# Резня в Дубровнике 2 часть нов

Лев Переводчик Шкловский

ГЛАВА СЕДЬМАЯ


— Сволочь! Сукин сын! — У Катрины нашлось еще несколько крепких выражений для меня на сербскохорватском, пока она колошматила мое все еще полусонное тело. Я схватил её, и мы какое-то время катались по полу. На полу с ней мне бы куда больше хотелось заниматься другими вещами, а не дракой. От неё отлично пахло, и она была приятной на ощупь. Я прижал её руки к полу и спросил, на что она злится. Она чуть не плюнула в меня.


— Те двое мужчин, которых ты убил, подонок! Тебе не обязательно было это делать. Тебе не следовало соваться в больницу. Из-за тебя напрасно погибли два человека.


— Во-первых, — сказал я, — кто ты такая, чтобы подвергать сомнению мои решения о том, нужно ли было убивать охранников? Ты когда-нибудь участвовала в драке? Как ты думаешь, что происходит, когда тебя зажимают в узком коридоре пара парней с пистолетами-пулеметами? — Я пристально посмотрел на неё. — Во-вторых, ты мне солгала. Если бы ты сказала мне, что телохранитель Лиса охраняет твоего отца, я бы никогда туда не пошел. И в-третьих, ты подняла шум слишком рано, прежде чем у меня появился шанс выбраться из здания. Ты несешь такую же ответственность за смерть этих людей, как и я.


Это должно было дать её либеральному сердечку повод для чувства вины.


— Ах ты, сукин сын! — выпалила она, и на её глазах выступили слезы. — Пытаешься свалить это на меня.


В этот момент в комнату забрел Иво. Обнаружив нас лежащими «таз к тазу», он тактично вышел обратно.


— Это война, — сказал я. — На войне такое случается постоянно. Ты правда думаешь, что убивают только плохих парней? Как ты думаешь, почему любой человек в здравом уме выступает за мир?


— И ты читаешь мне лекции о мире. Ты — профессиональный убийца. Ты здесь всего два дня, а насилие уже началось. У тех бедных людей были семьи.


— Я считаю так: не стоит носить оружие, если не планируешь его использовать. Думаешь, они бы меня не остановили? Тогда мертвецом был бы я. И не я начал это насилие. В твоего отца попали не случайно.


— Ты этого не знаешь, — возразила она. Я вздохнул и скатился с неё, позволяя ей встать.


— Ты животное, ты в курсе? — бросила она, поднявшись на ноги.


— Этого бы не случилось, если бы ты рассказала мне, что происходит.


— Мистер Джесси Джеймс, если я почувствую, что вы не собираетесь сотрудничать и выполнять приказы, я не возьму вас с собой, как бы сильно вы ни были нужны. Вам понятно? — Она развернулась и решительно вышла из комнаты.


Её последний аргумент был дельным. Я и сам бы не стал связываться с кем-то, кто, по моему мнению, придет и попытается захватить инициативу, не подчиняясь приказам.


Я слышал, как на кухне гремят кастрюли и сковородки, открываются и закрываются дверцы шкафов. Я откинулся на спинку стула. В данный момент я ничего не мог поделать.


Через некоторое время вошел Иво и разделил со мной бутылку водки. Он сел на диван; его туша была настолько велика, что он занял почти половину.


— Ты нравишься Катрине, — сказал он мне, улыбаясь.


— У меня сложилось другое впечатление, — ответил я, потягивая водку.


— Она — копия своего отца, Ник. Упрямая, как два мула, но у неё крепкий характер . Её отец был в тюрьме. Мать умерла. Тети и дяди — это не то же самое. Да?


— Смелость, — сказал я. — У неё есть кишки. Так говорят по-английски. — Я не видел причин не помочь ему попрактиковаться в языке.


— У неё хорошие кишки, — повторил он. Я понял, что Иво никогда не будет так же хорош в лингвистике, как в скульптуре.


— Она не говорит мне, что происходит, — сказал я. — Это делает ситуацию очень опасной.


Иво ничего не ответил, лишь подлил мне еще водки.


Тот факт, что телохранитель Лиса охранял Анкевича, подтверждал анализ ситуации, сделанный Хоуком, вплоть до мелочей. «До», но не «включая» — вот в чем была моя проблема. Люди могли погибнуть из-за того, что я не знал деталей и не мог подготовить план.


Две вещи были ясны. Югославия, должно быть, была в ужасной опасности, иначе этих двоих не заставили бы работать вместе. И Лис, должно быть, придумал какой-то способ использовать Анкевича, чтобы отразить угрозу. Первая часть информации указывала на КГБ и местные сталинистские ячейки КПРЛ (Комитет за возвращение к марксизму-ленинизму) как на врага — иначе зачем выбирать Анкевича? Но вторая часть информации ничего не давала. Что могли сделать Анкевич и несколько диссидентов, чтобы остановить заговор? У меня была только обмолвка Катрины о том, что мы куда-то отправимся. Мои раздумья прервали звуки спора на кухне. Я не мог разобрать всё через закрытую дверь, но понял, что она накрыла стол только на двоих. Через несколько минут меня позвали есть.


Во время обеда Катрина выглядела немного присмиревшей. Она сидела молча, ковыряясь в еде с задумчивым видом. Основным блюдом была teleca corba leso — наваристое, острое рагу из телятины, колбасы, красного и зеленого перца и помидоров. В последний момент туда разбивают пару яиц, что звучит странно, но на вкус отлично. Мы выпили пару бутылок прекрасного сербского вина «Неготинско». Закончили турецким кофе и блюдами со сладкой лапшой. Я заметил, что Иво ест много, но культурно. В основном мы говорили о футболе. Иво планировал взять годовой отпуск от скульптуры, чтобы объездить весь мир и посещать футбольные матчи в каждом городе и стране, куда он приедет. Это было великой мечтой его жизни.


Я беспокоился о том, что будет с ним после нашего уезда. Я предложил ему уехать поскорее, но он рассказал, сколько заказов и скульптур ему еще нужно закончить. Я посмотрел на Катрину в поисках поддержки.


— Возможно, сейчас самое время уехать, Иво. Здесь всё может стать очень опасным. — Она посмотрела на него с тревогой. — Я знаю, что раньше тебя никогда не трогали. Тебя оберегали, потому что ты самый знаменитый скульптор в нашей стране… — Иво покраснел, когда она это сказала, — …но на этот раз всё может быть иначе. Они много лет боялись нападать на моего отца после того, как он вышел из тюрьмы, из-за всех тех книг, что он написал. Но они могут подстроить это как несчастный случай.


— Но, Катрина, я не занимаюсь политикой, я ничего не знаю. Иво не боится громил. — Он напряг свою массивную руку.


— Думаю, тебе стоит уехать на какое-то время, — сказал я.


— Я подумаю об этом, Ник, — ответил он. Но невольно оглянулся на свою мастерскую и незаконченную работу. Я знал, что он не уедет, но больше ничего не сказал. Я оперся подбородком на руку и наблюдал, как Катрина медленно заканчивает ужин. Иво встал, сказав, что ему нужно закончить работу в мастерской, и оставил нас одних.


— Ладно, мистер Джесси Джеймс, я расскажу вам, куда мы идем и зачем. — Её голос всё еще звучал твердо, но в ней что-то изменилось. Она казалась усталой. Возможно, она осознала, что мы играем по-крупному. Иво, вероятно, сыграл в этом не последнюю роль.


Она продолжила: — Вы знаете, что Лис выдворил Красную Армию и порвал со Сталиным в 1948 году. Когда Лис порвал с ним, у «Дяди Джо» было пятнадцать тысяч вооруженных последователей в нашей стране. Это не считая Красной Армии. Лис приказал расстрелять нескольких из этих сталинистов, но большинство отправили в лагеря. Их заставляли писать признания и «исправляться». После этого всех, кроме немногих фанатиков, отпустили. Почти никого не убили. Мой отец всегда считал, что тактика Лиса просто загнала сталинистов в подполье, и что если бы Лис боролся с ними открыто, они бы полностью развалились, потому что у них не было поддержки в народе.


К несчастью для нас, мой отец оказался прав, и всего несколько недель назад Лис узнал, что они гораздо сильнее, чем он думал. Они создали разветвленную сеть ячеек и называют себя «Комитет за возвращение к марксизму-ленинизму», КПРЛ. Мы называем их «фан-клубом Дяди Джо» и шутим, но они серьезны и очень опасны. Они ждут смерти Лиса, чтобы сделать свой ход. Секрет, который узнал Лис, заключался в том, что они проникли в ОЗНА (секретную полицию), в партию и в вооруженные силы.


Мой отец был потрясен, когда получил приглашение Лиса. Сначала он отказывался идти, думая, что это какая-то ловушка. Но они так умоляли его, что он, наконец, согласился. Он не разговаривал с Лисом тридцать лет. Помните, что когда-то он был правой рукой Лиса и его официальным преемником. Они были очень близки лично. Мой отец уже некоторое время был обеспокоен деятельностью КПРЛ, у него всегда были свои источники. Он считал, что Лису не удалось сломить их своими чистками, и действительно думал, что обнаружил доказательства проникновения КПРЛ в собственную секретную полицию Лиса, ОЗНА, но его доказательства были неубедительными. Тем не менее, он был потрясен тем, что рассказал ему Лис. Человек, которого они оба хорошо знали, на смертном одре признался, что его шантажом заставили работать на КПРЛ и, в свою очередь, на КГБ еще двадцать пять лет назад. Этот человек сказал Лису, что есть и другие, кого шантажируют, он назвал их «подконтрольными». Но он не знал, кто они. Вот с чего всё началось. Мы должны доказать, что «подконтрольные» существуют, и в этом мне понадобится ваша помощь.


Я выслушал всё это молча, потягивая кофе. Затем стоически спросил: — Как?


— В горах спрятаны документы, подтверждающие существование «подконтрольных». Там же перечислены все имена. Нам предстоит долгий путь.


— Путешествия — это хорошо, — сказал я, — но чем длиннее путь, тем проще обзавестись попутчиками. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что для начала я надеюсь, что сегодня вечером ты замела следы, когда возвращалась сюда. Отныне каждая наша маленькая ошибка будет нести в себе потенциальную угрозу смерти. К тому же ошибки имеют свойство накапливаться одна на другую. — Я подождал ответа. Его не последовало. — Ты можешь сказать мне, была ли за тобой слежка?


Она вздрогнула. Она сказала, что была осторожна, но её лицо на мгновение омрачилось сомнением.


— Даже если они не могут следовать за тобой — или за нами — не выдавая себя, они пройдутся по спискам всех твоих знакомых и выставят посты у каждой квартиры, пока не найдут тебя. — Вероятно, ты прав, но я пробыла здесь всего две ночи, и завтра мы уезжаем. Я и так достаточно подвергла Иво опасности. — Иво не боится. — Скульптор выбрал именно этот момент, чтобы вернуться в комнату. — Катрина — мой друг. Я хочу помочь. — Нет, я хочу, чтобы ты держался от этого подальше. У тебя есть работа, которую нужно делать, — сказала Катрина. — Ты достал рюкзаки? — О, да. Я купил их и всё остальное, о чем ты просила. Я сейчас принесу, — сказал он. — Нам лучше собраться сегодня вечером, чтобы быть готовыми. Завтра Иво отвезет нас на вокзал. — Почему на поезде? Это кажется излишне медленным. Почему не поехать на машине? — Чью машину ты имеешь в виду? Свою я взять не могу. Мы не можем взять машину Иво или кого-то из его друзей, не втянув их во всё это. — Она всплеснула руками. — Мы угоним машину. — Как раз такого предложения я от тебя и ожидала. Нет. Мы едем поездом. — Это не имеет смысла. — Мистер Джесси Джеймс, — отрезала она. — Мы делаем это по-моему или никак. Ты едешь или нет?


Я кивнул. Пока что я буду придерживаться её планов. — Пожалуйста, помоги собраться, — сказала она.


Мы убрали со стола, и вскоре на нем выросла гора еды и снаряжения. Рюкзаки Иво были старомодными, но пригодными для дела. Я проверил снаряжение.


Там была маленькая легкая сковорода, набор кастрюль, вложенных друг в друга, фляги, кружки, кофейник, ложки, вилки, ножи. Я взял листок бумаги и составил список. Ошибки, когда ты далеко от цивилизации, обычно серьезны. Иногда они причиняют неудобства. Иногда они приводят к смерти.


Катрина сидела напротив меня, упаковывая еду в пакеты. У неё не было сублимированных продуктов, которые мы используем в США, так что нам придется нести больший вес. Она принесла свежие овощи: перец, помидоры и лук, несколько зубчиков чеснока, а также сухие продукты.


Я осмотрел одежду. Там были свитера, запасные брюки, пуховики, вязаная шапка и перчатки. Главная опасность весной — не замерзание, а гипотермия. Твоя система терморегуляции перегружается и не справляется с потерей тепла. Это случается, когда ты устал, голоден, промок и замерз. Это сочетание убивало людей даже при температуре в сорок или пятьдесят градусов (по Фаренгейту). Ветер — вот ключевой фактор. Если ты промок и не можешь высохнуть, ты можешь умереть в погоду, которая кажется теплой.


— Моя проблема — это ботинки и носки, — сказал я Катрине. — Если бы я знал, что мы собираемся в горы, я бы взял свои. — Иво даст тебе название и адрес магазина. Купишь завтра. — Мы ведь уезжаем рано, не так ли? — Только завтра вечером. Мне нужно зайти в больницу и закончить остальные приготовления. — Я знаю профессионалов, Катрина. Каждый час нашего пребывания здесь опасен. Чем важнее ты для них, тем быстрее они нас вычислят. — Ничего нельзя сделать, — сказала она. — Всё устроено на завтрашний вечер. — Нам стоит достать базовое альпинистское снаряжение, — сказал я. — Веревку, пару карабинов, несколько крюков и обвязку для спуска. Так мы сможем быстрее подниматься и спускаться с гор. Ты когда-нибудь занималась альпинизмом? — Нет, но купи то снаряжение, которое считаешь необходимым.


Я начал упаковывать свои вещи. Я делал это тщательно, укладывая тяжелые предметы наверх и ближе к спине для баланса. Затем я пошел и взял свой бинокль, специальную мини-камеру и боеприпасы для «Вильгельмины».


После того как я вернулся на кухню и начал убирать вещи, Катрина сказала: — Я знаю, о чем вы думаете, мистер Джесси Джеймс. Как вы говорите в Америке: «затащу эту девчонку в лес и легко заберусь к ней в штаны». Предупреждаю сразу: у меня есть пистолет. Я буду стрелять.


Я улыбнулся: — Подобная мысль даже не приходила мне в голову. Будьте спокойны, я к вам не прикоснусь. — Эй, что это за дурные разговоры? — сказал Иво, входя в дверь. — Мы друзья, работаем вместе. Я не понимаю тебя, Катрина. Раньше ты говорила: «занимайтесь любовью, а не войной». Теперь ты постоянно угрожаешь людям. Мистер Джесси Джеймс — гость в моем доме. — Он не гость и не друг. Он из секретной полиции, западный вариант ОЗНА. Если бы они приказали тебе убить меня и моего отца, ты бы это сделал, не так ли? — Они бы никогда не приказали мне этого сделать, — неуверенно ответил я. — Но если бы приказали, ты бы сделал, верно? Ты бы сделал всё, что они прикажут, убил бы любого, на кого они укажут. Иво, ты должен понять, это не человек. Это часть мощной машины. Ты указываешь на него и говоришь «Убей», и он убивает. — Катрина, он человек. Я не хочу, чтобы ты так говорила о гостях в моем доме. От всех этих споров у Иво болит голова. — Он встал. — Прекратите эту грызню. Снаружи и так хватает врагов. — Уходя из комнаты, он показал большим пальцем в сторону улицы.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Я ждал, когда Катрина соберется в больницу, чтобы проследить за ней. Я сидел на подоконнике, наблюдая за улицей. — Ты сидишь в лучах утреннего солнца, как кот, Ник, — сказал Иво, — но, в отличие от кота, ты не расслабляешься, а становишься всё более напряженным. — Просто обдумываю кое-что, Иво. — То, что вы с Катриной затеяли, очень опасно. — Меня это не беспокоит. Я просто хочу, чтобы миссия увенчалась успехом. — Иво понимает. Катрина будет готова через минуту. Думаю, у тебя есть адрес магазина товаров для кемпинга? — Да. Всё в порядке. — Я не сводил глаз с улицы. Катрина крикнула «пока» от двери. Я наблюдал за ней из своего окна, пока она не отошла на полквартала, а затем спустился следом. Я хотел убедиться, что за ней больше никто не следит.


Она была хороша. Ей потребовалось около дваицати минут, чтобы оторваться от меня. Возможно, я зря беспокоился. И все же слежка за кем-то наиболее эффективна в группе. Даже самый лучший одиночка не сравнится с обученным отрядом «наружки».


