая винтовку. Она казалась весом в тысячу фунтов. Звук моего собственного дыхания усилился в десять раз, мучая меня и грозя лопнуть барабанные перепонки. Пять ярдов. Двигайся! Ты должен... должен... дооо...


Позади меня с грохотом распахнулась дверь, и голос Беренко прогремел над гудроном крыши: — Картер, не смей! Ты не понимаешь, что ты де...


Мне так хотелось ему поверить. Холод, который яд сначала принес в моё тело, теперь сменялся теплом — смертельным, успокаивающим, нежным теплом. И его голос, такой приятный, такой миролюбивый, почти дружеский... Может, мне стоит просто немного вздремнуть... просто... поспать. А потом я убью Никумбу... потом... ДВИГАЙСЯ! ДВИГАЙСЯ ЖЕ!


Я рванулся вперед на последние несколько футов, поднимая свинцовую винтовку и падая. Слишком поздно. Слишком много Никумб! Парк превратился в калейдоскоп движений; одна огромная масса человечества безумно вращалась перед моими глазами. Движущаяся цель. Не торопись. Целься. Человек сзади, тот, что кричит «не стреляй»... добрый человек с его «не стреляй»... НЕ БУДЕТ стрелять... не будет... не может... Иисусе, я... Я НЕ МОГУ СТРЕЛЯТЬ! Мой разум издал последний крик, и тьма поглотила меня.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Отчаянные видения, обрывки моей жизни, проплывали в случайном порядке. Я путешествовал по жуткому ландшафту, населенному лицами из моего прошлого, настоящего и другими лицами... рожденными воображением.


Черная девушка влетела на спине какого-то составного существа, её дротик висел перед ней, как копье древнего рыцаря — огромный, непомерный. Я боролся, но тщетно. Её копье рванулось вперед, снова вонзаясь мне в голень. Но почему боль отзывается в руке? Так вот она какая, смерть. Вечность, проведенная в блуждании по собственным страхам и мыслям. Бесконечный фильм, смонтированный из обрезков с пола монтажной мастерской. Снова копье преследует меня, снова оружие находит цель в моей ноге, и снова боль отзывается в руке. Где-то в мозгу кричал голос: «Иди на боль. Боль — это свобода!»


Боль в руке росла, вытягивая меня из пугающей тьмы моей собственной психики к свету. Мои глаза приоткрылись, встреченные туманным, расплывчатым ореолом одинокой лампы. Я уставился на источник света, ожидая, когда вернется фокус, и каждая секунда становилась всё мучительнее, пока изображение не сложилось в узнаваемую форму электрической лампочки.


Голова начала раскалываться, свет словно рикошетил внутри черепа. Это была желанная агония. В ней было что-то, отдающее жизнью. И всё та же боль в руке.


Когда зрение прояснилось, я посмотрел направо. Мой взгляд встретил довольно пухлый лысеющий человек. Он выглядел почти как херувим, улыбающийся и добрый, когда вытаскивал иглу из моей руки. — На мгновение я подумал, что мы вас потеряли, — сказал он с густым русским акцентом. — Но вы всё еще с нами.


Я еще не был в этом уверен. Человек встал и собрал свои вещи, продолжая говорить мягким, успокаивающим тоном. — Вам следует немного отдохнуть, мистер Картер. Когда почувствуете себя достаточно окрепшим, воспользуйтесь всем, что есть в комнате. Здесь есть одежда, ванна, спиртное — всё, что вам понадобится, чтобы подготовиться к встрече с господином Беренко.


При упоминании каждого предмета его короткая пухлая рука указывала направление. При имени Беренко воспоминания о том, где я был и как сюда попал, прояснились. Но понимание того, где именно я нахожусь и с чем столкнусь в будущем, оставалось дразняще туманным в моем затуманенном состоянии.


Гном продолжал: — За дверью стоит человек, который проводит вас к вашему хозяину, как только вы будете готовы, мистер Картер. Товарищ Беренко очень жаждет побеседовать с вами. Отдыхайте, мой добрый друг. С этими словами он ушел.


Инстинкты приказывали мне вскочить с постели и найти Беренко, но мышцы были еще не в состоянии подчиняться командам. Я невольно провалился в сон — на этот раз спокойный, не терзаемый видениями.


Позже я проснулся, чувствуя себя гораздо способнее справляться с жалобами своего тела. Я не спеша принял душ, позволяя горячей, дымящейся воде смыть ломоту в мышцах. В шкафу висел набор костюмов — все великолепной европейской работы. Я выбрал слаксы и блейзер, оба с ярлыками «Bond's of London». К ним добавил итальянскую шелковую рубашку с тонким белым узором.


Взгляд в зеркало подтвердил, что я вернулся в мир живых. Единственным напоминанием о пережитом был всё еще мертвенно-бледный цвет лица. Поход к бару и три полных пальца Glenfiddich исправили эту проблему. Теперь я был готов встретиться со своим хозяином и своей судьбой.


Человек за дверью молча и вежливо проводил меня к ожидавшему Беренко. Коридоры, по которым мы шли, были архитектурно современными, но обстановка пыталась создать атмосферу «старого света», почти европейскую. Мимо сновали разные люди, создавая впечатление правительственного офисного здания; я предположил, что это российское посольство. Мой проводник, казалось, был совершенно безоружен, и по какой-то причине за мной вообще не велось никакого наблюдения. Я пожал плечами и продолжил путь. Беренко, очевидно, был уверен, что я никуда не денусь, а если он в этом так уверен — кто я такой, чтобы выставлять его лжецом?


Меня подвели к дубовым дверям и пригласили войти. Беренко сидел за огромным столом из темного дерева, глядя в окно за своей спиной и яростно затягиваясь турецкой сигаретой. Сама комната была отделана темными панелями и напоминала кабинет Хоука сочетанием запахов кожи, дерева и табака. Но она была больше, и здесь явно больше заботились о комфорте. Слева стоял бар, а справа стену занимал большой диван.


Беренко затушил сигарету и встал, чтобы поприветствовать меня. Он указал на диван. — А, мистер Картер. Рад, что вы всё еще среди нас. Могу я предложить вам выпить? Я всё еще замечаю легкий недостаток красок на ваших щеках. — Звучит неплохо, — кивнул я, усаживаясь на диван.


Беренко начал наливать. — Что ж, мистер Картер. Вы заставили нас изрядно понервничать. Вас трудно остановить. — Видимо, недостаточно трудно.


Он тихо рассмеялся. — Видимо, так. Но вы еще скажете мне спасибо за то, что я это сделал. Он отошел от бара и приблизился ко мне с двумя стаканами. Я заметил, что маскировка — светлые волосы и дешевая одежда — исчезла. Передо мной был тот самый Беренко, которого я так хорошо знал: седина с проседью и костюм, настолько безупречный, насколько позволяло его положение. Единственным пережитком остались толстые очки — теперь было ясно, что это часть его самого, а не образа.


Он протянул мне стакан, щедро наполненный прозрачной жидкостью. — Водка? — спросил я. Он сел рядом со мной. — Именно! Самая лучшая, охлажденная до идеальной температуры. Разве вы ожидали меньшего?


Он был прав. Водка согрела мое всё еще сопротивляющееся тело. Беренко дал мне мгновение, чтобы прийти в себя, а затем заговорил: — Нам многое предстоит решить, мистер Картер. Пожалуй, стоит перейти к делу. Вы готовы? Я пожал плечами. — Полагаю, да.


Он устроился на диване. — Нет смысла начинать с бесполезных вопросов. Я мог бы спросить о причинах вашего пребывания в Африке и так далее, но уверен, что добьюсь от вас ответов не больше, чем вы от меня в Алжире. Поэтому позвольте мне самому, как вы говорите, «растопить лед». Верно?


Я кивнул в знак согласия. — Хорошо, — усмехнулся он. — С опозданием, я знаю, но я всё же отвечу на вопросы, которые вы так грубо задавали мне в Алжире. — Он подался вперед и уставился в окно.


— Примерно неделю назад в Восточной Германии случайно погиб один человек. Он был наемным убийцей с сомнительной репутацией и, судя по всему, готовился к миссии где-то в Африке. Наши восточногерманские товарищи провели проверку и передали информацию в КГБ.


Беренко пригубил водку, давая мне переварить информацию. — Мы сверили данные с нашими списками активных миссий. Его присутствие в Африке не соответствовало ни одной из наших целей. Мы копнули глубже. О самом человеке ничего узнать не удалось, а о его миссии — тем более. В конце концов, папка легла на мой стол.


Беренко снова отхлебнул из стакана. Я был немного озадачен тем, почему он сидит ко мне спиной, а не смотрит в глаза. Казалось бы, он должен изучать мою реакцию, но вместо этого он предоставил мне относительное право наедине обдумывать услышанное. Мне оставалось только слушать.


— Это дело сразу заинтересовало меня по двум причинам. Мы давно знаем о манипуляциях вашей страны в Южной Африке. Можете быть уверены, мистер Картер, что соответствующие контрмеры уже принимаются. Но, помимо этого, дело захватило меня еще кое-чем. Тот человек, за вычетом пары мелких косметических отличий, был моей точной копией.


Стакан в моей руке дрогнул. Именно в этот момент Беренко решил взглянуть в мою сторону, и мне стало неловко от того, что его уловка увенчалась полным признанием, написанным на моем ошеломленном лице.


Мои попытки вернуть контроль над лицевыми мышцами были встречены лишь очередным смешком Беренко. — Пожалуйста, мистер Картер. Я делаю это не для того, чтобы подразнить вас. Очень важно, чтобы мы не тратили драгоценные мгновения на глупые игры в «спрячь эмоции». Лучше, если мы будем открыты друг с другом.


Его глаза ждали моего ответа, пока я допивал последний глоток водки. Я повернулся, протянул ему стакан и позволил себе слабую улыбку. — Я пока не так убежден в этом, как вы. Продолжайте наливать и продолжайте говорить.


Он пожал плечами, вздохнул и направился к бару, продолжая свой рассказ. — Что ж, поговорим еще. Уверен, всё это прозвучит для вас знакомо, но пусть будет так! Он налил. — По очевидным причинам из-за сходства того человека со мной, было решено, что я должен принять на себя миссию жертвы и определить её ценность для Советского Союза. Я следовал инструкциям, которые привели меня в Алжир и к первой встрече с моим связным. Он повернулся ко мне и улыбнулся. — Детали той встречи вам хорошо известны.


Он вернулся к дивану с наполненными стаканами и продолжил созерцать голубое небо в окне. — От неё я узнал чуть более подробно о масштабах переговоров, которые ведет ваша прославленная страна, мистер Картер. Смелый план, должен добавить. Он повернулся и поднял стакан в насмешливом салюте. Я нехотя ответил на жест. — Дама утверждала, что представляет небольшую группу, марксистскую по своей природе и посвященную продвижению социалистического дела в Африке. Казалось, американские переговоры в Южной Африке зависели от реальности одного конкретного человека... Джозефа Никумбы... «империалистического инструмента американского корпоративного дракона».


Я хотел было возразить, но меня остановил взмах руки Беренко. — Её слова, мистер Картер, не мои. Я никогда не был фанатом марксистских лозунгов. Я вздохнул и снова откинулся на спинку дивана. — В любом случае, её философия меня волновала меньше всего, но её цели, казалось, играли нам на руку. Она хотела смерти Никумбы, что привело бы к полному краху американских планов.


Он повернулся ко мне и улыбнулся. — Ничего личного, вы же понимаете. Просто бизнес, мистер Картер. Внезапно показалось, что судьба уронила леденец прямо нам в руки. — Не говорите мне, дайте угадать, — вставил я. — Вы убиваете Никумбу, сбегаете в одну из ваших коммунистических марионеточных стран, прикрываетесь историей о каком-то восточногерманском террористе, нанятом африканской организацией, чтобы выплеснуть расистские обиды на одного из чернокожих лидеров ЮАР. Затем вы предъявляете тело и требуете благодарности мира за избавление его от такого антисоциального элемента.


Голова Беренко откинулась назад в приступе громкого, здорового смеха. — Ах, мой друг. Всегда приятно иметь дело с профессионалами, даже если они работают на не ту сторону. — Его стакан опустел в очередном фальшивом тосте. — Еще? Я качнул головой «нет». Он снова поплелся к бару наполнить свой. — Так почему же вы не довели дело до конца? — спросил я.


— На самом деле, мой друг, это вы первым предупредили меня о возможности того, что не всё так радужно, как кажется. Когда вы ворвались в ту комнату, я просто предположил, что вы здесь, чтобы помешать нашей удаче. Но вы упомянули мне об эпизоде с некоторыми из моих людей... весьма жутком по своим результатам.


Настала моя очередь улыбаться и поднимать стакан. — Ничего личного, Юрий, просто бизнес. Он ответил на жест с поразительной бравадой. — Действительно, бизнес. Конечно, мой дорогой. Но была одна маленькая проблема. У меня не было никаких людей, и последующая проверка показала, что Москва тоже никого не посылала.


Я озадаченно нахмурился. Беренко вернулся к дивану. — Конечно, вы можете представить моё замешательство, — сказал он. — Если эти люди действительно были русскими, и если они не были моими, то кто они были такие? — И кто же они были? — спросил я. — Загадка, мой друг. До сих пор загадка.


Мы оба задумчиво прихлебнули напитки. Затем Беренко продолжил. — В любом случае, я начал проверять всё, что мог, о тех, кто предоставил нам такую редкую возможность выставить ваше правительство дураками. — И? Он пожал плечами. — Ничего! Мы не смогли ничего выяснить ни о девушке, ни о её группе. Признаюсь вам, мой американский антагонист, что КГБ очень гордится своими запасами глубоких знаний и еще больше гордится своей способностью генерировать новые знания. Эта неспособность пробить завесу секретности маленькой группы африканцев привела некоторых моих товарищей в изрядное замешательство.


Ситуация была мне очень знакома. В голове я всё еще слышал голос Хоука, полный тревоги, граничащей с благоговением: «Мы не можем их нащупать, Ник. Это группа-призрак. Они бьют нам в окна, но не оставляют следов».


Когда мои мысли вернулись в реальность, я заметил на себе изучающий взгляд Беренко. Он слегка улыбнулся и кивнул, удовлетворенный каким-то подтверждением, которое он увидел. — Итак, — продолжил он, — я подыгрывал моей «подруге», делая всё возможное, чтобы заставить её раскрыть мне планы и намерения её группы. Мне трудно в этом признаться, но мне не удалось вытянуть из неё ничего, кроме названия.


Холодок пробежал по моей спине. — И это название...? Он допил свой напиток и забрал мой пустой стакан. Он улыбнулся мне перед тем, как уйти к бару. — Я верю, вы сами можете ответить на этот вопрос, мистер Картер. Холод стал еще острее. — «Общество», — пробормотал я. — «Общество Девяти». В его ответе не было ни капли веселости. — Да, мистер Картер. «Общество Девяти».


Мне нужно было подумать. Я встал с дивана и начал мерить шагами кабинет, заставляя свой разум сосредоточиться. Двух человек заманили в Африку смертью двух неизвестных наемников. Оба мужчины — двойники трупов, чью миссию они примут на себя. Обоим дан стимул — в разных философских и идеологических терминах, но обоим задан один и тот же результат — убить Джозефа Никумбу. Это просто не имело смысла. Вопрос «зачем» оставался без ответа.


Я обернулся и чуть не столкнулся с Беренко. Он протянул мне свежий стакан и заговорил с той полуулыбкой, которая, казалось, была вечно приклеена к его губам. — Я вижу, вы в таком же замешательстве, как и я? Я кивнул. Беренко тоже начал ходить по кабинету. — Я прокручивал эту маленькую головоломку в голове снова и снова, мистер Картер, и не могу найти ответ. Мы с вами привыкли мыслить категориями, которые слишком часто становятся узкими. Мы видим мир как состязание сверхдержав... «они и мы», если хотите.


Он сделал паузу для пущего эффекта. — Возможно, в этой маленькой схеме придется рассматривать третью сторону. И это, мистер Картер, меня беспокоит. Я бросил на него вопросительный взгляд. Его глаза стали жесткими и отрешенными. — Это неудобно, мистер Картер. Это неопрятно. С нами игра известна. Существуют даже правила, до определенной степени; конечно, есть понимание и этикет. Но это Общество — неизвестность. У них, похоже, есть намерения и цели, которые не включают никого из нас. Честно говоря, мистер Картер... это меня оскорбляет!


Сначала я не знал, принимать ли его всерьез. А потом часть его напряжения, часть того сомнения и неуверенности, которые представляло Общество, начали крутиться у меня в животе. Это было «неопрятно», как сказал этот человек. Когда любители — даже талантливые — начинают играть в высшей лиге, игра становится грязной. А в игре, где ставкой являются боеголовки, а торги не ограничены, просто нет места для неизвестных... особенно если у них припрятаны козыри в рукавах.


Глаза Беренко оценивали меня. — Теперь вы понимаете, почему мне нужно было поговорить с вами. Вы видите, почему любое фехтование между нами неуместно. У нас на руках общая загадка, мистер Картер. Я думаю, нам обоим пойдет на пользу, если мы её выследим, вы согласны?


Я согласился. Я изложил Беренко свою версию истории, наблюдая, как сходство событий и обстоятельств нагоняет еще больше тревоги на его лоб. Когда я закончил, он снова опустился на диван, чтобы переварить мои слова. Я продолжал ходить.


— Итак, мой друг. Исходя из событий, кажется, что наше присутствие — ваше и моё, конкретно — потребовалось по причинам, нам еще не известным. Кстати, я никогда не встречал Никумбу. Он встал и подошел к столу, достав пачку фотографий из верхнего ящика. Он бросил их передо мной, наблюдая, как ужас отражается на моем лице. — Боже мой! Передо мной была стопка фотографий — все с изображением меня и Никумбы, все сделаны так, будто они стали результатом интенсивной разведки и шпионажа.


— Да, мой друг. Им нужны именно мы. Фотографии объяснить не так уж трудно. Это, вероятно, работа тех двух людей, которые позже стали удобными трупами, чтобы заманить нас сюда. Нам придется приложить усилия, чтобы установить, «зачем» это нужно. — Вам удалось вытянуть какую-нибудь информацию из девушки?


Его лицо омрачилось, и он жестом пригласил меня следовать за ним. Мы вышли через двойные двери и пошли по коридору к комнате поменьше. Она явно была предназначена для допросов: в центре стояли только стол и два стула. На одном из стульев сидела Босима; её тело поникло в позе, недвусмысленно указывающей на смерть.


Беренко заговорил первым: — Она была очень сильной леди, мистер Картер. Очень хорошо обученной, волевой и чрезвычайно преданной делу. Мне стало не по себе, когда я подумал о Робин: её тело, без сомнения, украшало какую-то другую комнату в этом комплексе. — Ваши методы, Беренко, узнаваемы, как подпись художника.


Беренко свирепо взглянул на меня, его голос стал ледяным. — Пожалуйста, избавьте меня от вашей мелочной морали, мистер Картер. Я видел слишком много своих собственных агентов в таком состоянии, чтобы выслушивать речи о рыцарстве и честной игре. Мы в грязном бизнесе, в бизнесе на выживание, где честность означает вымирание. В конце концов, если бы первобытный человек играл честно с животными, мы бы пошли по пути динозавров.


Его аргумент был весомым. — Туше, — пробормотал я. Часть холода ушла из его голоса, когда он подошел к безжизненному телу Босимы. — В любом случае, её смерть наступила от её собственной руки, не от нашей. Её украшения, как я уверен, вы хорошо помните, были чем угодно, только не безобидными. Мы были неосторожны, упустив из виду смертоносные возможности простой серьги. Я извиняюсь перед вами за эту оплошность.


