# Черновик - Каждый король часть 4

Лев Переводчик Шкловский

Пилар стояла перед грязным зеркалом над моей раковиной, расчесывая свои длинные светлые пряди. Она повернула голову ко мне, ожидая ответа. Но когда я проигнорировал её сарказм и промолчал, она снова перевела взгляд на своё отражение и продолжила:


— Что ж, ты будешь разочарован, узнав, что никакой «грязи» нет. Несмотря на политические разногласия, Хуан и мой муж продолжали видеться на протяжении многих лет. Их связывали узы детства, а мир испанской аристократии на самом деле очень тесен. После того как я вышла замуж за Карлоса, я, естественно, тоже изредка виделась с Хуаном — разумеется, из-за своего положения жены Карлоса, но также и потому, что у нас с Хуаном было много общего — музыка, искусство — и он казался мне приятным человеком.


— Потом, когда Карлос умер, Хуан был очень добр и внимателен. Мне потребовалось время, чтобы понять: интерес Хуана ко мне перерастает в нечто большее, чем просто дружба. Однажды, к моему огромному удивлению, Хуан на самом деле сделал мне предложение. Он сказал, что любил меня годами. Не знаю, имел ли он в виду, что любил меня, пока Карлос был жив, или только после его смерти. Я и знать не хотела. Разумеется, о браке между мной и Хуаном не могло быть и речи. Он никогда не привлекал меня физически, и я прямо сказала ему об этом. Я также предупредила, что если он будет настаивать, я вообще перестану с ним видеться.


— Хуан, в отличие от некоторых людей, которых я могла бы упомянуть, всегда был истинным джентльменом. Он согласился никогда больше не заводить речь о женитьбе. Около шести месяцев он не звонил; возможно, он был задет сильнее, чем я предполагала. Затем однажды я столкнулась с ним на концерте, и мы поговорили. Всё между нами стало так же, как было до смерти моего мужа, и мы снова стали друзьями — не близкими, но друзьями. Теперь я хожу на его приемы, он приходит на мои, мы видимся на концертах, выставках и тому подобном. Вот и весь предел наших «отношений».


Пилар подошла к кровати, взяла список имен, которых она должна была навестить в тот день, и, глядя на меня сверху вниз, спросила: — Еще есть вопросы?


Это была очень складная история, с героем и героиней, и она даже могла быть правдивой, но она никак не объясняла серебряную спичку и действия Пилар за последние несколько дней. — Да, еще пара вопросов, — ответил я. — Уверена, они могут подождать, — ледяным тоном бросила Пилар, направляясь к двери.


Я вскочил с кровати и преградил ей путь. — Я хотел бы узнать больше о твоей деятельности в студенческие годы, — сказал я. — Например, возможно ли, что ты знала кого-то из членов «Эль Группо», когда училась в колледже? Или, может быть, ты сама состояла в «Эль Группо»? Вот оно. Я должен был это спросить, хотя это был один из самых тяжелых вопросов в моей жизни. Глаза Пилар округлились, она смотрела мне в лицо, казалось, целую вечность. Она подняла руку, и я подумал, что она снова меня ударит. Но затем она опустила руку и, повернувшись ко мне спиной, отошла в центр комнаты. Я последовал за ней и взял из пепельницы серебряную спичку. — И я хотел бы получить больше информации об этом, — сказал я, протягивая спичку. Пилар обернулась. Её глаза блестели от слез, выражение лица было болезненным и озадаченным.


— Как ты можешь... — её голос дрогнул, но она справилась с собой. Она сердито смахнула слезы. — Разумеется, я не знаю никого из «Эль Группо», и нет, я никогда не была их членом. Но очевидно, что ты мне больше не доверяешь. Не знаю почему, но тебе лучше позвонить Лорке. Попроси его назначить тебе другого испанского агента. Я ухожу. А что касается этой проклятой спички, я уже сказала: я взяла её у Хуана. Слезы Пилар, а затем и её гнев были искренними. Я начал верить, что она говорила правду. — Прости, — сказал я, беря её за руку, — но я должен был подвергнуть тебя этому допросу, чтобы окончательно убедиться, что ты действительно на моей стороне. — Но почему, Ник? — Вот почему, — сказал я, глядя на спичку. — Она в точности такая же, как та, что я нашел в кармане человека, пытавшегося убить Марию.


— О Боже! — удивление на лице Пилар было неподдельным. — Но что это значит? — Не знаю, — ответил я, обнимая Пилар. Я был суров с ней ради дела. Мне нужно было получить от неё абсолютную правду. Но теперь я просто хотел её утешить. Я объяснил ей свои сомнения и их причины. Выслушав объяснение, Пилар не стала обижаться на мою резкость. Она была настоящим профессионалом. Она прояснила события вчерашнего дня. Её более детальный рассказ о погоне за людьми у хижины и на пляже ясно дал понять, что у неё действительно не было иного выхода, кроме как стрелять на поражение.


Вопрос о том, почему у одного из боевиков «Эль Группо» оказалась спичка графа Руиса, озадачил Пилар не меньше моего. Как она к нему попала? Внезапно мне в голову пришли два факта. Первый: Руис был на приеме у Пилар, когда меня пытались убить; это вполне мог быть он. Второй: вчера вечером я звонил Пилар в особняк Руиса; именно тогда я сказал ей, что иду к донье Претиозе. Если кто-то — например, Руис — подслушивал наш разговор по параллельному телефону, это объясняло, откуда похитители знали, где я буду.


Спичка, стрельба у Пилар, похищение прошлой ночью — всё указывало на связь графа Руиса с «Эль Группо». Но связь была лишь косвенной и казалась почти невероятной. Руис был, и по словам Пилар всегда оставался, приверженцем крайне правых взглядов; «Эль Группо» же была настолько левой, насколько это вообще возможно. Старая присказка о том, что политика создает странные союзы, часто оказывается правдой, но таких странных «союзников» я еще не встречал. Было почти немыслимо, чтобы человек с происхождением и заявленными убеждениями Руиса мог быть тайным членом революционной террористической организации. Но как иначе объяснить имеющиеся у нас улики?


Мне пришло в голову, что если Руис как-то связан с «Эль Группо», то оставлять Пилар в его доме — не самая безопасная затея. Руис знал, что Пилар в Барселоне. Если он также знал, что она агент, он мог сам организовать погром в наших номерах, чтобы заманить Пилар к себе домой. Я хотел, чтобы она уехала оттуда. Однако Пилар не согласилась.


— Послушай, — аргументировала она, — если Хуан действительно связан с «Эль Группо», лучшее, что я могу сделать сейчас — это притвориться, что ничего не подозреваю. Если я внезапно уеду, он поймет, что что-то не так. Кроме того, есть большая вероятность — если Хуан замешан — что я смогу выяснить причины или найти какие-то зацепки, обследуя дом и наблюдая за ним.


Я не мог не отдать должное смелости Пилар, к тому же она была права насчет того, чтобы остаться в доме, несмотря на опасность. — Жаль только, что я не могу тоже понаблюдать за графом Руисом, — с сожалением сказал я, — и быть рядом, чтобы помочь тебе. — Но ты можешь, Ник! — Пилар объяснила, что сегодня вечером Руис пригласил много людей в свое поместье на ужин-буфет, за которым последует концерт камерной музыки. Пилар скажет ему, что случайно встретила меня сегодня в галерее, и спросит, может ли она пригласить меня на вечер. Она представит меня как страстного любителя музыки, который к тому же мечтает увидеть его особняк — одно из знаменитых достопримечательностей Европы. Меня пригласят, разумеется, как Дэвида Брайана, архитектора из Нью-Йорка. Даже если Руис знает, кто я на самом деле, он вряд ли сможет отказать Пилар без риска вызвать лишние подозрения. Пилар позвонит ему сегодня днем. А пока мы договорились отправиться в наши разведывательные поездки и встретиться позже во второй половине дня, чтобы сравнить данные о людях доньи Претиозы.


В тот день, когда я посещал дома и квартиры людей из списка доньи Претиозы и разговаривал с их домовладельцами, соседями и родственниками, на свет всплыли любопытные новые факты. Очертания деятельности «Эль Группо» начали проступать, но это были сбивающие с толку закономерности.


Во-первых, из четырех человек в моем списке не удалось найти ни одного. Двое жили одни в квартирах. От их соседей и управляющих домами я узнал, что оба исчезли внезапно, не предупредив никого и не сказав ни слова. Ни один не удосужился отключить телефон или электричество, и каждый оставил все свои пожитки. Всё указывало на то, что оба ушли внезапно и неожиданно.


— В квартире был полный кавардак, — сказал один из управляющих. — Хуан даже оставил грязную посуду в раковине и мусор в ведре, как минимум недельной давности. На него совсем не похоже — так срываться с места. — За исключением уборки, управляющий оставил квартиру Хуана нетронутой, надеясь, что Хуан, его любимый жилец, вернется. Когда я сказал, что я из полиции, мне разрешили осмотреть помещение. Хуан был юристом, и я не нашел ничего необычного в его современной, довольно захламленной холостяцкой квартире. Повсюду лежали юридические книги и документы, но не было ничего — даже социалистического журнала — что указывало бы на его принадлежность к какой-либо революционной группе. Единственное, что я нашел полезного — пару снимков, на которых управляющий опознал Хуана. Я забрал их с собой.


Управляющий вторым домом — зданием постарше и явно подешевле — сказал, что когда его жилец Карлос не вернулся спустя месяц, он распродал его вещи с аукциона. У него не было адресов родственников Карлоса, и он считал, что продажа имущества покроет долг за аренду. Тем не менее, если не считать того, что Карлос «кинул» его с оплатой, управляющий отзывался о бывшем жильце, который был школьным учителем, только положительно.


Мне, в отличие от домовладельца, повезло больше: у меня был адрес матери Карлоса. Однако всё, что мне удалось от неё добиться — это фотография сына. Думаю, она отдала её мне только для того, чтобы я перестал задавать вопросы. На протяжении всего разговора она явно нервничала и утверждала, что Карлос на юге, в отпуске «по состоянию здоровья». Когда я стал расспрашивать подробнее о том, где именно на юге он находится и что конкретно у него со здоровьем, она стала сначала уклончивой, а затем возмущенной. Было совершенно очевидно, что вся эта история — ложь. Врала ли она из страха или потому, что ей так велели, я сказать не мог. Я знал только одно: она была чертовски напугана за сына, и дело было не только в моих вопросах.


Третий человек в моем списке, Эстебан, жил со своей семьей. Мать и отец сказали мне, что Эстебан «путешествует по Америке», но не смогли уточнить маршрут — сказали, что не знают. Они говорили таким же испуганным, неуверенным тоном, как и мать Карлоса, и утверждали, что у них даже нет фотографии сына! Они были напуганы, это точно. Правда, они сами сообщили, что Эстебан тоже был школьным учителем, и даже назвали школу, где он работал.


Проверив информацию в школе, я выяснил, что Эстебан исчез ровно в тот же день, что Хуан и Карлос. В тот день Эстебан просто не пришел на занятия. Он не присылал уведомлений, не предупреждал. Когда директор зашел к родителям Эстебана, те сказали ему, что сын уехал в Севилью ухаживать за больным дедом и будет отсутствовать неопределенное время. Школе они рассказали совсем другую историю, не ту, что мне: обе были явно ложными. В школе мне дали фотографию Эстебана из личного дела сотрудника.


Вот полный перевод страниц со 151 по 158 без сокращений:


Четвертый человек в моем списке — Мигель. Двое маленьких детей, улыбающийся мальчик трех лет и бледная красавица-девочка четырех лет, играли с волчком у наших ног, пока мы с их матерью обсуждали их отца. Мы сидели в гостиной их маленького солнечного домика. Женщина, Хуанита, была молода и миловидна, но казалась усталой и измотанной — как человек, не привыкший в одиночку растить двоих малышей. Она охотно признала загадочное исчезновение мужа и с горечью говорила о том, что он бросил её одну с детьми. Последние пару месяцев они втроем выживали благодаря еде и одежде, которые присылали родители мужа. На мой вопрос она прямо ответила, что её муж был членом «Эль Группо», когда учился в Университете Барселоны.


Хуанита рассказала об исчезновении мужа почти без моих наводящих вопросов. Однажды вечером Мигель не вернулся из фармацевтической компании, где работал химиком. Сначала Хуанита просто подумала, что он задержался, но часы шли, телефон компании не отвечал, и она начала волноваться. К полуночи она была в панике и решила позвонить в полицию. Тогда раздался звонок. Мужчина, чьего голоса она не узнала, сказал Хуаните, что её муж теперь работает на революционную организацию «Эль Группо Фебреро» и какое-то время его не будет. Человек добавил, что если она не хочет смерти мужа, ей не следует звонить в полицию или упоминать об этом звонке кому-либо. Хуанита немедленно поехала к свекрам и рассказала им о случившемся. Она всё равно хотела заявить в полицию, но родители Мигеля убедили её подождать. На следующее утро Хуанита услышала по радио о первом кровавом похищении, совершенном «Эль Группо». Она снова подумала, что должна пойти в полицию, и в последующие недели, когда хроника террористической деятельности «Эль Группо» захватила заголовки газет, она всё больше убеждалась в необходимости рассказать свою историю. Прежде всего, она не верила, что её муж принимает участие в таких невообразимых ужасах. И у меня сложилось впечатление (хотя Хуанита не сказала этого прямо), что если её муж причастен к этим убийствам, то он заслуживает того, чтобы его сдали. Однако каждый раз, когда Хуанита заговаривала о полиции, родители мужа отговаривали её. Они угрожали прекратить всякую помощь ей и детям, если она расскажет кому-нибудь об исчезновении их сына.