Я без труда нашел магазин для туристов и купил альпинистскую веревку и другие нужные нам вещи. Я выбрал самые легкие и мягкие ботинки из тех, что там были, которые всё же могли обеспечить моим ногам защиту. Когда я вернулся, я обошел квартал Иво, проверяя, в безопасности ли здание. По пути наверх, в студию Иво, я заметил хорошее место, где можно спрятать одежду и другие ценные вещи, которые я не брал с собой. Я одолжил у него долото и киянку и спрятал свои пожитки за деревянной лестницей прямо перед лестничной площадкой. Я сказал Иво, где спрятал вещи, и велел сжечь их, если я не вернусь.


— Иво, будь осторожен, — сказал я, возвращая инструменты. — Конечно, Ник. Если понадобится помощь — дай Иво знать.


Она вернулась в сумерках. Я наблюдал, как она идет сквозь толпу: её красивые длинные ноги, высоко поднятая голова. За ней вели хвост. Сначала я не был уверен, но в маленьком человеке в синем костюме было что-то странное. Он не смотрел на неё прямо, но у него не было причин останавливаться там, где он остановился. Я поднес бинокль к глазам и проследил за его взглядом — он смотрел на зеленую машину с тремя мужчинами внутри. Он снова пошел. Я наблюдал за ним, пока он не скрылся из виду. Появились и другие. Мне потребовалось время, чтобы вычислить их.


Катрина вошла в комнату, сияя улыбкой. — Ему сегодня лучше, — радостно сказала она, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — Мистер Джесси Джеймс любит наблюдать за птицами? — спросила она, увидев бинокль в моих руках. — Или там в доме напротив какая-то девушка принимает душ? — Они нас нашли. За тобой следили.


Катрина подошла ко мне. Я передал ей бинокль и указал на людей. Она взяла бинокль и внимательно осмотрела улицу. — Я не уверена, — сказала она. — Посмотри на зеленую машину. Ты видишь парня справа, он использует оборудование связи. — Не могу поверить. Как они могли? Смотри, зеленая машина уезжает. — Фургон за ними — это их замена. — Я не вижу… Что нам делать? Я не уверена насчет твоего фургона, но человек через дорогу точно следит за этим зданием.


Я взял бинокль, хотя он мне не особо требовался. Одно я заметил точно: югославское оборудование связи было большим и громоздким по сравнению с американским или даже советским. Казалось, у них есть связь только между автомобилями. Их уличным оперативникам приходилось полагаться на зрение и жесты. Это были хорошие новости. Это облегчало мою задачу.


— Как они могли… — произнесла она в замешательстве. Я ничего не ответил. — Иво! — крикнула она. — Они нашли нас. Мы должны уходить сейчас же. Иво ворвался в комнату. — Что я могу сделать, Катрина? Я знаю — вы должны взять мою машину. — Нет! Дай мне подумать. — Через несколько минут их станет больше. Мы должны действовать быстро, иначе их будет слишком много, чтобы мы могли вырваться, — сказал я, стараясь ускорить процесс. — И что вы предлагаете, мистер Джесси Джеймс? — Я отвлеку их на себя, — сказал я. — Подожди здесь ровно пять минут после моего ухода. Встретимся на юго-восточном углу площади у железнодорожного вокзала. — Они увидят твой рюкзак и поймут, что ты идешь на вокзал, — нервно сказала она.


Я на мгновение задумался. — Иво возьмет рюкзаки, — вмешался скульптор. — Вы с Катриной идите, как задумал Ник. Я встречу вас у парка. Катрина посмотрела на него. — Только если ты пообещаешь уехать из страны, — твердо сказала она ему. Иво неловко переступил с ноги на ногу и посмотрел на свои ступни. Катрина снова взглянула на меня. Мы оба знали, что он не уедет.


— Ладно, Иво, — сказал я. — Я помогу тебе уложить рюкзаки в коробки. Потом загрузишь их в машину. Но давай поторапливаться. Через несколько минут у них здесь будет достаточно людей, чтобы следить за каждым, кто входит или выходит из здания.


Я наблюдал, как Иво загружает машину, пока Катрина мерила комнату шагами, словно ягуар в клетке. Когда Иво вернулся, я сказал: — Если за тобой будет слежка, Иво, постарайся оторваться до того, как доберешься до нас. Но если не сможешь — включи ближний свет фар, когда будешь подъезжать. Я о них позабочусь.


Она хотела что-то сказать, но я её прервал. — Всё, я ухожу. — Я еще раз взглянул в окно, прежде чем спуститься вниз. Я высунул голову из парадной двери, а затем вышел целиком. Они не собирались в меня стрелять; сначала они хотели узнать, куда я направляюсь.


Улицы были мокрыми и блестящими от дождя и выглядели жутковато в желтом свете фонарей, но у меня было не так много времени, чтобы любоваться видом. Четыре человека высыпали из одной машины и на мгновение сгрудились вместе. Фургон остался на месте, вместе с еще одной машиной — для подстраховки, как я прикинул. Я повернул направо и пошел в противоположную от цели сторону, затем пересек широкую улицу, чтобы сбить их с толку.


Мы были примерно в шести кварталах от студии Иво, и я всё еще чувствовал их за спиной. В какой-то момент я резко повернул налево мимо закрытого кафе и заметил, что их осталось всего трое. Вероятно, один остановился завязать шнурок и потерялся.


Признаков слежки на машине не было. Я посмотрел на часы. Катрина уже должна была выйти. У меня оставалось, по моим подсчетам, минуты три-четыре, чтобы сделать задуманное и успеть на встречу.


Катрина говорила мне о тупике примерно в полумиле от станции, и именно туда я направился быстрым, но не суетливым шагом. Дойдя до него, я вошел внутрь без колебаний. Многие опасаются тупиков, потому что оттуда только один выход — то есть один легкий выход — но меня это не смущает. Когда прорываешься сквозь противника, один путь ничем не хуже другого.


Асфальт сменился булыжной мостовой. Я почувствовал, как участился пульс, но в остальном я был тверд как скала. Улица была темной и очень скользкой. Какой-то старик ковылял мимо. — ОЗНА, — сказал я. — Зайди внутрь. — Он юркнул в дверной проем. Я слышал шаги, мягко цокающие по булыжникам позади меня. Я дошел до точки в тридцати футах от конца улицы и шагнул в проем, сделав вид, будто собираюсь к кому-то зайти. «Вильгельмина» скользнула наружу, пока я всё еще стоял к ним спиной. Я высунулся, чтобы взглянуть на своих охотников, и тут же отпрянул назад. Бесшумная пуля чиркнула по двери в нескольких дюймах от моей головы. Раздался еще один выстрел, и я увидел, как тени начали расходиться веером. Видимо, они потеряли интерес к тому, куда я иду.


Как раз в этот момент одна из теней попала под свет фонаря — большая ошибка. Со своей позиции в темном, защищенном дверном проеме я увидел, что это человек. Я прицелился и выстрелил. Пока он падал на влажные холодные камни, и запах от «Вильгельмины» всё еще висел в прохладном ночном воздухе, другая тень метнулась через тупик. Она тоже упала, на этот раз с гулким стуком. Я видел, как его пистолет заскользил по булыжникам и замер у дверного косяка.


«Пока всё идет неплохо», — подумал я, разворачивая «Вильгельмину» в поисках последнего охотника. Он высунулся слишком сильно из-за передней части серого седана, и я выстрелил ему в шею. Всё его тело дернулось вперед, а затем замерло. Я внимательно изучил тупик, особенно тщательно высматривая четвертого охотника, но больше никого не было.


Всё это заняло, может быть, секунд тридцать. Хотя шум дождя вместе с глушителями приглушил звуки выстрелов, несколько человек всё же показались в окнах. Я исчез до того, как у них появился шанс хорошенько меня рассмотреть.


Часы показывали, что у меня как раз достаточно времени, чтобы добраться до места встречи до появления Иво, если я буду идти быстро. Бег привлек бы внимание.


Когда я добрался до места, Катрина стояла, прижавшись к дереву, с очень обеспокоенным видом. Она попыталась улыбнуться, увидев меня, и я заметил, как её глаза метнулись влево. Высокий широкоплечий громила прислонился к дереву, кончик его сигареты то разгорался ярче, то гас — очень быстро. Я подошел вплотную к Катрине и сделал вид, будто хочу её поцеловать, одновременно выхватывая «Вильгельмину» за стволом дерева. Думаю, он понял, что я замышляю, потому что не успел я направить ствол, как от дерева в футе от моей головы отлетел кусок коры. Его второй выстрел ушел в молоко. А затем верзила повалился на спину с пулей в том месте, где была сигарета. Катрина широко раскрытыми глазами посмотрела на меня в немом протесте, но, похоже, поняла, что либо он, либо мы.


Через несколько минут проехал Иво с включенным ближним светом. Он остановился на светофоре напротив нас, и я вышел на дорогу, как будто собирался её перейти. Но я подошел прямо к оранжевому «Фиату», стоявшему за ним, опустился на колено, делая вид, что ищу что-то оброненное, и полоснул их переднюю шину «Хьюго». Когда свет сменился и обе машины тронулись, я поспешил обратно к Катрине.


— Ладно, — сказал я, — пошли. И мы направились к месту встречи с Иво. К тому времени он уже должен был оторваться от хвоста — я надеялся.


Я потянул Катрину за собой. — Вот Иво, — сказала она, указывая пальцем. Оранжевого «Фиата» рядом не было. Он притормозил и припарковался. Мы выгрузили рюкзаки, оставив коробки. — Мне жаль, что я втянула тебя в это, Иво, — сказала она. — Катрина, я твой друг, — ответил он. — Ты должен уехать из страны, Иво, — сказал я без особой надежды. Вероятно, это было пустой тратой слов; он никогда не уедет, что бы мы ни говорили.


Я начал переходить дорогу к вокзалу, не без опасений. Вокзал мог быть полон агентов ОЗНА или тех, кто за нами гнался. Катрина не двигалась. Я обернулся. — Ну что, ты идешь? — спросил я. Я смотрел, как Иво уезжает. За ним никто не следовал.


— Мы не поедем на поезде, — сказала она. — А что же мы будем делать, пойдем пешком? — Нет, Джесси Джеймс. Бери свой рюкзак. — Она пошла по кварталу и остановилась перед машиной метрах в двадцати от угла. Секунду я не двигался, затем закинул рюкзак на плечо и последовал за ней. — Катрина, — сказал я. — Больше не стоит скрывать от меня планы. Мы можем попасть в очень щекотливые ситуации. — Вечно вы беспокоитесь, мистер Джесси Джеймс, не так ли? — отозвалась она, открывая дверцу и забираясь внутрь после того, как мы впихнули наши рюкзаки в крошечный автомобиль. — Мы всё еще едем в горы, — спросил я, — или вместо этого отправимся на рыбалку? — О, на рыбалку, — ответила она, возясь с ключом. — Хорошо, — сказал я, — нет ничего, что я любил бы больше, чем сидеть весь день на камне и ловить рыбу. — Мы всё-таки едем в горы, Джесси Джеймс. Почему ты такой недоверчивый? — Она, наконец, завела машину. — Отлично, — сказал я, игнорируя её вопрос, — мне не помешает размяться. Она продолжила: — Мы — немецкоговорящие швейцарские туристы. — Конечно. — Вот и славно. Свой паспорт найдешь в бардачке. Я осмотрел его. Довольно качественная подделка, но едва ли дотягивает до стандартов AXE. — Мы — швейцарские туристы, молодожены, отправляемся в поход с рюкзаками по экзотической Югославии, чтобы отдохнуть от назойливых родственников. — Звучит весело, — заметил я, когда мы влились в поток машин.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Поездка до Сремска-Митровицы была темной и дождливой. Настоящий ливень начался, как только мы сели в машину. Всё, что я мог видеть сквозь залитое дождем окно, — это вспышки молний высоко в черных тучах и ослепляющий на мгновение свет фар встречных машин. Мы почти не разговаривали. Катрина была сосредоточена на вождении и своих мыслях, а я смотрел в окно, погруженный в свои собственные.


Когда мы прибыли на железнодорожную станцию, было всё еще темно и шел дождь. Мы с трудом вытащили рюкзаки из машины и побежали через парковку к вокзалу. Внутри было сыро и прохладно, и хотя станция была совсем не большой, в ней ощущалась какая-то пустая, гулкая атмосфера, потому что вокруг было всего с десяток человек. Мы заняли места на деревянных скамьях.


Мы просидели около пяти минут, когда симпатичная женщина в белом плаще подошла к нам почти вплотную, остановившись шагах в десяти. Она остановилась и спустила с поводка немецкую овчарку, которая радостно подбежала к Катрине. Женщина ничего не сказала; она развернулась, отошла и села на скамью напротив нас.


— Это Груша, моя собака. Я не видела её четыре дня, — прошептала Катрина. Я осмотрел собаку: здоровая, красивая сука, судя по всему, хорошей породы. Она была вне себя от радости, увидев Катрину. Она не лаяла, так что я решил, что она хорошо выдрессирована. Я неспокойно оглядел вокзал. Внезапно Катрина спросила: — Ну, что скажешь? Я могу взять её с собой? — Я удивленно посмотрел на неё, а затем снова на собаку. — Если ты считаешь, что это может всё испортить, я её не возьму, — сказала Катрина. Я был еще больше удивлен тем, что она спросила непредвзятое мнение. — Как долго мы пробудем в горах? — спросил я. — Четыре или пять дней. У нас полно еды. Она хорошо обучена. — Это я вижу, — сказал я. Я обдумал это: идея на самом деле была неплохой. Мы будем в лесу и горах долгое время, и Груша станет дополнительной защитой. — Ладно, — сказал я, — бери её. — Ты шутишь? — Она звучала удивленной. — Я высказал свое мнение. Зачем тратить время? — Она внимательно посмотрела на меня, затем взяла свою сумочку и перевернула её. Женщина, приведшая собаку, встала и ушла, не проронив ни слова. Подошел мужчина в синем берете, одетый как рабочий, и сел в нескольких ярдах от нас. Он открыл расписание и нетерпеливо его просматривал. Я наблюдал, как она прицепила ключи от машины к ошейнику собаки. Она слегка повела глазами в сторону мужчины, и собака подошла к нему; тот снял ключи, поглаживая её. Минуту спустя он посмотрел на часы, встал и ушел.


— Почему ты разрешил взять собаку? — спросила Катрина. — Порода подходящая, возраст подходящий и дрессировка подходящая. К тому же, я хотел бы узнать о «компании» как можно раньше, — сказал я. Она, казалось, даже немного смягчилась по отношению ко мне. По правде говоря, у меня уже были свои планы на Грушу.


Через пять минут прибыл поезд. Меня ждал сюрприз. Мы не собирались ехать в пассажирском вагоне. Вместо этого, когда состав подошел к станции, мы прошли в самый конец поезда. — Мы не швейцарцы, — сказала Катрина, — но мы молодожены. Человека, которого мы встретим, я буду называть «дядей». Мы — сербы. В остальном всё так же. Я сказал: «Хорошо», но мне это не понравилось. Нас могли запомнить многие.


В последний момент нас провели в тормозной вагон (прим. пер.: caboose — служебный вагон в хвосте грузового поезда). Это был старый вагон, тускло освещенный древними желтыми лампами и пропитанный запахами дыма, вина, кофе и мужчин, проводивших здесь долгие часы. Коек не было, но кожаные диваны были придвинуты ко всем стенам двух отсеков, на которые делился вагон. «Дядя» Катрины представил нас. Когда они услышали, что мы молодожены, прием стал еще более душевным и восторженным. Следующие часы мы провели под тосты и шутки о новобрачных.


Выпив пять или шесть стаканов вина, я решил проявить к Катрине немного нежности. Она становилась шумной и веселой, наконец расслабившись после стольких дней напряжения. Один из седовласых стариков даже спел нам серенаду, аккомпанируя себе на гусле — древней славянской однострунной скрипке. Катрина воспользовалась случаем, чтобы выскользнуть из моих «дружеских объятий» и перетанцевать со всеми мужчинами на борту. Вскоре она уже сидела напротив меня, похлопывая какого-то парня по колену. Я решил подышать воздухом и вышел на площадку между вагонами. Я глубоко вздохнул, наполняя легкие прохладным влажным воздухом.


— Красивая женщина, ваша жена. — Я обернулся и увидел, что ко мне присоединились трое железнодорожников, вышедших покурить. — Да, — сказал я, — она прелестна. — Хорошо начинать семейную жизнь за городом, — сказал седобородый. — У души есть место, чтобы дышать, успокоиться и пообщаться с природой. — Да, — ответил я. — Я рад, что вы согласны, — отозвался старик. — Вы хотите сойти в Високо? — спросил железнодорожник помоложе, меняя тему. Я кивнул. — Обычно мы там не останавливаемся. Вам нужно быть наготове и сойти быстро. Остановка там нарушает правила. — Мы ценим вашу помощь. Катрина очень хочет повидать своих родственников там. — А я думал, она сказала — старую школьную подругу? — Да, ну, она немного стесняется того, что так сильно скучает по родным. — О, конечно, я понимаю. В конце концов, она теперь замужем и не будет видеть их часто.