К удивлению Беренко, я внезапно подошел к ней и разорвал её блузку. — Мистер Картер, пожалуйста! Я знаю о вашей репутации с дамами, но не слишком ли это по-макабрически? — Не будьте смешным, — прошипел я. — Посмотрите сюда. Беренко подошел, и я указал ему на татуировку, украшавшую нижнюю часть её грудной клетки. — Это важно? — спросил он. — Не уверен. Но это всплывает каждый раз, когда появляется «Общество». У Робин была такая, и у солдат-ватуси, сопровождавших Босиму, они тоже были.


Я посмотрел на Беренко, слегка удивленный блеском в его глазах. Он мгновение смотрел на меня, а затем изучил татуировку на Босиме, отмечая её положение на теле. — О боже, — усмехнулся он, — вы действительно ухитряетесь добывать самые интимные знания о ваших контактах!


Прежде чем я успел отмести этот комментарий, он зашагал прочь, ведя нас обоих обратно по коридору в свой кабинет. Разговор продолжался на ходу. — Она вам что-нибудь рассказала? — спросил я. — Ничего, чего бы она уже не повторяла тысячу раз. Наши методы довольно убедительны. Я чувствую, что если бы она действительно что-то скрывала, мы бы это выяснили. Вместо этого кажется, что ей просто дали определенный объем информации изначально. Я бы также рискнул поспорить, мистер Картер, что её завербовали из-за её убеждений, которыми Общество затем манипулировало в своих целях.


Мы снова вошли в кабинет, и Беренко мягко закрыл за нами двери. — Моя теория такова: обе молодые леди были наняты за их искреннюю убежденность; им давали лишь столько информации, сколько было необходимо для выполнения обязанностей. И характер этой информации всегда облекался в термины, гарантированно привлекательные для них — и для нас. Нас интересуют не их показания, мистер Картер, а показания людей, которые ими управляют. Вот что мы должны узнать, и узнать быстро!


Образ Робин снова промелькнул у меня в голове. — Я бы сказал, для показаний от любой из них уже поздновато.


Он с недоумением изучил выражение моего лица. — Простите меня, мой друг, но, кажется, у нас возникло недопонимание. Вы, похоже, пребываете в заблуждении, будто ваша девушка Робин мертва. Это не так, уверяю вас. Она жива-здорова и является центром того, что я предлагаю предпринять дальше. — Но я слышал выстрелы... — Дорогой мой, моим желанием было поймать вас, а не убить. «Вальтеры» были лишь для веса. Единственные выстрелы, произведенные моими людьми, были из транквилизаторных ружей. Ваша леди в полной безопасности, здесь, в этом здании.


Облегчение на моем лице, должно быть, было очевидным. — Мистер Картер, — тон Беренко стал укоризненным, — вы действительно позволяете себе слишком сближаться с работой. Однажды это дорого вам обойдется, помяните моё слово!


Я проигнорировал замечание. — Какой план? Беренко обошел стол и уставился в окно. — Лучшим планом кажется следующий. Я верну вам вашу одежду и помещу вас в камеру к вашей даме. Вы сообщите ей, что вас допрашивали, но вы не выдали никакой информации. Затем вы скажете ей, что нашли способ сбежать — что мои люди удобно позволят вам сделать. Как думаете, вы сможете убедить её привести вас к своим людям?


Я кивнул. — Думаю, это возможно. Нападение тех, кто притворялся русскими в Алжире, сильно её потрясло. Я просто убещу её, что целые легионы СВАПО будут прочесывать кусты в поисках нас, и наша единственная надежда — чтобы её люди пришли на помощь.


— Отлично! — Он повернулся ко мне лицом. — Не думаю, что она заведет нас слишком далеко, но если её связной стоит на ступеньку выше, а тот человек выведет нас еще на одну... в конце концов мы влезем по этой лестнице до верха, согласны? — На данный момент это всё, что мы можем сделать.


Беренко кивнул и повел меня к двери. — Пожалуйста, обсудите планы побега с ней во всех подробностях, мистер Картер. Комната полностью прослушивается, это позволит мне расставить моих людей максимально выгодно для вас. — Не волнуйтесь, так и сделаю.


У двери он замер, одарив меня своей самой обаятельной улыбкой. — И постарайтесь сдерживать свой энтузиазм. Комната также напичкана камерами. Я бы не хотел, чтобы мои люди, наблюдающие за вами, слишком увлеклись сексуальными нравами декадентского Запада.


Я ответил на его улыбку с изрядной долей сарказма. — Ну не знаю, я могу изнасиловать её прямо там на полу. Это может стать невероятным ударом во славу свободы, вам не кажется? Беренко усмехнулся. — Тогда мы это запишем! Обещаю вам частный просмотр в Кремле!


Я вышел в холл. Не знаю, откуда он узнал, но мой сопровождающий стоял прямо у двери, готовый отвести меня в мою комнату, а затем — в камеру к Робин. Наш путь прервал лишь один последний комментарий Беренко. Веселье исчезло из его голоса. — И еще кое-что, мистер Картер. Татуировка. Я тоже не уверен, что она значит, но она придает веса последнему замечанию Босимы. Даже когда её собственный яд разрывал её на части, она нашла в себе волю угрожать нам. Было унизительно это видеть.


Я ждал, пока Беренко изучал пол перед своими ботинками. Его голос был едва громче шепота, когда он процитировал предсмертные слова женщины: — «Леопард пожрет вас всех!»


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


С большой неохотой я вернул одежду в люкс Беренко и снова надел «доспехи» Лиама Макдэниэла. Беренко присоединился ко мне, и мы вдвоем проработали схему процедур для моего якобы побега.


Беренко приказал подогнать машину к точке нашего выхода из здания. Автомобиль должен был быть оснащен электронными передатчиками, которые позволят Беренко и его людям незаметно следовать за нами. Моя задача состояла в том, чтобы заставить Робин согласиться отвести меня к её лидеру.


Когда всё было готово, меня вернули в камеру. Реакция Робин на моё появление была чуть более бурной, чем я ожидал. Мгновение она смотрела на меня, не понимая, не привидение ли перед ней. Наконец, поверив своим чувствам, она бросилась в мои объятия, и по её щекам потекли слезы. Не стану отрицать, мои собственные чувства были чуть более выраженными, чем я мог себе представить. На несколько коротких минут, пока наши рты слились в глубоком, страстном поцелуе, всё осознание скрытых камер, казалось, исчезло из моего затуманенного мозга.


Но медленно реальность и властный зов долга победили. Я объяснил — не без прикрас — как со мной обращался Беренко. Я сгустил краски ради Робин, надеясь усилить её страхи и преувеличить опасность, в которой мы находились. — Мне крайне необходимо вернуться с тобой к твоим людям, — прошептал я.


С другой стороны, я испытывал немалое удовольствие, зная, что мои описания этого человека и его злобных методов текут прямиком к самому Беренко. Я с наслаждением представлял его лицо, когда каждая клеветническая оценка отдавалась эхом в комнате прослушивания.


Жесткая тактика работала. Я видел, как страх растет в глазах Робин, когда я подчеркивал, какое обращение ждет её от рук наших русских «хозяев». Я безжалостно бил её «кнутом», прежде чем предложить «пряник». — Послушай, Робин, — прошептал я, — кажется, я приметил путь отсюда, но нет смысла пытаться, если нам негде укрыться. Есть в Виндхуке место, где мы могли бы переждать и дождаться помощи?


Она с энтузиазмом закивала: — Лиам, да! Есть дом... его Общество использует для встреч, инструктажей или для чего им там еще нужно. Я была там всего один раз, но почти уверена, что смогу его найти. Единственная проблема — я не знаю, пуст ли он, и у меня нет ключа. — Ключ — это никогда не проблема, любовь моя, — усмехнулся я.


Пока что мне нравилось, как идут дела. Если дом обитаем, там вполне может оказаться кто-то из высшего эшелона. Это сэкономило бы нам с Беренко одну ступеньку на пути наверх. Если же он пуст, мне придется надавить на Робин посильнее, чтобы она забрала меня с собой дальше. Я был уверен, что могу рассчитывать на Беренко: он устроит пару «почти погонь», чтобы держать Робин в напряжении. Она была любителем; её можно было заставить совершать крупные ошибки.


— Послушай, Робин. Эпизод, который мы пытались провернуть сегодня — это серьезное дело. Кто-то из твоих людей должен быть поблизости, чтобы следить за ситуацией. Могут ли они быть в том доме, или есть другие места? Нам нужна помощь, и быстро!


Я начал сомневаться, не слишком ли хорошо я её запугал. — Я не знаю, Лиам. Полагаю, кто-то может там быть, но я просто не знаю! Это единственное место, где я когда-либо бывала!


Пора было немного её успокоить, иначе она всё провалит в момент инсценировки побега. — Прости, милая, — сказал я как можно мягче. — Я не хотел на тебя давить. Дом — это отлично... свяжемся оттуда, и твои люди оповестят местных, кто может быть на подхвате.


Она слабо улыбнулась, пока я гладил её по волосам. Мы снова поцеловались, на этот раз без исступления, с той исследующей нежностью, которую мы делили в более спокойные моменты. Я игнорировал камеры, позволяя нашим телам слиться, а рукам — искать друг друга. Это был Картер в своем лучшем проявлении... это заслуживало того, чтобы быть увековеченным на пленке.


Когда мы наконец оторвались друг от друга, я воспользовался передышкой, чтобы начать объяснять, как мы совершим побег. Робин слушала внимательно, соглашаясь без малейшего намека на страх на каждую роль, которую ей предстояло сыграть. План не был особо блестящим, но я рассчитывал на её неопытность в таких делах: она не должна была заметить очевидных изъянов. Мне не нужен был гениальный сценарий, достаточно было хорошей актерской игры охранников, чтобы Робин в это поверила.


Когда всё было готово, мы заняли позиции. Двое охранников вошли в камеру с подносом еды. Робин впала в панику, пока я корчился на койке. — Боже мой! Он отравился! — закричала она. Охранник номер один изобразил подобающую панику и подбежал ко мне. Охранник номер два с подносом подошел следом посмотреть, что происходит. В нужный момент удар ребром ладони по шее первого свалил его на пол. Пока второй бросал поднос и шарил в поисках пистолета, Робин навалилась ему на спину, подставив его голову под еще один резкий удар моей руки. Вуаля! Две «спящие красавицы» от киностудии «Мосфильм Продакшнс».


Я забрал «Вальтер» у второго охранника. С Робин за спиной мы прокрались по коридору к тщательно скрытому черному выходу. На нашем пути стоял лишь один охранник, патрулирующий перед дверью. Робин снова устроила истерику, и пока она тащила его назад к напарникам... вопя на этот раз о том, как я сбежал... рукоятка «Вальтера» нашла цель на его черепе. Он тихо упал и поцеловал пол.


Через несколько секунд мы с Робин были за дверью. Там стояла машина Беренко, как и было приказано. Я с легкостью завел её без ключа, врубил передачу и рванул к воротам комплекса. Как и планировалось, лимузин посольства как раз удобно выезжал наружу. Единственным отклонением от того, что мы обсуждали с Беренко, стал легкий скрежет металла о металл, когда я зацепил левое переднее крыло лимузина. Я просто не смог устоять перед искушением оставить хоть маленькую вмятину в бюджете московской разведки.


Вырвавшись за ворота, мы помчались в Виндхук, а Робин выкрикивала указания, пытаясь направить нас к «явочной квартире». Нам потребовалось немного покружить, но вскоре она её вычислила. То, что мы вообще её нашли, было заслугой её феноменальных инстинктов. Дом стоял относительно обособленно от самого города: одноэтажное деревянное строение, похожее на бывшую ферму.


Мы спрятали машину сзади и попробовали дверь. Место было пустынным. Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы справиться с единственным замком, запиравшим её.


Оказавшись внутри, мы осмотрелись. Здесь было четыре комнаты, обставленные скудно, но удобно. Пыль и спертый запах говорили о том, что здесь давно никто не жил. Я заметил телефон и поднял трубку. Мы в деле. Он работал. — Звони им, Робин. Скажи своим друзьям, что в этом хлипком гнезде сидят две очень напуганные птички, а вокруг полно котов, которые только и ждут обеда.


К моему разочарованию, она медлила. В её огромных глазах читалась мучительная нерешительность. — Лиам, я... я не могу взять тебя с собой. Я должна вернуться одна.


Я уловил легкий комок в её горле, когда она это говорила. Я смягчил голос, принимаясь за работу над этим самым «комком». — Мне одному не выбраться, любовь моя. Я и пятнадцати минут не продержусь, прежде чем они навалятся на меня, как слоны на термита.


Комок превратился в дрожь — в ней бушевали неуверенность и эмоции. — Я отвезу тебя в безопасное место, — прохрипела она. — Туда, откуда ты сможешь выбраться сам. Но не дальше, Лиам. Я не могу. Они не позволят.


Я почувствовал укол вины за свой следующий шаг. Мне нужно было играть на этих чувствах. Возможно, Беренко был прав: я слишком привязываюсь к людям, с которыми работаю. Но, в конечном счете, игра должна быть выиграна. А чтобы победить, ты используешь любое оружие из арсенала.


Я протянул руку и погладил её по щеке. Мои глаза излучали столько эмоций, сколько я только мог из себя выжать, пока рот говорил о деле. — Робин... а что если я скажу, что не хочу возвращаться? Она посмотрела на меня вопросительно, но я позволил своему взгляду дать безмолвный ответ на её вопрос. Её голос сорвался на едва слышный шепот: — Ты останешься со мной? Я кивнул.


И теперь она окончательно потеряла равновесие. Её приказы были четкими: выполни задание и сбрось груз. Но теперь, внезапно, она обнаружила, что привязалась к этому «грузу». Приказы хороши до тех пор, пока они не встают на пути к счастью.


Я продолжал подталкивать её: — Робин, этой твоей группе... им ведь нужны солдаты? У них есть люди, которые на них работают, верно? Как те, что помогли нам сбежать из Алжира? Я могу работать на них. Я могу помогать им... и быть с тобой. Возьми меня с собой!


Она сдавалась, я это видел. Оставалось лишь крошечное сопротивление. Всё, что ей было нужно — чтобы «папочка» подтвердил, что всё будет правильно. Она почти скулила от нерешительности: — Лиам... но как? Они не позволят! Как я... — Послушай меня, — прошептал я, слегка коснувшись поцелуем её губ. — Ничего не говори. Просто скажи им, где ты и что тебе отчаянно нужна помощь. Кто-нибудь придет. Этот кто-то, по всей вероятности, не будет иметь ни малейшего понятия о том, что тебе разрешено, а что нет. Ты сможешь убедить их взять нас обоих, а если не сможешь... я смогу.


Она колебалась еще мгновение. Эмоции явно вытесняли чувство долга. — Просто позвони, — мягко сказал я и закрепил успех еще одним долгим поцелуем в её нежные губы.


Она подошла к телефону, и единственным остатком долга было её желание, чтобы я не подслушивал. Я согласился и ушел в спальню. Я слышал, как она начала соединяться, пока сам подходил к большому двойному окну. Я посмотрел на дорогу и почувствовал прилив возбуждения: машина Беренко, едва заметная точка вдали, замерла. Он, без сомнения, сужал радиус радиосигнала до этого дома. Я наблюдал, как две фигуры покинули авто и начали пробираться под прикрытием к точкам наблюдения позади дома. Затем я увидел, как машина съехала с дороги и скрылась за густым скоплением деревьев.


Удовлетворенный тем, что «черный ход» надежно прикрыт, я растянулся на кровати и стал ждать новостей от Робин. Вскоре я услышал звук положенной трубки, и Робин появилась в дверях. — Они едут. Это займет около пяти часов.


Она тихо подошла и села на край кровати. Её чувства всё еще казались смятенными. Словно желая убедиться, что поступает правильно, она начала лениво водить пальцем по моему бедру. — Пять часов — это долго, — сказал я.


Она изучала меня мгновение, а затем забралась на кровать. Она прильнула ко мне, её грудь мягко коснулась моих ребер. — Ты правда хочешь быть со мной, Лиам? Я не ответил. Вместо этого я повернулся к ней и поцеловал её. Это был глубокий, долгий поцелуй, призванный успокоить её. Но успокоение вскоре уступило место эмоциям иного рода.


Её отклик становился всё более интенсивным, по мере того как в её сознании крепла уверенность в моих намерениях. Её тело плотно прижалось ко мне, и я начал ласкать её руками, разглаживая последние складки сомнения. Поскольку впереди было пять часов ожидания и никаких камер, не было причин останавливаться. Мои губы скользнули вниз, лаская её шею, пока руки расстегивали пуговицы на блейзере. Её прерывистое дыхание и то, как выгнулось её тело, говорили мне, что она тоже считает, что это время можно провести с пользой. — Возьми меня, Лиам... возьми... И я накрыл её тело своим.


Когда её грудь обнажилась, я припал к ней губами, слегка покусывая твердые кончики сосков. От каждого прикосновения она вздрагивала, и резкий вздох нарушал тишину комнаты. Её руки запутались в моих волосах, направляя меня от соска к соску, удерживая ровно столько, сколько требовали её нарастающие желания.


Пока мои губы работали над верхней частью её тела, руки занялись нижней. Я ласкал её живот, постепенно пробираясь пальцами под пояс юбки. Я двигался медленно и целеустремленно к мягкому холмику, скрытому под бельем. Чем ближе я становился, тем сильнее она выгибала бедра навстречу.


Я дразнил её, кружа вокруг низа живота, лаская бедра, оттягивая финальный момент контакта. При каждом почти-касании она вскрикивала, умоляя меня звуками и жестами довести неизбежное до конца. Если мои дразнящие ласки сводили её с ума, то со мной они делали почти то же самое. Я чувствовал, как желание напрягает моё тело. Сладкий аромат её страсти и бархатистость кожи толкали меня к самому пределу самообладания.


И тогда я коснулся её, накрыв ладонью, захватив её естество жестом одновременно нежным и требовательным. Её тело дернулось и вытянулось, она вдавилась в меня, наслаждаясь моим прикосновением. Несколько минут я ласкал её, подстегивая эскалацию страстей, поглощавшую нас обоих. — Да, Лиам... да. О Боже, ДА! — стонала она.


Мы явно достигли точки, где одежда становилась помехой. Наша страсть требовала свободы плоти против плоти. Мы оба быстро вскочили и избавились от мешающих вещей. Робин, уже наполовину раздетая, вернулась в постель первой. Она наблюдала, как я заканчиваю раздеваться; её голос мурлыкал, глаза были полуприкрыты — сам вид моего тела, казалось, наполнял её тихой радостью.


Я закончил и направился к кровати, но она остановила меня. Она удерживала меня перед собой, её пальцы изучали мою грудь и живот. И там, где только что были пальцы, вскоре оказались губы; её язык выводил ленивые горячие узоры. Она двигалась вниз с той же дразнящей решимостью, с какой я ласкал её. Её руки держали мои бедра, пока её губы и язык подбирались всё ближе и ближе к моему ноющему мужскому достоинству. Как и я раньше, она кружила и касалась, удерживая меня в эротическом лимбе.


И затем — контакт. Её губы обхватили меня, вбирая глубоко и нежно. С полным контролем она начала работать, соразмеряя каждое движение головы с ритмом моих бедер. Её рот обволакивал меня, вел за собой, превращая безумие моих желаний в полный хаос. Но я отказался терять контроль прямо сейчас.


Когда я взял столько, сколько могла вынести терпимость, я отодвинул её. С улыбкой, граничащей с коварством, она в последний раз приласкала меня и откинулась назад, готовая принять меня. Я вошел в нее — быстро и властно, одним уверенным движением. На секунду мы замерли, наши тела были плотно прижаты друг к другу, а языки яростно сражались. А затем я начал двигаться в медленном, раскатистом темпе.


Она присоединилась ко мне, подстраивая свой ритм под мой. Мои толчки были глубокими и постоянными, пока её внутренние мышцы, казалось, терзали меня, каждая работала независимо от других, увлекая меня в забытье. По мере того как темп нашего танца нарастал, казалось, мы играем в игру. Ни один из нас не хотел позволить другому достичь сладостной разрядки первым. Мы штурмовали чувства друг друга, требуя, чтобы партнер сдался удовольствию первым. Наши тела извивались и боролись, в ход шел каждый трюк, каждый нюанс, чтобы заставить другого потерять контроль.