— Так что, видите, у меня не было выбора, — сказала Хуанита. — Моим детям нужно было что-то есть. — Тем не менее, мне показалось, что Хуанита испытала огромное облегчение, выговорившись мне после того, как так долго хранила этот мучительный секрет внутри. Она дала мне фотографию Мигеля и умоляла найти мужа; детям нужен был отец. Я пообещал Хуаните сделать всё возможное. Я не стал говорить ей, что если Мигель когда-нибудь и вернется к ней, то, скорее всего, в гробу.


Я встретился с Пилар в 3:30 в вестибюле собора Саграда Фамилия (Святого Семейства). Саграда Фамилия — это колоссальное готическое сооружение, спроектированное великим барселонским архитектором Гауди более пятидесяти лет назад. Пока мы с Пилар шли по извилистым коридорам собора с их причудливо изогнутыми стенами и диковинной каменной резьбой, у меня было чувство, что мы находимся в физическом воплощении этого дела: перекрученные стены, расходящиеся во всех направлениях, непостижимые иконы повсюду и ни одного выхода в поле зрения.


Расследование Пилар выявило те же закономерности, что и моё. Все люди, которых она проверяла, внезапно исчезли незадолго до первых атак «Эль Группо»; все они несколько лет назад были студентами местного университета; все до недавнего времени были (с виду) успешными молодыми профессионалами; семьи всех этих людей либо молчали, либо выдумывали неубедительные истории, чтобы скрыть уход сыновей в подполье. После разговора с Хуанитой я был почти уверен, что семьи всех этих мужчин получили такой же угрожающий звонок, как и она. «Если заикнетесь об исчезновении вашего мужа (или сына, или брата), он умрет». Это объясняло страх, который я видел на лицах родственников, и заговор молчания. Чего это не объясняло, так это того, как эти люди могли подвергать эмоциональному шантажу собственные семьи. В некотором смысле психологический терроризм, который члены «Эль Группо» практиковали на своих родных, был еще более отвратительным, чем их публичный террор. Это были неописуемо мерзкие люди.


Пилар приложила собранные ею фотографии к моим, и мы оба согласились, что ни один из мужчин на этих семи снимках не похож на тех членов «Эль Группо», с которыми мы сталкивались до сих пор. Возможно, это были «мозговые центры» операции, которые не выходят на публику. В любом случае, я решил отвезти все фотографии в штаб-квартиру разведки Барселоны, чтобы их скопировали и передали Лорке.


Пока я буду этим заниматься, Пилар вернется к графу Руису. Она позвонила ему сегодня днем, и он сказал, что будет «рад» видеть меня вечером. Да уж, я тоже буду рад, особенно если нам удастся найти какую-то новую зацепку, связывающую его с «Эль Группо».


В штаб-квартире разведки Барселоны я отдал фотографии сотрудникам лаборатории и, пока ждал копий, позвонил Лорке. Я описал последние события, и Лорка в очередной раз подтвердил абсолютную надежность и честность Пилар. Он не много знал о графе Руисе, но сказал, что скоро выяснит всё, что можно. Он немедленно заведет на него досье и отправит своих людей опросить бывших коллег Руиса по правительству сегодня же. Единственная политическая связь, которую Лорка видел между Руисом и «Эль Группо», заключалась в том, что они оба ненавидели правительство: «Эль Группо» — потому что они анархиствующие хулиганы, а Руис — потому что не согласен с политикой нынешней власти и был ею уволен.


Лорке понравилась идея того, что мы с Пилар будем у Руиса сегодня вечером, хотя он подчеркнул, что ситуация может быть крайне опасной — если Руис знает, что мы оба агенты. — Что ж, большинство ситуаций в нашей работе крайне опасны, — заметил я. — Это верно, — рассмеялся Лорка. — Но я бы не хотел потерять своего лучшего агента. И Хоук никогда не простит мне, если я потеряю тебя. Серьезно, Ник, позвони мне, как уйдешь с вечеринки. Если я не получу вестей ни от тебя, ни от Пилар к утру, я отправлю группу захвата в поместье Руиса. И помни, сегодня четверг. «Эль Группо» обещали нанести удар «настолько высоко, насколько это возможно» к субботе. Если дело не сдвинется сегодня или завтра, может быть уже слишком поздно.

Глава десятая


— Вы видели Пикассо? — спросила меня высокая стройная брюнетка. — Это из его «Голубого периода», — добавил её спутник, высокий худощавый мужчина в очках.


Я стоял с ними и с Пилар в гостиной особняка графа Руиса. Я прибыл минут двадцать назад и был любезно встречен улыбающимся графом и Пилар. Она исполняла роль хозяйки вечера и выглядела потрясающе красиво в длинном белом платье-футляре, которое выгодно подчеркивало её изящные плечи и грудь. Граф Руис сказал, что рад моему визиту, и выразил надежду услышать моё мнение о его доме, который он охарактеризовал как сплав традиционного и современного. Место определенно было тем «образцовым поместьем», которое описывала Пилар. Расположенный на территории во много акров, главный дом был построен не менее пятисот-шестисот лет назад. Преобладал мавританский стиль: красная черепица, штукатурка и причудливо изогнутые гаргульи, украшавшие фасад. Однако внутри Руис полностью изменил многовековую атмосферу здания. Декор был кричаще современным: мраморные полы, мебель из хрома и стекла, яркие современные полотна на фоне строгих белых стен. Вся задняя часть оригинального строения была снесена и заменена стеклянной стеной.


Пилар предложила устроить мне экскурсию по всему дому. Граф с улыбкой согласился и извинился, уйдя проверить музыкантов, которые как раз настраивали инструменты в музыкальном зале перед концертом. Граф Руис определенно был ценителем — музыки, искусства и красивых женщин. И революционных группировок тоже?


Пилар показала мне впечатляющую библиотеку из черной кожи и хрома и большинство комнат на первом этаже. Нас постоянно приветствовали другие гости, все из которых, казалось, хорошо знали Пилар. — В основном здесь люди из мира искусства и музыки, — прошептала она мне, — с вкраплением нужного количества «светских персон» для пущего блеска. — Проблема была в том, что Пилар была настолько популярна, что нам с ней не удавалось поговорить наедине с самого моего приезда. Высокая пара, с которой мы стояли сейчас и которая, видимо, относилась к категории «искусство», увлеченно болтала о коллекции Руиса, называя её «лучшим собранием модерна в Испании». Они явно не собирались отпускать меня, пока не перескажут историю и цену каждой картины в комнате.


— Прошу нас извинить, — сказала им Пилар, — я хочу, чтобы мистер Брайан успел осмотреть комнаты наверху до начала концерта. — Она твердо взяла меня за руку и увела из гостиной. Она смотрела прямо перед собой, избегая взглядов проходящих мимо людей, чтобы нам не пришлось останавливаться для пустой болтовни.


В главном вестибюле мы подошли к парадной лестнице, которая сама по себе была маленьким шедевром из хрома и мрамора. У подножия стоял лакей в ливрее — огромный мужчина с выпуклым лбом и чрезвычайно глубоко посаженными глазами. Он спросил, может ли он чем-то помочь, и Пилар объяснила, что я архитектор и она проводит для меня экскурсию. Мужчина выглядел не слишком довольным; возможно, он сам хотел бы похвастаться домом. Наверху Пилар повела меня по сияющему мраморному коридору, уставленному модернистскими скульптурами. Мы зашли в верхнюю гостиную и закрыли за собой дверь.


— Ну, что там? — сразу спросил я. — Люблю ваши американские выражения, — рассмеялась Пилар. — На самом деле, я не нашла здесь ничего конкретного. Когда я вернулась домой сегодня днем, Хуана, к счастью, не было. Так что у меня была возможность обыскать все комнаты. Слуги были поблизости, конечно, но я умею незаметно проскальзывать и сумела избежать встречи с ними. По крайней мере, не думаю, что кто-то видел, как я шныряю по комнатам. В общем, комнаты внизу я и так знала неплохо, и, как и ожидала, ничего необычного там не нашла. То же самое с гостевыми комнатами наверху. Все надежды я возлагала на частные покои Руиса — его спальню и кабинет.


— И что там? — Немного. Мне удалось вскрыть сейф в его кабинете, но всё, что я там нашла — это обычные документы на недвижимость и облигации. Я также проверила его запертый стол — и снова рутина. Я сфотографировала страницы его записной книжки, — сказала она, протягивая мне рулон пленки, — но не думаю, что это сильно поможет.


— Я узнал почти все имена, включая своё собственное. Но можешь всё равно отдать её Лорке, пусть проявит и посмотрит, не всплывет ли что-нибудь новенькое. — Значит, полный провал, — мрачно резюмировал я. — Нет, не совсем. Как ты понимаешь, территория здесь огромная, и я её тоже исследовала. Иди сюда. — Пилар взяла меня за руку, и мы подошли к стеклянной стене комнаты. Оттуда открывался великолепный вид на покатые лужайки, у подножия которых сиял огнями плавательный бассейн. Вдали виднелся океан и полная луна.


— Теперь смотри, Ник: слева от бассейна находится домик у бассейна. — Это было просторное здание из стекла и хрома. — Место очень роскошное, — продолжала Пилар. — Хуан часто принимает там гостей, там есть дополнительные гостевые комнаты. Сегодня днем я всё там проверила, пока якобы принимала душ и переодевалась после плавания. Там ничего нет. А теперь посмотри направо от бассейна, на ту группу деревьев. Там есть еще одно строение. — Я присмотрелся и едва различил небольшое каменное здание, которое чем-то напоминало мавританский фасад главного дома.


— Что это? — спросил я. — Предположительно, старый каретный сарай. Сегодня днем, осмотрев домик у бассейна, я забрела туда. Здание старое. Я дернула дверь, она была заперта. И тут произошло нечто странное. Один из садовников — во всяком случае, он так представился — подлетел ко мне. Не знаю, откуда он внезапно взялся, но он был сильно встревожен. Он сказал, что здание больше не используется и не стоит пытаться туда войти. Что было особенно странно, так это тревога на его лице и в голосе — тревога, граничащая с ужасом. Я имею в виду, зачем ему было так спешить, чтобы помешать мне войти? Тем более что здание и так было заперто? Чего он боялся? Почему так разволновался?


— Потом я вернулась в дом и посмотрела в ту сторону — окна моей спальни выходят туда же. Там был Хуан, он поднимался по склону, хотя мне сказали, что его нет дома. Я спустилась на террасу и встретила его. Между делом спросила, откуда он идет. Хуан ответил, что плавал, но я знала, что его не было у бассейна, потому что я сама была там. Так что я подозреваю: если здесь и есть что-то, что нам поможет, то оно в том каретном сарае. Где еще мог быть Хуан?


— Когда мы сможем его проверить? — спросил я. — Я могла бы сделать это сегодня ночью, когда Хуан ляжет спать. — Нет, это может быть слишком поздно. Лучше сделать это, пока я здесь. — Хорошо, — согласилась Пилар, — но тебе придется идти одному. Я должна быть хозяйкой вечера, сидеть с ним на концерте, а потом за ужином. Если тебя не будет на ужине, твое отсутствие тоже заметят. Так что единственный вариант — это ускользнуть во время концерта.


— Я попробую, — сказал я. — Сколько должен длиться концерт? — Запланировано около часа. — Времени в обрез. — В этот момент нас прервал стук в дверь. Пилар взглянула на меня и прошептала: «Ты сможешь выйти на лужайку через дверь в библиотеке». Затем она повысила голос: «Войдите».


Граф Руис открыл дверь и вошел. — А, вот вы где, — сказал он. — Дворецкий сообщил мне, что вы поднялись сюда. Я просто хотел предупредить, что музыканты начнут через пять минут. — Тогда нам лучше спуститься, — сказала Пилар. — Я как раз показывала мистеру Брайану Мондриана. — Она указала на небольшую черно-белую геометрическую абстракцию, висевшую над диваном. — Очень недурно, — заметил я. — Благодарю, — ответил Руис. Я спросил его об инженерных сложностях установки стеклянной стены в старую конструкцию дома. Очевидно, я задел струну тщеславия Руиса, потому что он с энтузиазмом пустился в рассуждения о трудностях и итоговом удовлетворении от проделанной работы.


Когда мы уже собирались выходить, Руис обратился ко мне: — Кстати, мистер Брайан (мне послышалась легкая ироничная интонация в моем имени?), как вы решились приехать в Испанию в разгар наших нынешних проблем? — Вы имеете в виду «Эль Группо»? — Я посмотрел ему в глаза. Они были холодными. — Да, «Эль Группо». Я слышал, что с начала их кампании туризм упал почти на сто процентов, но вы здесь. Вы, должно быть, очень храбрый человек. — Ну, — сказал я, — возможно, не столько храбрый, сколько деловой. Я планировал эту поездку несколько месяцев, и у меня есть работа. Я не хотел откладывать её из-за кучки хулиганов. К тому же я верю, что ваша страна очень скоро вырвется из лап этих людей. — Неужели? — отозвался Руис. На этот раз ирония в его голосе была слабой, но безошибочной. — Вы большой оптимист, мистер Брайан. — Это наша американская черта, — ответил я. — Разве вы не слышали о нашем оптимизме?