Мы вернулись к остальным. Было еще больше песен и танцев. Ближе к утру все задремали, измученные ночным весельем. Я проснулся раньше остальных и вышел посмотреть, какое оно — утро. Груша пошла со мной и вскоре высунула морду навстречу ветру. Небо за ночь прояснилось, и весь ландшафт приобрел тот свежий вид, который бывает только после дождя. Я наблюдал за проплывающими мимо ярко-зелеными полями. Было приятно посмотреть на страну.


— Сукин сын. — Я обернулся и увидел Катрину. — Что ты наговорил этим мужчинам обо мне? Они смотрят на меня очень странно. — Ничего, Катрина. Что я мог им сказать? Она посмотрела на меня скептически. — Я хотел бы знать нашу цель. Меня уже несколько раз ставили в неловкое положение. В один прекрасный день это может оказаться не так забавно. — Мы выходим в Високо, — сказала она. Затем резко развернулась и ушла внутрь. Я глубоко выдохнул.


Три часа спустя мы прибыли. Мы с Катриной стояли в конце вагона с рюкзаками, ожидая, когда поезд притормозит. Катрина сказала мне, что нас на самом деле высадят чуть дальше Високо, чтобы не было проблем с начальником станции. В четверти мили за крошечной деревней поезд затормозил до полной остановки. Поезд уже снова начал движение, когда мы спустились по насыпи.


— До Сараево двенадцать миль пешком. Мы не могли просто приехать на поезде прямо на вокзал. Там может быть слежка. Мы арендуем машину там.


Оставшаяся часть пути прошла без происшествий. Мы достигли окраин Сараево, а затем вошли в центр города. Город был центром турецкой власти, когда турки занимали большую часть Югославии до прошлого века, и в нем отчетливо ощущался восточный колорит. Я заметил несколько мечетей, а также христианские церкви.


Катрина, похоже, знала, куда идти, и вскоре стало очевидно, что мы направляемся в контору по прокату автомобилей. Я согласился пойти и арендовать машину сам, пока Катрина ждала в уличном кафе. Я решил использовать свой бельгийский паспорт, а не швейцарские документы, которые дала мне Катрина. Все шло гладко, пока не пришло время забирать саму машину. Мне сказали, что придется подождать полчаса, пока автомобиль пройдет техобслуживание. Я вышел за дверь на яркий солнечный свет и увидел Джимми Уокера, одного из резидентов Компании (ЦРУ) в Югославии. Что еще более важно — он увидел меня. Я перешел улицу в неположенном месте, чтобы встретить его. Другого выхода у меня не было. Мы были если не старыми друзьями, то давними знакомыми. Мы пожали друг другу руки, обмениваясь широкими улыбками. У меня была проблема, и мне было интересно, есть ли она у него. Я пытался прочесть это в его глазах, но он был профессионалом, и я ничего не узнал.


— Ник, я поражен, встретив тебя в старом скучном Сараево. Не буду спрашивать, что привело тебя в наши края. Секреты, секреты, я уверен. — Ты знаешь, почему я здесь, Джимми, так же хорошо, как и я сам. — Я заметил, как он покраснел. Теперь я знал, что ему было приказано приглядывать за мной. Вероятно, это распоряжение получил каждый агент Компании в Югославии. Мне было любопытно, как много он знает. Скорее всего, он просто совершал обход. У него наверняка были платные осведомители в ключевых точках города: на железнодорожной станции, автобусном вокзале и в аэропорту. Меня беспокоило то, что некоторые из них могли также работать на ОЗНА.


Внезапно мне пришло в голову, как его проверить. Я проведу его прямо мимо Катрины. Если он её узнает, мне придется искать способ выкручиваться. Катрина ждала в квартале отсюда. Мы зашагали вместе.


— Знаешь, Джимми, AXE и Компания не всегда ладят, но ведь мы на одной стороне, верно, старина? И мы оба выполняем приказы «Старика» (президента). Я имею в виду, что межведомственное соперничество в прошлом порой выходило за рамки. — Ник, Ник, ну что за разговоры. Мы не только работаем на одну сторону, но мы с тобой — старые друзья. У нас никогда не было проблем с тобой, Ник; всё дело в Дэвиде Хоуке. У этого парня странное отношение к делу. Возможно, он наговорил «Старику» кое-что, что не в интересах дружественной службы, но это дело прошлое и забытое. — Рад это слышать, Джимми, потому что, например, если бы ты ненароком завалил мою миссию, я бы вернулся сюда и серьезно с тобой поговорил. — Ник, Ник, как ты мог даже предположить такое? Это же твой старый друг Джимми, а не какой-то незнакомый бандит. Мы на одной стороне, приятель. Эй, помнишь тех танцовщиц в Марокко? Ну и ночка была! Ты и я, плечом к плечу, боремся против международного коммунизма за лучший мир.


Мы прошли мимо Катрины. Он окинул её взглядом, задержавшись на всех «правильных» местах её фигуры, но в остальном не подал ни малейшего признака того, что узнал её. Я предположил, что ему не сказали ничего сверх того, чтобы он высматривал меня. Катрина не выдала никаких эмоций, но по её напряженной позе я понял, что она встревожена. Я так незаметно, как только мог, жестом приказал ей оставаться на месте.


— Ник, давай заглянем в бар и выпьем по паре стаканчиков. Я как раз раздумывал, как поступить с Джимми, и его приглашение показалось мне выходом из ситуации. — Да, давай выпьем, — сказал я. Я планировал сам выбрать бар.


Мы прошли пару кварталов, и я увидел подходящее место. Бар был старым, темным и просторным. Пол был выложен белой плиткой. Я не мог разобрать, какого цвета когда-то были стены. Когда мы пришли, он был открыт, но пуст. Мы уселись за большой круглый стол со стульями с железными спинками и заказали бутылку пятидесятиградусной «Сливовицы» — югославского сливяного бренди. Мы пили её в чистом виде.


— Ник, эта штука с межведомственным соперничеством — это очень плохо. Компания сделала бы всё, чтобы помочь тебе. Почему бы тебе не сказать своим старым друзьям, что мы можем сделать? Зачем позволять одному неразумному человеку — о, я признаю, Дэвид Хоук великий человек — но зачем позволять одному человеку стоять между тобой и той дружбой, которую мы к тебе испытываем? Европа, Африка, Южная Америка — мы помогали людям повсюду. — Ага, пара из них даже пережила этот опыт. — Ник, ну что за тон. Я могу обещать тебе карт-бланш. Просто дай нам знать, что происходит. — Джимми, у меня были кое-какие неприятности в аэропорту. — Я ничего об этом не знаю, Ник. — Просто передай за меня небольшое сообщение. Если на этой миссии случится что-то странное, нам придется предположить, что в Компании есть утечка — дыра, — потому что в глубине души мы знаем, что ты бы не сделал этого намеренно. Джимми, я лично позабочусь о том, чтобы Ангус Курпарт получил это сообщение. — Черт возьми, Ник, это идет вразрез с «Соглашением», ты это знаешь. Хоук согласился в интересах всего разведывательного сообщества не делать и не говорить ничего, что могло бы снова вывести Ангуса из себя. Весь восточноевропейский отдел будет расформирован и отправлен на станцию в Патагонии остужать пыл, пока он не вернется.


— Послушай, Джимми, если со мной что-нибудь случится, от бедного мертвого Ника Картера Ангусу Курпарту уйдет закодированное сообщение. — Ник, этот человек сумасшедший. Все это знают. — Просто держи нос по ветру, Джимми, потому что если что-то случится, это станет проблемой, а ты знаешь, как Хоук любит проблемы. — Ник, Хоук... он почти такой же сумасшедший, как Ангус. Он не станет сотрудничать. Почему? — Ну, — сказал я, — во-первых, никто из вас, ребят, не умеет пить. Он, конечно, покраснел как свекла. Мы уже прикончили половину бутылки. Питье в чистом виде, по стопке за раз, по-русски, бьет по мозгам. С этого момента он был полон решимости перепить меня. Задача не из легких. Я прикинул, что после двух бутылок он отключится на двенадцать или пятнадцать часов — именно столько мне было нужно. К несчастью для меня, Джимми оказался изрядным выпивохой. Мы допили вторую бутылку, а он всё еще держался крепко. Я рассказывал ему о своих последних приключениях в Найроби, о даме с ногами как водопад, о «жестяном» диктаторе и его ручных аллигаторах, о том, как получил пулю от коллеги. Он рассказывал мне обычную ложь о своих сексуальных победах, о дамах, которые преследовали его по улице, умоляя о добавке. Мы отлично проводили время.


Он всё еще пытался убедить меня сотрудничать, когда на его лице появилось странное выражение. Он замолчал на полуслове. Я решил, что пришло время для нескольких быстрых тостов, чтобы ускорить процесс. Три быстрых стопки — и его зрачки закатились к потолку и там замерли. Он покачнулся по небольшому кругу, как будто его мышцы вышли из зацепления, и только позвоночник удерживал его в вертикальном положении. Затем он слегка дернулся и шмякнулся на пол.


В третьей бутылке оставалось едва ли на дюйм. Я и сам чувствовал себя не очень. Я попытался встать и обнаружил, что нахожусь на карусели размером с Землю. Я решил совершить стратегическое отступление и сел обратно — тяжело. Когда я увидел край стола на уровне глаз, я вдруг понял, почему приземлился так жестко: по крайней мере, я сидел на полу. Джимми лежал на нем же. Но я всё еще был убежден, что я более трезв, чем кажусь со стороны. Я немного подумал. Ноги онемели, будто затекли. Я очень устал и не был уверен, что смогу дойти до двери.


Внезапно появилась Катрина. Я велел ей заплатить бармену, чтобы тот перенес Джимми в заднюю комнату. Я также отдал ей еще несколько распоряжений, но она говорила на каком-то странном языке, который я не мог понять, а я понимаю много языков.


Я мало что помню о следующих двенадцати часах. Помню, как ехал в машине и как мы снова и снова останавливались у обочины. Не помню точно зачем. Помню обрывки пейзажа — горы, огромные леса, суровые, скалистые участки. Позже я понял, что мы находились в труднодоступной горной местности на границе Боснии и Черногории. Лис и его партизаны когда-то сражались здесь с нацистами.


Я смутно помнил, как уехала машина. Я понял это, потому что перестал чувствовать гул двигателя, и всё стало холодным, тихим и абсолютно темным. Я проснулся на следующее утро с ужасной головной болью, не слишком аккуратно засунутый в спальный мешок. Я знал, что весь мир меня ненавидит, но заставил себя подняться и осмотреться. Катрины не было. Я подумал, что она просто бросила меня, но потом нашел оба рюкзака, аккуратно прислоненных к дереву. Раз уж я встал, я заставил себя осмотреться еще немного. Я обнаружил, что, хотя я нахожусь в густом лесу, всего в ста ярдах проходит небольшая проселочная дорога. Я осторожно вернулся к рюкзакам, достал аспирин и проглотил его, запив водой из фляги. Затем я вытащил маленькую газовую горелку, с трудом собрал её, чтобы сварить себе кофе. Через час я уже сидел, прислонившись к дереву, и чувствовал себя лучше. Катрина пришла пешком незадолго до полудня, выглядя именно так, как я хотел бы себя чувствовать.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


— Ну что, Джесси Джеймс, я вижу, тебе удалось проснуться. Я очень рада, что тебя прислали защищать такую наивную юную идеалистку, как я. Не слишком ли много мы вчера выпили с нашим маленьким другом? — Это не была дружеская пьянка. И язвительный сарказм тебе не к лицу, — ровным голосом ответил я. — Это не выглядело дружески, когда я туда пришла. Один из вас валялся на полу, другой на нем сидел. Может быть, всё стало бы «дружеским», если бы я пришла на пару минут позже. Тогда бы вы оба валялись на полу вместе. Может быть, твой друг скучает по тебе даже сейчас. — Он не друг. Он работает на западную спецслужбу. — Он казался очень интеллигентным. Выражение его лица, пока он лежал на полу, было крайне задумчивым. — Ты жалуешься, когда я вынужден убить двоих, а потом снова жалуешься, когда я прохожу через ужасное испытание, чтобы использовать ненасильственные методы. Этот сукин сын умел держать удар (спиртное) лучше, чем я рассчитывал, вот и всё. — Почему бы тебе не начать собираться в путь. Ты ведь можешь двигаться, не так ли, Джесси Джеймс? — Конечно, могу. Я в порядке. — Груша подошла и ткнулась носом мне в лицо. Катрина задумчиво оглядела меня. — Может, мне лучше приготовить тебе завтрак, что-нибудь легкое. Ты, должно быть, слаб. Я никогда не видела, чтобы человека так часто выворачивало. — Я в норме, правда, — сказал я. — Но аппетита у меня сейчас особо нет. — Тот человек был западным агентом? Тогда почему он представлял для нас опасность? — Он из дружественной, но конкурирующей организации. Я просто хотел убедиться, что не возникнет проблем. Твой отец просил только об одном человеке. И никогда не знаешь, насколько надежна операция у другого парня. — Ты имеешь в виду, он вроде как… британец? — Вроде того. — Я не мог сказать ей, что он американец. — Я приготовлю тебе завтрак, — сказала она. Она начала копаться в рюкзаках. — Может быть, пару яиц всмятку. Я всё равно не понимаю, почему ты его опасался. — Предположим, есть утечки. Предположим, в его организацию внедрились, и он сделает рутинный отчет о встрече со мной. Могут быть и другие причины. Это довольно сложная профессия. — Значит, КПРЛ могла узнать, где мы, тогда как раньше они ничего не знали. — Я пытался выиграть нам двадцать четыре часа. — Тогда нам стоит поскорее выдвигаться. — Верно, — сказал я. И решил прикрыть глаза.


Следующее, что я помню, — она трясла меня, проснувшегося, держа тарелку перед моим лицом. Я потянулся за ней, и она принесла мне чашку кофе. Внезапно я почувствовал сильный голод.


Нам не потребовалось много времени, чтобы собрать снаряжение. Я закинул рюкзак на спину и почувствовал, как шестьдесят пять фунтов (ок. 30 кг) неприятно надавили на спину и плечи, но затем я затянул пояс, и вес переместился на талию. Я посмотрел на лиственный лес вокруг. Это было не только хорошее укрытие, но и красивое зрелище. Мы направились на юг, вверх по пологому склону, придерживаясь леса.


Сначала наш темп был несколько неровным, но вскоре мы вошли в плавный, размеренный ритм. Я действительно начал чувствовать себя хорошо. Мы шли вдоль ручья вверх по склону, переступая с валуна на валун. Я наблюдал за зелено-белой бурлящей водой под нами. В какой-то момент я остановился, опустился на колени и раз за разом зачерпывал ладонью ледяную воду, жадно пья. Я всё еще страдал от сильного обезвоживания после всей этой выпивки. Вода на вкус была чистой и сладкой, волшебной и не знавшей обработки. Я плеснул немного на лицо, глубоко вздохнул и поднялся на ноги. Нужно было двигаться дальше.


Следующие часы прошли без происшествий. Мы продолжали подниматься по пологому склону, в основном через густой лес. Теперь я начал видеть просветы; по мере подъема лес редел. Вокруг нас кольцом стояли суровые горы — бесплодные, скалистые, с редкими ярко-зелеными лугами. Мы еще даже не достигли высокогорья. Пейзаж становился всё более диким, суровым и пустынным. Наконец, поздно вечером, мы остановились на наш долгожданный обед. Катрина выбрала тихое место в глубине леса среди самых высоких деревьев, вдали от ручья. Груша бегала вокруг нас, радостно обнюхивая корни.


Катрина достала на обед сыр, хлеб и колбасы. — Одного я боюсь, — сказала она. — Здесь есть волки. — Волки — прекрасные существа, — сказал я. — Я скорее убью человека, чем волка. — Они злые. Они уносят детей и овец и едят тела мертвых. Их было немного до последней войны. — Всё это мифы, — сказал я. — Волки честнее людей, преданнее и сотрудничают друг с другом мирнее, чем мы. — У этих волков появился вкус к человечине. Было время, когда в этих горах было разбросано множество трупов. Тысячи и тысячи остались непогребенными. Нацисты не уважали павших, а у партизан не было времени. Популяция волков взорвалась. С тех пор многих убили, так что теперь они голодают, потому что у нас мир. — Волки и люди жили бы мирно, если бы между ними не вставали овцы, — сказал я. — Овцы превращают это в войну. То же самое и с секретными службами. Если бы «овцы» не вставали между нами, мы бы жили в мире друг с другом, во взаимном уважении и любви. К тому же, лучше быть съеденным волками, чем личинками или червями. — Это куча чепухи. Ты немного не в себе, Джесси Джеймс. Тебе нравятся волки, потому что ты сам на них похож. — Принимаю это как комплимент, — сказал я, — но бояться нечего. У Груши острые глаза и уши. Она предупредит нас, если стая подойдет близко. Собака, услышав свое имя, подошла и ткнулась носом в меня. Я раздраженно похлопал её по голове. Затем пришло время снова двигаться.