Казалось, это противостояние длилось бесконечные часы. Такое столкновение не могло долго оставаться неразрешенным. Это был один из немногих случаев в моей жизни, когда меня превзошли. Жар её горячего тела брал слишком большую дань с моего организма. Как я ни старался, я не смог остановить поток своей разрядки, прорвавшийся сквозь меня.


Полагаю, я проиграл... если можно назвать «проигрышем» тот обжигающий взрыв чувств, который я испытал. Я взорвался внутри нее, и моё тело выгнулось в яростной конвульсии экстаза. Убедившись в своей победе, она дала волю и своим эмоциям. Она тоже распалась на части, её тело содрогалось и задыхалось от награды за свои труды.


Постепенно вернулось спокойное, человеческое чувство естественности. Медленно мы погрузились друг в друга, смакуя прелесть того, что разделили. Долгое время мы просто лежали вместе, игнорируя время и место, потерянные в маленькой вселенной, где не существовало ничего, кроме нас двоих. А потом мы снова занялись любовью, снова испытывая друг друга, оттягивая триумф оргазма, пока другой не сломается. На этот раз победа была за мной.


Прошло четыре часа — четыре часа благословенного небытия, прежде чем мы наконец поднялись с постели и оделись, готовясь к побегу. Пока Робин ушла в ванную, чтобы привести себя в порядок, я попытался заставить свой мозг снова включить высокую передачу для предстоящего дела. Я неспешно подошел к окну и выглянул наружу. Сгустилась тьма, и всё, что я мог разобрать в ландшафте — это черные силуэты деревьев неподалеку.


Я осторожно закурил, позволяя спичке гореть дольше необходимого. В награду я получил ответную вспышку ярдах в ста отсюда — её тоже удерживали дольше, чем требовалось. Беренко был на месте. Я усмехнулся, гадая, что бы подумал Беренко о событиях последних четырех часов. Он уже выражал свое неодобрение моей «технике», как он это называл, и я легко мог представить его лицо, взирающее на меня с терпеливым отвращением. — А что бы ты делал четыре часа? — прошептал я в темноту.


В очередной раз перед моим мысленным взором промелькнула картина России. Как всегда, картина была серой и мрачной. Ни солнца... ни света... ни жизни. Мои мысли были прерваны ощущением рук Робин, обнявших меня. — Лиам, — вздохнула она. — Это было чудесно. Я хмыкнул в знак согласия. И тут в её голосе прозвучала нотка сомнения: — Но может ли это быть чудесным вечно?


Я повернулся и посмотрел на нее. В свете единственной лампы в комнате мне было трудно расшифровать эмоции, игравшие на её лице. — Может? — настаивала она. Я заколебался. Появилось чувство вины за ту ложь, которую мне придется сказать. Я имел дело с ложью всю жизнь. Я часто чувствовал раскаяние из-за людей, которыми мне приходилось манипулировать ради победы, но никогда — вину. Внезапно я почувствовал вину. Внезапно я не был уверен, что смогу произнести ложь и скрыть её на своем лице. «Да» — слишком маленькое слово, чтобы об него споткнуться.


Когда не можешь лгать... философствуй. Философия обладает уникальной способностью затуманивать истину. — «Вечно» — это одно из монументальных слов в жизни, любовь моя, — сказал я. — Все всегда спрашивают об этом, и никто никогда не может...


— Все всегда спрашивают об этом, и никто никогда не может на него ответить. На него нельзя ответить, потому что это не вопрос. Это событие... происшествие... суждение, которое выносится только задним числом. — Я слегка коснулся её волос. — Давай проживать день за днем, хорошо? Будем к этому стремиться, но не станем пытаться отлить это в бронзе и повесить на стену.


Дальнейшее обсуждение прервал стук. Быстро чмокнув меня в губы, Робин отстранилась и пошла открывать дверь. Я поспешно натянул остатки одежды и присоединился к ней в главной комнате. С той секунды, как я вошел, стало ясно: запахло бедой.


Робин разговаривала на языке, который я не смог опознать, с тремя чернокожими мужчинами. Все трое были в полевой форме и вооружены автоматами Калашникова. Разговор явно вращался вокруг меня, и взгляды, которые наши «спасители» бросали в мою сторону, были какими угодно, только не дружелюбными.


Наконец, какое-то решение было принято, и один из солдат распахнул дверь. Робин направилась к выходу, и я пристроился в очередь за ней. Но стоило мне поравняться с первым человеком в форме, как стало очевидно: я никуда не иду. Солдат был на целую голову ниже меня, но удар его приклада с лихвой компенсировал разницу в росте. Он врезал мне в живот, пройдясь в считанных дюймах от паха.


Я согнулся пополам, легкие отчаянно пытались поймать кислород. Прежде чем я успел прийти в себя, чтобы ответить, меня оттащили назад и швырнули в одно из кресел. Солдат замахнулся, готовясь нанести чистый удар прикладом мне в череп, как вдруг голос Робин наполнил комнату.


Команда снова прозвучала на африканском наречии. Хотя смысл ускользнул от меня, я был благодарен за результат. Солдат прекратил движение и слегка отступил, оставив мое лицо и тело в целости. Я уставился на Робин, пытаясь угадать свою судьбу. В её глазах была невыразимая печаль, которая подсказала мне: я недооценил как её чувства ко мне, так и её преданность долгу.


Она подошла ко мне, и всё её тело, всё выражение лица буквально сочились окончательностью. Она наклонилась и легко поцеловала меня в щеку. В этот момент я почувствовал, как она пытается вложить что-то мне в руку. Я взял предмет и спрятал его в ладони. Затем она выпрямилась и посмотрела на меня. Я ответил ей тем же, мои глаза умоляли её, пока я говорил: — Я так понимаю, ты возвращаешься одна? Она кивнула. — Я должна. — А что будет со мной? Ответа не последовало. Я ясно видел её боль, но долг брал свое, несмотря ни на что. Она быстро развернулась и исчезла за дверью. Так же быстро один из солдат закрыл её за ней.


На мгновение трое мужчин заговорили между собой, что дало мне возможность рассмотреть предмет, который Робин так осторожно передала мне. Это было украшение: длинная изящная булавка с защитным колпачком на остром конце. Поскольку Босима и Робин работали на одну и ту же организацию, я мог догадаться о смертоносном потенциале кончика этой булавки. Я осторожно снял колпачок и перехватил булавку поудобнее. В голове крутились две мысли. Первая: как подобраться достаточно близко, чтобы использовать моё скудное оружие, и при этом не получить пулю в голову; и вторая: где, черт возьми, Беренко?!


Первая проблема решилась сама собой. Спор среди людей в форме, очевидно, шел о том, кому выпадет «честь». Решение было принято: один из солдат передал свою винтовку товарищу и вытащил из-за пояса довольно вычурный и смертоносный нож. В том, как этот человек с ножом с костяной рукоятью медленно двинулся ко мне, было что-то ритуальное.


Мужчина заговорил со мной на своем языке. Это было похоже на монотонное песнопение. Я позволил страху отразиться на моем лице, но приготовил правую руку с булавкой к действию. Где же, черт возьми, Беренко!


Все мои мысли, кроме мыслей о выживании, испарились в тот миг, когда лезвие замерло у моего горла. Больше не было времени беспокоиться о Беренко или винтовках. Я мог только действовать и надеяться. Я мгновенно сделал выпад, вонзив иглу под грудину человека и направляя её прямо к сердцу. Я не стал рисковать, гадая, отравлена ли булавка. Я бил наповал.


Мужчина судорожно дернулся и повалился на пол. Как только он упал, в поле зрения появились двое других; оба вскидывали винтовки к плечам. Каждая мышца моего тела напряглась, когда я приготовился броситься на них. Мне не дали шанса. Прежде чем я успел прыгнуть, окна справа от меня внезапно взорвались внутрь. Двое мужчин задергались как марионетки — град пуль превратил их в лохмотья.


Оба рухнули на пол, и я испустил долгий вздох облегчения. Секунду спустя через парадную дверь вошел Беренко; он держался так непринужденно, словно пришел с воскресным визитом. Теперь, когда опасность миновала, мой гнев вырвался наружу. — Какого дьявола вы ждали?! — взревел я. Беренко пожал плечами, его безразличие только подстегнуло мою ярость. — Мои извинения, мистер Картер. Но я хотел изучить вашу технику. Большинство из тех, кто видит её воочию, потом уже не способны о ней рассказать.


— Господи! — прошипел я, пытаясь унять гнев. — На секунду я начал сомневаться, не передумали ли вы объединяться. Лицо Беренко внезапно стало серьезным. — Вы долгое время были занозой в нашей коллективной заднице, мистер Картер. Должен признаться, на мгновение я действительно задумался о том, чтобы избавить себя от вашего присутствия. Но текущая миссия оказалась важнее. Так что заноза остается. — Это повторится снова? Большой человек снова пожал плечами. — Только пророки и советские премьеры могут видеть будущее. — И затем внезапно он разразился сердечным смехом. — Пожалуйста, друг мой, не принимайте меня слишком всерьез. Идемте. Мои люди преследуют вашу подругу. Мы должны присоединиться к ним!


С этими словами он развернулся и зашагал на улицу. Я посидел еще мгновение, чтобы собраться с мыслями, и присоединился к Беренко в его машине. Робин, очевидно, уехала на машине, которую мы украли в посольстве, так что выследить её было несложно. Электронный жучок в автомобиле вел нас несколько миль, пока сигнал не замер у частного аэропорта. Беренко остановил машину перед открытыми воротами в заборе из сетки-рабицы, окружавшем поле.


Там, на взлетной полосе, я увидел Робин и двух чернокожих мужчин, которых держали под прицелом подручные Беренко. Я пошел по бетону, Беренко следовал за мной. Как только Робин увидела меня, её глаза словно засветились. Облегчение, которое она выказала, было слишком мгновенным и искренним, чтобы быть актерской игрой. Я был в нескольких футах от неё, когда она вырвалась из группы и бросилась мне на шею. Я обнял её на мгновение, а затем высвободился. Она смотрела на меня снизу вверх, и облегчение на её лице сменялось болью. — У меня не было выбора, — выдавила она. — У них были приказы. Я пыталась их отговорить, но они не слушали. Я сделала для тебя всё, что могла, Лиам. Правда, пыталась.


Я помолчал, прежде чем ответить. — Полагаю, что так. По крайней мере, ты дала мне шанс. Спасибо. Беренко поймал мой взгляд. Его вид был неодобрительным. Было очевидно: он считал, что эмоциям не место в шпионском ремесле. Робин проследила за моим взглядом, впервые узнав Беренко. — О Боже, Лиам. Это он, да? Он нашел нас! Что нам делать?


Беренко ответил за меня. — Возможно, мистер Картер, пришло время прекратить наш маленький маскарад. У нас есть дела, а легенды могут быть обременительны. Нам стоит двигаться дальше, вы не согласны?


Если он пытался вбить клин между мной и Робин, то ему это определенно удалось. Она перевела взгляд на меня, часто моргая от замешательства. Я был вынужден согласиться с ним. Когда я снова заговорил с Робин, все следы фальшивого английского акцента исчезли из моего голоса. — Послушай, Робин, моё имя не Макдэниэл. Я Картер... Ник Картер. Я из американской разведки и в данный момент работаю с Беренко. Очень важно, чтобы ты отвезла нас к тому, кто отдает тебе приказы.


При первом же упоминании американской разведки её тело напряглось, и она становилась всё жестче, пока я продолжал: — Нам нужно узнать больше о вашей группе. В Южной Африке затевается что-то очень крупное. Это касается Никумбы, и мы должны выяснить, почему ваша группа пытается его убить. Ты должна нам помочь.


К моему удивлению, Робин вырвалась из моей хватки. Она попятилась, отчаянно стараясь увеличить дистанцию; её лицо и голос наполнились ядом. — Ах ты сукин сын! — закричала она. — Ты лгал мне! Ты, черт возьми, лгал мне! А я-то, дура, тебя жалела! Американская разведка!


Она произносила эти слова так, словно давилась ими. — Ты ничем не лучше его! — выкрикнула она, мотнув головой в сторону Беренко. — Русские, американцы... для Африки вы все одинаковы. Вы сосете из нас кровь, вы помыкаете нами и используете нас как пешек в ваших садистских маленьких играх за власть!


Беренко и я обменялись изумленными взглядами, пока она продолжала неистовствовать. — Но это ненадолго. Общество избавит нас от вас! Оно избавит нас от ваших правительств, вашей эксплуатации, вашего тошнотворного образа жизни. Всё это будет сметено. Каждая крупица господства белого человека будет выброшена из Африки! И тогда мы будем править сами, с африканскими правительствами, построенными по африканским моделям... верными африканскому духу!


Наступила пауза — мы с Беренко пытались переварить её слова. Я сделал попытку пробиться сквозь её ненависть. — Возможно, ты права, Робин, — сказал я. — Может быть, именно это и должно произойти. Но нам нужно узнать больше о том, о чем ты говоришь. Нам нужно увидеть, к чему стремится Общество. Возможно, мы сможем им помочь. — Чушь собачья! — последовал ответ.


Снова тишина, а затем настала очередь Беренко вставить слово. — Кажется, у дамы закончились слова. Возможно, мистер Картер, ваши чувства делают вас слишком мягким в этом вопросе. Вполне вероятно, что я смогу убедить даму предложить нам свою помощь.


Робин резко повернулась к нему. — Попробуй! Можешь убить меня, если хочешь, но ты не вытянешь из меня ни слова. Вы оба можете катиться прямиком в ад!


Беренко уставился на меня, ожидая либо действий с моей стороны, либо разрешения применить свои методы. От мысли о Робин в руках Беренко у меня заныло под ложечкой. Большой русский начал наступать на Робин. — В полевых условиях, мой друг, нет места чувствам. Это роскошь для обычных людей... нам не дано её вкусить.


Я был на грани того, чтобы согласиться, когда воздух ожил от звуков... механических звуков. Из-за одного из соседних ангаров донесся рев нескольких моторов, а следом показались шесть военных джипов. Вдобавок к этому послышался грохот механизмов: дверь ангара, перед которым мы стояли, внезапно поползла вверх, свет изнутри залил полосу, высветив блестящий нос самолета «Лирджет».


Наша маленькая группа замерла в замешательстве, когда джипы с визгом затормозили вокруг нас, и из каждого высыпали солдаты — все вооружены до зубов и целятся в нас. Мы были окружены. Нас полностью превзошли числом, тактикой и огневой мощью. Через несколько секунд всё наше оружие оказалось на земле. И именно тогда из-за ангара выкатил элегантный черный лимузин и направился к нам.


Мы с Беренко обменялись взглядами взаимного разочарования, когда из задней двери автомобиля вышел невысокий, достойно выглядящий человек и приблизился к нам. — Добро пожаловать, — прощебетал он на чистом английском. — Вы ведь ищете «Общество Девяти», я прав? Беренко и я механически кивнули. — Что ж, тогда ваше путешествие подошло к концу. Пожалуйста, следуйте за мной в самолет, я позабочусь о том, чтобы вам было удобно. — И куда же мы направляемся? — спросил я. — Домой к Обществу, мистер Картер. Это ведь было вашим желанием... вашим и мистера Беренко. Не так ли? Значит, так тому и быть. Наш лидер очень хочет познакомиться и поговорить с вами обоими.


— С барышней тоже, — добавил он и повернулся к Робин. — Вы сослужили нам отличную службу, и теперь настало время вкусить плоды ваших трудов. Он широким жестом указал на «Лирджет». — Прошу вас, пройдите сюда. Только вы трое, если не возражаете. Вашим людям, мистер Беренко, придется остаться здесь. Надеюсь, это понятно?


— Пока это единственное, что мне понятно, — проворчал Беренко. Не успели мы отойти в сторону, как за нашими спинами раздались выстрелы. Мы с Беренко резко обернулись. На бетоне лежали четыре изрешеченных тела солдат Беренко.


Я бросил на него быстрый взгляд. Его челюсти были сжаты так, что вздулись желваки, а глаза сузились — он отчаянно пытался не дать ярости взять верх. Но это были единственные проявления эмоций, которые он себе позволил. В остальном — холодный, тотальный контроль. — Ваше гостеприимство меня ошеломляет, — выплюнул он. — Приношу свои извинения, — спокойно ответил человек. — Теперь, пожалуйста, следуйте за мной.


Коротышка шел впереди, мы гуськом за ним. Я пристроился рядом с Беренко; его лицо всё еще было маской напряжения. Он не сводил глаз с затылка нашего провожатого, и я чувствовал, как его тело готовится к броску. Мне нужно было отвлечь его. Мы были не в том положении, чтобы действовать. — Неужели я чую чувства, товарищ?


Его голова дернулась в мою сторону, и на секунду мне показалось, что я сам стану целью его смертельного удара. Но мгновение прошло. С выдохом его тело обмякло, и напряжение, казалось, стекло на взлетную полосу. — Да, мистер Картер, вы совершенно правы. — Он издал безрадостный смешок. — Чувства... действительно, чувства.


Мы пошли дальше. Последний след ненависти Беренко вырвался в шепоте, когда до входа в ангар оставалось всего несколько футов: — Итак, мы нашли нашу дичь, мистер Картер. Мы встретимся с ними, узнаем их цели. А потом, мистер Картер... потом мы разберем их на части.


Я обернулся и окинул взглядом небольшую армию вокруг нас. — Без проблем, — пробормотал я. — Я возьму на себя девятнадцать стволов, а вы просто не подпускайте ко мне того мелкого парня в костюме. Беренко усмехнулся, когда мы поднимались на борт самолета, готовые к встрече с «Обществом Девяти».


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Дом Общества оказался на Коморских островах — крошечном архипелаге вулканического происхождения у восточного побережья Африки. Общество занимало огромный плантационный комплекс на одном из малых островов, Мохели.


Нас определенно ждали. Нас вежливо сопроводили в один из подвальных залов заседаний, и каждый встречный приветствовал нас по имени. Сам зал был образцом первобытного великолепия. Стены украшали племенные символы и артефакты, а пол был практически голым, за исключением рядов матов для сидения. В дальнем конце комнаты возвышался помост с двумя богато украшенными тронами.


Девять матов были заняты. Именно личности этих людей нанесли нам с Беренко первый шок. Эти девять человек были нам обоим до боли знакомы. Одни представляли ключевые фигуры в правительствах и движениях сопротивления, поддерживаемых СССР. Другие были лидерами демократических или проамериканских стран. На мировой арене эти люди грызли бы друг другу глотки, но здесь, в этой комнате, они чувствовали себя в компании друг друга так же естественно, как выпускники на встрече ветеранов. Быстрый взгляд на Беренко подтвердил: он в таком же замешательстве, как и я.


Внезапно дверь в дальнем конце зала распахнулась, и вошли две фигуры. Первым был мужчина, но его черты скрывала огромная маска леопарда. Его торс был обнажен, а бедра прикрыты яркой туземной юбкой. На плечи была накинута леопардовая шкура, которая делала его похожим на истинного короля. Второй фигурой была женщина. На ней тоже была только юбка; её тяжелая грудь колыхалась открыто и гордо. На ней тоже была накидка, но маски не было. Её лицо захватывало дух... настоящая африканская богиня... вырезанная из темного эбенового дерева, от высоких скул до чувственных изгибов губ.


Если эти двое не были королевской крови, то люди в комнате об этом не знали. Как только они вошли, девять фигур склонились, касаясь головами пола, и комнату наполнило пение, выражающее покорность и поклонение. Двое приняли эти почести и, наконец, жестом прекратили их, заняв места на тронах. Из ниоткуда позади нас появились три стула, и нам приказали сесть: Беренко слева от меня, Робин — справа.