Руис рассмеялся. — Слышал, — сказал он, — хотя — и не принимайте это на свой счет, мистер Брайан — иногда мне кажется, что вы, американцы, заходите слишком далеко. Что вы, пожалуй, излишне оптимистичны для вашего же блага. — В тоне Руиса теперь промелькнул легкий намек на угрозу. — Возможно, — продолжил он, — вам не стоит быть столь уверенным, что всё сложится именно так, как вам того хочется. — Возможно, — сказал я, — но ради блага вашей страны я надеюсь, что я прав. — Да. Ради блага страны, — сухо повторил Руис. Затем он вышел из комнаты. — Что ж, пойдемте послушаем Вивальди, — добавил он уже в коридоре, и улыбка вернулась на его лицо.


Когда мы втроем спустились по мраморно-хромированной лестнице, Руис объявил гостям о начале концерта и, ведя Пилар под руку, направил всех в еще одну великолепную залу. В этой комнате стены и потолок были зеркальными, а пол — из розового мрамора. Камерный ансамбль из пяти человек располагался в конце зала у стеклянной стены, а перед ними для гостей были расставлены стулья из хрома и кожи. Я задержался у входа, пока большинство не расселось, и занял место в самом конце, у двери.


Руис произнес элегантную краткую речь, представил музыкантов, и зазвучали резкие, почти холодные аккорды музыки семнадцатого века. Слушая, я намечал свой маршрут на вечер. Я узнал произведение Вивальди — концерт для фортепиано и скрипки — и знал, что оно длится около двенадцати минут. В конце первой части я выскользну из комнаты, надеюсь, незамеченным, и направлюсь к каретному сараю. Это даст мне около сорока минут на разведку, чтобы успеть вернуться в зал до конца концерта и начала ужина. Если я найду там что-то интересное, я смогу вернуться ночью, когда гости разъедутся, а Руис и прислуга уснут.


Когда концерт Вивальди закончился, гости разразились аплодисментами. Я встал и направился к двери. Мне удалось выйти в коридор незамеченным, но там я наткнулся на того самого дворецкого с выпуклым лбом. — Могу я вам чем-то помочь, сэр? — спросил он, глядя на меня с ледяным пренебрежением. — Мне нужно в уборную, — сказал я. — Она на втором этаже, сэр, следуйте за мной. Библиотека была всего в нескольких дверях от музыкального зала, и именно туда мне нужно было попасть. Но если я не хотел вызвать подозрений и сорвать всю вылазку, мне пришлось идти за дворецким. Он подвел меня к лестнице. — Наверху и направо, сэр, — сказал он. Я начал подниматься. На середине лестницы я обернулся. Дворецкий всё еще стоял внизу, сверля меня взглядом. Я улыбнулся ему и продолжил путь. Наверху я повернул налево, быстро переместился к дальней стене коридора (где дворецкий не мог видеть меня снизу), вернулся назад и нырнул в ту самую гостиную, где мы были с Пилар. Я вышел через раздвижные стеклянные двери на узкую террасу. Посмотрел вниз. До лужайки было футов сто, но я рассудил, что это мой единственный шанс выбраться из дома. Я уже потерял слишком много времени, чтобы пытаться прокрасться обратно вниз в библиотеку, к тому же дворецкий, скорее всего, всё еще караулил меня у подножия лестницы.


Единственная проблема, которую я предвидел, заключалась в месте приземления. По моим расчетам, эта комната находилась ровно над столовой или гостиной. Скорее всего, слуги сейчас накрывали ужин в столовой или убирали пепельницы в гостиной. Другими словами, кто-то мог увидеть меня, когда я пролечу мимо стеклянных окон нижних этажей. Это был риск, на который пришлось пойти. Я перелез через хромированные перила и прыгнул.


Я легко приземлился на траву и скатился по склону подальше от дома. Оглянувшись, я увидел, что пролетел мимо окон большой парадной столовой. Там были двое слуг в ливреях, но, к моему счастью, они стояли спиной к окнам, возясь с чем-то на серебряных блюдах у дальней стены.


Я поднялся и побежал вниз по склону, забирая левее, чтобы не попасть в свет от бассейна. Путь казался свободным, пока я не добрался до рощицы, окружавшей каретный сарай. У здания была всего одна дверь и никаких окон. Большие арки, куда раньше въезжали кареты и лошади, были заложены кирпичом. На массивной старомодной дубовой двери, к счастью, стоял современный цилиндрический замок — его блеск указывал на то, что установили его совсем недавно. Я достал отмычку и приладил её к цилиндру. Именно тогда над самым моим ухом раздался голос: — Какого черта вы тут вытворяете?


Я обернулся, стараясь стоять спиной к двери, чтобы скрыть отмычку. Передо мной стоял человек, который, должно быть, и был тем самым «садовником», встретившим Пилар. На нем были брюки чинос и широкополая соломенная шляпа. Я заметил выпуклость в кармане его поношенной хлопковой куртки — верный признак оружия, которое большинству садовников ни к чему.


— Прости, старина, — сказал я, — не хотел тебя напугать. Просто спустился сюда отлить. Я с вечеринки у графа Руиса, а туалет наверху был занят. Мужчина подозрительно оглядел меня с ног до головы. Он не мог не заметить, что я в смокинге, и, полагаю, побоялся совершить ошибку и оскорбить одного из гостей графа.


В конце концов он нехотя проворчал: — В домике у бассейна полно мест. — Не покажете где? — спросил я. Он вздохнул: «Идемте». Подтекст был ясен: «эти сумасшедшие богачи». Когда мы отошли от каретного сарая, я заметил, что он не идет впереди, а хитро держится сбоку от меня. Также я видел, что его рука остается рядом с выпуклостью под курткой. Я знал, что зона бассейна просматривается из всех окон задней части дома графа, и любой, кто посмотрит в эту сторону, увидит нас обоих, как только мы выйдем на свет. Мне это было не нужно.


Я споткнулся и пробормотал ругательство. Затем споткнулся снова, симулируя опьянение. Наконец, прямо на границе света, я покачнулся и согнулся пополам. — Что с вами, мистер? — спросил мужчина, наклоняясь над моим скорченным телом. Я резко выпрямился, нанеся мощный удар кулаком в правую челюсть. Он рухнул на влажную траву без сознания. Я вытащил пистолет из его кармана, а затем стянул с него куртку. Я разорвал её на несколько длинных полос. Одну скрутил и засунул ему в рот как кляп. Другой связал ему лодыжки, а третьей — руки. Затем я поднял его и отнес к одному из деревьев за каретным сараем. Мне не хотелось, чтобы он пришел в себя и начал орать или пытаться помешать моим поискам.


Вернувшись к сараю, я быстро вскрыл замок и толкнул тяжелую деревянную дверь. Она открылась почти бесшумно, а значит, ею пользовались регулярно. Если бы её долго не открывали, она бы застонала и заскрипела. Я шагнул внутрь, прикрыв за собой дверь. Меня окружила полная темнота, в воздухе царила тишина.


Я замер на несколько секунд, затем включил свой маленький, но мощный фонарик. То, что я увидел, в точности соответствовало названию: заброшенный каретный сарай. Посветив по углам, я увидел пол, покрытый грязью, крошащиеся стены и перегородки стойл, и паутину, свисающую с балок. Моё разочарование было огромным.


Я уже готов был выключить фонарь и вернуться на вечеринку, но посмотрел вниз и передумал. Хотя пол повсюду был засыпан пылью, через комнату тянулась узкая тропинка, настолько протоптанная, что каменный пол на ней почти блестел. Я пошел по этому следу, который привел меня в дальний конец сарая. Здесь, сбоку от деревянного стойла и слегка замаскированная им, находилась еще одна дверь. Осмотрев здание снаружи, я знал, что эта дверь не ведет на улицу — она должна была вести в другое помещение. Медленно я открыл её. Увиденное меня поразило.


Я смотрел в широкий лестничный пролет. Он был залит люминесцентным светом, со свежевыкрашенными белыми стенами и блестящей стальной лестницей. Оказалось, что каретный сарай, как и особняк Руиса, был смесью «традиционного» и «современного». Бесшумно я спустился по широкой лестнице, достав «Вильгельмину» (свой пистолет), когда достиг низа. Я оказался в чем-то вроде приемной. Сквозь стеклянные панели я видел комнату, похожую на лабораторию. Человек в белом халате — ученый или техник — сидел за столом в дальнем конце комнаты. Другой мужчина сидел прямо у входа в лабораторию, читая комикс. На нем была синяя рабочая рубашка — униформа «Эль Группо», а рядом лежала крупнокалиберная винтовка. Ни один из них не заметил и не услышал моего появления.


Я прокрался вдоль стеклянной стены, пока не оказался в нескольких шагах от двери в лабораторию и охранника в синей рубашке. — Не двигаться! — крикнул я, врываясь в дверной проем. Человек в белом вскочил. Охранник резко развернулся, хватая винтовку и целясь мне в грудь. Я выстрелил и попал ему прямо между глаз. Его винтовка грохнула, когда он упал на пол, и отлетела в сторону. Ученый замер, глядя на мертвого напарника, чья кровь растекалась по белой плитке пола.


— Так, — сказал я, — руки за голову, и без глупостей, иначе получишь то же самое. Человек в халате подчинился, непроизвольно взглянув на светящуюся панель управления в нескольких футах слева от него. Я пересек комнату, держа его под прицелом. Изучил панель. Она была похожа на систему двустороннего оповещения, созданную, чтобы подать сигнал тревоги в другое место здания или в дом Руиса. Мне нужно было лишить ученого соблазна коснуться её.


— Где выключатель? — спросил я, указывая на панель. — Я не понимаю, о чем вы, — ответил он. Я взвел курок «Вильгельмины», и он мгновенно всё понял. — Слева, — сказал он, — черный рычаг. Потяните его вниз. Это деактивирует систему. — Окей, — сказал я, — если система не отключится, когда я нажму, ты покойник. Я положил руку на рычаг. — Нет! — закричал он. — Там переключатель под консолью. Поверните его. Я нащупал выключатель под панелью и повернул его. Огни на панели погасли.


— А теперь, — сказал я, оглядывая прекрасно оснащенную лабораторию, — расскажешь мне, что тут происходит? Какого рода работу вы выполняете? — Просто инженерные исследования для строительной фирмы мистера Руиса, — быстро проговорил он. — Мистер Руис будет очень расстроен, когда узнает, что вы здесь. — Да уж, уверен, он расстроится. Но я вас не понимаю. Я думал, инженеры занимаются строительством (construction), а мне кажется, вы тут занимаетесь разрушением (destruction). Лицо мужчины побледнело. Я заметил на столе перед собой увеличенную диаграмму. — А что это, к примеру? — спросил я, поднимая серо-белый чертеж. — Это... — он запнулся, — это план, внутренний план нового моста.


На чертеже стоял штамп «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО», а внизу — «Министерство обороны Испании». Я был почти уверен, что это увеличенная копия ядерных планов, украденных у генерала Родригеса. Я догадался, что человек передо мной либо пытался взломать код, либо уже сделал это и теперь собирал бомбу по этим чертежам.


— Так значит, испанское правительство теперь строит мосты? — съязвил я. Он не ответил, но это и не требовалось. — Где оригинал плана? — спросил я. Снова молчание, но его непроизвольный взгляд в сторону коридора, ведущего из лаборатории, выдал его. Мне надоели его увертки, времени не было. Его взгляд дал мне то, что нужно. Я решил разобраться с ним позже, когда будет больше времени: связал его, заткнул рот кляпом и запер в небольшом шкафу для одежды в углу лаборатории. Затем я поджег копию атомной диаграммы и отправился по коридору искать оригинал и проверять остальную часть империи Руиса.


Первая же комната дала мне все необходимые доказательства того, что граф Руис действительно возглавлял или, по крайней мере, укрывал «Эль Группо Фебреро». В комнате стояли картотечные шкафы в алфавитном порядке. Быстро просматривая их, я обнаружил детальные планы и маршруты всех похищений, которые совершила группа. Там были списки персонала, автомобилей, оружия и снаряжения для каждой операции. Точные журналы описывали распорядок дня всех жертв похищений и расстрелов — это значило, что «Эль Группо» следила за привычками каждого человека месяцами перед ударом. Кропотливое планирование объясняло невероятный успех их затей.


Я также нашел планы этажей и подробные заметки о работе каждого здания, которое они взорвали, со списками типов и количества использованных бомб. Там были отчеты о том, кто выполнял задание, и оценка успеха каждого удара.


В папке с пометкой «КГБ» я нашел записи разговоров «Эль Группо» с Ноздревым. Судя по всему, они с самого начала планировали обмануть его, но их мотивы оставались неясными. Особенностью всех файлов было то, что причины их действий нигде не обсуждались — фиксировались только физические детали операций. Также в файлах отсутствовали планы на будущее. Я предположил, что их хранят в другом месте. Как и оригиналы ядерных планов. Я вернулся в коридор.


Следующая комната была центром связи. Сейчас там было темно — значит, операций на вечер не планировалось. Комната была оборудована сложным коммутатором с множеством микрофонов. Компьютеризированная карта Испании над пультом, видимо, служила для отслеживания местоположения оперативников. Именно отсюда штаб общался с людьми «в поле». Я вспомнил рацию в грузовике тех людей у Марии. Сбоку находилась застекленная звуконепроницаемая студия звукозаписи — здесь они записывали свои революционные «коммюнике». Я поразился техническому уровню всей операции.