Мы встали, отряхнулись и взвалили на плечи рюкзаки. — Иди первым, — сказала она. — Я могу испугаться и убить какого-нибудь невинного волка.


Снова я вошел в привычный ритм движения. Мы обошли вершину горы и начали спускаться вниз, углубляясь в еще более дикую местность. Мы остановились у скального выступа. Я осмотрел видимое пространство в бинокль. Я увидел оленя, пустившегося наутек на далеком высокогорном лугу. Видел, как снуют мелкие зверьки, но никаких признаков двуногих существ не было.


Становилось поздно, и, хотя весенние дни длинные, уже начало холодать. Мы спустились в неглубокую долину и начали подъем на еще более массивную гору. Груша бежала по тропе впереди нас. — Лучше держать её здесь, с нами. Кто-то может увидеть её раньше, чем мы увидим их, — сказал я. — О, пусть побегает. Мы держали её при себе весь день. Даже немецкой овчарке становится скучно. — Ладно, но только на несколько минут. — Честно говоря, я не думал, что это нанесет большой вред. — Ты обещала не проявлять сентиментальность по отношению к собаке. — Я держу свои обещания, Джесси Джеймс. — Лес создает иллюзию безопасности. Если у них есть люди и технологии, и мы им очень нужны, они смогут нас найти, — сказал я. Она ничего не ответила.


Я услышал громкий лай Груши. Я умею различать лай. Бывает радостный, бывает испуганный. Этот был серьезным. Я побежал по тропе так быстро, как только мог. Тропа шла вдоль крутой пропасти, которая становилась глубже с каждым моим шагом. Я пробежал еще сто ярдов по краю обрывистого ручья, когда за поворотом увидел лающую Грушу, стоявшую лицом к большому бурому медведю. Собака уже была вся в крови. Хвост поджат. Зубы оскалены, спина выгнута. Я выхватил «Вильгельмину». Катрина подбежала ко мне. Я увидел, как она тянется за своим пистолетом. Я вовремя ударил по её руке, отведя ствол. Выстрел ушел в сторону. — Ты не убьешь медведя из этого, только разозлишь его. Я расстегнул рюкзак, сбросил его и двинулся вперед. Я дважды выстрелил в воздух. Я приготовился к смертельному выстрелу, но знал, что пистолет, даже «Вильгельмина», — не оружие против разъяренного медведя. Одним ударом медведь сбросил Грушу с края обрыва. Я снова выстрелил в воздух, и медведь, удовлетворенный содеянным, скрылся — страх перед человеком всё же оказался сильнее гнева. Затем я увидел медвежонка, притаившегося в зарослях. Он двинулся вслед за матерью.


Катрина перегнулась через край обрыва, крича: «Груша, Груша!» Я заглянул вниз, чтобы посмотреть, что с собакой. Я ожидал увидеть её лежащей на камнях в бурлящей воде в сорока футах под нами. Вместо этого она оказалась на узком выступе: скулила и пыталась зацепиться лапами. Но её задние лапы свисали над пропастью. Я собирался пойти за альпинистской веревкой, но увидел, что она начинает соскальзывать.


Я осмотрел склон так тщательно, как только мог, ища, за что ухватиться. Я увидел расщелину и маленький куст в нескольких футах над выступом. Не густо, но придется довольствоваться этим. Я перемахнул через край обрыва, используя обе руки, как гимнаст. Катрина, должно быть, чертовски удивилась. Но я хотел быть уверенным, что приземлюсь лицом к скале и упаду близко к ней на ноги. Я рассудил, что смогу выжить при падении, если промахнусь мимо выступа или соскользну с него.


Это было похоже на прыжок с парашютом. Я сильно ударился о выступ. Почувствовал, как подкосилось колено, и изо всех сил прижался к скале, отчаянно борясь за равновесие. Я вырвал маленький кустик прямо из скалы. Я уже падал, воображая «комитет по встрече» из черных камней и бушующей воды. Но мой кулак, заклиненный в расщелине, удержал меня. Я подтянул ногу, болтавшуюся в воздухе, обратно на выступ.


Я посмотрел на Грушу. Заменил левую руку правой (в расщелине) и потянулся вниз освободившейся левой, схватил её за ошейник, затащив полностью на выступ. — Неси веревку! — крикнул я Катрине. Я увидел, как она скрылась из виду. — Сидеть, Груша, сидеть! — сказал я скулящей собаке. Если она дернется, все мои усилия пойдут прахом. — Будь храброй! — призывал я её. Глупо было это говорить, но она была напугана и ранена, и я подумал, что властный голос поможет ей успокоиться. Катрина всё еще не несла веревку. Терроризированная собака попыталась дюйм за дюймом подобраться ко мне, но карниз был слишком узким, и она поскользнулась. Я снова потянулся вниз и схватил её за ошейник. — Сидеть, Груша, сидеть! — Ник, вот веревка! — Я увидел, как зелено-фиолетовая альпинистская веревка змеей опускается со скалы. — Еще! — крикнул я. — Оберни свой конец вокруг дерева, но не завязывай!


Теперь началась самая «веселая» часть — наклониться и обвязать веревку вокруг Груши в виде петли-слинга. Я был бы счастливее, если бы мой участок выступа был чуть шире. Мне не нравилось чувствовать, что пятки висят в пустоте. Я просунул руку глубже в расщелину. Она сузилась настолько, что мне пришлось перейти на «ручной замок» (hand jam). Было бы проще, если бы мой кусок выступа и участок Груши не разделял футовый провал пустоты. Я разговаривал с собакой, пару раз погладил её по голове и принялся за работу. Мне пришлось сильно растянуться, чтобы обхватить туловище собаки. Я уже почти обернул веревку вокруг неё, когда моя рука коснулась одной из её ран.


Собака заскулила и попятилась, глядя на меня так, будто я был предателем. Я начал всё сначала.


Со второй попытки мне удалось обернуть веревку вокруг собаки, но теперь нужно было обмотать её еще раз. Сначала я выпрямился и минуту передохнул. Вторая обмотка была не легче первой, но вскоре я закончил с этим и переключил внимание на завершение петли.


Когда работа была закончена, я поднял глаза в поисках Катрины. Её там не было. — Катрина, ты где? — Здесь, у деревьев, — донесся ответ. — Нет. Подойди к самому краю обрыва, чтобы ты видела. Возьми один конец веревки в левую руку, а другой в правую. Подтягивай собаку одной рукой, а другой выбирай слабину веревки. — Она быстро поняла задачу. Я обхватил собаку и помог подсадить её вверх настолько, насколько мог. Катрина тянула. Груша совершила восхождение под жалобное поскуливание. Я ждал. Спустя некоторое время зелено-фиолетовая веревка скользнула вниз прямо перед моим лицом. — Просто надежно привяжи её к дереву! — крикнул я. — Готово.


Я отклонился назад и, по сути, просто взбежал вверх по скале. Когда я перевалил через край, то внезапно почувствовал, как теплые руки обвили меня. — Ты спас Грушу! — В её глазах стояли слезы. — Как можно быть таким храбрым, чтобы прыгнуть с обрыва ради собаки? — Я широко улыбнулся и приобнял её за прекрасные бедра, но она, казалось, этого не заметила. Я отпустил её и подошел осмотреть Грушу. Я прощупал её лапы и ребра. Она много скулила, но я не нашел ничего сломанного. — Она в порядке? — Думаю, да. — Я посмотрел на небо. Облака уже порозовели. — Я должна её помыть и перевязать раны. — Нет. Мы должны найти место для лагеря. Займешься ей там. Нам нужно подняться на следующий уступ горы, там ровно. Там мы сможем добраться до воды и заночевать. — Я указал на склон.


Она еще какое-то время ворковала над Грушей. Затем мы взяли рюкзаки и двинулись вверх по каменистой тропе. Но Груша просто лежала и не двигалась. Я вернулся, присел и взял её на руки. Затем начал подъем по крутой тропе, неся собаку перед собой. Весь путь наверх Груша лизала мне лицо.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Мы с трудом продвигались вверх по крутой тропе. С каждым шагом Груша казалась всё тяжелее и тяжелее. Частью проблемы был шестидесятипятифунтовый рюкзак у меня за спиной. Хотя Катрина ничего не говорила, она поглядывала на меня уже иначе, чем раньше.


— Тот медведь... почему ты в него не выстрелил? — Не лучший вариант. — Ты убиваешь людей без зазрения совести. — Медведица всего лишь пыталась защитить своего детеныша. К тому же, девятимиллиметровый калибр — не то оружие, с которым ходят на медведя. Выстрел мог бы просто остановить зверя на месте, а мы с тобой стояли у самого края обрыва. — Ты мог бы выстрелить этому медведю-убийце прямо между глаз. — Ты пересмотрела вестернов, — сказал я. Я начал было объяснять, но решил оставить эту тему. — Ты начинаешь рассуждать как подружка гангстера. Застрели того, убей этого. А Груша, между прочим, становится тяжелой. — Ну, так опусти её. Не знаю, как ты вообще её тащишь. Мы можем разбить лагерь здесь. — Это неудачное место. Где мы возьмем воду?


Катрина посмотрела на ручей, от которого тропа теперь уходила в сторону. Было очевидно, что склон слишком крутой, чтобы спуститься к воде. Она была умной женщиной и не стала спорить. Я карабкался по скалистому, почти вертикальному участку тропы, заставляя ноги делать шаг за тяжелым шагом.


Когда мы добрались до первого ровного участка земли, я опустил собаку. Катрина сняла рюкзак и принялась ворковать над животным. Я начал осматриваться в поисках места для лагеря. — Идем, Катрина, мы должны найти место для стоянки до того, как стемнеет. — Чем плохо здесь? Это красивая поляна, и здесь светлее. — Вот именно. Мы пойдем вон туда, в густую часть леса. — Я указал туда, где чаща казалась самой темной, и двинулся с места. Она неохотно надела рюкзак и последовала за мной. — Там так темно. — Поэтому нам нужно поторапливаться.


Вскоре мы нашли уютное на вид место на земле, усыпанной сосновыми иглами. Я поспешно отправил Катрину к ручью в ста ярдах от нас, чтобы она занялась «ремонтом» собаки. Я натянул брезент, который служил нам укрытием, и распаковал спальные мешки. В темноте я вырыл небольшую яму для костра и тщательно обложил её камнями из пересохшего русла. Высоко над огнем я подвесил еще один маленький кусок брезента, чтобы рассеивать даже то небольшое количество дыма, которое могло подняться к густым ветвям над нами.


Через несколько минут вернулась Катрина с Грушей на поволке. — С Грушей всё не так плохо, Ник. Ты был таким храбрым. Я никогда не забуду, как ты просто прыгнул с обрыва. Я ценю то, что ты сделал. — Я люблю животных, — сказал я. Она, наконец, начала называть меня Ником. — А теперь как насчет ужина?


Пока она принималась за готовку, я решил осмотреться. Схватив бинокль, я поспешил прочь. Я спустился к ручью и умылся. Груша успела перепачкать меня своей кровью, да и у меня самого прибавилось ссадин. Я несколько раз глубоко отпил ледяной воды. Затем начал оглядываться по сторонам, надеясь найти наблюдательный пункт, чтобы осмотреть местность. Идея заключалась в том, чтобы увидеть неприятности раньше, чем они увидят нас. Я продирался сквозь кусты и спугнул олениху. Она умчалась вглубь леса, мелькнув белым хвостом.


Десять минут спустя я уже готов был сдаться, когда заметил высокое дерево в центре прогала. Это было лучше, чем ничего — а насколько лучше, я бы не узнал, пока не добрался до верхушки. Я взобрался по липким ветвям так высоко, как только смог. Небо в сумерках было глубокого синего цвета, но лес внизу выглядел темным и зловещим. Я достал бинокль и осмотрел то, что было возможно, хотя видно было немного. Я заметил неподалеку скалистый выступ и решил взобраться на него первым же делом утром.


Становилось слишком темно, чтобы что-то разглядеть, поэтому я спустился и направился обратно к лагерю. — Где ты был? Ты чуть не пропустил ужин. Катрина подала сытный ужин: баранину на шпажках и овощи — остатки свежего мяса. Примерно на середине трапезы я снял рубашку. Она еще не просохла, и мне было неуютно в сырой одежде. Я пододвинулся ближе к огню. — Ты замерзнешь.


Я объяснил, что это старый трюк американских индейцев: лучистое тепло от костра согревает лучше, если ты без одежды. Я предложил ей попробовать самой. — Ты выглядишь как полуголый индеец, — сказала она. — В свете костра ты даже кажешься немного красным. — Попробуй, тебе понравится, — подбодрил я её. — Может быть, после ужина я тебя удивлю, — сказала она с улыбкой. — Если я сделаю это сейчас, моя еда остынет.


По правде говоря, на улице становилось довольно зябко. Хотя лучистое тепло и работает, для этого нужен большой костер. Индейцы сжигали по полдерева за раз. Моя спина леденела. Скоро должны были появиться мурашки. Я продолжал свои уговоры. — Ты, безусловно, красивая женщина. — Ты всё еще хочешь, чтобы я сняла рубашку, бедный Джесси Джеймс, — сказала она, заканчивая трапезу. — Если это так хорошо работает, почему ты сам всё еще в штанах? — спросила она. Я быстро скинул штаны и продолжил есть.


— Я не школьница, — произнесла она, снимая блузку. Она постояла секунду, словно ожидая, что что-то произойдет. — Будет работать лучше, если я сниму еще что-нибудь? — О, да, — сказал я, — гораздо лучше. Она расстегнула лифчик, освободив свою великолепную грудь. Её соски съежились от ночного воздуха. — Мне стоит снять и брюки тоже? Это тоже поможет? — О, да, — сказал я, — гораздо лучше. Она расстегнула ремень и молнию на джинсах. — Ты уверен? — спросила она. — Абсолютно. — Знаешь что, мистер Джесси Джеймс? — Нет, что? — невинно спросил я. — Я думаю, что если я сниму штаны, мой зад замерзнет так же сильно, как и твой. — Она весело рассмеялась, сгребла свои вещи и направилась к спальному мешку.


— Иди сюда, Груша, — позвала она. — Ах да, вымой посуду. Ужин готовила я. — Она всё смеялась и смеялась, скидывая брюки и забираясь в спальный мешок. Любой мужчина с меньшим самообладанием, чем у меня, во что-нибудь бы в неё запустил. Я просто сидел. Эта девица была той еще кокеткой. Наконец, я подошел к её спальному мешку. Я протянул руку и коснулся её плеча. Она медленно повернулась, и я обнаружил, что смотрю в дуло её маленького пистолета с перламутровой рукояткой.


— Это не похоже на социалистический пистолет. — Это ревизионистский пистолет. Если ты не остановишься, твое тело, может, и окажется в этом спальном мешке, но твои мозги закончат свой путь вон там, у костра. — В этот момент на меня зарычала Груша. Сейчас она не была моим другом.


— Вы очень симпатичный, мистер Джесси Джеймс, — сказала она, оглядывая меня, — но вы принимаете меня как должное. — Ты бы не стала в меня стрелять, — сказал я. — Это погубит твою миссию. Я потянулся и осторожно вытащил пистолет из её руки, не сводя глаз с её глаз. Я наклонился и расстегнул молнию на спальном мешке. — Я застрелю тебя после миссии, — твердо пообещала она. — Да, возможно, — ответил я, расстегивая мешок дальше. — Не надо.


Я застегнул молнию обратно. — К счастью для тебя, я не такой плохой парень, за какого ты меня принимаешь. Я отошел, залил водой грязную посуду и потушил огонь. Когда я снова подошел к ней, она отвернулась и ничего не сказала. Я решил играть по её правилам. Я забрался в свой спальник и долго лежал на спине, прислушиваясь к звукам ночи, пока не провалился в глубокий сон.


Еще до рассвета я отправился к наблюдательному пункту. Я тихо оделся и надел теннисные туфли, не взяв с собой ничего, кроме бинокля и «Вильгельмины». Груша последовала за мной. Я пытался прогнать её обратно в лагерь, но бесполезно, так что я позволил ей идти со мной. Я двигался через темный лес быстрым, легким бегом. Мои шаги по сосновым иглам были почти не слышны.


Мне не потребовалось много времени, чтобы добраться до подножия утеса, который я приметил накануне вечером. Я думал, Груше ни за что не подняться, но нашелся легкий проход между камнями, который я раньше не заметил. Солнце еще не взошло, когда я достиг выступа. Вскоре заря коснулась своими розовыми перстами вершин далеких гор. Когда стало достаточно светло, я поднес бинокль к глазам и начал систематический осмотр местности. Я увидел лисицу, мелькнувшую на поляне в долине внизу. Несколько минут спустя серна — маленькая, похожая на козу антилопа, ценимая охотниками — медленно прошла мимо, мирно пасясь на далеком горном склоне. Я заметил, как в зарослях скрылся, кажется, зад кабана, но не увидел ни единого признака двуногих существ. Я растянулся на скале. Груша легла рядом. Я долго наблюдал без движения, надеясь заметить дымок от утреннего костра.