Несколько мгновений в зале царила тишина. Затем Черная Богиня встала, чтобы обратиться к нам. — Мы приветствуем вас в доме Общества. — Её голос был глубоким и звучным, она говорила на английском с легким акцентом. — Вы, без сомнения, хотите знать, почему вы здесь и кто мы такие.


Это утверждение не требовало подтверждения. Она сделала охватывающий жест рукой и продолжила: — Девять человек, которых вы видите здесь, я уверена, так же знакомы вам, как и вы им. Поэтому представления излишни. Они — внутренний совет «Общества Девяти». Общество представляет собой альянс девяти... очень секретных и очень сильных... крупных стран Южной Африки.


Перечисляя их, она указывала на представителя каждой страны: — Ангола, Ботсвана, Мозамбик, Намибия, Южно-Африканская Республика, Родезия, Танзания, Заир и, наконец, Замбия. В каждой из этих стран Общество состоит из ключевых фигур в правительстве, армии и промышленных комплексах. Люди в этом зале возглавляют свои организации.


Я почувствовал, как Беренко заерзал на стуле рядом со мной. — И какой цели они служат? — рискнул спросить он. Она посмотрела на него прежде чем ответить. — На все ваши вопросы будут даны ответы, мистер Беренко. А до тех пор, пока вам не дадут разрешения говорить, пожалуйста, храните молчание. Беренко напрягся, но кивнул в знак согласия.


Богиня продолжила: — Цель группы предельно проста. Поддерживать постоянное состояние напряженности и войны между всеми африканскими странами, тем самым гарантируя нестабильность любых колониальных или иностранных форм правления. Когда придет время и Общество почувствует готовность к доминированию, эти правительства будут свергнуты, а девять вовлеченных стран объединятся в одну гигантскую нацию, построенную по африканской модели. Эти девять стран составляют ядро группы, так как большинство их населения — народы банту. Культура банту станет краеугольным камнем, на котором Общество построит свое Африканское Государство. Как только эта консолидация будет достигнута, более мелкие страны естественным образом попадут в сферу нашего влияния. Мы твердо верим, что однажды вся Африка к югу от Сахары станет одной великой нацией с мировыми минералами и ресурсами в качестве нашей частной монополии.


Я осторожно прошептал Беренко: — Может, нам стоит забронировать билеты заранее? Похоже, здесь будет аншлаг. Если он и услышал меня, то проигнорировал. Богиня всё еще властвовала в центре внимания. — Группа финансируется за счет средств, направляемых в эти страны США, Россией, другими колониальными интересами и минеральными корпорациями. Иронично, не правда ли? Вы все боретесь за свои цели, а Общество использует эти цели, укрепляя наше дело, притворяясь союзниками ваших... до того дня, когда мы восстанем и вышвырнем вас всех из Африки.


В её голосе зазвучали почти маниакальные нотки. — Группа огромна и могущественна; её члены — от гигантов африканской свободы, которых вы видите перед собой, до смиренных туземцев... все они носят татуировку леопарда... все преданы священной концепции «Африка для африканцев». Скоро, очень скоро мы сбросим с себя давящий груз колониализма, и вся Африка сольется в одну гигантскую нацию банту!


К этому моменту её эмоции достигли пика. Она возвышалась во весь свой шестифутовый статуарный рост. — И в тот день я буду править как Анене, Королева! — Внезапно она повернулась к своему напарнику на троне. — А М'Батти, — проревела она, — будет править как Король-Леопард!


С этими словами она распростерлась на полу. Зал снова взорвался низким, гортанным пением. К моему шоку, Робин встала со своего места и присоединилась к остальным в их коленопреклоненном поклонении. Я взглянул на Беренко. — Ну что, — прошептал я, — похоже, мы выяснили, кто они и что намерены делать. Есть гениальные идеи, как нам разобрать их на части? — Терпение, мой друг, — был его единственный ответ.


Внезапно М'Батти встал, заставив зал замолкнуть. Человек был не особо высок, но когда он заговорил, комната, казалось, задрожала. — Леопард пожрет землю!


Это вызвало бурный отклик у собравшихся. Мне не составило труда догадаться, что мощь голоса этого человека сильно подкреплялась электронными усилителями — вероятно, микрофоном, спрятанным в маске. Если другие в зале и заметили это, они держали это в тайне. Он манипулировал своими приспешниками с мастерством бродячего проповедника. Скандирование про леопарда продолжалось несколько минут. Когда оно начало приедаться, человек разрушил чары, сорвав с себя маску.


Мы с Беренко оба подскочили на стульях. М'Батти был не кто иной, как сам Джозеф Никумба — живой и во плоти. Я слышал, как Робин рядом со мной судорожно вздохнула. Она вскочила на ноги, подбежала к нему и упала ниц. Она лепетала почти в исступлении, извиняясь за всё, что думала и говорила о нем. Не говоря уже о покушении на его жизнь.


В зале воцарилась тишина, пока человек отвечал на её мольбы. Без помощи электроники его голос был вполне обычным, почти отеческим в своей мягкости. — Не вини себя, дитя моё. Ты делала то, что тебе велели. Скоро Никумбы больше не будет. М'Батти займет его место и будет править. Ты хороший солдат Общества. Твоя работа помогла приблизить будущее Африки.


Робин всё еще была в ужасе от своих действий. — Почему вы не сказали мне? Я могла совершить ошибку. Почему вы не дали мне знать? Никумба мягко взял её лицо в свои ладони. — Никто не должен знать, дитя. В этом наша сила... в тайне!


— Все солдаты Общества, от самого нищего туземца до людей в этом зале, намеренно держатся в неведении относительно высших целей организации. Все знают лишь одно: «Африка для африканцев!»


Зал всколыхнулся, готовый взреветь в ответ, но Никумба пресек это, подняв руку. — Истинные цели Общества известны лишь мне и Анене. Всем остальным скармливают ровно столько информации, сколько нужно для работы, и всегда в тех терминах, что соответствуют их собственной философии и мотивам. Таким образом, мы можем манипулировать странами и интересами, которые нас угнетают, на их же языке и якобы к их же выгоде.


Как и у Богини до него, отеческая манера Никумбы медленно уступала место безумной энергии, когда его речь набирала силу. — Публично наши члены сражаются друг с другом во имя коммунизма или демократии. На полях сражений солдат Общества убивает солдата Общества, и каждый хранит общее дело в сердце, ожидая того дня, когда мы сможем восстать вместе и забрать то, что принадлежит нам! — Обе его руки взметнулись над головой, кулаки сжаты. — И это время настало!


Человек вошел в раж. — Гордись, дитя! Гордись тем, что ты привела к нам инструменты этой великой революции! При этих словах его рука указала на нас с Беренко. Какую бы роль нам ни предстояло сыграть, Робин понимала это не лучше нашего. — Но я не приводила их. Они заставили меня привести их к вам. Я должна была вернуться одна... такими были мои приказы. И я провалилась.


Никумба ответил ей, но при этом пристально смотрел на нас: — Тебе и было суждено провалиться. Навыки этих двоих хорошо известны. И тебя, и Босиму назначили именно потому, что вы не профессионалы, в отличие от них. У вас обеих были слабости, и именно из-за них вас выбрали. Мы хотели, чтобы они осознали наше существование. Мы хотели, чтобы они объединили силы и проложили путь к нам. Они — проводники освобождения!


Никумба повернулся к ней: — Твоя слабость, дитя, была нашим сильнейшим союзником! — Затем он провозгласил финал для всего зала: — В том, что вы сделали, великая честь. Момент возрождения Африки близок! Эти люди ввергнут свои страны в битву обвинений и контр-обвинений, которая разнесет мир белого человека в щепки! И тогда мы восстанем... девять в одном... чтобы сплотить Южную Африку, затем всю Африку, и наконец...


Его голос достиг эмоционального крещендо, когда он выкрикнул последние слова: — И НАКОНЕЦ — ВЕСЬ МИР! ЛЕОПАРД ПОЖРЕТ ЗЕМЛЮ!


Собрание взревело от восторга. — Он сумасшедший, — прохрипел Беренко. — Совсем спятил. В разгар этого шума Никумба и его Королева величественно вышли из зала. Через несколько секунд нас повели следом. Я бросил быстрый взгляд на Робин. Она выглядела беспомощной, пытаясь осознать масштаб того, с чем столкнулась. Мне было жаль её... маленькая девочка, внезапно затянутая в очень большую игру.


Нас втолкнули в двери более скромного помещения — обычного кабинета. За столом сидел Никумба, по бокам от которого возвышались фигуры двух ватуси. Очевидно, дворцовая стража. — Впечатляют, не правда ли? — улыбнулся Никумба. — Ватуси — элита африканского мужества, они куда искуснее и способнее тех троих, с которыми вы имели дело в Алжире, мистер Картер. В этом я вас уверяю!


Низкое рычание справа отвлекло моё внимание от угрюмых черных гигантов. Я не смог сдержать вздох изумления: из угла комнаты поднялся живой леопард весом в двести пятьдесят фунтов и начал плавно скользить к нам, изучая каждое наше движение янтарными глазами.


Никумба восхищенно рассмеялся. — А это Ваду, мой питомец и сторожевой пес. Очень покладистый и верный друг, господа. — Внезапно он выкрикнул команду, и зверь бросился на нас. Мы оба замерли в ужасе, но тут же испытали облегчение: зверя в нескольких дюймах от нас остановил поводок из толстого каната.


— Мы поняли намек, Никумба, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Его взгляд стал суровым. — Никумбы больше нет, господа. Я — М’Батти, и именно так я прошу вас ко мне обращаться.


Мы оба хмыкнули в знак согласия. Его лицо просияло. Короткой командой он отослал леопарда обратно в угол. Затем он встал и начал мерить комнату шагами, уверенный, что телохранители пресекут любые наши действия. Мы с Беренко старались вернуть себе самообладание. — Как? Разве не этот вопрос сейчас занимает ваши умы? Как произойдет этот африканский Ренессанс? — Вопрос был риторическим, поэтому мы просто ждали ответа.


— Ответ начинается с вашей страны, мистер Картер. С американских переговоров, которые наконец установили власть чернокожих в Южной Африке. Собственно говоря, сегодня утром было сделано объявление: Джозеф Никумба возглавит временный совет с целью формирования черного правительства. По завершении этого процесса за правительство проголосуют, и все ожидают, что оно будет принято с огромным энтузиазмом. Никумба станет первым чернокожим лидером Южной Африки. Телеграммы сыплются градом, господа. Африканский мир в экстазе от успеха наших усилий.


— И как это касается нас? — спросил я. М’Батти улыбнулся. — Это ставит вашу страну, как вы знаете, в очень опасную политическую позу. Хотя Америка заслуживает похвалы за смелость, вопрос Намибии — деликатный... такой, которого умное правительство предпочло бы избежать. — Значит, если через тридцать дней мы не будем довольны результатом, мы вернем всё обратно, окей?


Он продолжал, не обращая внимания на мой сарказм. — Вам придется простить нас, мистер Картер, но мы взяли на себя смелость «слить» эту деликатную информацию Советскому Союзу. В конце концов, у них тоже есть свои интересы.


Настала очередь Беренко. — Ваша щедрость так же ошеломляет, как и ваши мотивы. Пожалуйста, продолжайте. Снова замечание было пропущено мимо ушей. Никумба-М’Батти обладал раздражающей уверенностью человека, который точно знает, что победит.


— Ах да. Мотивы. Последовательность событий вам уже известна. Двое двойников, тщательно подготовленных с единственной целью — заманить в Африку двух довольно известных агентов. Я снова вставил слово: — Почему бы просто не прислать приглашение с золотым тиснением? Мой светский календарь был совершенно пуст.


Ничто не могло его задеть. — Последовательность! — рявкнул он, тыча пальцем в воздух. — Нам нужно было, чтобы вы оба следовали определенным шаблонам поведения и определенным маршрутам через Африку. Приглашения бы не сработали. Видите ли, господа, нам нужны были доказательства и документация. Нам нужен был отчет... в фотографиях, на видеопленках, в звукозаписях... о действиях двух самых способных оперативников сверхдержав. Беренко прошипел: — Вы нам льстите.


— Отнюдь. Вы оба были очень готовы к сотрудничеству. Мы собрали отличную коллекцию фильмов и записей... настоящий том путевой информации. Короче говоря, очень убедительный дневник двух агентов в деле. Я: — Так продайте его в Голливуд, сорвете куш. Этот наглец действительно рассмеялся. — Не уверен, мистер Картер, что вам бы понравилось увидеть ваши интимные встречи с Робин на гигантском экране.


На секунду я вспыхнул. Мое тело дернулось и напряглось. Леопард М’Батти, должно быть, учуял это, так как внезапно придвинулся к хозяину. Я взглянул на клыки, сверкающие под оскаленными губами, и взял себя в руки. Я снова откинулся в кресле.


Беренко вступил в разговор: — И ради какой цели вы пошли на все эти хлопоты, мистер М’Батти? — Ради истории, — ответил он. — Нам нужно было рассказать историю. Это интересная история, и вы в ней — центральные фигуры. Все ваши передвижения и действия с момента прибытия в Африку были должным образом зафиксированы. Интересно в этой истории то, что хотя вы, господа, знаете, зачем и что вы делали, весь остальной мир — нет!


Его лицо расплылось в зловещей усмешке. — Вопреки расхожему мнению, фотографии лгут, господа! Вырванные из контекста и из последовательности, снимки одного ряда событий могут легко рассказать совсем другую историю, полную искажений истины. В глубине моего живота зашевелилось неприятное тошнотворное чувство.


— Представьте это, господа! Два шпиона, замаскированные так неумело, что это прозрачно, пробираются через Африку, оставляя за собой изуродованные трупы всех, кто встает у них на пути, — и оба одержимы одной целью. Возможно, вы всё-таки были правы, мистер Картер. Это мощный материал для кино! — Не хотите ли представить нам либретто? — прорычал я.


— С удовольствием! — прощебетал он. — Как я упоминал ранее, Никумба назначен формировать правительство Южной Африки. Это блестящий выбор, и я уверен, вы оба согласны. Но есть один маленький нюанс. Завтра Джозеф Никумба будет убит.


Мы с Беренко обменялись взглядами. М’Батти игнорировал нас. Он начал расхаживать по комнате, разворачивая свою искаженную версию событий. — Мир, разумеется, будет в ужасе, даже потрясен. Начнется расследование, и в течение следующей недели или около того начнет всплывать история. Очень печальная, грустная история. Трагическая смерть! История звучит примерно так. Джозеф Никумба и американское правительство вступили в секретные переговоры об установлении черного правления в Южной Африке. Успешная формула найдена, страсти накаляются, так как белые лидеры видят возможное решение своих политических дилемм. Соединенные Штаты, правда, занимают довольно рискованную позицию в вопросе Намибии; но за это их можно простить. В конце концов, власть черных — это главный вопрос; одну небольшую ошибку в суждениях можно проигнорировать.


Я кивнул. — Я передам ваши соболезнования Дяде Сэму. — Обязательно, мистер Картер, обязательно. — Он был слишком самодоволен, чтобы это было комфортно. — И что же происходит теперь? Советский Союз узнает об этих событиях и видит в них прямой конфликт со своими интересами в Намибии. И на сцену выходит не кто иной, как сам Юрий Беренко!


Беренко воздержался от комментариев. Он просто изучал пол, пропуская всё через свой гибкий мозг. — И что делает мистер Беренко? То же самое, что сделал бы любой хороший оперативник. Он находит способ добраться до Никумбы! — Можно мне? — спросил Беренко. М’Батти кивнул. — Итак, в попытке добраться до вас, я начинаю манипулировать вашей женой. Всё тщательно задокументировано, конечно. Её левые взгляды — не секрет. Я просто играю на этих взглядах, склоняя её к своему делу и целям.


— Именно так вы и сделали, мистер Беренко. И даже больше! Не довольствуясь лишь получением от неё информации, вы начали настраивать её против мужа, используя её как рычаг давления на него. Под таким давлением Никумба был вынужден встретиться с вами, уступить некоторым из ваших требований. — Но, — сказал Беренко почти с ноткой триумфа. — Это не задокументировано. Мы никогда не встречались, мистер... извините! Никумба и я никогда не встречались!


— Это правда, — рассмеялся человек. — Но Никумба и ваш двойник — встречались. Несколько раз. Вы начинаете понимать, насколько обманчивой может быть камера, да? Триумф сменился поражением. — Начинаю. — Продолжим. Итак, господа, происходят встречи между Никумбой и Беренко. И что тогда? Америка узнает об этом и начинает опасаться назревающего предательства. Внезапно они раскрывают информацию, подтверждающую, что Никумба — русская марионетка.


— Уверен, мистер Картер, что это внезапное «раскрытие» информации покажется вам знакомым по вашим же отчетам на базу. — Кое-что припоминаю. — И как реагирует Америка? Они присылают одного из своих первоклассных наемных убийц, чтобы разобраться в ситуации.


Настала моя очередь найти брешь в его словах и почувствовать вкус победы. — Одна нестыковка, М’Батти. Я уже был в Африке, когда новости дошли до верхов. Немного нарушили хронологию, а?


Он сокрушенно покачал головой. — Вы до сих пор не поняли, не так ли, мистер Картер? Вы это знаете. Я это знаю. Мистер Беренко это знает. Вся история — ложь, мистер Картер! Но мир об этом НЕ знает! Есть только фотографии, мистер Картер, и мир увидит то, что мы захотим!


Я не сдавался: — А как же даты? Записи о перемещениях? Они последовательны, они зафиксированы. Он рассмеялся. — Вы имеете в виду даты на машину, которую мы арендовали в Алжире? На чартерный рейс, который мы организовали? На самолет, который мы предоставили? Документы по этим сделкам у нас в руках, и уверяю вас, они находятся в полной гармонии с нашими целями. И просто чтобы показать, насколько вы можете быть неосторожны, мистер Картер: когда вы подписывали те немногие бумаги, вы удосужились проверить даты? Какая дата стояла в транспортной накладной у перевозчика, когда вы забирали свой арсенал?


Ответа не было. Я принял поражение с максимально возможным достоинством.


— Итак, продолжим. Мистер Картер заброшен в Африку и он тоже, как и все хорошие агенты, пытается найти рычаги давления на Никумбу. И что происходит? Он начинает охоту на молодую прекрасную помощницу Никумбы, которая мирно отдыхает в Алжире. Девушка проникается к нему симпатией. Они даже вместе путешествуют по Северной Африке. И, о горе, она становится беспомощной жертвой любви. Злобный мистер Картер впивается в неё когтями и затягивает юную жертву в паутину заговора. Вам ни капельки не стыдно, мистер Картер? — Думаете, это испортит мои шансы попасть в рай? — съязвил я.


Впервые М’Батти выглядел почти серьезным. — Вы можете узнать ответ на этот вопрос раньше, чем вам хотелось бы. Мы секунду сверлили друг друга взглядами, прежде чем улыбка вернулась на его лицо.


— Итак, мистер Картер и его юная «пташка» добираются до Виндхука. Никумба должен произнести речь — вероятно, одну из самых блестящих в своей карьере. Если бы вы оба не были так заняты в тот день, думаю, вы бы её оценили. То, что мир услышал в тот день, было потрясающей новой концепцией. Никумба, который так успешно выстроил модель объединения африканских племен, теперь представил новую модель. Модель разрядки между Востоком и Западом. Модель совместного участия как Америки, так и России в жизни новорожденной черной Южноафриканской нации. Модель, которую могли бы принять все страны третьего мира, чтобы снизить остроту мировой напряженности!


— Какая жалость, — прокомментировал Беренко, поворачиваясь ко мне. — С таким миром и гармонией, чем бы мы занимались по выходным? — Не волнуйся, — ответил я. — Это никогда не пройдет через Сенат.


Впервые Никумба/М’Батти проявил реакцию. — У меня такое чувство, господа, что вы не воспринимаете меня всерьез. Это ваше дело. Уверяю вас, мир — воспримет. — Просто пытаемся не падать духом, — предложил я. — Позвольте мне дополнить главу-другую? М’Батти кивнул.