От следующей комнаты мои глаза расширились от изумления. Здесь я нашел огромный атомный склад. В соседнем помещении стояло оборудование для сборки бомб. В сейфе, который я вскрыл довольно легко, я наконец обнаружил оригиналы атомных диаграмм генерала Родригеса, а также планы передвижения испанской армии и ВВС, украденные у него. Но еще более зловещим было другое содержимое сейфа. Там лежало множество атомных формул, и, судя по запасам, они уже были использованы. Графу Руису и «Эль Группо» потребовалось бы несколько лет, чтобы создать арсенал в этой комнате. Эти планы указывали на то, что кто-то — возможно, тот человек, которого я только что запер — уже самостоятельно нашел секрет ядерного деления. Группа, несомненно, работала над внедрением планов Родригеса, но они им были не особенно нужны. У них уже было достаточно оружия, чтобы взорвать половину человечества. Они могли посеять хаос в любой стране по своему выбору. Это было масштабнее, гораздо масштабнее, чем мы могли представить.


Спрятав в карман планы Родригеса и другие ядерные документы, я вышел в коридор. Взглянув на часы, я увидел, что у меня осталось пятнадцать минут, чтобы выбраться отсюда и вернуться в особняк. Я подошел к последней двери в конце коридора и открыл её. Комната выглядела как продолжение дома Руиса: белый ковер, белый диван, элегантные столы из хрома и стекла, даже дорогая абстрактная картина на стене. Стереосистема играла один из квартетов Бетховена, а на белом диване сидел мужчина.


Это был генерал Родригес — последняя жертва похищения «Эль Группо», человек, из-за которого и началась моя миссия в Испании. Увидев меня, Родригес поднял взгляд, явно вздрогнув от неожиданности. Он вскочил и на мгновение прижался к стене, явно напуганный моим появлением. Глядя вниз, я понял, что всё еще сжимаю в руке «Вильгельмину» и ствол направлен на него. Я опустил оружие к полу.


Высокий седовласый мужчина передо мной был заметно на взводе, но сохранял военную выправку и выглядел вполне здоровым для человека, который провел в заточении неделю. На нем всё еще был тот самый мундир, в котором его похитили. — Генерал Родригес, — сказал я. — Да. Кто вы? — Я пришел помочь вам, я из испанской разведки. — Никогда не думал, что вам это удастся, — произнес он тихим голосом. — Как вы меня нашли? — Это слишком долгая история, не для сейчас, — ответил я. — Главное, что я здесь. Сейчас нам нужно вытащить вас отсюда. — Родригес кивнул. — Вы в порядке? Физически? — Я в норме, — ответил он нервным голосом. — Со мной обращались не слишком плохо. — Да, — заметил я, оглядывая роскошную комнату. — Не ожидал, что вас будут держать в таких апартаментах. — Со мной обращались неплохо, — повторил он. — Вас не пытали, когда заставляли записывать ту пленку? — спросил я, вспомнив надломленный голос из коммюнике в начале «суда» над Родригесом.


Он опустил голову. — О, да, ради этого они меня пытали, — сказал он безжизненным тоном. — Но потом привели сюда. У меня такое чувство, что они берегут меня для какого-то зрелищного финала, и мне страшно думать, каким он может быть. — Ну, — сказал я, — теперь уже ничего не будет. Уходим. — А как же охрана? — спросил Родригес. — Как вы вошли? — Я застрелил одного охранника. — Понятно. — Есть другие? — Да, — Родригес нервно взглянул на настенные часы. — Второй охранник заступает на пост в девять тридцать. Часы показывали 9:35. — Нам придется пройти мимо него. — Я выругался. — А что насчет той двери? — Я указал на дверь в стене. — Это еще один выход? — Да, но я не знаю, куда она ведет. Один из людей иногда входит через неё. — Граф Руис? — Да, — сухо ответил Родригес, — граф Руис. — Он глава «Эль Группо Фебреро»? — Насколько я могу судить, да. Остальные подчиняются его приказам. Почему бы вам не проверить ту дверь, мистер...


Я подошел к двери; она была заперта. Генерал Родригес стоял позади меня. — По-моему, Руис иногда нажимает на эту кнопку перед тем, как выйти, — сказал Родригес, протягивая руку к светящейся ручке слева от двери. — Нет, черт возьми! — крикнул я. — Это наверняка сигнализация! Но было поздно. Родригес уже нажал кнопку. — Простите, — сказал он, отскакивая назад. — Я думал, это отопрет дверь.


Я про себя выругался, но вслух произнес: — Ладно, теперь уже ничего не поделаешь. — Я дернул ручку. — Дверь не открылась. Но у меня есть отмычка, она должна справиться. Я достал устройство и приладил его к цилиндрическому замку, который был в точности таким же, как на двери каретного сарая. Я повернул механизм. — Ладно, достаточно, мистер Картер, — произнес Родригес. Его голос внезапно стал сильным и властным, а в спину мне уперлось дуло пистолета. Он выхватил «Вильгельмину» из моей руки. — А теперь руки на стену и не шевелиться.


Мне следовало догадаться раньше: элегантно обставленная комната, музыка, отсутствие следов пыток и общая бодрость Родригеса, несмотря на плен. Всё указывало на очевидное: генерал Родригес сам подстроил собственное похищение, несомненно, в сговоре с Руисом. Теперь прояснилась одна из загадок дела — почему в день исчезновения Родригес никого не предупредил, что перевозит сверхсекретные документы. Конечно, не предупредил, ведь начальство могло его остановить и сорвать их с «Эль Группо» хитроумный план «похищения».


— Значит, вы сами себя украли? — спросил я. — Можно сказать и так. — Масштабная мистификация. — Благодарю. — И я полагаю, та кнопка, которую вы нажали, действительно была сигналом? — Совершенно верно, мистер Картер. Граф Руис присоединится к нам, как только сможет оставить гостей. А пока сюда спустятся его ребята, чтобы помочь мне с вами. Вы и так доставили нам слишком много хлопот. — Нельзя винить меня за попытку. — О, мы виним вас, мистер Картер. Вы несколько раз срывали наши планы, и я уверен, что мы с графом придумаем подходящий способ разобраться с вами. Который вряд ли будет приятным. Родригес рассмеялся коротким садистским смехом. Я легко мог представить их «способ»: долгие пытки и смерть. Мне нужно было действовать до прихода людей Руиса, но что я мог сделать с пистолетом, прижатым к позвоночнику? Оставалось надеяться, что Пилар что-то предпримет, когда я не явлюсь к ужину.


Квартет Бетховена закончился. Я почувствовал, что давление ствола в спине ослабло, и услышал, как Родригес отходит. — Просто сменю кассету, — сказал он. — Не хочется лишать вас музыки, верно? Граф говорил, вы ценитель культуры. Но помните: мой пистолет нацелен на ваш спинной мозг. Одно движение — и вы труп. Или, что было бы даже забавнее вашей смерти, я могу вас парализовать. Он снова рассмеялся. Этот человек действительно был садистской сволочью. Теперь понятно, кто придумывал безумные пытки «Эль Группо».


Я услышал щелчок — картридж вынули из деки. Я знал, что глаза Родригеса хотя бы на пару секунд будут заняты выбором и установкой новой ленты. Я надеялся, что эти секунды настали. Я резко рванулся от стены. Услышал, как пуля просвистела мимо. Но реакция Родригеса, как я и надеялся, запоздала на долю секунды. Пуля вошла в стену, у которой я стоял. Я бросился к нему, намеренно двигаясь зигзагами. Его вторая пуля прожгла рукав моего смокинга, чудом не задев плоть.


Я настиг его и всем телом врезался в его высокую, плотную фигуру. Левой рукой я перехватил его руку с оружием. Его правая рука опустилась, направив пистолет мне в лицо. Но в момент выстрела мне удалось вскинуть наши сцепленные руки вверх, и пуля разнесла потолок над нами. Свободной рукой я нанес резкий удар под ребра. Это ослабило его на секунду, и я вцепился пальцами в его запястье изо всех сил. Пистолет вылетел из его руки в угол комнаты.


Мы разжали захваты и замерли на секунду, глядя друг другу в глаза. Глаза Родригеса были темными, маленькими и жесткими, как у злобного зверя, которому внезапно перешли дорогу. Он бросился на меня, целясь кулаком в лицо. Но я заблокировал удар левой и вогнал правый кулак в его открытый живот. Он попятился, взревев от ярости. С подставки в углу комнаты он выхватил старомодную военную саблю. — Я убью тебя, Картер! — прорычал Родригес, наступая. Он взмахнул саблей слева направо, целясь в шею. Я пригнулся в самый последний момент — острое лезвие прошло в доле дюйма над головой. Родригес мгновенно сменил направление, нанося вертикальный удар снизу вверх. Я отскочил. Попади он — и разрубил бы меня надвое, начиная с паха.


Прежде чем он успел замахнуться снова, я напряг предплечье, и «Гуго» (стилет) скользнул мне в ладонь. Родригес снова замахнулся саблей, целясь в голову. Я нырнул и почувствовал поток воздуха от лезвия за затылком. В этот раз он наверняка срезал мне пару волосков. Всё еще в приседе, я метнул стилет, и он вонзился именно туда, куда я метил: в руку, державшую саблю. Хлынула кровь, и сабля упала к его ногам. Я подскочил и выдернул «Гуго» из его руки прежде, чем он сам успел схватиться за нож. Он завыл от боли и замер, прижимая раненую руку другой ладонью. Полагаю, он не хотел добавки. Я стоял перед генералом, держа стилет у его лица.


— Хватит игр, Родригес, — сказал я. — Если не хочешь, чтобы я раскроил тебе физиономию, говори, откуда придут люди Руиса. Я хотел попытаться уйти через другой выход. Но Родригес колебался. Его лицо побледнело, глаза превратились в напуганные дыры, но он молчал. — Говори, — сказал я, поднося стилет еще ближе. И в этот момент я почувствовал удар, похожий на удар кувалдой по затылку. От этого толчка я рванулся вперед, и кончик стилета вошел в лицо Родригеса, прочертив глубокую борозду от подглазья до челюсти. След разрезанной плоти и кровь — это было последнее, что я увидел перед тем, как потерять сознание.

Глава одиннадцатая


Я почувствовал под собой что-то холодное и твердое. Голова раскалывалась. Вдалеке слышались приглушенные голоса, но я не мог разобрать слов. Медленно я открыл глаза. Я смотрел на огромный куполообразный потолок, футов пятьсот в высоту. Сверху на стальных конструкциях висели люминесцентные лампы. Я приподнял голову. В нескольких футах впереди стояла группа людей в синих рабочих рубашках и о чем-то переговаривалась. Слева была еще одна группа. Я снова опустил голову и закрыл глаза.


— Он очнулся, — услышал я голос одного из них. — Я видел, он шевельнулся, — сказал другой. Шаги направились ко мне. — Эй, мистер, — произнес голос. — Просыпайтесь. Я решил, что притворяться мертвым бесполезно. Лучше встретить судьбу сейчас. Я потянулся за «Вильгельминой» и «Гуго», но их, конечно, не было. Я открыл глаза. На меня смотрели темные лица группы испанцев — человек двенадцать. Они стояли кругом, окружив меня. Позади них стояли другие. Значит, вот как всё закончится.


— Ты в порядке? — спросил один из мужчин.


— Настолько хорошо, насколько можно ожидать после того удара, который вы мне нанесли. — Нет-нет, мистер, вы всё не так поняли. Я посмотрел на говорившего. Я узнал в нем Эстебана, одного из тех людей, чьи фотографии я забрал сегодня днем. Оглядывая лица, хмуро нависшие надо мной, я также узнал троих других мужчин, с чьими семьями я разговаривал ранее в тот же день. — Ну конечно, я всё не так понял, Эстебан, — сказал я с цинизмом. — Откуда ты знаешь моё имя? — подозрительно спросил Эстебан. — Это долгая история, — ответил я. — Как долго я здесь нахожусь? — Прошли часы, дни, неделя? — Ты здесь около двух часов, — сказал высокий человек с длинными волосами и усами. — Что ты здесь делаешь? — Вы мне скажите. — Послушай, — сказал он, — мы не имеем никакого отношения к твоему отключению. Ты уже был с этой раной на голове, когда они прислали тебя сюда. — Кто — они? — спросил я. — Люди Руиса. — А вы тогда кто такие, черт возьми? — Мужчины дружно рассмеялись на этот вопрос. — И что тут смешного? — раздраженно спросил я. — Мы не имеем ничего общего с Руисом, — сказал усатый, — кроме того, что мы его узники. — Что? — Я резко сел. Неужели они меня разыгрывают? — Позвольте, я помогу вам, — сказал один из них, когда я поднялся на ноги, слегка покачиваясь. — Я врач. — Рана на голове вызывала головокружение.


— Вы узники Руиса? — спросил я недоверчиво. — Да, приятель, как и ты. — Это был тот высокий человек с усами. Похоже, он был представителем группы. Я не понимал, в какую игру здесь играют. — Но вы и есть «Эль Группо», — сказал я. — Нет! — Это был выкрик, к которому присоединились почти все в комнате, громкий и яростный. И всё же я видел фотографии некоторых из них и знал, что они были в «Эль Группо Фебреро», или, по крайней мере, состояли там в какой-то момент. Я на мгновение засомневался, не галлюцинация ли это из-за удара по голове. — У нас нет никакой связи с этой бандой террористов, — сказал лидер группы. — Так что же вы здесь делаете? — Я же сказал, приятель, мы — заключенные. Руис похитил нас. А ты что здесь делаешь? — Он похитил вас? — Да. — Всех вас? — В это было трудно поверить. — Да, всех. Нас здесь всего двадцать три человека, не считая одного парня, которого Руис убил, и одного, которого он, видимо, упустил. — Педро Салас? — спросил я. — Да. Откуда ты знаешь про Педро? — Может, этот человек — шпион Руиса! — донесся крик из глубины группы. — Это так? — спросил усатый. — Надеюсь, что нет, потому что если так, мы тебя убьем. Руис больше ничего не может нам сделать, кроме как убить. А некоторые из нас скорее умрут, чем будут и дальше сидеть здесь взаперти.