Вскоре желудок подсказал мне, что пора возвращаться в лагерь. — Джесси Джеймс любит побродить, — сказала Катрина, когда я подошел. Я задался вопросом, куда же делось имя «Ник».


Мы были в пути около часа, когда вышли к небольшому ручью и пошли вдоль него вверх по склону. Мы прыгали с камня на камень над кристально чистой ледяной водой. Груша шлепала по воде и периодически останавливалась, отряхиваясь прямо на нас. Подъем был тяжелым, но с точки зрения безопасности — более надежным, чем следование по проторенной тропе. Через тридцать минут подъема мы оказались высоко на склоне горы. Катрина указала на далекую гору в соседнем хребте. — Видишь то место? Мой отец и Лис отступали через те горы во время войны. Там похоронено восемь тысяч человек. Еще тысячи остались непогребенными. Стоит ли удивляться, что у нас...


Мы пересекли поляну. Я остановился у края и осмотрелся. Но только когда я изучил далекий склон холма, я увидел первый признак другого человеческого существа. Я сказал Катрине, куда смотреть, и передал ей бинокль. — Пастух, наверное, — сказала она. — В этих горах они еще встречаются. Когда-то здесь жило гораздо больше людей — кто-то бежал от турок, кто-то от других оккупантов, но когда внизу жизнь наладилась, они бросили суровую горную жизнь ради более плодородных равнин.


Я не видел никаких признаков стада. Но само по себе это ничего не доказывало. Я надеялся, что Катрина права. — Пошли, — задумчиво сказал я. — Вы слишком много беспокоитесь, мистер Джесси Джеймс. Я думала, вы сосредоточены на других вещах. — Она улыбнулась мне. — Не напоминай, — буркнул я. — Идем.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Ясный день начал постепенно сменяться облачностью. Мы обошли вершину горы и спустились по крутому склону к седловине, разделяющей нас со следующей горной цепью. Вскоре мы уже прокладывали путь вверх по очередному склону. — Ты не ищешь легких путей, — заметил я. — Ты можешь себе представить, как целая армия движется по такой местности — голодная, атакованная со всех сторон, неся с собой тысячи раненых? Неужели ты думаешь, что в этот раз мы отдадим страну без боя? — Я и сам большой сторонник патриотизма. — Ах, ты не понимаешь… если бы наша страна была такого же размера, как твоя, представь, какое эквивалентное количество людей было бы убито. Некоторое время мы шли молча. Я заговорил первым. — Когда мы прибудем на место? — спросил я. — Завтра. — А когда обед? — От всех этих упражнений я проголодался. — Через пару часов. Следующую милю или около того идти стало легче; мы снова вернулись в мир лесов и ручьев. У небольшого водопада я увидел куницу. Затем начался крутой подъем прямо в лоб горы. Катрине приходилось останавливаться всё чаще и чаще, чтобы перевести дух. Лес начал редеть. Деревья становились всё короче и короче, пока не сравнялись по высоте с кустарником. Наконец они исчезли вовсе, и мы вышли в мир камней. — Остановимся на обед с той стороны, — сказала Катрина. Я кивнул. Мы пробирались через поле огромных валунов, пока не уперлись в крутой обрыв. — Наверх, — скомандовала она. Выглядело это скверно, но, как и многие другие подъемы, на деле оказалось не так сложно, как казалось. Мне пришлось использовать руки всего раз или два, хотя в паре мест мне всё же пришлось подсаживать Грушу.


С края обрыва местность выглядела как еще один каменистый луг, усыпанный такими же большими валунами, что мы видели раньше, но внезапно я остановился и присмотрелся внимательнее: камни были вытесаны в форме огромных саркофагов. По длине они были в рост человека и примерно такой же высоты. У некоторых были двускатные крыши, как у маленьких домиков. Все они были украшены резными барельефами — сценами охоты, изображениями идущих и танцующих людей, битвами, свадьбами и празднествами. Фигуры были вытянутыми и худощавыми, как те, что можно увидеть в готических соборах. — Что это, черт возьми, такое? — спросил я Катрину. — Могилы богомилов, — ответила она. — Их много по всей Боснии. — Но что они делают здесь? Это одно из самых глухих мест в стране. — Ты знаешь, кто такие богомилы? — Смутно. — Это была таинственная христианская секта в средние века, но поскольку они были еретиками, их преследовали все — и христиане, и мусульмане. В основном это были бедные люди: крестьяне, пастухи и мелкие землевладельцы. Ужасные гонения загоняли их всё глубже и глубже в эти горы. В конце концов они вымерли. Никто точно не знает, во что они верили, но некоторые говорят, что они признавали двух богов — доброго и злого, которые вечно борются за господство. Так они объясняли, почему мир столь полон зла. Злой бог побеждал. — Да, — сказал я. — Вспоминаю. Я просто удивился, увидев гробницы здесь. Я помню, читал, что они исчезли пять или шесть веков назад. — Да. Они возникали в разных частях света под разными именами — в Египте, в Малой Азии и на юге Франции. Это была очень древняя секта. Говорят, их праведники или священники воздерживались от мяса и секса. А когда они заболевали, то принимали таинственное причастие и постились до тех пор, пока смерть не забирала их. — Очень мило, — заметил я. — Наверное, поэтому они и вымерли. — Оглядись пока вокруг. Я видела эти гробницы раньше. Я приготовлю обед.


Я бродил среди гробниц. Большинство были такими же, как те, что я увидел первыми — в рост человека и с двускатными крышами, но попадались и высотой со стол, плоские, вроде той, на которой устроилась Катрина, готовя еду. На большинстве плоских гробниц были вырезаны бородатые мужчины с очень сосредоточенными и серьезными лицами. Мы находились в скрытой лощине высоко над долиной, окруженной с трех сторон либо пиками, либо невысокими скалами. Заметить нас можно было только с воздуха. Я сел, прислонился спиной к гробнице, вытянул ноги и расслабился под теплым солнцем. Я был рад, что небо еще не затянуло тучами окончательно. Груша лежала рядом со мной и грызла какую-то неинтересную деревяшку. Мне было хорошо. На мгновение я захотел поверить, что никакой миссии нет — есть только Груша и эта прекрасная женщина. Но пора было двигаться дальше.


Мы начали спускаться с горы. Как говорится, что поднялось вверх, должно спуститься вниз. Для горных походов это истина в последней инстанции. Когда через несколько минут мы остановились передохнуть, я заметил, что раны Груши воспалились. Я ничего не сказал Катрине, решив, что мы займемся ими, когда остановимся на ночлег. — Я думаю, когда мы поднимемся на следующую гору, сможем идти вдоль хребта. Так будет гораздо легче. — Хорошо, — сказал я. — День будет долгим. — Без проблем.


Подъем на следующую гору занял у нас не больше часа. Когда мы вышли на узкую тропу, идущую по самому гребню хребта, я остановился и скинул рюкзак. Присев на корточки, я осмотрел следы. Ботинки с протектором, несколько пар. Их оставили не пастухи, обитающие в этих горах. — Что случилось? — По этой тропе часто ходят. Может, это и пустяки, но смотри в оба. Я достал бинокль и осмотрел окрестности в обоих направлениях. Никого не увидел, но на душе было неспокойно. Следы были свежими. Я снова изучил тропу. Хребет тянулся вдоль гор, которые были ниже тех, по которым мы шли раньше. По обе стороны тропы росли низкорослые, чахлые деревца, дававшие небольшое укрытие, если сойти с пути. Глядя вправо, я мог проследить за тропой в бинокль как минимум на четверть мили, потому что точка, где мы находились, была чуть выше промежуточного рельефа. Я изучил линию хребта дальше. Были видны несколько участков тропы на довольно большом расстоянии от нас. — Как долго мы будем идти по этой тропе? — спросил я. — Как минимум четыре мили. А что? Я никого не вижу, и мы впервые можем идти быстро. Мои ноги так устали от бесконечных подъемов и спусков.


Я прошел по тропе вперед и несколько раз опустился на колено, изучая следы. Почва была каменистой, так что мне пришлось пройти приличное расстояние. — По этой тропе ходят постоянно, — сказал я Катрине, возвращаясь. — Думаю, тебе стоит идти вперед. Я тебя догоню. Я хочу заглянуть вон за тот холм. — Я указал на гору слева от нас. — Хочу убедиться, что у нас никто не висит на хвосте. Будь начеку. Она посмотрела на меня с сомнением, но спорить не стала. Я проводил взглядом её и Грушу, затем спрятал свой рюкзак за низкорослыми елями.


Я побежал по неровной тропе так быстро, как только мог, пока не достиг места, где она уходила вверх к пику. Затем я сбавил темп до быстрого шага и поднялся на гору. Быстро пересек вершину и начал спускаться с другой стороны. То, что я увидел, мне не понравилось. Двое мужчин с охотничьими ружьями двигались по тропе в ста ярдах ниже меня, в ложбине между горами. Я нырнул за камни и посмотрел в бинокль. Они, казалось, никуда не спешили. Видимо, они поднялись по боковой тропе, ведущей на хребет с востока. Ближе ко мне была тропа, уходящая вниз на запад, куда они могли свернуть. Я заметил, что у них нет рюкзаков, а значит, лагерь разбит где-то неподалеку по сторонам хребта. Я искал любые признаки того, что они не просто невинные охотники, какими казались — какую-то особую настороженность или страх. Но с такого расстояния разобрать было невозможно.


Я надеялся, что они свернут на западную тропу и решат мои проблемы. Вопреки словам Катрины, я не люблю убивать невинных гражданских без необходимости. Но это не всегда получается. В шпионаже, как и на войне, хорошие парни часто приходят к финишу последними. У них были охотничьи ружья, а у меня — пистолет, что не оставляло много места для пустых разговоров. Учитывая характер тропы, я не понимал, как могу позволить им идти следом, не будучи уверенным, что это просто охотники; иначе мы превратились бы в сидячих мишеней. Я всё еще спускался к ним, не решив, стоит ли столкнуться с ними по-дружески и посмотреть на реакцию, или же дать деру. Но тут я увидел нечто, заставившее меня замереть — еще двоих охотников. Первые двое остановились на развилке западной тропы, тяжело присели и закурили. Через минуту к ним присоединились остальные двое. Пора было уходить. Я принял решение.


Я быстро взбежал на холм. Добравшись до вершины, я пробрался через камни и стал спускаться так быстро, как только мог. Оказавшись на ровном месте, я припустил бегом к месту, где оставил рюкзак. Я закинул рюкзак на спину и сорвался с места, даже не успев застегнуть пояс. Сначала я шел быстрым шагом, но вскоре перешел на медленный, размеренный бег. Я посмотрел на часы, пытаясь прикинуть, сколько времени у меня есть, чтобы скрыться из виду, прежде чем они достигнут гребня холма. Далеко впереди я видел точку, где тропа наконец скрывалась за скалами. Я знал, сколько мне осталось пройти.


Вскоре я понял, что с такой скоростью мне не успеть. Я перешел на подобие спринта — насколько это возможно с тридцатикилограммовым рюкзаком за спиной. Тропа была каменистой. Требовалась вся моя концентрация, чтобы следить за тем, куда наступаю, и при этом не сбавлять скорость. Первые пару сотен ярдов ноги чувствовали себя нормально, но чем дольше я бежал в таком темпе, тем больше они наливались свинцом. Нужно было бежать быстрее. Я выкладывался на полную. Это требовало таких усилий, что мозг не мог думать ни о чем, кроме движения. Я замедлился настолько, чтобы оглянуться. Никого. Снова прибавил ходу. Секунду спустя я уже был за скалами. Я рухнул на землю, тяжело дыша. Через пару минут я заставил себя отползти назад и выглянуть. Сначала я никого не увидел, но затем показалась голова, а за ней и всё остальное тело. Они не стали долго отдыхать. Я повернулся и посмотрел в ту сторону, куда мне нужно было идти, оценивая ситуацию. Я соскользнул вниз, подхватил рюкзак и двинулся в путь. До следующего выступа было почти так же далеко, как и до предыдущего. Я решил, что нам нужно совсем уйти с тропы и идти по бездорожью, хотя это будет сложнее и займет больше времени.


Я не сбавлял темпа. В коленях появилась слабость, словно внутри они стали ватными, но я продолжал двигаться.


Я задыхался, когда достиг второго выступа. Я уже собирался рухнуть на землю, когда заметил то, чего меньше всего хотел видеть. Тропа делала изгиб в форме «собачьего колена»; еще один её участок был виден с первого выступа. Я снова побежал.


Моя грудь ощущалась как горящая гармонь, когда я наконец добрался до укрытия. Я бросился на землю и минут пять только и делал, что дышал. Затем я сверился с часами. По моим расчетам, я должен был нагнать Катрину примерно через полчаса; я накинул рюкзак и снова двинулся в путь.


Я был так сосредоточен на том, чтобы догнать Катрину, что едва не проскочил мимо неё. Она и Груша прятались в зарослях чахлых елей. — Торопитесь, Джесси Джеймс? — негромко окликнула она. Я увидел её пистолет и потянулся за «Вильгельминой». — Нет, нет, всё в порядке, — сказала она. — Я достала пушку, когда услышала твое приближение. Я подошел и сел рядом с ней. — По тропе за нами идут четверо с охотничьими ружьями. Нам нужно найти безопасное место на ночь. — Я тоже видела людей: охотника, пару туристов с рюкзаками. Может, это ничего не значит, но как я могу знать наверняка? — Она помолчала, а затем продолжила: — Думаю, я знаю место, где мы можем заночевать.


Она достала топографическую карту и указала сначала на то место, где мы находились, а затем на место стоянки. Я изучил контурные линии. Добраться туда будет непросто, но, судя по одной только карте, выбранное ею место выглядело удачным — и безопасным, и скрытым. — Туда, — сказал я, указывая на запад. Я встал и приготовился к переходу. — Но откуда ты знаешь, что мы сможем там спуститься? — С веревкой я могу спуститься с любого утеса в этих горах. Идем. Мы продирались сквозь густые липкие деревья около пятидесяти ярдов, пока не достигли края обрыва. Я лег на живот и высунулся так далеко, как только мог. Всё выглядело не слишком плохо. Высота около пятидесяти футов, и был только один коварный выступ, с которым нужно было разобраться.


— Умеешь спускаться на веревке? — спросил я. — Нет. Но я знаю, что это такое. — У нас нет времени на уроки. Я тебя спущу. Не бойся упасть. Бойся врезаться в скалу. Всё время стой лицом к обрыву и отталкивайся от него ногами. Я закрепил петлю. — Там есть только одно сложное место. Не торопись, когда будешь проходить над выступом. Возможно, нам придется поправлять веревку. Я обмотал веревку вокруг небольшого дерева и надежно уперся ногами. Она просто стояла, поэтому я указал на край обрыва. Она посмотрела на меня. Я жестом велел ей шевелиться, и она храбро перелезла через край. Я отклонился назад, нависнув над обрывом, чтобы следить за её продвижением. Если не считать некоторых заминок при прохождении выступа, проблем не возникло.


Следующей была очередь Груши. Я был впечатлен выдержкой собаки. Всё могло обернуться полным кошмаром. На деле же собака доставила мне лишь одну неприятность, и то наверху, когда веревка задела медвежью царапину. Груша смотрела на меня большими испуганными глазами, когда я переправлял её через край, но она не лаяла и не скулила. С выступом возникла та же заминка, что и с Катриной, но она спустилась нормально. Затем я спустил рюкзаки.


Я уже начал думать, что всё пройдет как по маслу, когда рюкзаки зацепились. Мне пришлось самому лезть за край. Я закрепил веревку, оставив небольшой запас. Спустился по обрыву, высвободил рюкзаки и уже начал подниматься обратно, когда ноги выскользнули из-под меня. Я врезался в скалу, но не слишком сильно. Больше проблем не было. Я спустился на веревке к остальной части экспедиции, раз за разом отталкиваясь от скалы ногами и позволяя веревке скользить сквозь пальцы.


Спустившись по обрыву, мы выиграли массу времени. Остаток пути вниз был похож на беспорядочный спуск. Склон был крутым и каменистым, но деревья становились крупнее, давая нам больше пространства для маневра. Я поскользнулся на гравии и ободрал руку, пытаясь помочь Груше спуститься по камням. — Несчастный случай, Джесси Джеймс. Но у меня для тебя приятный сюрприз. Я дружелюбно, с сальным намеком посмотрел на неё. — У тебя на уме только одно. Я имела в виду место для стоянки. — Я уверен, что это отличное место, — хрипло сказал я. — О, Джесси Джеймс, ты немного сумасшедший, — ответила она.


Я не знал, чего ожидать от стоянки, но почувствовал запах раньше, чем увидел её — слабый запах тухлых яиц. А затем я увидел бурлящие горячие источники и три нефритово-зеленых пруда, дымящихся в прохладном воздухе. Каждый пруд перетекал в следующий, расположенный ниже; затем они соединялись с небольшим пресноводным ручьем. Они приютились у подножия утеса, белые камни которого были покрыты синим и зеленым мхом. Вода слегка капала с покрытого мхом утеса в ручей. В нескольких футах от нас был небольшой водопад — вода в нем, вероятно, была такой же холодной, какой горячей была вода в прудах.