— Как я себе это представляю: мир должным образом впечатлен очередным интеллектуальным достижением Никумбы. Но за кулисами эти невероятные информаторы Общества продолжают скармливать США новые данные. «План Никумбы» — не то, чем кажется. Он звучит как пакет предложений для Востока и Запада только для того, чтобы усыпить нашу бдительность. На самом деле это первый шаг к тому, чтобы приучить массы к присутствию России. Позже, когда дела у нового правительства уладятся, блестящая новая разрядка начнет склоняться больше к Востоку, чем к Западу, пока в какой-то момент русские не заберут всю игру себе, а Америка не окажется в заднице. Верно?


Улыбка вернулась. — Да! Великолепно, мистер Картер. Именно так! И именно поэтому вы пытались убить меня. К счастью для меня, мистер Беренко вас остановил. — А что, если бы я его не остановил?


М’Батти повернулся к Беренко. — У меня докторская степень по психологии, мистер Беренко. Я очень хорошо знаю человеческое животное. Шпионы — порода уникальная, но всё же предсказуемая. Одно ваше присутствие здесь — свидетельство моей способности предсказывать ваше поведение. Но, отбросив это, я ничего не оставляю на волю случая. Если у вас двоих есть двойники, господа, будьте уверены — двойник есть и у меня.


Беренко поклонился в притворном восхищении. — Но я горю желанием продолжить нашу историю, господа! Американский план рискован, но дерзок. Покушение должно быть прикрыто байкой о некоем Лиаме Макдэниэле... белом расисте-колониалисте. Есть даже доказательства того, что Англия вступит в этот заговор, предоставив «тело». Королева посмотрит на это крайне неодобрительно, нет сомнений. — Нет сомнений, — добавил я.


— Но всё заканчивается хорошо. Мистер Беренко совершает дерзкое спасение. Виновник и его несчастная помощница переправляются в советское посольство, и для Никумбы всё выглядит благополучно. — Один вопрос, — вмешался я. — Беренко приказал меня схватить и снабдил солдат транквилизаторами. Босима же сохранила яд, явно намереваясь меня убить. Как вы это объясните?


Его лицо на краткий миг покраснело. — Мои извинения, мистер Картер. Даже доктор психологии может ошибаться. Кажется, иногда мы неверно оцениваем эмоции и побуждения самых близких людей куда сильнее, чем совершенно посторонних. Её рвение в выполнении миссии приняло масштабы большие, чем предполагалось вначале. Она за это заплатила. — Ваша собственная жена! — прошипел Беренко.


М’Батти осадил его: — Солдат, мистер Беренко! Солдат идеи! Но мы отвлеклись. Мы должны продолжить историю, да? Итак, мистер Беренко устранил угрозу своему посольству. Но — о чудо! — коварный мистер Картер сбегает, прихватив свою бедную помощницу. Моё личное восхищение, мистер Картер, качеством побега. Пленка того, как вы врезаетесь в лимузин, сделала бы честь насилию в ваших еженедельных телешоу. — Это секрет, о котором мало кто знает, — ответил я. — Я получил права в лотерею.


Как обычно, он проигнорировал меня. — Именно здесь, господа, отчет о деятельности мистера Картера становится обрывочным. Трупы трех партизан СВАПО отмечают его выход из Анголы. Позже появится тело Робин, бедной жертвы-помощницы, которое отметит его вход в Заир.


Я невольно дернулся. Снова леопард пришел в движение, почуяв гнев в моем теле, и натянул поводок на всю длину. Одна гигантская лапа метнулась вперед, сбрив волоски на тыльной стороне моей руки. М’Батти уставился на меня, вызывая сделать еще один шаг. — Вы кажетесь расстроенным, мистер Картер. Утешьтесь тем фактом, что она умрет в стране, где родилась. Почва Конго заберет своё.


Этот человек быстро заслуживал мою ненависть. Он четко установил свое доминирование над ситуацией — как физическое, так и ментальное. Резкой командой он отозвал кошку. Я снова откинулся назад, прокручивая в голове, сколькими способами я смогу убить его, когда придет время.


Он продолжил. — Вот и всё, господа. Завтра Никумба выступит перед собранием ликующих заирцев в столице Киншасе. Он разделит с ними радость по поводу будущего правительства и раскроет детали своего инновационного подхода к отношениям Востока и Запада. Вы, мистер Беренко, даже будете стоять на трибуне, чтобы представить его! Я посмотрел на русского, но тот не ответил.


— Но трагедия омрачит это возвышенное торжество. Несмотря на все препятствия, вы, мистер Картер, наконец-то преуспеете в своей миссии. А чтобы еще больше запутать события, и вы, мистер Картер, и вы, мистер Беренко, пополните список погибших во время последовавшей неразберихи. Отсюда события выйдут из-под контроля. Благодаря предоставленной нами информации, мир узнает об этой ужасающей последовательности событий. Америка будет публично заклеймена, и ваша страна, мистер Беренко, несомненно, первой запрыгнет на эту подножку.


Беренко не смог сдержать смешок. — Действительно, М’Батти. Америка будет в позоре. Возможно, мы сможем вознаградить вас за ваш успех.


Энергия М’Батти начала зашкаливать. — Приберегите свои рубли, мистер Беренко. Они вам понадобятся. Мы не можем оставить наших американских товарищей в столь бедственном положении. Им понадобится контратака, и мы её обеспечим. Внезапно и очень вовремя начнет вырисовываться новая позиция России. Когда план Никумбы не угодил вашему правительству, вы начали оказывать еще большее давление, мистер Беренко. Жена Никумбы, прежде готовая к сотрудничеству, теперь становится пленницей в вашем посольстве. Вы используете её присутствие, чтобы шантажировать Никумбу, заставляя его делать более резкие и антиамериканские заявления в речах. И тут — несчастный случай. Босима убита. Фотографии вашей посольской «команды ликвидаторов» в действии разорвут сердце скорбящему миру.


Настала очередь Беренко вздрогнуть. Леопард не делал различий в политических идеологиях — он бросался на каждого, пока М’Батти его не отзывал. Это была единственная заминка в стремительно нарастающем повествовании.


— Да, мистер Беренко, прискорбная ошибка, но она будет должным образом скрыта от бедного Никумбы. Полагая, что его жена всё еще жива, он соглашается на ваши условия. Речь в Киншасе переписана вами так, чтобы разоблачить американскую угрозу. Ваш план состоял в том, чтобы Никумба изобразил страх за свою жизнь при этом разоблачении. После чего вы должны были предложить ему свою защиту, пока он не сможет безопасно вернуться в Южную Африку.


Лицо Беренко стало ярко-красным, когда он выплюнул слова: — А это значит, что Россия устроит несколько «американских чисток» среди своих групп в Южной Африке. Тем временем мы подвергнем Никумбу самым жестоким техникам промывки мозгов. Ровно настолько, чтобы вернуть те рычаги влияния, которых нас лишила смерть его жены. И затем, когда всё будет готово, мы триумфально вернемся в Южную Африку.


— Именно! К несчастью для вас, навыки мистера Картера окажутся слишком велики, и планы всех заинтересованных сторон умрут вместе с устранением Никумбы. И это, господа, всё, что нужно Обществу! Его голос грохотал. Глаза горели, а ритм речи стал напоминать тот экстатический стиль проповедника, который он демонстрировал ранее.


— Мир будет в ужасе от этой цепочки событий. Две державы, конкурирующие и вмешивающиеся в дела чужих территорий ради своих мелких интересов, готовые игнорировать мировое мнение и святость человеческой жизни в слепой погоне за целями! Одинокий черный лидер, кроткий профессор мира во всем мире, шантажируемый Россией и убитый Америкой. Его жена убита, его мировая политика извращена вмешательством. Джозеф Никумба восстанет, чтобы стать величайшим черным мучеником, которого когда-либо знала Африка!


Мы с Беренко просто сидели; уверенность, с которой он это заявлял, леденила душу.


— В последующие недели африканцы со всего континента... некоторые из них — пешки в ваших глупых играх... все они с татуировками на животах... внезапно обретут единство в образе Джозефа Никумбы. Враги пожмут друг другу руки в дружбе, следуя моделям племенного единства, которые Никумба так любезно подарил миру. Но! Они не сложат оружие! Они направят его на белого человека — любого белого человека, где бы он ни находился! Они объединятся, чтобы избавить Африку от раковой опухоли! Кровь африканского белого человека удобрит африканскую почву этой весной её возрождения!


К этому времени человек уже был не в себе. Его тело дрожало. Его взгляд впивался в нас обоих. Я не был до конца уверен, что мы не станем первым взносом в его «кровавые платежи». К моему облегчению, он отошел от нас к стене слева, завешенной шторой. Он сорвал штору, явив нам финальные ингредиенты своего варева для завоевания Африки.


— Смотрите, господа! Вот те, кто разыграет финальную главу в моем сценарии!


На меня вывалили слишком много. Как я ни старался, я не смог выдавить из себя даже тени удивления. За толстой стеклянной перегородкой сидели трое. Джозеф Никумба, Юрий Беренко и ваш покорный слуга. Трио идеальных двойников, которые только и ждали своего шанса переписать историю.


— Как только они исполнят свою роль, тот же пластический хирург, что создал их — и тех двоих, что заманили вас сюда, — даст мне новое лицо... лицо М’Батти... лицо, которое возглавит новую Империю Банту и будет править ею!


Беренко взглянул на меня; его лицо было таким же безжизненным, как и моё. В его глазах я читал боль. Он коротко качнул головой и заговорил — его слова прозвучали как эпитафия на фоне громоподобных криков Никумбы: — Леопард пожрет Землю.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Мы с Беренко оказались в плену в подвале комплекса Общества. Комната когда-то явно служила винным погребом или какой-то кладовой. Нас полностью окружал камень, и всё же в комнате было тепло; почти так, словно здесь было центральное отопление, трубы которого были завязаны на котел вулканических флюидов, бурлящих в недрах острова. А вот наши души промерзли насквозь.


Мы оба сидели на койках, погруженные в пучину собственных мыслей. Я изучал его. Свет единственной лампочки в комнате отражался в очках большого русского, придавая ему сходство с героем комиксов. Но то, что скрывали его глаза, выдавало его тело. Отчаяние было нашим молчаливым сокамерником.


Я понимал, что пора действовать — и быстро, пока мы окончательно не утонули в парализующей жалости к себе. Он посмотрел на меня. При повороте головы его глаза снова стали видны. В них отчетливо читалась боль. — Я хочу спросить тебя об одном, и не хочу, чтобы ты подумал, будто я сошел с ума, окей? Он ждал. — В России когда-нибудь светит солнце?


Его густые брови нахмурились в секундном замешательстве, но затем на губах заиграла улыбка. — Да, друг мой. Иногда. И с невероятным блеском. Но, видишь ли, проблема в том, что Россия — огромная страна, и чтобы осветить её целиком, солнце выгорело бы за неделю. Во всей своей мудрости Политбюро постановило, что солнце должно освещать страну по частям: каждый товарищ получает свою законную долю посменно. Вот это, друг мой, и есть коммунизм в действии!


Под звуки нашего смеха уныние отступило. Это была та разрядка, в которой мы оба нуждались. А следом пришла решимость действовать — то состояние, в котором мы оба чувствовали себя как рыбы в воде. Беренко подался вперед на своей койке. — Наше положение скверное, — сказал он. — Странно. Наши страны толкаются и пихаются в словесных баталиях, которые слишком часто грозят перерасти в пожар. И вдруг откуда-то извне появляется группа со всеми инструментами, необходимыми, чтобы похоронить нас обоих. Кажется, иногда мы так пристально следим друг за другом, что забываем: другие тоже способны управлять ходом событий.


— Их нужно остановить! — прошипел я. — Да, — кивнул он, — но наша свобода сейчас несколько ограничена. Предположим, мы сбежим. Каковы наши варианты?


Я встал и начал мерить камеру шагами. — Очевидно, первый шаг — предотвратить убийство. Если нет трупа, нет и мученика, и их информация обесценивается. Им придется отложить план на полку. — Они могут подстроить новое покушение. — Конечно, могут. Но для этого понадобятся новые двойники, а это время. Часть их секретности уже псу под хвост. Мы знаем личности внутреннего совета. Если мы нейтрализуем их до того, как они подготовят вторую попытку, организация развалится.


Беренко покачал головой. — Слишком рискованно и недостаточно надежно. У них наверняка есть запасные планы на случай провала. Нет, мы должны добраться до Никумбы. Нужно контролировать «мозг». Если мы сделаем это, «тело» последует за ним. — Но как? Сам он никогда не пойдет на сотрудничество. А если мы убьем его — даже если нас не поймают на месте, — их улики тут же достанут с полки и обвинят нас.


Медленная, хитрая улыбка расплылась на губах Беренко. — Двойник, мой друг, двойник! Тот самый двойник был на трибуне в Виндхуке. Он говорил! Он произнес речь, и никто не понял, что это не Никумба. Если мы заполучим двойника Никумбы в свои руки, а затем устраним М’Батти, я убежден: мы заставим двойника говорить всё, что нам нужно! — Беренко, ты, русский мерзавец, ты гений!


— Само собой, друг мой, — усмехнулся он. — Теперь давай продумаем все возможности. Нам придется убить наших собственных двойников. Затем я выйду на трибуну вместе с дублером Никумбы. Мы предотвратим убийство, но не само покушение. Ты сделаешь несколько выстрелов — ровно столько, чтобы создать панику. В суматохе я похищу фальшивого Никумбы.


Теперь мы оба вскочили и расхаживали по комнате. — И у нас всё еще будет моя легенда из Виндхука! — подхватил я. — Мы воскресим образ Макдэниэла, белого расиста, предъявим труп моего двойника... неузнаваемый, разумеется... и получим полное подтверждение от Харкорта и британской разведки. Беренко рассмеялся. — Англия наносит удар во имя черного правления. Боже, они в итоге будут выглядеть героями! — Тем временем мы беремся за двойника. Мы проследим, чтобы он продолжал продвигать формулу сотрудничества Востока и Запада. Мы бросим на это весь наш вес, и внезапно Америка и Россия станут ангелами африканской гармонии. — Заговор полностью рушится! — просиял Беренко. — Не только это, — добавил я. — Поскольку Никумба — точнее, предполагаемый Никумба — будет под нашим контролем, «Общество» окажется парализованным. Затем мы начнем зажимать «девятку», и оттуда просто пойдем вниз по лестнице.


Беренко подскочил ко мне и хлопнул руками по моим плечам. — Ты видишь это? — вскричал он. Я не был до конца уверен, что вижу. — Секретность! — проревел он. — Та самая секретность, в которой М’Батти чувствовал себя так безопасно. Внезапно она станет нашим главным союзником. М’Батти и Анене — единственные двое, кто знает все механизмы и планы Общества. С их уходом будущего нет.


Внезапно уловив суть, я вмешался: — А настоящее понятно только внутреннему совету. С их устранением солдаты Общества будут просто плестись вперед, движимые лишь той ложной информацией, которой их кормили М’Батти и его приспешники. — Именно! — Беренко был почти в триумфе. — Нам не нужно идти дальше лидеров Общества. С их устранением убеждения солдат останутся такими же разрозненными, как и прежде, а мир сохранит свой статус-кво!


Идеи появлялись как по волшебству. На несколько драгоценных мгновений мир снова ожил. В конце туннеля забрезжил свет. Но там же была и большая запертая железная дверь. План был хорош — если мы сможем сбежать. Если успеем в Киншасу вовремя. Если нейтрализуем двойников. Если достанем М’Батти и Анене. И если бы у нас была маленькая армия в помощь.


Вместе мы начали осматривать стены комнаты, используя многолетний опыт, чтобы найти хоть одну брешь в броне. Один камень поддался, мы его выковыряли, но за ним оказалась лишь плотно утрамбованная земля — признак того, что мы глубоко под землей. Время исключало любые туннели. Оставался только прямой штурм. Беренко быстро выкрутил лампочку под потолком. Я притаился в углу, откуда была видна дверь, а Беренко занял позицию за ней. Когда появятся охранники, мы будем ждать.


Прошло почти полчаса, прежде чем мы услышали лязг ключей. Мы напряглись, каждый нерв был готов к действию. Дверь распахнулась. Кто бы ни был охранником, темнота удерживала его в коридоре. Затем осторожными, робкими шагами фигура вошла в комнату. Беренко пригнулся, привалившись плечом к двери, ожидая моего знака, чтобы схватить охранника.


Я следил за появлением оружия, выжидая лучший момент, чтобы отобрать пистолет. Но оружия не было. Вместо него показались хрупкие, изящные руки, а следом — тело, которое я так хорошо знал. Робин стала видна в резком контровом свете из коридора. — Беренко, замри! — крикнул я.


Робин пошла на звук моего голоса и подбежала ко мне, как только в полумраке различила мои очертания. Пока я обнимал её, Беренко вкрутил лампочку на место. — Какого черта ты здесь делаешь? — спросил я. — Я должна улетать в Киншасу. Не хотела уезжать, не увидев тебя. — Где тюремщик? — В соседней комнате... в караулке. Мы с Беренко оба рванулись к двери. — Нет! — вскрикнула она. — Там их четверо, и они с винтовками. Они следят за коридором. Вы и трех шагов не сделаете — вас изрешетят!


Я повернулся к ней: — Никумба, или М’Батти, или как там он себя называет, — он еще здесь? Она покачала головой. — Нет. Он улетел час назад. Я должна лететь вторым самолетом и присоединиться к нему в Киншасе. — Робин, ты была в том зале. Ты должна понимать, что этот человек безумен. Почему ты продолжаешь на него работать? — Это просто энтузиазм, — холодно ответила она, её манера была полна решимости. — Признаю, та комната меня удивила и даже немного напугала, но это просто образ, который он пытается проецировать. Позже, когда победа будет достигнута, вернется настоящий Никумба.


— Чушь собачья! — прошипел я. Я изо всех сил старался быстро объяснить ей планы М’Батти, обрисовав, какой хаос этот человек обрушит на мир, как только его собственная смерть будет инсценирована. — Робин, ты должна нам помочь! — Ник, — воскликнула она, — всё изменится! Он поступит правильно, я знаю. Африка будет свободной!


Это говорили годы идеологической обработки, и я это понимал. Но нам была нужна её помощь. Мне пришлось разрушить её иллюзии и заставить увидеть правду. — Он поступит правильно? — спросил я. — Да! — И ты поддерживаешь его во всём, какие бы меры он ни предпринял? — Конечно! — Отлично, — сказал я холодно. — Тогда ты только что смирилась с собственной смертью!


Она замерла, потрясенная до глубины души. Прежде чем её защита успела восстановиться, я обрушил на неё ту часть заговора М’Батти, где тело Робин должно было стать финальным штрихом в картине моего «корыстного» предательства. Когда я закончил, она не смогла ответить. Её голова просто качалась из стороны в сторону — она отказывалась принимать правду моих слов. — Он безумен, Робин, ты должна это видеть. Твоя смерть для него ничего не значит — плевать он хотел на то, «отец» он тебе или нет. Ты нужна ему как эффектная точка в его маленьком кино. Но она всё так же качала головой.


— Почему ты не на самолете с ним прямо сейчас? У неё не было ответа, поэтому я ответил за неё: — Потому что тебя нельзя видеть с ним. Потому что никто не должен видеть, как ты сходишь с того самолета. Потому что мир скоро узнает, что ты уже мертва в Киншасе. — Нет! — вскрикнула она. — Нет? — эхом отозвался я. — С кем, черт возьми, ты летишь? — С охраной, — ответила она дрожащим голосом. — С охранниками из той комнаты. — О, как мило. Они просто сопроводят тебя в Киншасу. Будут поить тебя кофе, чаем или молоком всю дорогу, а потом на носилках отнесут в номер к «папочке» Никумбе, да? Он ведь хотел, чтобы ты отдохнула. Он сказал, что ты сослужила огромную службу делу, и хотел, чтобы ты отдохнула. — Ты отдохнешь, уж поверь. Стоит вам взлететь, и они тихо усыпят тебя — навсегда. Тело скорбно доставят в любое убежище в Киншасе, которое М’Батти выбрал в качестве твоей могилы. Мир будет скорбеть, и Робин исполнит свой долг перед Африкой.