— Я друг Марии, сестры Педро, — сказал я. — Она просила меня найти его. Он скрывался. — Ты нашел его? — Нашел. Мертвым. — Боже, — сказал Эстебан, — он был моим другом. Думаю, Педро как-то догадался, что они охотятся за всеми нами. Наверное, они пытались выследить и его, но не смогли захватить, как нас, и поэтому убили. — Вы хотите сказать, что это сделали не вы? — спросил я. Эстебан замахнулся кулаком мне в лицо, называя меня ублюдком, но остальные удержали его. — Мы не убиваем невинных людей, — сказал человек с усами. — Расскажите мне об этом подробнее, — попросил я. — Почему мы должны тебе доверять? Откуда нам знать, что ты не на стороне Руиса? — Стал бы он бить меня по голове и бросать сюда к вам, называющим себя его узниками, если бы я работал на него? — Тут ты прав. Ладно, что нам терять? — Мужчина обменялся взглядами с несколькими друзьями, и те кивнули, разрешая ему продолжать. История, которую я услышал от человека по фамилии Гарсия, была одной из самых странных, что мне доводилось слышать. И всё же я в неё поверил: она каким-то образом стыковалась с рассказами жен и семей этих людей, с тем, что говорила донья Претиоса и, прежде всего, Мария. Пока Гарсия говорил, друзья часто прерывали его, добавляя свои уточнения и объяснения, но в основе своей его рассказ сводился к следующему:


Все мужчины в этой комнате когда-то, в студенческие годы, были членами кружка в Университете Барселоны. Группа действительно называлась «Эль Группо Фебреро». Они выступали против политики прежнего правительства Испании и по этой причине были законспирированы. Однако их политика была скорее теоретической, чем практической. Они боролись с правительством в основном путем написания и печати брошюр и листовок, в которых критиковали репрессии и экономическую отсталость режима Франко. Группа даже не могла проводить открытые собрания из-за страха оказаться в тюрьме.


Несколько лет назад, когда в Испании внезапно расцвела демократия, группа распалась. Больше не было смысла печатать листовки «Эль Группо», к тому же большинство к тому времени окончили колледж и были больше озабочены карьерой и семьями, чем радикальной политикой. Теперь среди них были три врача, два юриста, актер, два бизнесмена и люди самых разных профессий. Короче говоря, окружавшие меня люди представляли собой типичный срез молодых образованных профессионалов.


Лишь немногие сохранили дружеские отношения, но большинство членов «Эль Группо Фебреро» впервые за много лет увидели друг друга только тогда, когда их собрали здесь.


Чуть менее двух месяцев назад каждый из них был похищен тремя мужчинами, «крупными, грубыми парнями в рабочих рубашках», как сказал Гарсия, что соответствовало описанию тех, с кем сталкивался я — из той, другой «Эль Группо». Кого-то схватили по дороге домой с работы, кого-то забрали из квартир, одного даже остановили во время прогулки на велосипеде. Всем завязали глаза, вкололи какой-то препарат и отвезли в неизвестном направлении. Очнулись они уже в этой комнате. С того дня никто не выходил отсюда.


Когда они только прибыли, то не могли понять, что происходит. Сложив воедино детали своих идентичных похищений, они поняли, что общим у них было членство в студенческой «Эль Группо Фебреро», но всё равно не понимали, зачем их сюда привезли. Несколько дней они пребывали в неизвестности, строя самые невероятные догадки: что их похитил маньяк-убийца; что их вербует секретная служба; что к власти снова пришел фашистский режим. Один из них, любитель научной фантастики, даже утверждал, что из-за футуристического дизайна помещения их захватили пришельцы из космоса.


Я огляделся. Место и правда напоминало космический корабль. Однако я был убежден, что на самом деле оно находится глубоко в недрах поместья Руиса, вероятно, под теми подземными комнатами, где я был раньше. Это был огромный цилиндрический зал со стальными стенами и очень высокими потолками. Вдоль одной стены тянулись ряды стальных двухъярусных кроватей. С другой стороны были раковины, душевые и туалеты — как в тюрьме или казарме. В центре стояли столы, стулья и два телевизора с огромными экранами. Также было несколько тренажеров.


Гарсия указал мне на два больших отверстия в потолке. Он сказал, что оттуда опускаются длинные цилиндры. Один, похожий на современный кухонный лифт, доставлял трижды в день горячую еду. Мужчины быстро научились: если положить остатки еды и грязную посуду обратно, цилиндр уносил их наверх. Второй цилиндр, поменьше, спускал чистое и забирал грязное белье: полотенца, одежду (синие рубашки, джинсы, носки) и постельные принадлежности.


Первые несколько дней после прибытия они никого не видели. Они кричали и звали на помощь, но никто не приходил. Затем однажды вечером на балконе появился человек. Мне показали на стальной балкон высоко над головой, защищенный, несомненно, пуленепробиваемым стеклом. Человек сказал, что он граф Руис, объявил, что он «воссоздал Эль Группо Фебреро», и рад видеть их в своей команде. Никто из них раньше не видел Руиса, хотя один вспомнил, что тот был высокопоставленным чиновником. В ту ночь Руис прочитал им отчет о первом похищении, совершенном «Эль Группо Фебреро», и иронично поздравил их с «хорошей работой». Мужчины, конечно, кричали и проклинали его, но он не отвечал. После его ухода внезапно включились телевизоры, транслируя новости о кровавых деяниях группировки.


Так продолжалось и дальше. Они не видели и не слышали никого, кроме Руиса. Раз в несколько дней он приходил и читал им газетные сводки о преступлениях «Эль Группо Фебреро». Сначала они выкрикивали мольбы, вопросы, угрозы — но поняв, что ответа не будет, перестали. Телевизоры явно управлялись дистанционно и включались только для трансляции новостей о террористах.


С каждой неделей их ярость и отчаяние росли. Худшим было то (и в этом явно заключался замысел), что им приходилось слушать списки преступлений, совершаемых от их имени. Многие порывались покончить с собой, но они договорились защищать друг друга — и физически, и морально — и пока им удавалось выживать. Первой мыслью при прибытии был побег, но обследование комнаты показало, что она абсолютно надежна. Однажды один из них попытался влезть по шахте пищевого лифта, но когда он поднялся на высоту, цилиндр дернули вверх с такой силой, что бедняга упал и серьезно повредил спину.


Это заставило их поверить, что за ними велось наблюдение практически постоянно; они были почти уверены, что в многочисленных отверстиях купольного потолка спрятаны микрофоны и видеокамеры. Кормили мужчин, по крайней мере, хорошо, и свои дни они проводили, занимаясь физическими упражнениями, выдумывая всевозможные словесные и подвижные игры и разговаривая. Самыми популярными темами бесед были их семьи, работа и предположения о мотивах графа Руиса.


За исключением самого графа, я был первым человеком, которого эти люди увидели почти за два месяца. — И как же я попал сюда? — спросил я. — Здесь, похоже, нет лестницы. Гарсия указал на другое отверстие в потолке, рядом с балконом. Очевидно, оттуда открывался желоб. Я скатился по нему вниз, после чего его тут же втянули обратно.


Гарсия и остальные мужчины строили множество догадок о том, что Руис собирается с ними делать: убьет? отпустит? будет держать здесь вечно? В двух вещах они были уверены твердо. Во-первых, Руис и его компания явно использовали название «Эль Группо Фебреро» как прикрытие для своей собственной кровавой деятельности — деятельности, которая на самом деле вовсе не была «революционной». И во-вторых, Руис был сумасшедшим. Я был вынужден согласиться с ними по обоим пунктам. Руис был, совершенно очевидно, в каком-то смысле полностью не в своем уме. И всё же он был хитер как лис. Оставив на время оценочные суждения, нельзя было не впечатлиться изощренностью прикрытия Руиса и блестящей организацией его кампании. Руис был, к несчастью для нас и для народа Испании, своего рода гением. Гением дьявольским.


Мне было интересно, каковы его планы на этих людей и на меня. И я задавался вопросом, зачем он делает то, что делает. Был ли Руис просто одержим властью, или за его кампанией террора стояло нечто большее?


Мне не пришлось долго ждать ответов. Примерно через час после того, как я очнулся в окружении пленников, на балконе зажегся свет. Над нами появился граф Руис. Он сменил смокинг на полную испанскую военную форму, обильно украшенную лентами и медалями. Он постучал по микрофону, привлекая внимание, и мы все замолчали, глядя на него снизу вверх. В зале воцарилась полная тишина; он откашлялся и начал говорить.


— Добрый вечер, господа, — сказал он, сверкнув белыми зубами. — Сегодня я хочу поблагодарить вас всех за то, что вы работали со мной все эти недели. Вы помогли сделать мою операцию блестяще успешной самим своим присутствием здесь. — В тоне Руиса звучала злобная и издевательская ирония, а усиление голоса через микрофонную систему делало его жутковатым — похожим на какого-то призрака, который больше жизни.


— Должен сообщить вам, господа, — продолжил Руис, — что ваш новый товарищ — мистер Ник Картер, агент американского правительства. Мистер Картер пытался — не слишком успешно (и тут Руис издал короткий сухой смешок) — сорвать мои планы. На вашем месте, господа, я бы не стал относиться к мистеру Картеру слишком дружелюбно. Ему нельзя доверять. Я повернул голову и огляделся. Мужчины смотрели на меня обвиняюще. Я надеялся, это лишь потому, что я не сказал им, кто я такой.


— Итак, господа, — сказал Руис, — боюсь, что после сегодняшней ночи я больше не буду нуждаться в ваших услугах. Мужчины вопросительно переглянулись. Боюсь, у них были все основания опасаться худшего. — Прежде чем вы, э-э, покинете нас, я хочу рассказать вам о том, что происходило в Испании в последние несколько месяцев, пока вы были в заточении, и почему я привез вас сюда.


— Я хочу начать с рассказа о моем отце, покойном графе Руисе, чей титул я с гордостью унаследовал. Мой отец был великим человеком, благородным патриотом. Он храбро и преданно сражался на стороне генералиссимуса Франко во время гражданской войны, разорвавшей нашу страну на части. Он боролся против анархических и социалистических элементов своего времени. Эти злодеи были людьми, которые, подобно вам, господа, верили, что старый порядок должен быть разрушен, что на старые идеалы мужества, власти и контроля следует наплевать. Мой отец сражался за то, во что верил, и был хладнокровно застрелен в спину группой злобных коммунистических свиней. Когда мой отец умер, я сказал себе, что однажды навсегда сотру ваш род с лица земли. Мужчины обменялись нервными взглядами.


— Всю свою юность, — говорил Руис, — я изучал учения церкви и государства Франко, чтобы стать таким человеком, как мой отец. Я вступил в молодежную организацию режима Франко и отличился там. Но когда я поступил в университет, я внезапно столкнулся с бунтующими студентами — и учителями. Эти люди высмеивали таких людей, как мой отец, принявших героическую смерть. Эти люди считали, что на смену власти таких людей, как мой отец, должны прийти бедняки, никчемные бездельники, которые всегда хотят получить что-то даром. У студентов в моё время, как и в ваше, были свои сентиментальные идеи о «справедливости» и «свободе». Но почему, спрашиваю я вас, мы должны давать справедливость людям, которые ничего не вносят в общество, и свободу тем, кто разрушает устои общества?


— Окончив колледж, я пробивал себе путь в правительстве, служа режиму, в который верил всем сердцем, режиму, за который умер мой отец. Я упорно трудился, потому что знал: однажды у меня появится шанс самому править этой страной и я смогу избавить её от всех нежелательных элементов. Я неуклонно и быстро продвигался к внутренним кругам режима и собрал вокруг себя группу влиятельных правительственных и армейских лидеров.


— Затем наш великий лидер умер, и шакалы тут же бросились терзать его труп, клеветать на него и на всё, что он сделал для страны. Появился Король — сначала он говорил мягко, не совсем выдавая свои глупые «принципы». Но затем, публично, он отвернулся от человека, который вернул его из изгнания, от человека, который восстановил его на троне. Этот Король начал осквернять память лидера, которого я всё еще почитал. Король в конце концов оказался волком в овечьей шкуре. Или, скорее, овцой в волчьей шкуре. Притворяясь сильным лидером, Король показал свою слабость, уступив требованиям либералов с их «кровоточащими сердцами». Он привел с собой в правительство людей, отличившихся лишь своей слабостью, людей, на которых при прежнем режиме наплевали бы или бросили в тюрьму. Они болтали о «демократии». Но я спрашиваю вас, господа: что такое демократия, если не слабая воля нижайших и глупейших членов общества?


— С этой посредственностью боролся мой отец, а позже и я, всю нашу жизнь. Но я решил остаться в правительстве. Я надеялся, что смогу продвигать идеалы, в которые верил, и что Король когда-нибудь будет вынужден одуматься. Я был уверен, что смогу одолеть этих слабых новых правителей.