— Мой отец открыл это место. Он был в дозоре, и их отрезала ужасная буря. Они были легко одеты и замерзли бы насмерть, если бы не погрузились в эти пруды почти на двадцать четыре часа, пока буря не утихла. Я присмотрелся к источникам. Было видно, как вода пузырится, поднимаясь со дна. На самом деле пахло не так уж плохо. В любом случае, это была небольшая цена за горячую ванну посреди глухомани.


— Мой отец никому не рассказывал об этом месте. Он приходил сюда с моей матерью. Он чувствовал небольшую вину, но хранил это в секрете. Смотри. Здесь так красиво, и совсем рядом пресная вода. После того как отмокнешь, сможешь ополоснуться под тем маленьким водопадом. — Она была возбуждена, как ребенок. Даже Груша радостно залаяла.


Я посмотрел на небо, которое уже стало темно-серым. — Нам лучше обустроить лагерь, прежде чем мы начнем плескаться. Это не заняло много времени, но нам требовалось больше дров, поэтому я отправился на поиски, заодно осматривая окрестности. Нужно знать местность. Место было прекрасным — деревья, трава и источники; оно было скрытым, но в то же время являлось потенциальной ловушкой. Я хотел убедиться, что у нас есть «черный ход». Я обследовал основание утеса, пока не нашел то, что искал, и направился обратно к лагерю. Одежда Катрины лежала кучей на земле возле её спального мешка. Я понял, что меня ждет еще один приятный сюрприз. Я подошел к прудам и снял обувь и носки. Я видел, как Катрина расслабляется в воде.


— Эй, Джесси Джеймс, — позвала она. Она выбралась из пруда, выглядя как богиня. Мое тело было словно железные опилки перед магнитом. Она подошла ко мне и встала надо мной, улыбаясь. Я потянул её вниз, к себе, скользя рукой по её лоснящемуся телу. Она откинулась на траву, выгнув спину, её грудь вздымалась и опускалась, как океанский прибой. — Мне так хочется в постель, — сказала она и изящно зевнула. — Тебе хочется в постель, — сказал я, — но я не думаю, что ты хочешь спать. Я опустил руку ниже. Её «источник» был таким же горячим и влажным, как тот, что находился в нескольких ярдах от нас. Я наклонился и нежно поцеловал её в губы. Она протянула руку и провела мокрой ладонью вверх-вниз по моим штанам, явно довольная тем, что обнаружила. Я скинул рубашку и встал, чтобы снять штаны. Она помогала, дергая за края брюк, и в конце концов мы избавились и от белья.


— Что это? — спросила она, указывая на Пьера и Уолдо. — Это оружие, бомбы, — сказал я. — Я не могу носить их просто в кармане. Она вскочила и побежала к дымящемуся пруду. Я последовал за ней, но прихватил с собой «Вильгельмину». — Тебе нравится заниматься любовью с бомбами, но что происходит, когда тебе хорошо? Они взрываются вместе с тобой? — Она рассмеялась. Я потянулся, схватил её за ногу, затащил под воду и окунул с головой. Она вынырнула на поверхность и уже собиралась закричать, но в последний момент сдержалась. Думаю, даже она понимала, что шутки шутками, но осторожность превыше всего. Она посмотрела на меня оценивающе, затем протянула руку и неловко подержала мою ладонь секунду. — Ты очень симпатичный, Джесси Джеймс. Я потянулся и схватил её, заключая в объятия. Она была скользкой и мокрой. Я утянул её под воду вместе с собой. Не знаю, как это делают дельфины, но это было именно так — сплошные брызги и сплошное удовольствие.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Утром Катрина так и светилась улыбками. События прошлой ночи, наконец, положили конец нашей маленькой частной войне. Она приготовила нам сытный завтрак, заботливо обработала раны Груши и помогла мне собраться.


Первая часть пути была крутой, усыпанной валунами и заросшей коварными лианами, которые только и ждали случая, чтобы подставить подножку собаке или человеку. После изнурительного подъема, длившегося час и сорок пять минут, мы остановились на ровном месте передохнуть.


Катрина отвинтила крышку на конце рамы своего рюкзака и вытащила карту. Она впервые показывала мне именно эту карту. Она состояла из двух частей: самой карты и накладки-кальки. Сначала было трудно понять, как они совмещаются. На прозрачной накладке было нанесено линий двадцать или двадцать одна. Я знал, что большинство из них ничего не значат, но не был уверен, какие именно. После того как она объяснила мне, как интерпретировать карту, мы расстелили её на земле и изучили маршрут. Путь предстоял тяжелый, но не долгий — чуть меньше шести миль. На топографической карте наш пункт назначения выглядел как классическая ледниковая «висячая долина», что означало, что она заканчивается высоко над нынешним дном основной долины. Эта долина была неглубокой, а местность вокруг — дикой. Нам предстояло взобраться на утес в самом конце долины.


— Мой отец никогда там не был, но Лис говорил ему, что там есть заросшая тропа. — Она провела ногтем по линии, ведущей от точки на хребте вниз в долину. — Я планировала зайти отсюда, но нас вытеснили с тропы на гребне. Теперь я не уверена, какой путь туда лучший.


Я внимательно изучил карту. — Ясно, — сказал я. — Я всё просчитал. — Я показал ей маршрут. — Нам придется подождать, пока мы не увидим часть пути своими глазами, чтобы убедиться. — Похоже это на подходящее место для секретного разведывательного поста нацистов? — спросила она. Я снова взглянул на карту. — Вполне может быть, — ответил я.


Мы надели рюкзаки и продолжили подъем. — Один вопрос не дает мне покоя, — сказал я. — Как нацистам удалось заставить столько талантливых людей стать предателями? — Ты хоть знаешь, как всё было запутано в нашей стране во время войны? Когда нацисты вторглись, они застали несчастную, дезорганизованную страну; вот почему поначалу им было легко. Некоторые этнические группы даже приветствовали нацистов, думая, что смогут использовать их для уничтожения других групп, которые они ненавидели. Лис возглавил одну группу сопротивления, но их были десятки — монархисты, коммунисты, националисты — от каждой этнической группы. Иногда эти группы сражались с нацистами, но так же часто они воевали друг с другом. Они выдавали друг друга немцам, даже сотрудничали с нацистами, создавая объединенные штабы. Царила ужасная неразбериха.


— Лис победил не столько потому, что был коммунистом, сколько потому, что только его группа объединяла все этнические линии. Он переубедил многих людей. Некоторые сотрудничали с нацистами, немногие продолжали делать это и дальше. Нацисты их шантажировали. Возможно, нацисты держали в заложниках их семьи, но какова бы ни была причина, они предали Лиса. Однако они никогда не признавались в своих преступлениях. Некоторые из них были ведущими партизанами, претендовавшими на высокие посты в правительстве Лиса. Они много лет жили в мире. Затем каким-то образом КПРЛ заполучила копии документов, подробно описывающих их сотрудничество с нацистами, и начала их шантажировать. Мой отец считает, что это произошло в 1957 году, и он верит, что КПРЛ передала свои архивы КГБ.


— Вот в чем ключ: Лис порвал со Сталиным в 1948 году и вычистил всех сторонников «Дядюшки Джо». Ты понимаешь, что это значит? В моей голове словно зазвонил колокол. Я сказал: — Те, кто был под контролем, избежали всех антисталинских чисток Лиса. Они сами в 1948 году еще не знали, что снова станут предателями. — Именно. Вот почему Лис не мог доверять никому, кроме моего отца; он знал, что мой отец не из их числа. — Значит, внезапно Лис обнаружил, что все его уловки по устранению КПРЛ и КГБ оказались напрасными. Сначала он проглотил свою гордость и попросил помощи у твоего отца, а потом снова наступил себе на горло и велел твоему отцу просить помощи у нас. — Да, — сказала она. — Тот «подконтрольный», который признался Лису, всегда чувствовал вину. Мой отец считал, что он признался бы раньше, если бы Лис был более понимающим; тогда бы их разоблачили еще много лет назад. В любом случае, этот человек знал, что здесь находится копия документов, потому что он был на разведпосту в ту ночь, когда нацисты уходили. Он даже возвращался и проверял, на месте ли они, но не сжег документы, а перепрятал их. Все эти годы он собирался признаться, но мужество покинуло его, пока он не оказался на смертном одре.


— Но разве он не знал, кто остальные «подконтрольные»? — спросил я. — Он не сказал. Нам в любом случае нужны доказательства против них. Теперь, когда я видел всю картину целиком, мне оставалось только позаботиться о том, чтобы победили хорошие парни. — Вы собираетесь опубликовать эти документы? — спросил я. — Да.


После получаса крутого подъема я почувствовал голод. — Давай сделаем перерыв, — предложил я. — Ладно, хорошо. Но, пожалуйста, взгляни на Грушу. Её раны выглядят более воспаленными. Перекусив орехами и сухофруктами, я подозвал Грушу, но я и так знал, что увижу. Порезы стали хуже. Я нанес еще немного мази и насыпал антибиотик в порошке на её кусок колбасы. — Если это не поможет, нам придется отвезти её к ветеринару, когда выберемся из гор, — сказал я. Я пару раз похлопал собаку по голове. — Ник, я вижу, как ты заботишься о Груше, как рискнул жизнью, чтобы спасти её, сколько раз тебе приходится её нести. Ты плохой человек, но ты начинаешь мне нравиться. Груша для меня — утешение. — Нам пора двигаться, — сказал я. Всё это было очень мило, но я помнил, что даже Гитлер любил собак и розы. Я дал ей еще один жирный кусок колбасы. У меня были планы на Грушу, и я хотел, чтобы она была достаточно здоровой, чтобы идти самой.


Когда мы двинулись вверх на гору, Катрина дружески хлопнула меня по заднице. Идеи женской эмансипации добрались и до экзотической Югославии. Через несколько минут мы поменялись местами — я пошел первым. Эта последняя гора была массивнее и тяжелее всего, что нам встречалось до сих пор. Я весь взмок от пота, но чувствовал себя отлично. Те долгие горячие ванны в источниках прошлой ночью сделали свое дело.


Мы забирались всё выше и выше. Не оставалось ничего другого, кроме как переставлять одну ногу за другой и не думать о том, что впереди. Катрина была в хорошей физической форме, но ей приходилось останавливаться всё чаще и чаще. Подлесок из кустарников и деревьев был особенно густым и труднопроходимым. Мы не видели никакой живности, кроме пары диких кабанов у ручья. Они почти не обратили на нас внимания, жадно лакая прохладную, освежающую горную воду. Через полчаса мы достигли утеса у входа в долину и рухнули на землю для крайне необходимого отдыха. Я посмотрел на утес. Высота была около пятидесяти футов. Я мог взобраться на него без веревки, но не думаю, что Катрина смогла бы, и, конечно, Грушу и рюкзаки пришлось бы затаскивать наверх. Осматривая скалу, я заметил, что мы сможем просто зайти наверх пешком, если пройдем еще пару сотен ярдов, а затем вернемся по расщелине.


— Утес выглядит не таким уж плохим, — сказала Катрина. — Этот сложнее, чем кажется. Большинство из них проще… — начал было объяснять я. — Он не выглядит трудным, — упрямо перебила она. — Нет, — сказал я, — в этом-то и дело. Его вид обманчив. — Я снова оглядел его. — Я-то справлюсь легко, но ты, к примеру… — Я смогу подняться. — На этом утесе плохо учиться. Но это не важно, потому что мы можем зайти наверх, если спустимся к тем деревьям. — Эх, Джесси Джеймс, ты становишься ленивым. Тебе не хочется тащить Грушу и рюкзаки. Я поднимусь, нет проблем. — Зачем штурмовать скалу, если можно обойти и сэкономить силы? — Ты иди своим путем, а я пойду своим. — Она перекинула веревку через плечо, надела рюкзак и начала подъем. Я крикнул ей: — Сними рюкзак! — Она разозлилась, но поставила рюкзак на землю. Затем снова начала карабкаться.


Я знал, о чем она думает: она в отличной форме, профессиональная танцовщица, гибкая, сильная, с хорошим чувством равновесия. Во всем этом она была права. На свете много скал, которые она могла бы покорить на одной этой самоуверенности. Но утес перед нами не входил в их число. Ей не хватало одного важного условия — опыта. — Это коварный кусок скалы, — сказал я, давая непрошеный совет. — Здесь легко выбрать неправильный подход. Убедись, что сможешь вернуться из любого движения, прежде чем его сделать. Полагаю, я мог бы заставить её пойти легким путем, но так она гарантированно получила бы урок, стоящий десятка тех, что мог преподать я. Я достал из рюкзака немного кураги и стал наблюдать за развивающейся драмой.


Держалась она довольно неплохо. Было видно, что, несмотря на браваду, она осторожничает. На высоте около тридцати футов она совершила первую ошибку. Затем она испугалась и совершила вторую — «прилипла» к скале. Единственное, чего нельзя делать, — это распластываться по скале; центр тяжести должен всегда находиться над стопами. «Верь своим ботинкам», — как нам всегда твердили. Еще одна ошибка — и она окажется у подножия утеса.


Я понимал, почему она выбрала именно этот маршрут, но ни один опытный альпинист не пошел бы по нему. Тем не менее, я не собирался шевелиться, пока она не попросит о помощи. Я наблюдал, как она шарит руками в поисках зацепок, всё еще боясь отклониться от скалы и тем самым сделать свое положение более устойчивым. Теперь она распласталась на каменной стене, вцепившись в неё изо всех сил. Я видел её напряжение. Посмотрел на часы. Нужно было рассчитать точно, иначе она могла сорваться. Я этого не хотел. — Помощь нужна? — спросил я наконец. Молчание. Но мне показалось, что она плачет. Она вовсе не хотела умирать. — Ты всего в тридцати футах от земли, — сказал я. — При падении есть шанс выжить. — Сукин сын! — выцедила она сквозь зубы. Казалось, она собирает все силы для еще одного, очень рискованного движения. Оно было бы рискованным даже для профессионала. Упрямства ей было не занимать. — Не делай этого, Катрина. — Я сейчас упаду, — произнесла она, не шевеля ни единым мускулом.


Я начал подниматься по скале, рассудив, что это самое близкое к просьбе о помощи, чего я от неё дождусь. Лезть было довольно легко, пока я не оказался в шести футах от неё. Я остановился, чтобы перевести дыхание. — Ты знаешь, что такое «расклинивание» (jam)? — спросил я.


— Нет. — Если ты сожмешь кулак, он зацепится за что-нибудь? — Нет. — Можешь дотянуться до какой-нибудь щели, трещины, до чего угодно? А потом расправить ладонь. — Я не знаю, не знаю, — ответила она.


Я пробрался чуть выше, вцепившись кончиками пальцев в две узкие расщелины и упершись правой пяткой в крошечный скальный выступ. Я не мог подобраться к ней вплотную, не рискуя застрять так же, как она — скала была слишком гладкой. Я немного переместился и, наконец, увидел возможный путь. Нужно было спешить.


— Катрина, мне нужна веревка, — сказал я, когда снова оказался рядом с ней, но теперь уже с другой стороны. Я просунул ногу под веревку и медленно подтолкнул ее вверх по ее руке. — Слушай, Катрина, тебе придется проявить недюжинную храбрость. Подними правую руку ровно настолько, чтобы я мог просунуть веревку мимо. Сначала сдвинь левую руку на два дюйма влево. Чувствуешь трещину? — Да. — Осторожно засунь в нее руку. Нет, заклинь руку. — Когда она закрепилась, я дернул веревку. На секунду она потеряла равновесие. Я видел, как она отклонилась от скалы, но она удержалась. Я начал беспокоиться. Казалось, она слабеет. Оставалось только одно.


— Похоже, ты упадешь раньше, чем я тебя спасу, Катрина. — Она ничего не ответила, и я решил, что она слишком устала, чтобы злиться. Но мне нужно было разозлить ее. Гнев придает сил, а Катрине в этот момент их требовалось очень много. Я начал с оскорблений, стараясь, чтобы каждое мое слово било точно в цель. Затем я оскорбил ее отца. Ее лицо начало краснеть, а глаза гневно сверкнули. Затем последовало самое страшное оскорбление: я напал на ее страну и высмеял ее соотечественников. Это сработало.


— Сукин сын, — выцедила она сквозь зубы. Ее трясло. Теперь мне оставалось только направить ее гнев в энергию. — Я удивлен, что ты все еще держишься. Думал, ты уже давно на дне, — сказал я, спускаясь до ее уровня и заходя сзади. Это были своего рода интимные объятия. Я обвязал ее веревкой. — Ладно, отпускай. — Но она не отпускала. Я не уверен, не могла она этого сделать или не хотела, но мне пришлось выбить ее ноги из опор. Она отвалилась от скалы. Затем я отпустил один конец веревки, и она пошла вверх, пока я спускался. Когда она достигла вершины, она несколько минут висела там неподвижно, прежде чем смогла собраться с духом и перевалиться через край.