Робин пыталась закрыть уши руками. Слезы текли ручьем. Мне было тяжело так давить на неё, но не в пример тяжелее было позволить М’Батти/Никумбе победить. Она терпела, сколько могла. У меня не было времени на деликатность, и она, наконец, сломалась под градом моих слов. — Ты должна мне поверить! — крикнул я. — Почему? Ты лгал мне. Ты лгал тогда и лжешь сейчас! — С этими словами она выбежала из комнаты, с грохотом захлопнув дверь и крепко заперев её.


Я посмотрел на Беренко. Если он и считал, что я перегнул палку, он проявил милосердие, не став делиться этим со мной. Он коротко коснулся моего плеча. — Ты пытался. С этими словами он вернулся к лампочке, выкрутил её, и мы оба заняли свои исходные позиции.


Снова мгновения тянулись мучительно долго. Снова за дверью послышались шаги. И, к моему удивлению, это снова была Робин. Я остановил Беренко. Робин стояла в дверях, и весь её вид был воплощением страдания. Я быстро подошел к ней, обнял и крепко прижал к себе. — Ты поможешь нам? Она кивнула. — Почему? Она посмотрела на меня глазами, полными такой тоски, что я едва не растаял. — Я пошла наверх за вещами. Пыталась убедить себя, что ты лжешь, что Никумба не безумен, что ты меня используешь. Почти убедила. Я была в волоске от того, чтобы возненавидеть тебя. Мне это было нужно! Я кивнул, поглаживая её по лицу, пока она продолжала: — А потом я увидела его. — Кого? — спросил я. — Тебя! Это был ты! — Её тело дрожало. — Но это был не ты. Когда я увидела его, вся моя решимость рухнула. Вся ненависть испарилась, я чуть не бросилась к нему. И тут он это сделал! — Что сделал? Слова вырывались из неё вместе с всхлипами. — У него был пистолет, тот самый, что ты использовал в Виндхуке. Он смеялся и шутил с охранниками. Когда он увидел, что я иду к нему, он замер. А потом улыбнулся... не твоей улыбкой... ужасной, злой улыбкой. Он подтолкнул одного из охранников, подмигнул и наставил пистолет прямо мне в лицо.


Я прижал её к себе еще крепче, пока она рыдала.


— Он издал какой-то глупый звук и притворился, будто пистолет только что выстрелил. Я не знала, что делать. Просто стояла и смотрела на него. А охранники смеялись. О, Ник, они собираются убить меня!


— Не соберутся, если я смогу этому помешать, детка, — сказал я, отпустил её и придержал за плечи. — У нас нет времени на пустые разговоры, Робин. Какая обстановка в комплексе?


Она взяла себя в руки и чудесным образом включилась в работу. — Осталась только немногочисленная охрана. Основные силы ушли с М’Батти. Двое охранников уже уехали в ангар с твоим двойником. Я задержала остальных двоих. Они ждут меня снаружи со второй машиной.


Я посмотрел на Беренко. Он ответил мне легкой улыбкой и кивком, выражая признательность способностям Робин. Я снова повернулся к ней: — А как же дежурный? — Всего один человек, — сказала она. — И я о нем уже позаботилась. Остальная охрана либо спит, либо патрулирует периметр. Когда Никумба уезжает, дисциплина сильно падает. За мной!


Она повела нас по коридору в караулку. Там за столом сидел единственный охранник: его тело откинулось на спинку стула, а из шеи торчала серебряная брошь. Я дал себе немое обещание никогда больше не доверять женщине, которая носит украшения.


В этот момент Робин, казалось, полностью взяла командование на себя. Она указала на мертвого солдата, отдавая приказы: — Он примерно твоего размера, Ник. Переодевайся в его форму. Логика этого ускользала от меня. — Я не понимаю, — возразил я. — Гвардия Никумбы черная. Как, черт возьми, мы сможем кого-то обмануть в этих мундирах? — Только внутренняя гвардия... ватуси... и еще несколько человек. Большинство его личных телохранителей набраны из белых наемников. Он пошел на это, чтобы утихомирить страхи белого населения. Форма облегчит нам задачу с машиной наверху и самолетом в аэропорту.


Я начал раздевать охранника, пока она продолжала: — Форма также поможет вам маневрировать завтра на месте выступления. — А как же Беренко? — спросил я. — Он сможет снять форму с одного из охранников у машины.


Голос Беренко вмешался, когда я начал натягивать новый наряд: — Что делать с телом? — Смена караула не раньше восьми утра, — ответила Робин. — Тела не обнаружат до этого времени. — Хорошо, — сказал я. — Это даст нам время добраться до Киншасы. Когда выступление? — В одиннадцать.


Мы с Беренко переглянулись. Если тела обнаружат в восемь, у легионов Общества останется еще три часа, чтобы сообщить Никумбе, что в тылу не всё гладко. Шансы невелики, но это всё, что у нас было. Беренко пожал плечами, читая мои мысли. Оставалось надеяться, что домашняя гвардия проявит халатность, а связь с Киншасой окажется мучительно медленной.


— Нам нужно оружие, — прорычал русский. — Где мы можем его взять? Робин уже опережала его. Она повела нас по подвальным коридорам к оружейной. Мы с Беренко замерли при виде этого арсенала. Либо этот человек до смерти боялся быть застигнутым врасплох, либо планировал вооружить всю Африку в одиночку. В комнате был такой ассортимент, от которого у любой армии потекли бы слюнки.


К моему восторгу, Робин подошла прямо к стойке и протянула мне «Вильгельмину» и «Гуго». Беренко тоже нашел свой пистолет. Затем мы обыскали всё помещение, тщательно отбирая автоматическое оружие, необходимое для нашего крошечного отряда коммандос. Для скрытности мы выбрали три хорошо смазанных «Стэна» и достаточный запас патронов. Несколько глушителей завершили наш список покупок.


Набивая карманы формы всякими полезными вещами, я вдруг заметил дверь в конце одного из проходов. Я подошел и с помощью «Гуго» вскрыл старинный замок. Это был джекпот. За дверью оказалась небольшая комната, до потолка забитая мощной взрывчаткой. Мне было трудно скрыть торжество в голосе: — Кажется, я только что купил нам те самые три часа!


Одного взгляда хватило, чтобы Беренко понял мой замысел. Вместе мы вошли в комнату и вскрыли один из ящиков с пластидом. Сняв свои наручные часы AXE, я вытащил два крошечных свинцовых провода, спрятанных в многофункциональном корпусе. Я поставил будильник на 8:05 — через пять минут после смены караула — и оставил часы выполнять свою работу.


Ровно в 8:05 сработает будильник, послав на пластид импульс тока, который воспламенит взрывчатку. Судя по количеству коробок в комнате, последовавший взрыв сотрет остров с лица земли. Вряд ли кто-то сможет связаться с Киншасой после такого.


Мы прибыли в аэропорт почти без помех. Снять двух охранников, ожидавших Робин у машины, было делом простым и бесшумным. Форма сделала свое дело. Эти громилы ничего не заподозрили, пока мы не оказались вплотную к ним. Тогда было уже поздно.


С ангаром история была другой. Быстрая разведка через окна ангара показала, что нас ждет бой. Ангар был огромным и ярко освещенным, внутри почти не было укрытий. Стоило войти в двери, и через несколько секунд наше незнание обстановки было бы замечено.


Внутри находились трое охранников и экипаж из двух человек, которые должны были пилотировать самолет. Они были расслаблены и увлечены разговором. Это значило, что один охранник и двойник Ника остались неучтенными. Мы предположили, что они уже в самолете.


Ворота ангара были широко распахнуты в ожидании вылета. Единственным другим входом была маленькая дверь в стене прямо напротив трапа самолета. Мы с Беренко согласились, что форма нас не спасет. Прямой штурм — наша единственная надежда.


— Но как? — спросил я. — Тут работа минимум для троих. Двое должны войти через ворота ангара, а третий — прорваться к самолету, пока те, кто внутри, не успели задраить люк. Без самолета мы не попадем в Киншасу, а тем, кто внутри, будет слишком просто вызвать подкрепление по рации. — Ты забываешь, Ник. Нас и есть трое, — тихо сказала Робин, забирая «Стэн» из моих рук. — Что мне нужно делать?


План был сформулирован, пока глушители навинчивались на стволы винтовок. Решили, что Робин и Беренко возьмут на себя открытые ворота, стараясь оставить экипаж в живых. Моей задачей было войти через боковую дверь и заблокировать салон самолета.


Мы заняли позиции. Беренко выждал идеальный момент. Экипаж отошел к стене, чтобы забрать полетные сумки, и тогда Робин с Беренко ворвались внутрь. При первых звуках выстрелов я всадил пулю из «Вильгельмины» в защелку боковой двери и выбил её ударом ноги. Первой же очереди Беренко хватило, чтобы уложить охранника. Я промчался через дверь и бросился к «Лирджету», преодолевая ступеньки трапа в два прыжка.


Охранник номер четыре боролся с люком. Я врезался в полуприкрытую дверь и отбросил его к противоположной стене. Я бросился следом, стараясь как можно быстрее освободить проход в проход между креслами — на случай, если у моего двойника есть оружие. Я прижал незадачливого охранника к изогнутой стенке самолета и тремя короткими ударами тихо отправил его в нокаут.


Затем я прижался к стене, пытаясь решить, что делать дальше. Я напряженно прислушивался к малейшим звукам движения. Слышно было только, как Робин и Беренко сгоняют экипаж, убеждая их помочь нам. Мне нужно было двигаться. Было два варианта. Он мог быть в кабине пилотов, но это казалось менее вероятным. Скорее всего, он в салоне. Я был достаточно уверен в этом, чтобы рискнуть.


Я выскочил в проход, направив «Вильгельмину» в хвостовую часть самолета. Проход был пуст. Он был где-то там, я чувствовал это. Я медленно поднялся и начал движение назад. Каждый инстинкт искал малейший намек на движение. Я не знал, насколько хорошо он обучен. Моей единственной надеждой было то, что он любитель, натасканный только для конкретной миссии подставы, без реальных навыков и инстинктов.


К сожалению, жизнь не всегда идет так, как нам хочется. Пока мой взгляд был прикован к проходу и рядам кресел, я не заметил длинную багажную полку над сиденьями с каждой стороны. Когда я, наконец, уловил движение крышки полки, было уже поздно.


Человек вылетел сверху, выбрав момент так, чтобы выбить «Вильгельмину» из моих рук и отправить меня в полет на ряд кресел. «Вильгельмина» была потеряна. Единственной удачей было то, что человек был безоружен. Быстро восстановив равновесие, я воспользовался его неустойчивым положением и толкнул его на кресла позади меня.


Он рухнул на пол, а я приземлился на подлокотники. Это позволило мне вскочить первым. Я выпрыгнул в проход и отступил, готовый к новому удару. Человек не был любителем. С молниеносной быстротой он вскочил на ноги, встав напротив меня в узком проходе. Первоначальный шок заставил нас обоих замереть. Это было похоже на зеркало, поставленное посреди прохода — мы оба смотрели на свое отражение. На нем тоже была форма гвардейца М’Батти. Очевидно, это был его билет на завтрашние события.


А затем он ухмыльнулся — той самой леденящей ухмылкой, с которой столкнулась Робин в комплексе. Он был профессионалом, вероятно, из спецназа, и его готовность драться со мной граничила с садизмом. Было что-то жуткое в том, с какой охотой он шел на меня. Для меня убийство — это работа, необходимость. Для этого человека это явно было удовольствием.


Он медленно двинулся ко мне, его тело было в идеальной защитной стойке. Я слегка отступил, пробираясь к занавеске-перегородке позади меня. Если этот джет был похож на другие, что возили нас по Африке, я знал, что за занавеской будет открытая барная зона. Если мне предстояло сразиться с этим фанатиком, я предпочитал иметь немного пространства для маневра.


Видимо, он разделял мои чувства, так как не пытался остановить моё отступление. Пройдя за занавеску, я отошел в дальний конец зоны и замер, ожидая первого хода. Ждать долго не пришлось. Почти сразу, как он вошел, он бросился на меня. Его стиль был чисто боевым искусством. Его правая нога взметнулась в круговом ударе, целясь мне в голову. Резкий выпад моей руки отправил конечность выше головы, но я всё же ощутил силу удара предплечьем.


Человек был хорош. Еще до того, как его ведущая нога коснулась земли, вторая нога ударила меня в область ребер. Я метнулся влево, избежав основного удара, и приготовился к его следующему движению. Он мгновенно пошел в атаку, на этот раз пустив в ход руки. Я парировал два быстрых удара, но не учел решимости этого человека. Удары были лишь отвлекающим маневром. Это был его способ сблизиться со мной. Завершением атаки стал резкий удар его лба прямо мне в переносицу.


На краткий миг мир померк. Я чувствовал, как боль разливается по щекам и сдавливает голову, словно тиски. Из глаз брызнули слезы, превратив салон в какой-то кошмарный подводный мир. Я почувствовал, как руки человека сжали мои запястья, и понял, что следующим будет удар коленом. Я ждал. Но по какой-то причине он не спешил пользоваться преимуществом. То ли он играл со мной, то ли просто наслаждался видом моей агонии — это дало мне время, необходимое, чтобы подумать.


Мне нужно было сделать что-то неожиданное. Моя голова раскалывалась от его удара, и он это знал. Поэтому я предположил, что он меньше всего ожидает ответного удара головой. Не обращая внимания на боль, которую это мне причинит, я резко впечатался лицом в него, возвращая ему его же страдания. Это сработало.


Его руки соскользнули с меня, а тело отшатнулось назад — он пытался справиться с внезапной слепотой. Я резко выбросил ногу в ту сторону, где он должен был находиться. Я почувствовал контакт, но не мог понять, насколько сильный урон нанес.


Я отпрянул вправо, отчаянно пытаясь стряхнуть последствия столкновения головами. Теперь всё зависело от того, кто первым вернет себе зрение.


Но возможность не представилась. В дверном проеме позади нас я услышал, как в салон вошел Беренко. Война была окончена. Прошли секунды, пока и я, и мой двойник боролись за четкость картинки. Он пришел в себя первым. — Убей его! Ради бога, Беренко, делай это сейчас!


К моему ужасу, голос был такой же идеальной репродукцией, как и лицо. Я мучительно пытался придумать фразу, которую поняли бы только мы с Беренко — что-то, что убедило бы его, что я и есть настоящий Ник Картер.


Второй ужас заключался в том, что мне не дали шанса. Этот человек снова ударил меня ногами, попав прямо в живот и выбив из меня весь дух. — Какого черта ты ждешь? — крикнул мой двойник, пока я оседал на колени.


К чести Беренко, он медлил. Мы оба смотрели на него. Я видел, как он мучительно сомневается, чью сторону принять. А затем он заговорил. Ужас номер три. — Возможно, мне стоит просто убить вас обоих.


Воздух застыл. В мозгу пронеслись образы той ночи в Виндхуке, когда он едва не опоздал меня спасти. Я смотрел на него в беспомощном ожидании. Момент был прерван появлением Робин. Она оценила сцену, и в её глазах отразилось собственное замешательство. Я смотрел на неё, безмолвно крича всей душой.


И вот тут другой парень сплоховал. Он улыбнулся. Он попытался сделать улыбку теплой и нежной, но потерпел неудачу. Она уже видела эту улыбку — глядя в дуло пистолета. Без тени сомнения она вскинула ствол своего «Стэна» и разнесла этого человека в клочья.


Если бы в моих легких оставался хоть глоток воздуха, я уверен, я бы вздохнул с облегчением. Робин отбросила оружие и бросилась ко мне, пытаясь унять пульсирующую боль в моем черепе. Я смотрел на Беренко, пока тот опускал автомат и подходил ко мне. — Мои извинения, Картер. Тебе больше никогда не придется опасаться подобного. Я твой должник. Даю слово профессионала — я в долгу перед тобой и полностью искуплю свою оплошность.


Я кивнул в знак согласия и с трудом поднялся на ноги. Беренко направился в кабину пилотов, чтобы направить экипаж к нашей цели. Киншаса и конец Общества.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Было пять часов утра, и на ночном небе начали появляться слабые полоски света. Мы с Беренко притаились в небольшом парке. Через дорогу от нас стоял величественный особняк президента Заира. Перед нами как на ладони были главные ворота. Несколько минут назад Робин прошла через эти ворота, и теперь мы ждали её возвращения. Беренко нервно заерзал рядом со мной. Ни один из нас не чувствовал особой уверенности в данный момент.


Сомнения Беренко первыми обрели голос: — Мне это не нравится, друг мой. Мы собираемся нарушить суверенитет независимой страны. — Разве у нас есть выбор? Беренко знал ответ. Он тяжело вздохнул и выпрямился, когда Робин вышла из ворот и направилась к нам. Быстро оглянувшись, она соскочила с тротуара и присоединилась к нам в убежище густого кустарника.


— Они там, — выдохнула она. — По крайней мере, двое из них... Никумба и твой двойник. — Она указала на Беренко. Беренко опасливо покачал головой. — Там настоящий Никумба или двойник? — спросил я. Робин ответила без малейшей тени сомнения: — Двойник. Это должен быть он. — Как ты можешь быть уверена? — Когда Никумба путешествует, он всегда позволяет двойнику брать на себя все публичные поездки. Сам он маскируется под члена собственной свиты, позволяя двойнику иметь дело с толпой. Он всегда осознавал возможность того, что какой-нибудь настоящий фанатик-расист может вышибить ему мозги.


— Умный человек. — Обычно он путешествует вместе с двойником, а когда они добираются до безопасного места, он меняется с ним одеждой и возвращает себе свою личность. Но вчера вечером Никумба и тот, другой Беренко, приехали сюда только с одной помощницей... девушкой, которая заменила меня. Остальной персонал разместили в другом месте. Моя догадка такова: Никумба поехал дальше с персоналом, оставив двойника отдуваться за всё шоу... вплоть до его появления на трибуне.


Мы с Беренко согласно кивнули. — Как нам найти остальных? — спросил я. — Как только будем внутри, я проведу вас к комнатам этих двоих. Пока вы будете заняты ими, я поговорю с Жоссиной... это та самая помощница. Уверена, она знает всё устройство. — Остается только проблема — как попасть внутрь, — проворчал Беренко.


Робин широко улыбнулась. — Какая проблема? Я — главная помощница Никумбы... и к тому же уроженка Заира. Люди в правительстве меня прекрасно знают, а вы двое — официальная охрана Никумбы, при форме и всём прочем. Попасть внутрь проще простого. Мы просто войдем!


Она развернулась и направилась к воротам. Мы с Беренко лишь пожали плечами и последовали за ней. Путь через главный вход оказался таким же простым, как она и предсказывала. Мы быстро прошли по череде коридоров, пока не достигли ряда из трех дверей. Робин указала на каждую дверь и прошептала информацию: в первой двери Беренко, во второй Никумба, за третьей — её подруга. Она быстро чмокнула меня в губы на удачу и исчезла за третьей дверью. Мы с Беренко подошли к первой.


Бесшумно мы открыли дверь и вошли. Слабый свет, проникавший через окно, освещал спящую фигуру двойника Беренко. Мы оба подкрались к кровати с разных сторон. Между нами было молчаливое соглашение: если этот двойник обучен хоть вполовину так же хорошо, как предыдущий, места для милосердия нет.


Как только мы заняли позиции, я ткнул спящего прикладом «Стэна». Он вскочил при первом же контакте — его рефлексы подтвердили, что наша осторожность была оправдана. Но на этом всё и закончилось. Не успел он подняться, как Беренко вывел его из строя одним расчетливым ударом в шею. Человек тихо повалился обратно в постель. Больше он не встанет.