Голос Руиса сорвался на гневный визг. Я вспомнил фильм о нацистах «Триумф воли», где Гитлер произносил долгую речь. В Руисе я видел ту же самоправедность, ту же уязвленную ярость, ту же безумную риторику, которую видел у Гитлера. К счастью для всех нас, у Гитлера не было ядерного оружия; к несчастью, у Руиса оно было.


— Мало того что правительство не дало мне шанса воплотить мои идеи в жизнь, — кричал Руис, — Король и его немощные приспешники высмеяли эти идеи. Затем они решили избавиться от меня — от меня, графа Руиса, чей род восходит к двенадцатому веку и чья семья годами преданно служила этому правительству в кризисные времена. И они уволили меня, Король и его люди, выбросили как старого пса, чьё время прошло.


— Это было их ошибкой, господа. Я ушел из правительства вежливо, не дав им удовольствия узнать мои истинные чувства. Я ненавидел их и поклялся, что отомщу этим людям. Я поклялся, что использую их собственные методы против них самих. Они хотели «демократии»? Что ж, прекрасно. Я покажу им, что происходит, когда позволяешь самым слабым и презренным элементам населения участвовать в политике. Они хотели «свободы» даже для самых ничтожных людей. Что ж, прекрасно. Я покажу им, что происходит, когда анархическим элементам дают свободу. Я покажу им, что их демократия и свобода, которую они даровали таким людям, как вы, разрушат правительство и основы нашего общества.


— Вот тут-то и появляетесь вы, господа. — Руис посмотрел сверху вниз на головы людей, собравшихся под ним. — Раньше я работал в информационном отделе правительства. Я следил за такими людьми, как вы, за такими организациями, как «Эль Группо Фебреро», под надзором правительственных агентов. Новое правительство приказало моему отделу уничтожить архивы, которые мы собирали годами.


— Но я их перехитрил. Я знал, что придет время, когда вы, люди, снова нанесете удар. Я ждал. Я создал свои собственные силы из людей, которые, как и я, разочаровались в Короле и его новом правительстве. Я выжидал время. Я создавал свой арсенал и свою информационную сеть. И тогда я нанес удар. Я нанес удар, чтобы доказать правительству и народу Испании, что эта глупая «демократия» и «свобода» не могут уберечь нашу страну от вреда. Я решил доказать, что даже маленькая, слабая группа, подобная вашей, «Эль Группо Фебреро», может привести правительство в смятение и разрушить моральный дух страны. Видите ли, господа, я забрал ваши имена с собой, когда уходил из информационной службы, зная, что когда-нибудь вы мне понадобитесь.


— Теперь, — продолжал Руис, — семена моего плана приносят плоды, благодаря вам, «Эль Группо Фебреро». — Руис разразился долгим безумным смехом. — По всей Испании люди всё больше разочаровываются в способности нынешнего правительства поддерживать порядок. Они осознают всё яснее, к чему привела эта «демократия»: к анархии, к нападениям на их семьи и близких, к царству террора!


Логика и аргументация Руиса были безупречны, за исключением одного момента: он сам создавал тот беспорядок, против которого якобы так рьяно боролся; царство террора было его собственным.


— И потому, господа, — заключил Руис, — я хочу еще раз поблагодарить вас. Скоро я и мои люди избавим эту страну от её слабого Короля. Народ пойдет за нами благодаря вам. На данном этапе наш план обречен на успех; никто не может нас остановить. — Руис посмотрел на меня, чтобы подчеркнуть этот последний пункт. — После сегодняшней ночи я больше не нуждаюсь в ваших услугах, господа. Я говорю вам последнее «прощай».


Руис отдал воинское приветствие и ушел с балкона, скрывшись из виду. Свет в его застекленной будке погас. Я покачал головой и обменялся взглядами с мужчинами, чьи лица выдавали глубокую тревогу. Думаю, все присутствующие точно поняли, что Руис имел в виду под «последним прощай». Если кто-то и сомневался, то узнал об этом почти мгновенно. Как только Руис исчез, послышалось шипение. Шипение доносилось из напольных вентиляционных отверстий камеры. — Что это за шум? — спросил кто-то испуганным голосом. Я был почти уверен: шипение означало, что нас травят газом. Звук нарастал, газ нагнетали в камеру под огромным давлением.


— Живо! — закричал я. — Нас травят газом. Срывайте одеяла и простыни с коек и затыкайте вентиляционные люки на полу! Мы все бросились к стенам и начали неистово раздевать постели. Мы швыряли тяжелые одеяла и простыни на решетки, пытаясь сдержать поток газа. Но всё было тщетно. Давление, с которым газ нагнетался в комнату, было слишком велико. Несмотря на все наши усилия, газ просачивался в камеру, заполняя воздух вокруг нас. Люди начали кашлять и задыхаться. Они метались по комнате во всех направлениях, пытаясь спастись от газовой атаки. Мы были обречены подохнуть, как крысы в мышеловке.


— Закройте лица мокрыми тряпками! — крикнул один из мужчин, врач. Я понимал, что газ слишком силен для этого и мокрая ткань ничего не остановит, но люди немедленно бросились к раковинам, душам и даже унитазам. Они обматывали головы мокрыми полотенцами, салфетками, рубашками. Когда они начали бродить по комнате с этими свертками на головах, место стало напоминать жуткую съемочную площадку научно-фантастического фильма, полную безликих существ. Зрелище было леденящим душу.


И мокрые тряпки не помогали. Люди судорожно хватали ртом воздух и стонали от боли. Я повалился на холодный стальной пол, надеясь, что газ быстро поднимется к потолку. Я надолго задерживал дыхание, а затем делал короткие, резкие вдохи.


Я видел, что некоторые мужчины уже рухнули на пол, и гадал, живы ли они. Одним из тех, кто лежал неподвижно, был Мигель — тот самый человек, с чьей женой и детьми я разговаривал днем. Я вспомнил их и с горечью осознал: моё предсказание о том, что Мигель вернется домой в гробу, сбывается. Только я не предполагал, что метод будет тем же самым, который Гитлер использовал против евреев.


Всё больше людей падали и корчились в агонии. Они походили на грешников из Дантова ада. Их крики пронзали воздух. Это были настоящие сумерки богов. Наконец и я вдохнул первую порцию газа; тело тут же отозвалось дурнотой и тошнотой. Я снова задержал дыхание. По запаху я понял, что это не цианид, как я ожидал. Но это мало утешало. Существует множество газов, способных убить человека, и можно было не сомневаться, что Руис и его подручные выбрали один из них. Я прикинул, что нам осталось минут десять.


Большинство из двадцати трех человек уже лежали на полу без движения. Я не так сильно беспокоился за свою жизнь — это риск, на который идешь, становясь агентом. Рано или поздно тебя всё равно достанут. Мало кто из агентов доживает до глубокой старости. Но эти люди были другими — всего лишь пешками в игре Руиса. Они были виновны лишь в своем идеализме, который в извращенном воображении Руиса стал самым тяжким преступлением. Я думал об их семьях, о той боли, которую причиняет им Руис; я думал о тех, кого он убил при взрывах и похищениях, и о тех, кого он может уничтожить своим ядерным оружием. Что заставляет человека — богатого, культурного, красивого, титулованного — так жаждать власти, что он не остановится ни перед чем? Кажется, я никогда не желал убить человека так сильно, как хотел убить Руиса.


Когда я открыл глаза, газ обжег их. В камере воцарилась полная тишина. Все тела, что только что метались и царапали стены, замерли. Это было похоже на стоп-кадр в кино. Движение прекратилось. Очевидно, я был последним в комнате, кто еще оставался в сознании. Мне удавалось держаться дольше других благодаря подготовке к подобным ситуациям. Но тренировки могут контролировать человеческий организм лишь до определенного предела. Я больше не мог сопротивляться. Казалось, в легкие вонзаются кинжалы, заставляя меня глотнуть воздуха.


Я вдохнул. Почувствовал, как едкий газ проникает в ноздри, а затем в легкие. Ощущение было такое, будто моё тело растворяется. Последней моей мыслью была Пилар: где она? Почему не спасла меня? Неужели я был прав насчет неё с самого начала? Неужели она двойной агент? А потом я провалился в небытие.

Глава двенадцатая


— Ник... Ник? — я услышал тихий голос Пилар. Она всё-таки спасла меня? Я открыл глаза и увидел её прекрасное лицо, сейчас напряженное от тревоги. — Ник, я думала, ты никогда не очнешься, — сказала она и поцеловала меня в губы. Я огляделся. Мы были в незнакомой и очень странной комнате. Одна из желтых оштукатуренных стен была причудливо изогнута; ни окон, ни дверей, кроме одной. Помещение было пустым, если не считать телевизора в нише. Я лежал на боку на плиточном полу и понял, что мои руки крепко связаны за спиной толстой веревкой. Запястья Пилар тоже были связаны. Откуда-то издалека доносилась музыка, казавшаяся смутно знакомой.


— Где мы? Что произошло? — спросил я. — Не знаю. Я очнулась... — Пилар пожала плечами. — Не знаю, как давно. Кажется, я сижу здесь уже целую вечность. — Эта музыка, — сказал я, — она мне до боли знакома. Теперь я мог различить оркестровку и голос сопрано, поющий на немецком. — Они крутят её с тех пор, как я пришла в себя. Один и тот же отрывок снова и снова, — сказала Пилар. Внезапно я понял. Это была финальная ария Изольды, её плач над телом мертвого возлюбленного из оперы Вагнера «Тристан и Изольда». Я сказал об этом Пилар.


— Ну конечно, — ответила она. — Я должна была сама догадаться. Музыка прекрасная, но лучше бы они её выключили. Я устала слушать одно и то же. Ария продолжала повторяться, пока мы с Пилар обменивались рассказами. Я поведал ей о своей разведке в подземном штабе Руиса, о запасах ядерного оружия, о предательстве генерала Родригеса, о пленниках и о речи Руиса, за которой последовал кошмар в газовой камере. — Видимо, я ошибся насчет ядовитого газа, — заметил я. — Его силы хватило лишь на то, чтобы вырубить меня на время. Но нет сомнений, что нас хотели заставить поверить в то, что он смертелен — одна из садистских игр Руиса и Родригеса. — Мне, похоже, повезло больше, — сказала Пилар. — Меня усыпили уколом. — Она показала след от иглы на правом предплечье.


Пока я был под землей, у Пилар возникли свои трудности. Когда концерт Баха закончился, она, конечно, заметила моё отсутствие. Она не знала, что делать: идти на ужин и надеяться, что Руис не заметит моего отсутствия, или попытаться уйти под благовидным предлогом и искать меня. Оказалось, впрочем, что решение принимала не она. Когда они с Руисом выходили из музыкального зала, к ней подошел пучеглазый дворецкий и сообщил, что её просят к телефону. Решив, что это могу быть я или Лорка, Пилар поднялась в свою спальню. Там её встретили люди Руиса. Ей связали руки и заткнули рот кляпом. Около полутора часов спустя, видимо, закончив ужин и попрощавшись с гостями, граф Руис пришел к ней. Он выслал охрану и вынул кляп. Руис прямо заявил Пилар, что давно подозревал в ней агента и знал, что она в его доме ради шпионажа. Затем он разразился политической тирадой, очень похожей на ту, что слышал я.


Кроме того, Руис издевался над Пилар, поминая её «слабовольного либерала-мужа» и её «отношения» с этим «вмешивающимся не в свои дела свином Ником Картером». Руис долго разглагольствовал о том, что она отказалась выйти за него замуж, и заявил, что отныне она полностью в его власти. В какой-то момент Пилар испугалась, что он изнасилует её прямо там — из мести и из-за своего давно подавляемого желания, но Руис этого не сделал. — Руис всегда остается джентльменом, — саркастически заметила Пилар.


Когда она спросила, что он сделал со мной, он лишь ответил, что мы оба получим по заслугам, и ушел. Примерно через час в комнату вошел человек в белом халате (тот самый, которого я запер в шкафу?) и сделал ей укол. Очнулась она уже здесь.


Я гадал, зачем Руис снова свел нас вместе. И где мы находимся? Если мы всё еще в поместье Руиса, почему Лорка не прислал группу захвата для обыска, как обещал? Наверняка уже утро. Я заметил, что музыка Вагнера вдали стихла. Внезапно включился телевизор в нише. Этот аппарат, как и те, что были в камере, явно управлялся дистанционно. Экран заполнило лицо генерала Родригеса. Пилар ахнула. Генерал давал интервью международной группе журналистов о своем «побеге» от «Эль Группо» сегодня утром. (Это дало нам представление о том, сколько времени мы провели в отключке). Маститые журналисты явно были в восторге от генерала; один эксперт назвал его «нашим новым национальным героем», и остальные, похоже, были согласны. Родригес расписывал свой стоицизм и отказ сломаться в «плену». Отвечая на вопрос о пытках, он указал на длинный красный порез на щеке — тот самый, который я нанес ему прошлой ночью — как на пример «садистских методов» «Эль Группо Фебреро».


Во второй части этого экстренного выпуска новостей седовласый комментатор объявил, что сейчас зрителям покажут эксклюзивные кадры с места «заточения» генерала Родригеса, которые станция только что получила. Мы также должны были услышать о «поразительно героической» миссии Родригеса, совершенной сегодня днем. Мы с Пилар переглянулись.


Мы с Пилар переглянулись и вскинули брови. Что это еще за «поразительно героическая миссия»?