Мне потребовалось некоторое время, чтобы поднять Грушу и рюкзаки. Затем я сам взобрался наверх без веревки, как обезьяна. Она лежала на траве и плакала. Она смотрела на меня огромными, обиженными глазами. — Ты едва не погибла из-за этой выходки и чуть не провалила миссию, — сказал я. — Как профессионал ты должна усвоить одну вещь, Катрина: эта работа и так достаточно опасна, чтобы еще и рисковать понапрасну. — Я правда думала, что смогу залезть. Я была очень осторожна. — Мы все совершаем ошибки. — Почему ты оскорблял меня и говорил все те ужасные вещи? — спросила она, собирая свои вещи. — Мне нужно было тебя разозлить. — Ты говорил это, чтобы разозлить меня? Но зачем? — Катрина, ты боялась шевельнуться. Мне нужно было заставить тебя двигаться, иначе ты бы упала. Твоя ярость дала тебе силы и присутствие духа, чтобы преодолеть этот выступ. — Она замолчала и на мгновение задумалась. Затем посмотрела на меня почти застенчиво. — Спасибо, — тихо сказала она. — Спасибо за меня и за Грушу. — С этими словами она встала, вскинула рюкзак на спину и стала ждать меня. Я не был уверен, но, кажется, это означало, что мы снова в ладах. С Катриной никогда нельзя было знать наверняка.


Некоторое время мы шли молча. Но вскоре Катрина сказала: — Мы почти на месте. Это прямо за теми деревьями. Мы прошли через остаток леса и вышли на поляну.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Посреди поляны под лучами полуденного солнца грелись около дюжины богомильских гробниц. С этой поляны я впервые смог увидеть очертания долины. Утесы были высокими и крутыми. Над ними едва виднелись вершины нескольких гор. Я понял, почему и богомилы, и нацисты выбрали это место. В ручье, протекавшем по дальней стороне долины, было вдоволь воды. Утесы, не представлявшие особой проблемы для небольшого числа знакомых с ними людей, были грозным препятствием для крупных сил, пытающихся захватить долину. Пики, если проложить к ним тропы, обеспечивали бы обзор окружающего ландшафта на триста шестьдесят градусов.


— Мне лучше осмотреться, — сказал я Катрине. Я оставил её на поляне, а сам обошел долину. Я не нашел никаких свидетельств того, где именно находился немецкий аванпост, но обнаружил у основания утеса сильно выветренные каменные ступени, которые, как я подозревал, были вырублены богомилами еще шестьсот лет назад. Казалось ироничным, что нацисты, бывшие здесь тридцать лет назад, не оставили видимых следов, в то время как плоды труда богомилов были заметны повсюду.


Я вернулся на поляну. Катрина сверялась со своими картами и отмеряла расстояние шагами. Я наблюдал, как она закончила свою работу и остановилась перед гробницей с плоским верхом. Груша радостно бегала вокруг. На данный момент её воспаление, казалось, утихло. Вид Катрины, склонившейся над гробницей, вызвал во мне внезапное желание, которое я не мог игнорировать. Я подошел к ней сзади; она обернулась и одарила меня дружеской улыбкой.


— Я рада, что мы наконец-то добрались, — сказала она. — Это здесь. — Она указала на гробницу. — Они должны быть зарыты в гробнице. Зарытые документы были совсем не тем, что занимало мои мысли. — Ник, ты как-то странно на меня смотришь. С тобой всё в порядке? Я многозначительно взглянул на гробницу. Она тоже посмотрела на неё. — О чем ты думаешь? — спросила она, когда я обнял её и прижал к себе. — О, не сейчас. — Она поцеловала меня. — Вечером, Ник. — Она снова поцеловала меня и прижалась ко мне удивительно сильно. — Сначала мы должны выполнить свой долг, — сказала она. Я расстегнул её блузку. — О, Ник, не сейчас. Вечером. — Я расстегнул её лифчик, обнажив её полную, прекрасную грудь. — О, Ник, нет. — Я взял её грудь в руки и поцеловал её в шею. Мы покачивались взад-вперед. Я потянулся вниз и расстегнул её ремень. — Ник, нет, — говорила она, но её напряженное, податливое тело посылало совсем другой сигнал. — Ник, ты серьезно — прямо здесь? — Она взглянула на гробницу. Я расстегнул молнию на её брюках и погладил гладкую кожу её живота. — Ник, а вдруг нас увидят те пастухи? — Мы всё равно собираемся осквернить гробницу, верно? Так мы хотя бы умрем счастливыми. Я спустил её брюки, наклонился и поцеловал её в живот. Она вздрогнула. — О, Ник, будет холодно. Я спустил её трусики до щиколоток и уложил её спиной на гробницу. — Будет тепло, — сказал я, быстро сбрасывая одежду. — О, Ник, ты такой красивый. — Ты красивее, — ответил я, растягиваясь на гробнице рядом с ней.


Она взяла меня в руку, пока я ласкал её. Она вздохнула и расслабилась. Я осторожно подтолкнул её, чтобы она перевернулась на живот, и она охотно подчинилась. Я медленно массировал её спину, не переставая восхищаться атласной гладкостью её кожи. Она мурлыкала как кошка и выгибала спину. Я воспользовался этой возможностью, чтобы протянуть руки под неё и погладить её великолепную грудь. Она снова застонала. — О, Ник, — прошептала она. — Пожалуйста, не останавливайся. У меня не было ни малейшего намерения останавливаться. Мы оба были охвачены наслаждением, которое получали от тел друг друга. Я обхватил её за живот и притянул к себе спиной. Она извивалась, притираясь всей спиной к моему торсу. Мы оба дрожали от взаимного восторга. Затем внезапно она поманила меня своими прелестными ягодицами. Я с готовностью подчинился. Очень нежно я пригнул её голову и плечи ниже, так что она оказалась под более острым углом. Передо мной были две золотистые сферы, сияющие в солнечном свете. Я положил обе руки на изгиб её бедер и вошел в неё. Она ахнула от неожиданности. Затем медленно она включилась, подхватывая мой ритм. Мы двигались как одно целое, не замечая ничего вокруг, смакуя совершенство момента. Затем, словно по негласному сигналу, мы начали двигаться с нарастающей настойчивостью, каждый желая удовлетворить потребность другого. Мы довели себя до исступления, и в тот момент, когда я подумал, что больше не выдержу, в моей голове словно вспыхнула тысяча огней, посылая волны удовольствия по всему телу.


Катрина испустила долгий, тяжелый вздох, её тело дрожало подо мной. Я нежно поцеловал её за каждым ухом. Она перевернулась на бок и улыбнулась мне. Затем она наклонилась, чтобы поцеловать меня в нос, а потом в губы. После этого она положила голову и задремала. Я последовал её примеру мгновение спустя.


Когда я проснулся через несколько часов, Катрина сидела на краю гробницы, щекоча мне подколенные впадины травинкой. Я бросился к её прекрасному обнаженному телу, но она выскользнула из моих рук и надела трусики. — Хватит баловаться. Пора искать документы. Кроме того, для этого будет время позже. — Она вызывающе улыбнулась, указывая на гробницу. Она была права; время будет позже. Я подошел осмотреть её. Верх представлял собой цельную каменную плиту длиной семь с половиной футов пыльно-оранжевого цвета. Я присел, чтобы рассмотреть поближе, как крышка пригнана к остальной части гробницы. Боковые стороны спускались вниз, перекрывая основание примерно на четыре дюйма. Я подошел к одному концу. Встал в позу, чтобы поднять её. Проверил захват, сделал несколько вдохов и потянул. Ничего! Я наклонился и посмотрел еще раз. Решил, что просто недостаточно сильно потянул. Я не видел, чтобы она была как-то заперта.


Я вернулся на место и потянул. Секунду ничего не происходило. Затем массивная глыба приподнялась. Вырвался влажный воздух с запахом земли. Я сдвинул плиту в сторону, меняя захват по мере необходимости, пока она не соскользнула на землю рядом с гробницей. Затем я заглянул внутрь. Я ожидал увидеть либо бумаги, либо ящик, но вместо этого там были только камни и грязь. Я повернулся к Катрине. — Ты уверена, что это то самое место? — Да, конечно. Ты думаешь, я идиотка? Я просто посмотрел на неё. — Я уверена, что они под этими камнями и землей, — сказала она. — Да, но как глубоко? — Я вздохнул и подошел к ней. — Я хочу свериться с картой, прежде чем перекопать тут всё. Она дала мне карту. Она была права; это было то самое место. — Доставай кухонные принадлежности, — сказал я. — Почему бы нам не поесть после того, как закончим копать, мистер ленивые кости? Я подошел к снаряжению и вывалил его на землю. Покопался, пока не нашел неглубокий металлический котелок. Затем я отправился к ближайшей группе деревьев, нашел ветку подходящего размера и через пять минут соорудил прочную самодельную лопату.


Когда я вернулся к гробнице, я прогнал Катрину. — Будем работать по очереди, — сказал я. — Почему бы тебе не приготовить нам ужин? Затем я принялся за работу. Я подозревал, что если они дали себе труд это закопать, то закопали глубоко. Час спустя я всё еще усердно работал лопатой и понял, что моё чутье меня не подвело. Катрина принесла суп. Я сидел на траве, пока она начала копать. — Почему бы тебе не надеть что-нибудь? — сказала она, оглядывая меня. — Сначала я схожу к ручью. — Ник, Груша ведет себя нервно. — Ладно, — сказал я, — я осмотрюсь, когда вернусь. Я минуту понаблюдал за собакой и пошел умываться. Я взял с собой «Вильгельмину». Пока я плескался в ледяной воде, я следил за утесом, но ничего не заметил. Я вернулся, оделся и взял бинокль.


Уже смеркалось, когда я начал подъем к основанию южного утеса. Я нашел то, что показалось мне еще одной древней тропой, едва заметной и заросшей. Вскоре я обнаружил тропу, которая, казалось, была высечена в древней скале. Я поднимался четверть мили, пока не достиг места, заблокированного обвалом. Я достал бинокль и долго изучал пересеченную местность, сами утесы, горные пики и то, что мог разглядеть в долинах. Затем я вернулся туда, где копала Катрина. Некоторое время я наблюдал за ней. Она выглядела прекрасной, даже когда раскапывала могилу. — На что ты смотришь, Джесси Джеймс? У меня в штанах нет никакой ОЗНА. Почему бы тебе не пойти покопать? — Скоро пойду, — ответил я. Я хотел осмотреть конец долины. Я всегда проверяю наличие пути к отступлению, а когда я беспокоюсь — проверяю, чтобы их было два. Я хотел убедиться, есть ли там тропа, о которой мы спорили, и можно ли ею пользоваться. Когда я вышел из-за деревьев на краю обрыва, я остановился, чтобы осмотреть долину внизу. Я тщательно всё просмотрел, но не увидел никаких признаков жизни, кроме тонкого дымка от далекого костра.


Я двинулся влево, ища тропу, о наличии которой догадывался. Мне не потребовалось много времени, чтобы найти её. Я прошел по ней приличное расстояние вниз по склону. Она была вполне проходимой, так как её активно использовали для доставки припасов и богомилы, и нацисты. Также она использовалась как оленья тропа; там были десятки следов.


Когда я вернулся, Катрина всё еще копала, и на её лбу поблескивал пот, несмотря на прохладу ночного воздуха. — Помогай, — сказала она. — Через минуту. Я хочу настроить камеру. — Что угодно, лишь бы не работать. Света недостаточно. Тебе придется ждать до завтра. — У неё есть вспышка, — сказал я, доставая камеру и устанавливая её. Она выглядела как обычная 35-миллиметровая однообъективная зеркалка. Но, конечно, она таковой не была. И штатив для документов не выглядит как штатив, пока его не разложишь и не соединишь с частью чехла камеры. Пленку, которую я использую, довольно трудно проявлять, и в рулоне сто двадцать кадров. — Ник, я устала, и уже темнеет, — сказала Катрина, тяжело дыша. — Хорошо, — сказал я. — Я продолжу. — Посмотри на Грушу, а? — попросила она, выбираясь из гробницы. Я подозвал Грушу и осмотрел её. Её раны снова воспалились, несмотря на всё, что мы делали. Я надеялся, что она выдержит остаток пути. Свои мысли я придержал при себе. — Лучше отведи её к ручью, когда пойдешь умываться. Снова промой раны, — сказал я. Я забрал лопату у Катрины. Она поцеловала меня в щеку; она вся была в поту. Я оценил наш прогресс. Мы углубились уже примерно на четыре с половиной фута. Я гадал, не пробили ли они дно гробницы, чтобы закопать всё еще глубже. Я начал копать. Поймав ритм, я стал работать лопатой всё быстрее и быстрее. Я снял рубашку. Я был уже на глубине семи футов когда я услышал, как моя самодельная лопата скребнула по металлу. Пять минут спустя металлический ящик с бумагами уже стоял на земле рядом с гробницей. Идея с гробницей была отличной. Она защитила ящик и бумаги так, словно они находились в сухой пещере.


Ящик был заперт на навесной замок, поэтому я разбил его камнем. Катрина вытащила пакеты в промасленной бумаге. Я вытянул похожий пакет и надорвал обертку. Оттуда посыпались тысячи немецких марок времен Второй мировой войны. Я наблюдал, как Катрина просматривает бумаги.


— Это они, — сказала она. — То, на что мы надеялись, но здесь так много материала. Это отчеты о деятельности «подконтрольных». Имен я не вижу... А, да, вот, нашла. Этот человек сейчас возглавляет военно-воздушные силы. — Она была возбуждена.


— Знаешь, — сказал я, — надежнее всего было бы сфотографировать материалы и закопать их обратно. Так они никогда не узнают, что они у тебя, пока документы не будут опубликованы.


— Нет. Мне нужны подлинники. Это нам поможет. Но всё равно сфотографируй их.


— Выбери самые важные бумаги. У меня всего двести сорок кадров, а тут, на вид, пятьсот или шестьсот страниц.


Следующий час я провел, фотографируя страницы, которые она мне подавала. Я был уверен, что мы засняли всё необходимое.


— Изначально их было восемь, — сказала она. — Не знаю, чему больше удивляться: тому, как их много, или как мало. Один погиб во время войны. Другой — тот самый человек, который признался Лису. Третий — Дейер. Он глава одной из республик. Они сменяют друг друга; в течение коротких периодов он возглавляет всю страну. Он единственный, о ком мы знали. Четвертый человек, Токаревич — я не знаю, кто это. Может, он мертв. Во всяком случае, он никогда не занимал больших постов.


— Он может быть в ОЗНА, поэтому его имя не на слуху, — перебил я.


Она рассеянно кивнула. — Есть еще Дупля, глава ВВС; Блатопек, второй секретарь партии; Сульзавич, бывший посол в США. Должно быть, это было им очень удобно. Сейчас он третий человек в министерстве иностранных дел. И последний по списку, но не по значению — Из Рапавич, глава ОЗНА. Она выразительно посмотрела на меня. Последнее откровение особенно её расстроило.


— Ты знала, что новости будут плохими, вот и они, — сказал я. — У каждого из этих людей было время, чтобы внедрить десятки агентов в свои организации. Как долго Рапавич возглавляет ОЗНА?


— Он и сейчас глава, — ответила она.


— Это меняет всё дело. Пока он не поднялся очень высоко, ему было трудно проникать в разведывательную организацию, даже если у него был там свой человек. Теперь же это стало легко. Твой отец поймет такие вещи. Но если рассуждать практически, каждый день его пребывания у власти уменьшает ваши шансы на успех.


— Я понимаю, что ты говоришь, я не глупая. Он стал главой ОЗНА где-то в прошлом году.


— Вероятно, большая часть ОЗНА всё еще верна Лису. В борьбе с тобой он может рассчитывать только на определенные отделы организации.


Она посмотрела на меня с любопытством. Я видел, что в её глазах я становлюсь всё более полезным — и не только как грубая сила. Когда мы закончили фотографировать бумаги, я бросил пустой ящик в гробницу и задвинул крышку на место. Это вряд ли кого-то обманет, но попытаться стоило.


— Мы должны выдвигаться завтра с первым светом — даже не завтракая, — сказал я.


— Да, я согласна. Я упакую бумаги и положу их в свой рюкзак. Тебе придется забрать часть моих вещей, и нам нужно решить, что оставить здесь.


Нам потребовалось около часа, чтобы проработать детали. Когда с этим было покончено, я подозвал Грушу. Она действительно начала мне доверять. Я достал свои походные ножницы и состриг шерсть под каждой из её передних лап.


— Что ты делаешь? — спросила Катрина. Я достал специальные клейкие пластыри. — Я приклеиваю кассеты с пленкой под её лапы. Ей не будет больно. Я клеил такие же пластыри на собственные ноги.