Я вернулся к двери и присматривал за коридором, пока Беренко переодевался в одежду двойника. Затем он присоединился ко мне, и вместе мы направились ко второй двери. Снова мы приоткрыли незапертую дверь и бесшумно проскользнули в комнату. Двойник Никумбы, как и его союзник, мирно спал в постели. Мы двинулись вперед, надеясь повторить предыдущую сцену.


На этот раз нам не так повезло. Не успели мы сделать и шага, как глухое рычание заставило нас замереть. Из-за кровати вышла изящная, мощная фигура леопарда. Рычание заставило спящего мгновенно проснуться. Он вскочил с кровати и включил лампу, стоявшую рядом. Мы с Беренко снова оказались перед оскаленными клыками леопарда. — Кто это? Что вам нужно? — раздался испуганный голос фальшивого Никумбы.


Я навел автомат на кошку, а Беренко нацелил свой на человека. Говорил Беренко: — Как твое имя? Человек казался сбитым с толку. — Мое имя Джозеф Никумба. — А я Николай Ленин! — прошипел русский. — Мы знаем, что ты не Никумба. Мы не хотим причинить тебе вред. Как твое настоящее имя? — Я же говорю вам, меня зовут Джо... — запнулся человек. — Не будь дураком! Ты — «живой щит», двойник. И через несколько часов ты должен будешь выйти вместо настоящего Никумбы и произнести речь. К несчастью, твой миг славы будет прерван пулей убийцы!


Человек отреагировал на новость о собственной гибели недоверчивым вздохом. Беренко продолжал словесную атаку, не давая ему времени возразить. — Если ты хочешь быть убитым — это твое дело. Мы здесь, чтобы предложить тебе альтернативу. Впрочем, мы можем просто немного ускорить график и устранить тебя прямо сейчас. Ты предпочитаешь умереть в постели?


Человек с большим трудом сглотнул. — Я бы предпочел вообще не умирать, — прошептал он. — Отзови леопарда, и мы поговорим, хорошо?


Он схватился за кольцо поводка; его рука заметно дрожала, пока большая кошка рвалась в сторону незваных гостей. На долю секунды показалось, что человек взвешивает возможность спустить зверя и попытаться сбежать. — Он не сделает и двух шагов, прежде чем я его скошу, — предупредил я. — И ты будешь следующим. — Сделай, как они говорят, Кахиф. Это был голос Робин из дверного проема.


При виде неё человек, казалось, немного расслабился. — Робин! Пожалуйста, что здесь происходит? Её голос прозвучал как успокаивающий ветерок в напряженной атмосфере комнаты. — Эти люди — друзья, Кахиф. Они не желают тебе зла. Они здесь, чтобы спасти твою жизнь, точно так же, как они спасли мою.


Человек молча слушал, пока Робин объясняла всю суть плана Никумбы. Я внимательно наблюдал за ним. Он ей верил. С каждым новым откровением его тело всё больше расслаблялось, принимая реальность. Наконец он отпустил цепь леопарда и опустился обратно на кровать, когда тяжесть её слов дошла до его сбитого с толку мозга.


Тихая команда отправила животное обратно за кровать. Беренко подошел к человеку и начал излагать план на остаток дня, в то время как я обсуждал следующий шаг с Робин. — Что смогла рассказать твоя подруга? — Как я и ожидала, остальная часть свиты разместилась в одном из отелей в центре. Но я думаю, мы можем это проигнорировать. Жоссину попросили сделать две брони: одну в отеле, а другую для частной резиденции, совсем рядом с местом выступления. — Что это значит, по-твоему? — спросил я. — Я вижу это так: отель — для свиты, а дом — для М’Батти и его королевы. Он хочет быть где-то рядом с местом действия, чтобы убедиться, что всё идет по плану. Но при этом он хочет быть в стороне от основной группы. Как только «Никумба» будет убит, свиту затянет в водоворот последствий. М’Батти и Анене, несомненно, хотят быть в положении, позволяющем им исчезнуть, как только события завершатся. Они не хотят рисковать разоблачением — маскировку М’Батти под одного из сотрудников свиты слишком легко раскусить.


Я с восхищением смотрел на ход мыслей девушки. — Ты меня поражаешь, — тихо сказал я. Она улыбнулась в ответ. — Тебе стоит держать меня поблизости. Со временем я начинаю нравиться еще больше! Эта мысль была отнюдь не лишена привлекательности.


Беренко разрушил чары. — Он наш. Он будет сотрудничать по полной программе. — И на трибуне, и после? — спросил я. — До самого конца. Я останусь здесь с ним, и мы проработаем каждое слово, которое должно быть сказано публично. Формула «Восток-Запад» будет подогнана и подана именно так, как мы хотим. — Значит, инсценировка покушения на его жизнь больше не нужна? — Нет, — ответил большой русский. — Всё, что нам теперь нужно — это чтобы настоящий Никумба исчез с лица земли.


Я посмотрел на Робин. — Так и будет! Она кивнула в знак согласия. — Так и будет. — Не хочу быть пессимистом, — добавил Беренко. — Но М’Батти, без сомнения, будет окружен серьезной охраной. Как ты планируешь пройти через его внутреннюю гвардию?


Он был прав. Тот дом будет орешком покрепче. Туда нельзя было просто зайти с улицы. Робин официально считалась мертвой, а мое лицо было слишком хорошо знакомо внутренней гвардии из-за моего двойника.


Я посмотрел на Робин. Она была в таком же замешательстве, как и я. Её навыки достигли своего предела. Теперь всё зависело от меня. Беренко должен был оставаться с двойником. Сидя в безопасности особняка, ответов не найти. Мне нужно было просто найти тот дом и действовать по обстоятельствам.


Я повернулся к Беренко. — Будем решать проблемы по мере их поступления, Юрий. Я до них доберусь. Верь мне. Он кивнул. — Жаль, что у тебя нет маленькой армии в помощь. На той трибуне на кону будет и моя жизнь тоже. — Да уж, — прорычал я, — я бы не отказался от дивизии-другой. — Погодите! — вдруг воскликнула Робин. — У нас есть армия... или скоро будет!


Мы оба уставились на неё, когда она достала из кармана сложенную карту и сунула её мне в руку. — Вот, — крикнула она. — Я отметила дом, где остановились Никумба и Анене. Ты легко его найдешь. Осмотрись там, я присоединюсь к тебе через... — она сверила время по настенным часам, — ...через три часа! С этими словами она рванулась к двери.


Я посмотрел на циферблат. Три часа — это будет десять утра. У нас останется всего час до начала выступления. Я попытался её остановить: — Куда ты? Она на миг обернулась в дверях: — Заир — мой дом, помнишь? Я здесь выросла. У меня есть друзья. Прежде чем я успел задать следующий вопрос, она вылетела за дверь и исчезла.


Я стоял возле дома, нервно расхаживая взад-вперед. Я занял позицию чуть дальше по улице, используя нишу витрины магазина, чтобы оставаться вне поля зрения. Я заглянул внутрь магазина, снова глядя на часы, висевшие на стене. 10:05. Где, черт возьми, Робин?


Я обнаружил цель час назад. В передней части дома зажегся свет, и быстрый осмотр показал мне М’Батти и Анене, занятых совещанием. Внешней охраны не наблюдалось, а до комнаты можно было легко добраться через главный вход. Всё, что мне было нужно сейчас — это Робин со своими друзьями.


10:09. Взгляд вдоль улицы ничего не принес. В одном направлении улицы были запружены зрителями, направлявшимися к маленькому парку с трибуной. В другом направлении была видна сама трибуна. Несколько рабочих вносили последние коррективы в микрофоны, которые должны были донести послание Беренко и фальшивого Никумбы до толпы. Но Робин не было.


10:12. Времени на ожидание больше не осталось. Придется действовать самому. Собрав волю в кулак, я вышел в поток движущейся человеческой массы, пересек улицу и отделился от толпы у входа в логово лидера, надеясь, что моя форма даст мне хоть какое-то преимущество.


Я поднялся по ступеням к входной двери. Попробовал ручку — заперто. Сжав пальцы на пистолете в правом кармане, я расправил плечи и позвонил в звонок. Дверь открыл другой солдат в форме с винтовкой в руках. Я доверился своему глушителю и шуму толпы за спиной. Прежде чем человек успел спросить «Зачем?», я выстрелил ему в грудь, отбросив его назад в холл.


Ворвавшись в дверь и перешагнув через распростертое тело, я направил пистолет вдоль коридора. В конце стояли двое мужчин, на их лицах отразились удивление и тревога. Прежде чем они успели прийти в себя, я выстрелил снова. Двое рухнули под залпом, отправившись к своему приятелю в вечный сон.


Захлопнув за собой дверь, я повернулся к первой комнате справа. Даже не проверяя замок, я выстрелил в него. Дверь распахнулась под ударом моего сапога, и я использовал инерцию, чтобы влететь в комнату.


Анене стояла посреди комнаты; нижняя половина её тела была задрапирована в туземное великолепие, а верхняя была такой же нагой, как в тот день, когда я увидел её впервые. Она ошеломленно моргала, пытаясь осознать мое присутствие. — Где Никумба? — прошипел я, давая ей возможность изучить ствол моего «Стэна».


В этот момент пришло узнавание. Сначала она приняла меня за моего двойника, но теперь поняла: перед ней я. — Очень проницательно, Ваше Высочество. Итак, где Никумба? — Я не знаю никакого Никумбы. — Не строй из себя дурочку. Твой дружок М’Батти, или как он там сегодня называется... где он?


Черная богиня выпрямилась во весь рост, её груди выдавались вперед, как два приглашения. Она тепло, соблазнительно улыбнулась: — Мы недооценили тебя, Картер. Ты действительно находчивый человек. Она сделала шаг вперед, и мой пистолет поднялся, чтобы остановить её. — Время на исходе, Ваше Высочество, и я не в настроении для любезностей. Где М’Батти?


Она помедлила, всё еще улыбаясь, её рука скользнула к застежке, державшей туземную юбку, и расстегнула её. Цветная ткань упала на пол, оставив её совершенно нагой. — Как видишь, я безоружна, мистер Картер. Быть может, мы могли бы поговорить минутку?


Я смотрел на черную Венеру, изваянную из оникса — гибкую мускулистую статую, созданную мастером. Это была искусная уловка, я это знал, но всё равно было трудно отвести взгляд от совершенства её обнаженного тела.


— Для тебя найдется место, Картер, — прошептала она. — В новой империи есть место для смелых людей. — Её руки начали двигаться по твердой, плоской поверхности живота. — Присоединяйся к нам, Картер. Работай с нами. Раздели свою силу. Раздели её с нашим делом. Раздели её со мной. Руки двигались медленно, подчеркивая шоколадную шелковистость кожи, пробираясь вниз к дерзкому пучку волос. — Смотри. Видишь, что может стать твоим, если ты примкнешь к нам!


Её голос был гипнотическим, не говоря уже о чистом восторге от её тела. Она наступала медленно, осторожно, всё ближе и ближе ко мне. — Власть, Картер, — мурлыкала она. — Власть может быть твоей. Я могу быть твоей!


И на этом «история любви» закончилась. Резким движением она попыталась вырвать пистолет из моих рук. Я обрушил приклад «Стэна» на её запястье, и она отпрянула, её голос внезапно взорвался каскадом щелчков и гортанных звуков... тем самым музыкальным языком, который я слышал от Босимы в Алжире.


Когда она достигла центра комнаты, дверь в дальней стене распахнулась. В проеме стояли двое элитных воинов ватуси. Я открыл огонь, уложив обоих, прежде чем они успели войти. Позади я услышал шум других солдат, бегущих по коридору. Пора было уходить.


Я начал отступать к окну. Анене быстро разгадала мои планы. Она выкрикнула новые приказы — без сомнения, направляя людей в коридоре, чтобы перерезать мне путь. Это был последний приказ, который она отдала в жизни. Очередь из моего «Стэна» ударила её прямо в грудь и отбросила на один из столов. Я быстро развернулся, распахнул окно и нырнул через него на землю.


Вскочив на ноги, я побежал, петляя к задней части дома, надеясь, что смогу оторваться от погони. И как раз в тот момент, когда мне показалось, что я спасся, вечеринка, похоже, подошла к концу. Прямо передо мной на дорожке внезапно выросли две двухметровые фигуры. Я замер. Быстрый взгляд назад подтвердил плохие новости. Еще двое ватуси перекрыли путь с другой стороны, а еще двое вылезали из окна, через которое я только что выпрыгнул.


Я навел автомат на двух ближайших гигантов. Если мне суждено погибнуть, прокляну себя, если уйду в одиночку. Я прицелился в их лица, готовый отправить их в любой загробный мир, к которому готовятся ватуси. Однако то, что я увидел, заставило меня оцепенеть. Я смотрел на двухметровых великанов, да, но лица, смотревшие на меня в ответ, были лицами... десятилетних детей. И тот, что стоял слева, подмигнул мне.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


То, что произошло дальше, заставило меня усомниться в собственном рассудке. Два стражника с детскими лицами двинулись ко мне, обходя с двух сторон. Всё это время они следили за охранниками позади меня, полностью игнорируя меня самого.


Я обернулся и увидел четверых ватуси, наступавших с явным намерением убить. Как только они взяли меня в кольцо, двое «младенцев» замерли. Внезапное движение — и из того места, где должны были находиться их животы, появились две тонкие деревянные трубки. Раздался едва слышный звук выдыхаемого воздуха, и двое наступавших ватуси рухнули на землю.


Остальные двое охранников замерли в изумлении. А затем пришли в себя. Их винтовки поднялись, готовые разнести меня и моих внезапных союзников пополам. Но прежде чем они успели выстрелить, гиганты ватуси по обе стороны от меня, казалось, развалились надвое. Широкие одеяния слетели с их тел, и то, что было двумя двухметровыми великанами, внезапно оказалось четырьмя полутораметровыми детьми.


Армия Робин прибыла. Пигмеи! Ну конечно! Эти крошечные обитатели заирских джунглей, несомненно, были товарищами Робин по играм в детстве. И вот они стояли здесь, имитируя врага: один крошечный человечек сидел на плечах у другого!


Четверо пигмеев двигались как акробаты. Прежде чем двое оставшихся ватуси успели оправиться от шока, четверо маленьких людей совершили кувырок. Миниатюрные тела коснулись земли и выпрямились на коленях, их духовые трубки заработали вовсю. Последние двое ватуси дернулись, когда смертельный яд из дротиков мгновенно проник в их кровь.


Затем наступила тишина. Четверо эльфоподобных туземцев вскочили на ноги, их голоса зазвучали по-птичьи радостно в честь победы. Позади меня послышались другие голоса, разделявшие их восторг. Я обернулся и увидел сияющую Робин.


— Что ты думаешь о моей армии? — ухмыльнулась она, подходя ко мне. Я не нашелся, что сказать. Я просто поцеловал её, вызвав взрыв хихиканья у бесенят за моей спиной. Робин улыбнулась, а затем отстранилась и выкрикнула приказы своему полку. Те ответили ей тем же и умчались по дорожке.


— Не хочешь перевести? — спросил я, изумленно качая головой. — Я велела им собрать остальных и начать занимать позиции у трибуны. Их трубки бесшумно уберут гвардию ватуси, не привлекая внимания, а затем они заберутся в их длинные робы и заменят двухметровые туши своими маленькими телами.


Я не смог сдержать смешок. — Я говорил тебе когда-нибудь, что ты гениальна? — Да, — усмехнулась она. — Но это можно и повторить. — Боюсь, гениальнее, чем я, — сказал я, снова становясь серьезным. — Я упустил М’Батти. С Анене покончено, но главный злодей всё еще на свободе. — Я знаю. Мы прибыли как раз к началу боя. Я видела, как М’Батти скрылся за углом в конце улицы. Я послала двоих пигмеев за ним, а сама осталась здесь, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. — Спасибо. Пойдем посмотрим, как дела у твоих друзей.


Я последовал за ней. Мы обошли дом и направились к концу квартала. Но стоило нам завернуть за угол, как мы увидели участь друзей Робин. Две крошечные фигурки беспомощно лежали на земле. Я услышал, как у Робин перехватило дыхание при виде её первых потерь. Даже у меня по спине пробежал холодок. В них попали разрывные пули.


— Иисусе, — прошипел я, — у него винтовка. Этот сукин сын собирается сам прикончить двойника! Робин отвернулась, уткнувшись лицом в мое плечо. Я хотел утешить её, но времени не было. Мне нужно было добраться до трибуны и предупредить Беренко, что М’Батти на охоте.


— Послушай, любовь моя, — сказал я. — У нас будут потери. Не думай об этом. Просто двигайся! Обыщи толпу. Ты знаешь маскировку М’Батти. Попробуй выкурить его. Я иду предупредить Беренко. Если найдешь его — вали на месте! — Не волнуйся, — ответила она, снова взглянув на двух павших детей. — Я буду знать, что с ним сделать. Я не сомневался.


Мы двинулись по улице. Когда мы влились в толпу в парке, Робин отделилась, чтобы выполнить свою часть работы, на прощание быстро сжав мою руку. Я пробрался к трибуне и поймал взгляд Беренко. Он подошел ко мне. — Как наши дела? — Пока держимся на честном слове. Я достал Анене, но М’Батти ускользнул. Беренко вздохнул и смахнул капли пота со лба. — Армия Робин материализовалась? Я улыбнулся и указал на одного из ближайших ватуси. Беренко изучил лицо и хмыкнул, пораженный невинностью черт. — Пигмеи! — пропищал я. — Через пару минут они полностью перекроют трибуну. Робин ищет М’Батти в толпе, но не думаю, что найдет.


Беренко снова посмотрел на меня. — Почему? — У него винтовка, Юрий. Он намерен провернуть всё сам. Сомневаюсь, что он будет в толпе. Я буду следить за окнами, но не уверен, что смогу его перехватить. Есть идеи? Беренко проследил за моим взглядом по ряду зданий, возвышающихся над парком. В окнах ничего не было видно.


Решение было за Беренко, и я это понимал. Он мог уйти с трибуны прямо сейчас или рискнуть и довести дело до конца. Речи были жизненно важны. Слова должны были прозвучать. Но тогда мы ставили всё на карту, рискуя тем самым убийством, которого так отчаянно пытались избежать.


Я дал Беренко обдумать это. Мои глаза сканировали толпу, пока не остановились на клетке в дальнем правом углу трибуны. В ней были два леопарда, которые, казалось, всегда сопровождали Никумбу. Они метались в тесном пространстве, их янтарные глаза жадно впивались в массу людей вокруг. Я почувствовал внезапное родство с ними. Все четверо — кошки, Беренко и я — были выжившими, ищущими добычу.


Голос Беренко прервал мои мысли. — Просто дай мне время. Мы должны выступить. Следи за окнами. При первых признаках опасности — стреляй. Дай мне хотя бы секунду, чтобы укрыть двойника Никумбы.


Я восхищался этим человеком. Кивнув в знак согласия, я быстро снял глушитель с автомата. Это должен был быть сигнал для Беренко. Я вставил свежий рожок в «Стэн» и пожал руку русскому. — Похоже, «покушение» у нас всё-таки будет. Он кивнул. — Будем надеяться, что неудачное.


Он вернулся к кафедре, а я отошел влево. Я занял позицию чуть поодаль, у подножия дерева, и начал сканировать ряды окон. Беренко вызвали к микрофону, и он начал обращаться к толпе. Я наблюдал за ним. Его взгляд метался от слушателей к заднему плану в поисках угрозы. Я видел, как за кафедрой он вытащил свой «Вальтер» из-под пиджака, крепко сжав его в руке.


Я снова переключился на окна. Речь Беренко прошла без происшествий. Он вернулся на место и сел рядом с фальшивым Никумбой. Другой оратор взял слово, чтобы представить главное событие. До выхода Никумбы к микрофону оставались секунды. И тут я это заметил. Одно из окон шевельнулось. Совсем чуть-чуть, но я был уверен — раньше оно было закрыто. Мои руки сжали рукоять «Стэна», и я начал пробираться вперед, перебегая от дерева к дереву.