Картинка на экране сменилась: человек в тренчкоте держал микрофон, стоя в поле рядом с чем-то, напоминающим разбомбленную асьенду. На заднем плане люди в армейской форме выносили из-под обломков обгоревшие трупы и укладывали их на носилки. Комментатор елейным голосом объяснял, что это — убежище к югу от Барселоны, где генерал Родригес провел мучительную, полную террора неделю в плену у «Эль Группо Фебреро».


— Тела, которые вы видите на заднем плане, — радостно объявил репортер, — это останки злодеев, похитивших и пытавшихся убить генерала Родригеса.


Комментатор с мелодраматическими подробностями описывал, как генерал Родригес, сбежав от похитителей, вернулся к асьенде во главе батальона армейских офицеров. Солдаты осадили здание. Когда революционеры внутри отказались сдаться, Родригес приказал разбомбить логово. «Штаб-квартира» «Эль Группо» была уничтожена. Вместе со всеми, кто был внутри.


Я знал, кто были те люди в асьенде. И я знал, почему они не вышли и почему «отказались» сдаться. Они не могли сдаться, потому что всё еще были без сознания от газа, который Руис закачал им в легкие. Я знал, что эти трупы принадлежали Гарсии, Эстебану и другим мужчинам, с которыми я был в камере Руиса. Руис и Родригес перевезли похищенных ими людей в эту асьенду, чтобы сделать из них «сидячих уток» для расстрела. Весь этот репортаж был сплошным надругательством. Я не мог поверить, что Руису и Родригесу удается провернуть эту лицемерную и лживую схему, но, очевидно, так оно и было. Я взглянул на Пилар. По её щекам катились слезы. Я взял её за руку.


— Поверить не могу, что знала Хуана Руиса столько лет, — тихо сказала Пилар, — и ни разу не заподозрила глубины его безумия.


Программа вернулась к седовласому комментатору в студии. Он завершил выпуск словами о том, что сегодня главная ветвь террористической организации была повержена благодаря героизму генерала Родригеса. Однако правительство полагало, что на свободе еще остаются члены «Эль Группо Фебреро», и опасалось, что анархисты нанесут новый удар в отместку за гибель своих соратников. На этом телевизор выключился.


О да, «Эль Группо Фебреро» нанесет удар, еще какой! Прежде чем мы с Пилар успели обсудить эти ужасающие новости — ложь, созданную Руисом и Родригесом и принятую СМИ, — дверь открылась. В комнату вошел граф Руис во фраке и белом галстуке. Он улыбнулся нам приторно-сладкой улыбкой победителя. Руис пришел похвастаться, и он говорил кратко и по существу. Сначала он поглумился над успехом «побега» Родригеса и его «героического возвращения», как издевательски выразился сам граф. Затем Руис изложил свои дальнейшие планы. Король, которого Руис так ненавидел, и весь кабинет министров погибнут сегодня ночью — Руис заверил нас в этом. Естественно, поздно вечером от «Эль Группо Фебреро» поступит новое коммюнике, в котором они возьмут на себя ответственность за эти смерти.


После ликвидации правительства, когда страна погрузится в полный хаос и неразбериху, генерал Родригес выйдет вперед и предложит сформировать новое правительство. Руис не сомневался: поскольку генерал Родригес теперь национальный герой номер один, вся страна покорно пойдет за ним. Первым делом Родригеса на посту главы государства станет объявление военного положения, что даст ему неограниченную власть. Руис, разумеется, будет силой за троном — или, в данном случае, силой за спиной диктатора.


Если кто-то возразит против захвата власти Родригесом и Руисом, у Руиса есть запасы оружия, чтобы поддержать переворот. Руис мрачно намекнул, что поддерживает связь с фашистскими лидерами в других западных демократиях и сделает всё возможное, чтобы помочь им прийти к власти. Фантазии Руиса простирались далеко за пределы правления Испанией. Он надеялся взять под контроль всю Западную Европу. Это был безумный план, и сомнительно, что он когда-либо сработал бы, и всё же... посмотрите, как далеко Руис уже продвинулся в достижении своих целей.


Перед уходом Руис сообщил со своим обычным сарказмом, что Рамон Лорка смещен с поста главы испанской разведки. Генерал Родригес публично обвинил Лорку в провале дела «Эль Группо», и полномочия Лорки приостановлены до завершения расследования.


Руис добавил, что ему «искренне грустно» сообщать нам с Пилар, что через двадцать минут мы станем новыми жертвами «Эль Группо Фебреро». По его словам, ему будет особенно не хватать своей старой подруги, графини Гальдос. На этой «оптимистичной» ноте он развернулся и вышел из комнаты.


Я понимал, что нам с Пилар нужно найти способ выбраться отсюда, прежде чем мы станем очередными пешками — и трупами — в игре Руиса. Но как? У меня больше не было ни «люгера», ни стилета: люди Руиса об этом позаботились. Однако Пилар сказала, что у нее под платьем есть кинжал, закрепленный подвязкой на правом бедре. Если бы я смог его достать, мы, вероятно, разрезали бы веревки. Это было бы началом.


Мы встали — Пилар спиной ко мне — и я водил связанными руками по её телу, пока не нащупал металл под шелком платья. Сквозь ткань я обхватил пальцами рукоять кинжала. Я начал медленно вытаскивать его из подвязки, стараясь не сдвинуть ножны, чтобы не порезать ногу Пилар. После минуты сосредоточенных усилий мне удалось освободить кинжал. Я опустился на колени и вытащил его из-под её платья. Затем я снова встал, и руки Пилар сняли с него ножны.


— Теперь повернись, — сказал я, — и поднеси руки к кинжалу. Пилар сделала, как я просил, и я начал перепиливать веревки на её руках. Наконец, спустя вечность, я почувствовал, как веревка поддается, и последним движением перерезал её. Пилар высвободила руки и забрала у меня кинжал. Через пару минут она освободила и мои руки.


— Так, — сказал я, — если они не планируют взорвать нас прямо в этой комнате (в чем я сомневаюсь), то люди Руиса скоро придут за нами. Руис сказал «через двадцать минут», и пятнадцать уже наверняка прошло. У меня есть способ вытащить нас отсюда. Я расстегнул брюки и отклеил от верхней части бедра «Гуго» — крошечную бомбу. — Это, — сказал я, показывая оружие Пилар, — газовая бомба. В отличие от газа в камере Руиса, газ в этой штучке смертелен. Один вдох — и тебя нет. Как только люди Руиса войдут в дверь, я брошу её. Она убьет их за секунды. Нам придется задержать дыхание и бежать отсюда со всех ног.


Ждать пришлось недолго. Я услышал шаги. Замок щелкнул. В дверь вошли трое громил в синих рабочих рубашках. — Сейчас, — шепнул я Пилар. Я бросил бомбу, и она взорвалась прямо на груди самого высокого из людей Руиса. Он рухнул, и двое других тут же последовали за ним на пол. Мы с Пилар перепрыгнули через тела и выбежали в большую спальню, затем через коридор и вниз по винтовой лестнице.


— Всё, — сказал я у подножия лестницы, — теперь можно дышать. Мы оба жадно глотали кислород. Мы оказались в роскошно обставленной гостиной, отличительной чертой которой были причудливо изогнутые и украшенные стены. Я понял, что мы находимся в одной из знаменитых квартир, спроектированных Гауди в центре Барселоны. Огромное окно выходило на город, и сквозь него я видел, что уже наступила ночь.


На столе посреди комнаты лежало электронное оборудование, которое меня заинтересовало. Очень заинтересовало. Я узнал крошечный компьютер, металлические детали и провода — всё это использовалось для сборки бомб. Рядом на столе стоял проигрыватель и запись «Тристана и Изольды», которую мы с Пилар слышали раньше.


— Похоже, Руис и его люди собирали бомбу с акустическим управлением, — сказал я Пилар. — Кажется, они сделали нечто, что срабатывает от определенной ноты в этой арии, скорее всего, от самой высокой. — Боже мой, Ник! — воскликнула Пилар. — Сегодня в Национальном оперном театре Мадрида гала-представление «Тристана и Изольды». Там будут Король и Королева. Вот о чем говорил Руис, когда обещал убить Короля сегодня ночью. Весь кабинет министров тоже будет там. Руис был во фраке, потому что поехал в оперу закладывать бомбу! — Во сколько начинается опера? — В восемь. Я взглянул на часы на стене. Было 8:30. Это означало, что предупреждать Короля и министров заранее уже поздно — они давно уехали в театр. Я не мог позвонить Лорке в Мадрид, потому что его сегодня уволили. А рисковать, разговаривая с кем-то другим из службы безопасности, я не хотел — Руис мог уже внедрить туда своих людей. «Смерть Изольды» (Liebestod) — ария, которая должна взорвать бомбу, — звучит только в самом конце третьего акта. Мы с Пилар могли успеть в Мадрид, чтобы предотвратить взрыв.


— Нам нужно туда попасть, Пилар. Ты знаешь кого-нибудь, кто может быстро нас довезти? Она сказала, что знает человека с вертолетом, который, вероятно, согласится, и ушла в конец коридора позвонить. Когда она вернулась, то кивнула: вертолет будет.


Мы поймали такси и через несколько минут были у ближайшего небоскреба. На крыше здания друг Пилар уже завел двигатели вертолета. Мы прыгнули на борт, и машина поднялась в ночное небо. Пока мы летели над мирными испанскими землями, друг Пилар — крупный угрюмый мужчина лет под пятьдесят — протянул нам два «люгера», которые захватил с собой. — Подумал, они могут вам понадобиться, — сказал он. Пилар просто ответила: — Да. Понадобятся.


Глава тринадцатая


Три четверти часа спустя мы вышли из такси и взлетели по широкой мраморной лестнице Национального оперного театра. В вестибюле Пилар улыбнулась служителям; те бросали на нас любопытные взгляды, удивляясь, должно быть, тому, что мы решили явиться на оперу так поздно. Вид у нас тоже был слегка потрепанный, но, по крайней мере, одеты мы были подобающим случаю образом: на мне всё еще был смокинг, а на Пилар — то самое белое шелковое вечернее платье, в котором она была накануне.


— На каком моменте сейчас опера? — спросила Пилар у капельдинера, когда мы пересекали большой променад. — Подходит к концу второй акт, мадам, но вы не можете войти без билетов. — Я графиня Гальдос, — ответила Пилар, — и я содержу здесь ложу круглый год. И я намерена воспользоваться ею сегодня. Мы поспешили вверх по лестнице к ложам, пока растерянный служитель что-то лепетал нам в спину, извиняясь. Внутри ложи Пилар мы достали бинокли и принялись сканировать праздничную публику, надеясь высмотреть Родригеса или Руиса. Но тщетно. Свет был погашен, а того сияния, что отбрасывала сцена, было недостаточно, чтобы различить лица в зале. Я знал, что Родригес и Руис должны быть где-то здесь, но нам придется ждать антракта после второго акта, чтобы выяснить, где именно. Я слушал величественную пульсацию музыки Вагнера и пытался сосредоточиться на мифических фигурах, залитых синим светом и двигавшихся по сцене, но не мог.


— У Руиса есть здесь ложа? — спросил я Пилар. — Нет, в оперный сезон он обычно живет в Барселоне. — Проклятье. Значит, придется ждать, пока дадут свет, и выискивать его в толпе.


Наконец Тристан и Изольда закончили свой дуэт, и занавес опустился. Зал взорвался неистовыми аплодисментами, певцы вышли на поклон. Мужчины из первого ряда бросали розы женщине, певшей партию Изольды, и когда певцы скрылись за занавесом, публика потребовала их еще раз. Артисты снова вышли на авансцену.


— О боже! — воскликнула Пилар, хватая меня за руку. — Смотри вверх, Ник. Вспыхнул белый прожектор, осветив драпированную золотом и малиновым бархатом королевскую ложу. Там стояли король и королева Испании, улыбаясь и помахивая певцам, которые ответили на королевское приветствие особенно глубокими поклонами. Вместе с монархами в просторной ложе находились высокопоставленные лица — вероятно, те самые члены кабинета министров, что должны были посетить гала-концерт. А по левую руку от королевы стоял наш «национальный герой», генерал Родригес. Он был в полной парадной форме, и когда толпа увидела его, внимание переключилось с певцов на него. Залу аплодировал Родригесу. Когда он отдал честь в знак благодарности, ему устроили долгую, непрекращающуюся овацию — даже более громкую, чем ту, что досталась артистам. У меня сердце упало.


Когда в зале зажгли свет, я заметил, что Родригес о чем-то говорит с королевой. Он склонился к ней в извиняющейся позе. Похоже, он отпрашивался, несомненно, ссылаясь на недомогание или усталость после недавнего «плена». Бомба должна была сработать в следующем акте, и Родригес — да и Руис тоже — к моменту взрыва должны были быть уже далеко от театра. Мне нужно было добраться до Родригеса до того, как он покинет здание. Я должен был любым способом заставить его сказать, где они с Руисом спрятали бомбу.


Королевская ложа находилась почти точно напротив ложи Пилар в этом огромном ярусе, изогнутом подковой. Мы с Пилар выскочили в коридор, чтобы пробраться на другую сторону. К сожалению, мы не успели опередить толпу. Как только зажегся свет, группы элегантно одетых мужчин и женщин хлынули в коридор. Началось благопристойное столпотворение в сторону буфета, расположенного как раз посередине яруса. Мы пробивались плечами мимо мужчин в смокингах и дам в лучших шелках и шифонах.


Прием, который нам оказывали эти представители высшего общества, не был радушным. Один мужчина пригрозил сбить меня с ног, когда я случайно задел его жену, а другой схватил Пилар за руку после того, как она оттолкнула его со своего пути. Она нанесла ему резкий удар по шее, и тот сразу её отпустил. По толпе пронесся шокированный шепот. Они явно не могли понять, почему красавица в вечернем платье и мужчина в смокинге несутся по опере так, словно бегут марафон. Двое билетеров попытались нас задержать, но мы оттолкнули их и продолжили путь.


Когда мы достигли коридора возле королевской ложи, я оглядел толпящихся людей. К счастью, я был выше большинства мужчин и смог разглядеть в отдалении фигуру Родригеса в форме. Он выходил через дверь в конце коридора. — Куда ведет эта дверь? — спросил я Пилар. Она ответила, что там лестница на верхние уровни театра. Это, скорее всего, означало, что генерал Родригес собирается сбежать через крышу.


— Иди за ним, — сказала Пилар, — а я попробую найти короля и королеву и убедить их немедленно покинуть оперу. Я проложил себе путь локтями сквозь очередную группу театралов, а Пилар отправилась на поиски королевской семьи. Открыв дверь, я обнаружил, что лестница наверх тоже кишит людьми. Все они спускались вниз, и пробираться сквозь них было крайне тяжело. Затем я увидел Родригеса выше на ступенях; он тоже прокладывал путь сквозь массу людей. Толпа замедлила его, и я начал настигать его. Он, видимо, не слишком торопился, не зная, что я иду по пятам.


— Стой, Родригес! (Alto Rodriguez!) — крикнул я ему. Я выхватил из-под пиджака «люгер», который дал нам друг Пилар. Родригес обернулся, выискивая меня глазами в толпе. — Я здесь, Родригес! (Aqui Rodriguez!) — сказал я, целясь из пистолета. Увидев меня, он сжал челюсти, развернулся и бросился вверх по лестнице, удвоив темп и отчаянно расталкивая людей. Я не мог стрелять. Я не хотел рисковать жизнью случайных прохожих, да и толку от мертвого Родригеса было мало — мне нужна была информация. Я лишь хотел остановить его угрозой оружия. К сожалению, пистолет его не убедил. Зато вид оружия вызвал волну испуганного шепота, вокруг меня запестрели искаженные ужасом лица. Люди, решив, видимо, не перечить сумасшедшему (мне), поспешно расступались. Пожалуй, стоило достать «люгер» раньше — так было бы проще пробираться сквозь толпу.


К тому времени, как я преодолел последний поворот лестницы и толпа поредела, я снова потерял Родригеса из виду. Наверху была дверь, которая должна была вести на крышу. Я толкнул её, но она не поддалась. Похоже, Родригес запер её снаружи. Верхняя площадка была довольно узкой, разбежаться было негде, но мне пришлось приложить все силы, чтобы вышибить эту дверь. Я отошел назад насколько позволяло место, рванулся вперед и всем весом обрушился на тяжелые деревянные панели. Я почувствовал, что дверь слегка подалась наружу от удара, но не открылась. Я ударил плечом еще раз. Снова стоит как вкопанная. В третий раз я вложил каждую унцию своей силы в бросок. В момент удара я услышал треск древесины — панели начали отделяться от петель. Но она всё еще держалась. Четвертая атака сделала свое дело. Дверь вылетела с петель, и я шагнул на куполообразную крышу оперного театра. Генерала Родригеса нигде не было видно.


Мои ноги захрустели по гравию, когда я обходил сложный стеклянно-стальной купол, венчавший центр крыши. Я не слышал ни голосов, ни шагов. Но когда я обогнул купол с южной стороны, я увидел генерала Родригеса и графа Руиса — они стояли у самого южного края крыши. Они смотрели на город, стоя ко мне спиной. Руис, вероятно, закладывал бомбу, пока Родригес был с королем и королевой, купаясь в лучах народной славы.


Затем я увидел то, на что они смотрели. С юга к крыше на низкой высоте приближался четырехместный вертолет. Огни были выключены, чтобы не привлекать внимания. Так вот как они собирались бежать! Они оставят здесь бомбу, улетят с крыши, и когда певица возьмет ту самую высокую ноту, а взрыв разнесет театр и практически всё правительство Испании, они будут уже за много миль отсюда.


Ну уж нет, если я могу этому помешать. Мне нужно было сбить вертолет до того, как он сядет и заберет их. Если Родригес и Руис увидят, что они заперты в оперном театре вместе со всеми нами и бомба вот-вот взорвется, они могут сломаться и выдать её местонахождение. Но сбить вертолет было непросто. Я знал, что у меня будет только один выстрел. Как только Руис и Родригес услышат звук, они откроют огонь по мне, и тогда мне придется только и делать, что уворачиваться от пуль. К тому же из-за выключенных огней прицелиться было крайне сложно. Мне нужно было попасть точно в топливный бак с одного выстрела, иначе всё пойдет прахом. Я дюйм за дюймом продвигался по южной стороне купола, приближаясь к Родригесу, Руису и вертолету.


Хитрость заключалась в том, чтобы дождаться момента, когда вертолет будет достаточно близко для прицеливания, но не слишком близко к зданию. Если затянуть, машина рухнет на крышу театра и причинит не меньше вреда, чем сама бомба. Время решало всё. Я подобрался еще ближе к краю крыши, когда вертолет подлетел совсем близко. Сейчас. Я прицелился из «люгера», рассчитывая точный угол полета и скорость машины относительно этого угла.


Я услышал, как пуля пробила металл, и через секунды вертолет превратился в бушующее облако оранжево-желтого пламени. Обломки металла посыпались с неба, некоторые упали в нескольких футах от театра. Я услышал, как основная масса машины рухнула на землю где-то неподалеку, но достаточно далеко, чтобы не представлять опасности для здания. Реакция Родригеса и Руиса была не такой, как я ожидал. Возможно, они не сразу поняли, что крушение вызвано выстрелом. Они стояли неподвижно, как статуи, завороженные зрелищем гибели своего единственного пути к спасению.


Они все еще стояли ко мне спиной. Я крикнул им: — Руки за голову! Вы на мушке! Оба вздрогнули от звука моего голоса. На секунду мне показалось, что Родригес сейчас просто рухнет с крыши. Но они подняли руки, как я и требовал. — Теперь медленно разворачивайтесь. Лица, которые они обратили ко мне, пылали яростью и разочарованием. — Ты проклятый дурак, Картер! — истерически закричал Родригес. — Теперь ты убьешь нас всех! — Не убью, если скажешь, где бомба. Третий акт оперы уже начался, и времени до взрыва осталось совсем немного, верно? — Она в пустой ложе на первом ярусе... — нервно начал Родригес. — Заткнись, ублюдок! — взревел Руис, пытаясь остановить Родригеса.


Но генерал Родригес не был храбрецом. — Она в семнадцатой ложе справа, — выпалил он. Руис осыпал Родригеса градом проклятий, его голос сорвался на яростный крик. — Тупой выродок! — орал он. — Свинья! Ты пытаешься разрушить план, над которым я работал годами! Ты мешаешь мне править этой страной! Он окончательно потерял рассудок. Родригес стоял онемев от этой брани, и прежде чем я успел сообразить, что происходит, Руис выхватил пистолет и выстрелил в Родригеса. Я выбил пулей пистолет из руки Руиса, прежде чем он успел выстрелить снова, но его первая пуля попала в цель: тело генерала рухнуло на гравий. Сквозь мундир просочилась кровь, он тяжело и прерывисто задышал.


Руис бросился бежать через крышу. Я выстрелил, но ему удалось уклониться. К тому времени, как я выстрелил второй раз, он скрылся за стеклянным куполом. Я бросился вдогонку и услышал обмен выстрелами. Стекло разлетелось вдребезги — пуля попала в одну из панелей купола. У Руиса, должно быть, был второй пистолет, но в кого он стрелял?


— Ник! — это был голос Пилар. — Я здесь! Она выбежала из-за купола с пистолетом в руке. Увидев лежащего Родригеса, она замерла. — Слава богу, Ник. Когда я поднялась и увидела Руиса, бегущего по крыше, я подумала, что ты мертв. — Ты в порядке? — Да. Ты узнал, где бомба? — Да. — Тогда скорее вниз. Я не смогла прорваться через охрану к королю и королеве. Оказывается, Родригес распускал сплетни не только о Лорке. Никто и слушать меня не захотел. — Родригес больше не будет распускать сплетни, — сказал я, глядя на тело, которое теперь стало трупом. — Ты видела, куда делся Руис? — Да, на крыше есть другой выход, он ведет за кулисы. Похоже, он направился туда. — Хорошо, — сказал я Пилар. — Попробуй найти его, а я займусь бомбой. Родригес сказал, она в одной из лож.


Я бросился к выходу с крыши и понесся вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Когда я достиг верхнего яруса, я уже слышал драматическое крещендо «Смерти Изольды» (Liebestod) — двадцатиминутной арии, которую Изольда поет над телом Тристана. Музыка уже начала нарастать к своей кульминации, а значит, у меня оставалось совсем мало времени — от силы минут пять, чтобы найти бомбу и вынести её из здания. Как только Изольда возьмет свою самую высокую ноту, ставшую пиком арии, бомба с акустическим детонатором взорвется.


После бесчисленного количества ступеней я наконец добрался до большого яруса. Я бежал по коридору, следя за номерами, пока не долетел до ложи номер семнадцать-справа. Капельдинер с вытянутым лицом, редеющими волосами и в толстых очках в испуге вскочил со стула, когда я промчался мимо. — Эй! — крикнул он мне вслед. Он уже висел у меня на пятках, когда я ворвался в ложу, указанную Родригесом. — Сударь! — закричал капельдинер. — Это частная ложа, вам нельзя сюда входить! Я уже вовсю обыскивал пустую ложу. Я переворачивал один обитый плюшем стул в стиле Людовика XIV за другим, проверяя, нет ли под ними бомбы. — Сударь, — продолжал капельдинер, наблюдая, как я швыряю мебель, — вы не имеете права! Вы знаете, что это государственное имущество? Прекратите! Это возмутительно! Игнорируя его, я сорвал тяжелые бархатные драпировки по бокам ложи. За ними не было ничего, кроме стен, давно требующих покраски. — Сударь... — капельдинер начал снова, его голос становился всё более негодующим. Он начинал действовать мне на нервы. Я выхватил «люгер» и повел им в его сторону. Его лицо побелело, и, бормоча что-то о вызове охраны, он попятился из комнаты. Я метнулся к краю ложи и проверил пространство под позолоченным барьером. Ничего, кроме пыли и засохших комков жевательной резинки. Видимо, у высшего общества тоже есть вредные привычки.


Перегнувшись через перила, я увидел, что моя ложа находится всего в двух пролетах от королевской. Руис явно не хотел рисковать, желая наверняка прикончить человека, которого так ненавидел. Даже если бы случилось чудо и взрыв не уничтожил всех в театре, он совершенно точно накрыл бы короля и его министров. Плач Изольды по Тристану становился всё громче и напряженнее. Финал был близок. Где, черт возьми, в театральной ложе может быть бомба, если не под стульями, не за шторами и не под перилами? Мне пришла в голову мысль попытаться остановить оперу. Я мог бы закричать певице, чтобы она замолчала, пригрозить ей «люгером», если придется. А если она не остановится... мне пришлось бы выстрелить в неё. Мне претила эта мысль, но политически и даже статистически это было единственное возможное действие. Одна невинная смерть в обмен на сотни, а возможно, и тысячи жизней, и спасение всего испанского правительства.


Я снова поднял «люгер». И тут я заметил богато украшенную мраморную колонну в углу ложи. Что-то в ней было не так: она не доходила до самого потолка на несколько дюймов. Подойдя ближе, я увидел, что это вовсе не мрамор, а дерево, искусно расписанное под него. Одним яростным ударом каратиста я проломил дерево у основания колонны. Второй удар расширил отверстие. Я засунул руку внутрь. Пальцы коснулись чего-то твердого, завернутого в бумагу. Я подтянул сверток к отверстию и вытащил его наружу. Сомнений не было — это бомба: небольшой куб в коричневой обертке.


Но я боялся, что нашел её слишком поздно. Музыка превратилась в грохочущий океан оркестровых звуков, а ноты певицы уже были пронзительными — человеческий голос редко забирается выше. С пакетом в руках я выскочил из ложи — и угодил прямо в объятия двух охранников театра. Рядом стоял тот самый капельдинер с самодовольным видом на бледном лице. — Это он! — ткнул он пальцем, и охранники схватили меня за руки. — В этом пакете бомба! — заорал я, пытаясь перекричать оглушительную музыку. — Если вы сейчас же меня не отпустите, мы все взлетим на воздух! Это дело рук «Эль Группо Фебреро», они хотят убить короля! Должно быть, они услышали меня сквозь музыку и, что важнее, поверили. Возможно, сработало кодовое слово: «Эль Группо Фебреро». Они разжали руки. Капельдинер тоже услышал — он вжался в стену, на его лице застыла смесь ужаса и неловкости.


Я бросился к ближайшему окну. Это была сложная рама с тонкими переплетами; я швырнул бомбу сквозь стекло всего за несколько секунд до того, как Изольда взяла свою смертоносную ноту. Пакет пролетел по воздуху и упал на траву в небольшом парке рядом с театром — вне зоны акустической досягаемости. Я успел. А сопрано взяла свою высокую ноту.