Я добрался до места, где ветка дерева соединялась со стволом. Я установил «Стэн», используя ветку как упор, чтобы прицелиться в стекло. Почти незаметно окно поползло вверх... на три дюйма... на пять... Имя Никумбы прогремело над площадью, и толпа взорвалась криками. Я испугался, что Беренко не услышит выстрелов. Но беспокоиться было поздно. В оконном проеме показался ствол винтовки, нацеленный прямо на кафедру, до которой двойнику оставались считанные дюймы.


Я открыл огонь из «Стэна», не отрывая пальца от спуска. Окно на втором этаже разлетелось вдребезги. Осколки посыпались внутрь, и, к моему облегчению, ствол винтовки дернулся в сторону, пока я выпускал весь рожок. Люди рядом со мной оборачивались и испуганно отшатывались, осознав, что я делаю. Но толпа за ними всё еще ревела — восторженный рев обожающей толпы.


Как только мог быстро, я сбросил пустой магазин и вставил новый, проверяя реакцию на трибуне. Беренко всё еще сидел, а двойник Никумбы невинно махал своим поклонникам. Они не услышали стрельбы. Паника охватила меня: я понял, что стрелок в окне пытается продолжить начатое. Толпа была слишком шумной. Беренко никогда не услышит предупреждения. Я дал еще одну короткую очередь, и винтовка снова дернулась.


Но время было на стороне М’Батти. У меня остался последний рожок. Когда он кончится, двойник станет легкой мишенью. Мне нужно было создать мгновенную и полную панику. Мне нужно было привлечь внимание Беренко... и быстро! Я лихорадочно огляделся в поисках идеи. И тут мой взгляд упал на клетку с леопардами. Дверь закрывал один замок. У меня был чистый обзор для выстрела. Я колебался лишь секунду, обдумывая последствия. Если выпустить этих кошек, начнется полный хаос. Могут погибнуть невинные люди. Но какой у меня выбор? На одной чаше весов — несколько гражданских, на другой — сошедшая с ума Африка, ценой которой станет убийство тысяч белых. Выбора не было.


Еще один быстрый взгляд на окно показал, что винтовка снова ловит цель. Я поднял «Стэн» и снес замок с клетки. Замок разлетелся на куски, и силой удара дверца клетки распахнулась. Внезапно толпа притихла. Кошки отпрянули от грохота, но вид открытой двери и свободы начал пересиливать их первоначальный страх. Крики начались рядом с клеткой и покатились по толпе по мере осознания опасности. Мужчины и женщины бросились врассыпную, гонимые ужасом. Я перевел взгляд на трибуну. При первых признаках паники Беренко, кажется, всё понял. Он бросился на фальшивого Никумбы, сбивая его с ног.


Кругленький чернокожий мужчина грубо повалился на платформу. Секундой позже кафедра, у которой он стоял, разлетелась в щепки — две разрывные пули врезались в неё. Я выпустил остаток магазина по окну. К моему облегчению, на этот раз винтовка выпала, пролетев два этажа до земли. Я бросил «Стэн», выхватил «Вильгельмину» из-под формы и бросился к зданию, где засел убийца. Было трудно пробираться сквозь массу запаниковавших людей. Леопарды уже выбрались из тюрьмы, и толпа отступала в полном ужасе.


Через несколько секунд я достиг дверного проема. Робин появилась там ровно в тот же момент, что и я. — Оставайся здесь! — крикнул я. — Кажется, я его зацепил. Просто следи за дверью. Я не хочу, чтобы ты рисковала. — Черта с два! — решимость в её голосе заставила меня на миг замереть. — Он нужен мне, Ник! Так же сильно, как и тебе. Это мою страну... мою Африку он пытался извратить. Я заслужила право на выстрел! Спорить было некогда, да и её решимость показывала, что это бесполезно. — Ладно, — сказал я. — Но держись за мной и не опускай пистолет! Она кивнула и последовала за мной в здание. Крики на улице затихли, когда мы вошли в просторный вестибюль. Слева была лестница. Я двигался быстро и осторожно, не сводя глаз с лестничной площадки наверху.


Первый пролет прошли без помех. Затем так же осторожно поднялись на второй этаж. М’Батти всё еще не было видно. Я чертовски надеялся, что моя последняя очередь по окну сделала свое дело. Мы достигли площадки второго этажа, и я осторожно заглянул за угол. В конце коридора, примерно там, где должна была быть комната, дверь была полуоткрыта. В остальной части коридора было темно, единственный свет падал из-за приоткрытой двери. В коридоре стояла мертвая тишина. Лишь приглушенный гул толпы снаружи нарушал безмолвие.


Я осторожно вышел в коридор, Робин за мной. Мы медленно двинулись к двери. Мне казалось, что стук моего сердца слышен на всё здание и выдает меня. Когда мы подошли к двери, я замер. Я почувствовал это внезапно... инстинкт... чужое сердцебиение... не слышимое, но осязаемое. Оно было позади меня, и это была не Робин.


Осознание пришло слишком поздно. Темнота за моей спиной взорвалась резким эхом выстрела. Пуля задела плечо. Это была лишь царапина, но силы удара хватило, чтобы «Вильгельмина» улетела в конец коридора. Робин начала оборачиваться, но властный голос М’Батти остановил её: — Не заставляй меня стрелять в тебя, дитя. Брось пистолет. Медленно и осторожно перекинь его через перила. Бросай.


У неё не было выбора. Пистолет с грохотом покатился вниз по ступеням. — Теперь вы оба можете повернуться. Судьба ждет вас. Злобно бормоча под нос, я повернулся к М’Батти, которого теперь освещал свет, падающий с лестничного пролета. Он замер на верхней ступеньке, готовый уйти, но не раньше, чем поглумится над нашей неудачей.


— Итак, мистер Картер, кажется, вы почти спасли положение. — Никакого тела нет, М’Батти. Ваша маленькая схема бесполезна. Почему бы вам просто не сдаться?


Он рассмеялся. — Думаю, нет. У нас есть другие планы, все они блестящие, и все они — мои. — С вами покончено, М’Батти! — крикнул я. — Ваш двойник у нас. Мы владеем им, и вы ничего, черт возьми, не можете с этим поделать!


Его уверенность немного пошатнулась, но улыбка быстро вернулась. — Да, похоже, Никумба будет для нас потерян. Но М’Батти всё равно родится. Мои хирурги создадут новую фигуру африканского единства. Появится новая Африка, мистер Картер. Вы не сможете это остановить.


Я хотел продолжать дразнить его, выигрывая время, но боль в правом плече начала давать о себе знать. М’Батти просто пристально смотрел на меня, и эта идиотская улыбка словно приклеилась к его лицу. Он наслаждался той крохотной победой, которую ему удалось вырвать из событий сегодняшнего дня.


Но время истекало. Ствол его пистолета начал медленно подниматься, нацеливаясь мне в грудь. У меня больше не было слов. Но они нашлись у Робин. — Пожалуйста, Джозеф. Не убивай его. Он ничего не сделает, я обещаю тебе.


М’Батти рассмеялся. — Вот как, мистер Картер? Вы просто уйдете и оставите меня наедине с моими первобытными планами? Мы оба знали ответ на этот вопрос.


— Видишь, дитя мое, — сказал он Робин. — У мистера Картера есть обязанности. Перед Америкой, перед империализмом, перед мистером Беренко. Он так же не повернется спиной к порабощению Африки, как я — к её освобождению. — Его глаза стали жесткими и холодными, когда он прищурился, глядя ей в лицо. — Именно тебя, дитя, я не могу простить. Почему ты покинула нас?


Несмотря на всё происходящее, я видел муку Робин от этого обвинения. Маленькая девочка пыталась достучаться до своего «Отца». — Я ничего не покидала, Джозеф. Африка для африканцев была моей целью, и всегда ею будет. — Тогда почему ты помогала нашим врагам? — Это ты стал врагом. Наше дело всё еще справедливо. Я продолжу работать ради свободной Африки под управлением африканских правительств. Но я не могу позволить себе стать похожей на врага, с которым мы сражаемся. Свободная Африка должна стать моделью для всего мира, моделью мира и свободы. Модели показывают путь миру, Джозеф, а не завоевывают его.


Самообладание М’Батти, казалось, пошатнулось. — Ты ребенок! Что ты знаешь о мире? Я сам скажу тебе, что хорошо, а что нет. Ты смеешь указывать мне, что хорошо для Африки? — Да! — закричала она. — Я сражаюсь за народ Африки. Ты сражаешься только за свою маньякальную власть! Я не верю, что Африка, порабощающая других, достойна существования!


Голос М’Батти стал леденящим: — Боюсь, ты не останешься в живых, чтобы спорить об этом. В гневе он повел пистолетом в сторону Робин. Если таков был её план, я не мог бы быть ей более благодарен. Я напрягся, готовый броситься на обезумевшего правителя прежде, чем он успеет выстрелить.


Но никому из нас не суждено было поступить по-своему. В этот момент с лестничной площадки внизу донеслось ужасающее рычание леопарда. Должно быть, зверь выследил хозяина по запаху.


Взгляд М’Батти метнулся вниз к лестнице. Его голос прорезал тишину коридора, выкрикивая команды зверю. В ответ раздался громкий рев, который звучал совсем не по-послушному. На секунду глаза Никумбы расширились. Я увидел в них ужас. Он крикнул снова, и на мгновение на лестнице воцарилась тишина. Выражение страха сменилось пониманием, а затем злорадством.


— Он чувствует кровь, мистер Картер. Я полагаю, он чует вашу кровь. Это поистине прискорбно. Мне придется убить его. Ни одна кошка, вкусившая человеческой крови, не может оставаться в неволе. — Вы разбиваете мне сердце, — прошипел я.


Садистская улыбка заиграла на его губах. Осторожно, не сводя одного глаза с лестницы, он отошел от края пролета. — Ваду всегда был моим любимым питомцем, — выплюнул он. — Но раз уж он должен умереть, будет справедливо, если он получит свой последний обед. Пожалуйста, мистер Картер, я хочу, чтобы вы спустились по этим ступеням.


В ответ с лестничного колодца донесся еще один рокочущий рев. У меня всё внутри похолодело от мысли о смерти в челюстях леопарда. — Вы не двигаетесь, мистер Картер. — Я, пожалуй, останусь здесь, если вы не против. Пуля была бы быстрее.


Внезапно пистолет поднялся и нацелился прямо в лицо Робин. — Либо вы пойдете, мистер Картер, либо получите привилегию увидеть, как мозги вашей леди разлетятся по всему коридору.


Я задумался на мгновение. — Хорошо, — ответил я. — Ваша взяла. — Ник, нет! — закричала Робин. В её глазах стояли слезы — слезы по мне, по Никумбе, по всему, во что она верила. Мое сердце упало, когда я увидел всё это горе, захлестнувшее её. Я не хотел так уходить, но если был хоть малейший шанс, что он пощадит Робин, я должен был им воспользоваться.


Её глаза впились в меня, угадывая направление моих мыслей. И тут мука исчезла из её взгляда. На её место пришла безмолвная волна любви и жесткая грань решимости. Прежде чем я успел сказать «Нет!», она бросилась на М’Батти.


Я в ужасе наблюдал, как пистолет в руке М’Батти ожил. Он выстрелил дважды, и дважды ткань блузки Робин лопнула на спине. Но она не упала. Она врезалась в него, прижимая к стене. А затем она атаковала. Её ногти, словно десять острых ножей, вонзились ему в лицо. Крик вырвался из его горла, когда её пальцы впились в плоть его щек. Он выронил пистолет, вскинув руки, чтобы отбиться от источника своих мучений.


Он извивался, пытаясь спастись от её ярости, но Робин не отступала. Они боролись, и Робин осторожно толкала его к краю лестничного пролета. Я тоже пришел в движение. Я бросился к упавшему пистолету, молясь, чтобы успеть до того, как события зайдут слишком далеко.


Но решимость Робин намного превосходила мою. На самом краю лестницы она сделала последний выпад. Нога М’Батти соскользнула с площадки, и мощный толчок её тела сбросил их обоих в бездну. Они оба рухнули на ступени.


Громовой рев снизу ответил на звук их падения. Мне удалось схватить пистолет, но я проигнорировал его, нырнув вперед, чтобы попытаться поймать уходящую лодыжку Робин. Я вцепился в неё, остановив её падение на самом верху лестницы. М’Батти повезло меньше. Падение привело его — с кровью, текущей по щекам — прямо в ждущие челюсти леопарда.


Очередной рев и один долгий, громкий, пронзительный крик досказали остальную часть истории. Я боролся, вытягивая Робин обратно на площадку. У неё почти не осталось сил, чтобы помочь мне. Потребовалось мгновение, и, наконец, она растянулась на полу в относительной безопасности.


Я оставил её на секунду и подошел к перилам, прицелившись в кошку. От увиденного меня чуть не вывернуло. Внизу зверь пировал на своем хозяине. Смерть — постоянная спутница шпионского бизнеса, но иногда, как бы ты ни старался отгородиться, она бьет наотмашь. Я смотрел на безжизненное тело Джозефа Никумбы / М’Батти. Его лицо превратилось в кровавое месиво.


Желчь подступила к горлу, когда я выстрелил в груду меха внизу. Понадобилось всего два выстрела. Череп леопарда разлетелся в ничто. Я опустил пистолет и сделал успокаивающий вдох. Тихий стон Робин окончательно вернул меня в реальность. Я подошел к ней с немой молитвой на губах. Быстро осмотрел раны. Пули прошли навылет в двух местах. Судя по всему, мои молитвы остались без ответа.


Робин знала, что это конец. — Ник, — прошептала она, голос был слабым и далеким, — я сделала это. Я достала его, верно? — Ты достала его, любовь моя, — пробормотал я, убирая спутанные волосы с её прекрасного лица. — Он называл меня слабой, Ник. Он говорил, что моя слабость — его союзник. Ты помнишь. Я кивнул, желая заставить её замолчать. Но в этом не было смысла. Конец был близок, и она это знала. — Я не слабая, Ник. Я должна была показать ему. Я должна была... Её речь прервалась криком боли. Прошла секунда, прежде чем она утихла.


— Поэтому ты помогла нам? — спросил я. — Ты сам знаешь ответ. — Её глаза впились в меня. — Люди, Ник. Люди — вот что важно. Философии можно ненавидеть. Коммунизм, капитализм, колониализм — все они заслуживают ненависти. Но не люди. Людей нужно судить по тому, кто они есть. Я судила тебя, Ник... не твою страну.


Бесполезный вопрос. На этот раз её ответ был не в словах. Она улыбнулась сквозь боль и потянулась ко мне, её губы мягко прижались к моим. Поцелуй длился долго, прерванный лишь очередным приступом боли, пронзившим её. Свет угасал в этих оливковых глазах. — Ник? — Что, любовь моя? — Ты бы поехал со мной? Ты бы остался со мной... навсегда? Я смотрел на неё, и мне не нужно было обдумывать ответ. — Да! Она улыбнулась — глубокой, удовлетворенной улыбкой, и затем свет погас.


Я услышал шаги на лестнице внизу, но проигнорировал их. Беренко медленно поднялся по ступеням, мгновенно осознав произошедшее. Тугой узел боли в моем животе грозил прорваться наружу моими эмоциями. Единственное, что спасло меня от позора проявления чувств, было эхо слов самого Беренко: «Чувства, мистер Картер. Чувства — это роскошь». Я взял себя в руки, проглатывая эти чувства прежде, чем они успели ожить. Рука Беренко легла мне на плечо в знак сочувствия и понимания. Я почерпнул силы в этом жесте и, наконец, нашел в себе мужество взглянуть на него. Я посмотрел ему прямо в глаза. По его щеке ползла слеза.


Мы с Беренко пили на безлюдной веранде шале неподалеку от Цюриха. Холодный ветер кружил вокруг нас, спускаясь с заснеженных пиков окружающих Альп. Это был прощальный напиток, но настроение было совсем не товарищеским. Робин всё еще тяжелым грузом лежала в моих мыслях. С большой чуткостью Беренко попытался пробиться сквозь мою угрюмость. — Она погибла храбро, мой друг. Позволь памяти о ней быть светлой. Я посмотрел на него и кивнул, выдавив слабую улыбку. — Что станет с нашим новым Никумбой? — спросил я. — Как ты уже знаешь, он находится под контролем комитета «Восток-Запад», состоящего из представителей обоих наших правительств. Последний отчет, который я слышал: формула «Восток-Запад» будет доработана и скормлена ему. Затем он провозгласит её и тихо уйдет из общественной жизни. Поводом для отставки он назовет покушения на свою жизнь. — Знаешь, — задумчиво произнес я, — на самом деле жаль, что настоящий Никумба зашел так далеко. Его идеи были здравыми... блестящими, на самом деле. Я действительно верю, что этот человек мог бы объединить Африку. — В этом нет никаких сомнений. Ирония в том, что, хотя М’Батти мертв, его идеи будут жить. Комитет изучает их даже сейчас, чтобы понять, какие из них можно использовать для становления Африки.


Я отхлебнул из своего бокала. — А что станет с временным советом, который он должен был возглавить? — Белое правительство в Южной Африке сохранится до тех пор, пока не будет найден новый чернокожий кандидат. Никумбы будет очень не хватать.


Вопреки самому себе, я рассмеялся. — Странно, не правда ли? Мы сделали героя из сумасшедшего.


Беренко тоже рассмеялся. — Боюсь, мой друг, это будет далеко не в первый раз.


Снова воцарилось молчание, пока мы оба допивали свои напитки. Затем Беренко поднялся на ноги. — Ты уходишь? — спросил я. — Должен. — Он протянул мне руку, и я тепло её пожал. — Невероятный союз, ты и я. Разве не так, мистер Картер? — Я бы никогда не подумал, что мы будем работать вместе. Но это была честь для меня, Юрий. Честь, которая временами заставляла меня изрядно нервничать, но всё же честь.


Его лицо слегка покраснело при напоминании о его былых оплошностях. — Пожалуйста, — сказал он. — Я намерен сдержать данное тебе обещание. Я твой должник, мой друг, и я обязательно верну этот долг каким-нибудь способом.


Я снова пожал ему руку. — Итак, — сказал я, — получается, мы снова враги.


Беренко улыбнулся. — Я предпочитаю термин «противники». Это дает нам обоим то уважение, которое мы заслуживаем. К врагам испытывают ненависть. К тебе же я испытываю только почтение.


Я кивнул в знак согласия, и Беренко двинулся прочь. Но он сделал всего два или три шага, прежде чем остановиться. Он повернулся ко мне, на его лице отразилось легкое смущение. — У меня есть еще один вопрос, мистер Картер. Я не хочу лезть не в свое дело. Твои таланты в общении с женщинами более чем доказали свою состоятельность во время этой миссии. Но я невольно подслушал твой последний разговор с девушкой. Ты бы действительно поехал с ней?


Я покачал головой: «Нет». — Ты смог солгать человеку на смертном одре?


Я задумался на мгновение, прежде чем ответить. — Я всегда понимал, почему умирающие говорят правду. Это позволяет им войти в мир иной с облегченной душой. Но я никогда не понимал, зачем они спрашивают правду. Я не видел причин делать её ношу хоть немного тяжелее.


Беренко хмыкнул, а затем улыбнулся. — Противники, — сказал он. — Мы никогда не смогли бы стать чем-то большим. Удачи, мой друг... и прощай.


И он ушел. Я смотрел, как он исчезает за углом веранды, и в душе пожелал ему всего хорошего. Затем мой взгляд снова вернулся к окружающим горным пикам. Лицо Робин — улыбающееся и теплое, точь-в-точь такое, как во время той поездки через Северную Африку, — пронеслось в моей памяти.


«Пусть память о ней будет светлой».


Я вытащил из кармана несколько купюр и поднялся из-за стола. Сегодня был бы хороший день, чтобы опробовать ту новую пару лыж.