— Дай посмотреть, — сказала она, наклоняясь. — Так ты позволил мне взять Грушу только ради этого, верно? Если нас обыщут или мы потеряем рюкзак, у нас всё равно останется пленка с документами.


— Соображений было несколько. — Я посмотрел на неё. — Ты знаешь, собака мне нравится, но ты не спрашивала моего разрешения взять её из сентиментальных чувств. Ты спросила, будет ли это в интересах нашей миссии.


— Холодный же ты человек, Джесси Джеймс.


— Возможно, но на кону стоит твоя страна. Пойдем, Груша, — сказал я, — прогуляемся. Виляя хвостом, она была только рада пойти со мной на прогулку. Западное небо окрасилось в темно-пурпурную полосу, а остальная часть небосвода темнела, за исключением того места, где сияла ярко-желтая полная луна. Я наблюдал за собакой, но в ней не было и следа той нервозности, которую она проявляла раньше. Ветер, дувший с востока, сменился на западный и теперь налетал порывами вверх по склону.


Я не знал, какой прием меня ждет по возвращении в лагерь, но заметил, что спальные мешки состегнуты вместе. Я разделся. Катрина лежала в спальнике обнаженной.


— От тебя веет теплом, — сказал я.


— А ты такой холодный, — ответила она. Мы прижались друг к другу, чтобы тепло наших тел согрело нас. Тепло превратилось в огонь, поглотивший нас обоих. Мы слились в страстном порыве, наши тела таяли друг в друге. Ни один из нас не произнес ни звука, пока мы не достигли пика возбуждения, и даже тогда слышны были лишь вздохи удовлетворения. Наш огонь медленно превратился в тлеющие угли, и мы погрузились в глубокий сон.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Я проснулся от глубокого сна из-за того, что Груша заскулила. Ночь была ясной, ярко светили звезды. Луна висела низко на западе, как гаснущий прожектор. В холодном влажном воздухе я чувствовал запах пихт и слышал журчание ручья в сотне ярдов от нас. Трудно было поверить, что в такой момент что-то может пойти не так. Я подозвал Грушу, коснулся пальцами мест от когтей, где было воспаление, и проверил, не натирают ли ей лапы кассеты с пленкой. Она не реагировала на прикосновения, и это меня встревожило.


Груша продолжала скулить. Мои чувства обострены до предела, но я всё равно ничего не слышал. Я потянулся за «Вильгельминой», а другой рукой начал искать тяжелый фонарь — и в этот момент услышал хруст ветки. Я опустился на колено в боевую стойку: «Вильгельмина» в правой руке, фонарь в левой. Я всматривался в темноту. Груша нервничала всё сильнее. Я протянул руку, слегка встряхнул Катрину и прижал тыльную сторону левой ладони к её губам.


— Что ты делаешь? — прошептала она. — Тсс. Бери пистолет, — шепнул я в ответ. Она быстро огляделась и подползла к своему рюкзаку. В лунном свете она, обнаженная, выглядела прекрасной. Она придвинулась ко мне с оружием в руках. — Одевайся тихо. — Я прислушался и, как мне показалось, услышал еще один хруст. Она вернулась уже в джинсах. Я наклонился и натянул рубашку. Груша подняла голову выше, принюхиваясь к ветру. Я замер, прислушиваясь, но теперь не слышал ничего. Собака становилась всё более дерганой. — Быстрее! — прошептал я.


Я указал жестом на гробницу и потянулся за брюками. Груша начала низко и угрожающе рычать. Катрина не двигалась. Я снова подал знак, затем натянул ботинки. Она пошла; каждый её шаг выдавал наше укрытие. Я потянулся назад и схватил её за руку. — Двигайся бесшумно. Забирай рюкзак и за гробницу. — Она выглядела встревоженной. Не сводя глаз с того, что было впереди, я боком двинулся к своему рюкзаку. Поспешно запустил внутрь руку, нащупал запасные обоймы и патроны, свой паспорт и деньги. Камеру и чехол я отшвырнул как можно дальше.


Рычание Груши стало громче. Я присел, прикрывая Катрину. Теперь я слышал отчетливые звуки; они были быстрыми и легкими. Я сам начал отступать. Не знаю, чего я ожидал — волков? Катрина упоминала о них. Звучало так, будто на нас идет целая стая. Груша припала к земле и громко залаяла.


Я увидел тени, несущиеся на нас, более темные, чем окружающая ночь. Они становились всё крупнее и крупнее, черные как смерть, сплошные зубы и скорость. Я включил фонарь. Доберманы! Я прицелился в вожака и выстрелил. Я почувствовал плотный толчок «Вильгельмины» в руку. Это меня успокоило, но в моей жизни не было более трудных мишеней. Пёс не упал после первого выстрела, и я выстрелил снова. Его вой расколол ночь; кровь брызнула во все стороны.


Их было еще четверо. Я не мог уложить всех сразу, поэтому сохранял спокойствие и выбирал цель. В этот момент Груша промчалась мимо меня и вцепилась одному в горло. Пёс, бежавший впереди, несся прямо на меня — не лая, не скуля, просто бег, тихая смерть. Третий выстрел «Вильгельмины» снес собаке голову. Четвертого пса я сбил в воздухе, когда он прыгнул на меня почти в упор. Зубы пятого сомкнулись на моей руке, державшей пистолет.


«Вильгельмина» выпала. Я почувствовал боль и что-то теплое и липкое на руке. Я раз за разом обрушивал тяжелый фонарь на череп свирепого пса, пока тот не треснул, как грецкий орех. В последней судороге собаки выплеснулось еще больше липкой жижи. Я высвободил руку. Груша проигрывала свою битву: инфекция подтачивала её силы. Я подобрал «Вильгельмину», посветил фонариком на корчащихся псов и подошел ближе, чтобы лучше прицелиться. Я выбрал момент как можно тщательнее, находясь всего в трех футах, и нажал на спуск. Доберман подлетел в воздух. Груша рвала горло поверженного пса. Я слышал, как Катрина ведет частую стрельбу. Интересно, в кого она стреляла?


Внезапно я сам оказался под лучом света. Земля вокруг меня взорвалась от очередей из автоматических винтовок. Я оттащил Грушу от убитого добермана и потянул её назад. Земля превращалась в месиво, ошметки грязи и камней летели в меня. Я рванул через лагерь и прыгнул, приземлившись на живот за гробницей. Маленький автомат Катрины заговорил снова и снова. Последовала еще одна очередь со стороны неизвестного врага. Гробница зазвучала как расстроенное пианино, когда пули сплющивались и рикошетили от неё.


— Мой магазин пуст, — сказала Катрина. В её глазах мелькнул немой вопрос. — Прорвемся, — ответил я. Я приподнялся и дал «Вильгельмине» рявкнуть по движущимся теням и мерцающим огням. Автоматический огонь кромсал землю перед гробницей. Но на этот раз я увидел стрелка. «Вильгельмина» послала ему пару поцелуев. Услышав его хрип, я всадил пулю в землю там, где он, по моим расчетам, упал. Я не хотел больше рисковать под огнем автомата. Но тут заговорил второй ствол. Я вступил с ним в перестрелку один на один.


Я держался низко, целясь во второго стрелка. Выстрелил, и пуля достигла цели; я услышал глухой удар, когда второй человек рухнул. Я припал к земле, чтобы вставить новую обойму в перегретый Люгер. Катрина расстреляла свой магазин до конца. Мне показалось, что ответный огонь ведут уже всего пара человек.


— Идут новые, — сказала она. — Я вижу их фонарики по всей горе. — Я заметил с десяток тонких лучей, прорезавших темноту. — Бесполезно. Отходи к обрыву, — скомандовал я. — Там слева есть тропа вниз. Я прикрою. Забирай фонарь.


— Груша! — позвала она. Собака подбежала, и Катрина подхватила окровавленное животное на руки. Я посветил фонарем на поле, ища раненых. Не хотелось получить пулю в спину при отходе. Но в живых не осталось никого.


Я видел, как Катрина бежит с рюкзаком на плече, а Груша ковыляет следом. А потом я услышал звук, который меньше всего хотел услышать: лай. Послышались выкрики людей. Я начал отступать через поле гробниц под огнем одиночного стрелка. Проскочив гробницы, я бросился прямо к деревьям. В лесу была кромешная тьма. Я слышал, как лай доберманов приближается.


— Ник, Ник! — вдруг услышал я. Это была Катрина. — Беги! — крикнул я. — Изо всех сил!


Через несколько минут мы выскочили на край обрыва. Если бы не лунный свет, мы бы рухнули вниз. Фонарь мы выключили, чтобы нас не заметили. Мы забирали влево. Я не мог найти тропу, а преследователи были всё ближе. — Включи фонарь на секунду, — сказал я. — Вот тропа, — отозвалась она.


Я подтолкнул бедную, обезумевшую Грушу вниз. Слышал, как Катрина продирается сквозь заросли впереди меня. Затем наступил странный момент тишины, прежде чем снова послышались собаки и люди. Я вогнал свежую обойму в «Вильгельмину» и ждал, пока Катрина уйдет вперед. Секунды казались часами. Затем донесся звук шуршащих ног. Поджарые черные тени выпрыгнули из леса. На этот раз было пять собак. Но двое вожаков не успели затормозить и улетели прямо с обрыва. Следующего пса я подстрелил в бок.


Последние двое бросились в атаку — сплошные зубы и мускулы, и я открыл огонь. Грохот и вонь пороха заполнили голову. В левую руку прыгнул «Хуго». Первая собака упала, но последняя прыгнула мне прямо в горло. Меня сбило с ног, выстрел ушел в молоко. Я прикрыл горло «Вильгельминой». Знал: встанет только один из нас. На секунду мне показалось, что мой путь окончен, но «Хуго» вошел глубоко и точно. Я сильно провернул нож. Оттолкнув в сторону еще дергающееся тело, я встал, но передышки не было. Люди подошли вплотную, а вдалеке я услышал лай еще одной стаи. Мои пули разлетались среди деревьев и появляющихся из них фигур. Вскрикнул один человек, затем другой. Внезапно по мне открыли шквальный огонь. Автоматчик был всего один, мне повезло. Он погиб, как только вышел из-за деревьев. Среди валунов у меня было отличное укрытие, и если удача не изменит, этим парням пришлось бы дорого заплатить за эти камни.


Я опустошил «Вильгельмину» и пригнулся, чтобы сменить магазин. Уложил всего одного. Мои пули больше щепили дерево, чем поражали людей. Они стали осторожнее, вели по мне прицельный огонь. Я понимал: время на исходе. Пора уходить. Я не высовывался, пока не убедился, что они вышли из-за деревьев и окружают мою позицию. Тогда я вскочил. Первыми тремя выстрелами я снял троих. Они бросились в рассыпную в поисках укрытия. Одного я достал в плечо. Теперь им придется либо ползти к этим камням на брюхе, либо ждать подкрепления. И тогда я развернулся и побежал. Теперь каждая секунда была на счету, я несся вниз по склону почти вслепую, продираясь сквозь ветки в густеющем лесу, перепрыгивая через камни.


Когда я решил, что оторвался достаточно, я крикнул имя Катрины, но ответа не последовало. Я крикнул снова. Наконец услышал её голос, далеко, но ничего не видел. — Ник, Ник! — снова позвала она. Я попытался прибавить скорость — и это было ошибкой. Нога зацепилась за корень, и меня швырнуло вперед; по инерции я растянулся, как струна. Я судорожно хватал ртом воздух. Прошла минута или две, прежде чем я смог пошевелиться, несмотря на пустяковый характер травмы. Затем я начал шарить среди узловатых корней в поисках «Вильгельмины». Найдя её, я припустил вперед, понимая, что потерял драгоценное время. Я слышал лай собак, а оглянувшись, увидел вдалеке мерцающие огни.


— Сюда! — раздался громкий шепот. — Катрина! — Сюда! — повторила она. Я сжал её в объятиях. Было так приятно снова коснуться живого человека.


Ночь была полна призрачно-черных деревьев и смерти, собаки были совсем рядом. Мы бежали через лес, но когда достигли следующей поляны, псы почти настигли нас. Я развернулся и открыл огонь. Одну из черных теней я прошил в бок. Остальные четверо неслись на нас с рычанием. «Вильгельмина» рявкнула и снесла собаке плечо. Но даже стреляя, я понимал: шансов нет. Я успею уложить еще одного, но двое других вцепятся в меня прежде, чем я успею выстрелить.


И снова Груша выскочила из-за моей спины и бросилась на вожака доберманов. Второй промчался мимо меня и прыгнул на Катрину, которая выстрелила в него. Третьего я уложил выстрелом между глаз прямо в прыжке. Я крутанулся и бросился к Катрине. Кажется, я никогда не двигался быстрее. Я прыгнул на пса, который уже тянулся к её горлу, и придавил его к земле всем своим весом. Затем я рвал и кромсал его «Хуго», пока он не захлебнулся в собственной крови. Я видел, как доберман распорол бедной Груше бок — словно у него были ножи вместо зубов. Я схватил добермана за ошейник и с размаху приложил об дерево, так что у него хрустнул позвоночник. Я подошел к Катрине, которая стояла на коленях над раненой Грушей. Короткая вспышка фонарика подсказала мне, что собака ранена смертельно.


— Уходи, — сказал я Катрине. — Отойди. Я должен был избавить Грушу от мучений. Я вонзил «Хуго» ей в сердце и срезал кассеты с её лап.


И снова мы бежали. Катрина остановилась и обернулась к павшей собаке. Я взял её за плечо и толкнул вперед. Мы сбежали по склону к небольшому ручью. Вскоре мы уже шлепали по холодной воде, спотыкаясь и ударяясь о камни и бревна. Пока мы бежали, холодный поток, казалось, становился всё ледянее и ледянее. Мы видели огни и слышали лай новых собак, но всё было кончено. Мы оторвались, по крайней мере, на данный момент.


— Я замерзаю, — сказала Катрина. — Я больше не чувствую ног. — Нам не придется долго идти по ручью, — ответил я. Я посмотрел вверх сквозь деревья и увидел первые слабые признаки рассвета. Мне нужно было принять критически важное решение — двигаться на запад или на север. Я выбрал север, но не сказал об этом Катрине. Через полтора часа мы добрались до термальных источников.


— Я не понимаю, — сказала она, когда осознала, где мы находимся. — Мы бы не прорвались другим путем. Они будут держать курс на запад. Для нас это самый логичный путь. Нам нужна возможность отдохнуть и решить, что делать дальше. — Ник, мне так холодно и я так устала.


Мы оба дрожали от холода к тому времени, как разложили одежду сушиться и погрузились в дымящиеся бассейны. Мы долго лежали в воде не разговаривая. Я почти всё время держал плечо над водой. Меня сильно укусили. Но время от времени я погружал его, чтобы горячая вода открывала раны и они промывались кровью.


Мы нашли островок теплого, отфильтрованного листвой солнечного света, растянулись на гладких теплых камнях и уснули. Два часа спустя мы снова были в бассейне.


— Я потеряла рюкзак, даже не знаю где, — сказала Катрина. — Ты был прав, когда решил сфотографировать документы. — Она посмотрела на меня. — Они ведь у тебя, верно?


Я кивнул. — Они могут даже принести нам удачу — я имею в виду фотографии. Преследователи могут решить, что вернули все документы, и прекратить погоню. Я зашвырнул камеру как можно дальше, когда началась стрельба. — Мы всё потеряли. — У нас есть пленка и наше оружие, а это всё, что нам нужно. Так я сказал, но не был в этом уверен настолько, насколько это прозвучало в моих словах. — Каковы наши дальнейшие планы? — спросил я.


Она сказала, что мы должны направиться на восток, где в конце грунтовой дороги для нас должны были оставить машину. Но это означало возвращение в сторону того места, где на нас напали.


— У меня есть дядя, который живет в шестидесяти милях к юго-западу отсюда, — сказала она. — Он пожизненный член партии, но для нас, черногорцев, кровь гуще воды — я надеюсь. Я думаю, нам стоит пойти туда. Нам потребуется два дня, чтобы дойти до ближайшей дороги.


— У тебя есть патроны? — спросил я. — Немного. У меня есть один батончик и деньги, но я потеряла паспорт. Спички промокли, а моя одежда практически превратилась в лохмотья. — Она немного рассмеялась. — На мой взгляд, ты выглядишь отлично, — сказал я. — У меня есть деньги, пистолет, оба паспорта и спички в водонепроницаемом контейнере, но мы всё равно не можем разводить костры. И еще у меня есть маленький пакетик арахиса. Почему бы нам не поужинать? — Разве нам не стоит их приберечь? — Мы проголодаемся, что бы мы ни делали. Лучше не питать ложных надежд. В любом случае, тем, что у нас есть, голод не утолишь. — Может, мы сможем подстрелить какое-нибудь животное? — предложила она. — Это для книжек. Нам нельзя стрелять. Энергия, которую ты затратишь на охоту, не стоит того, если только тебе крупно не повезет. Будем поститься. Это нам не повредит. — Мы не умрем с голоду? — Нет. За два дня — нет. Нам просто придется быть осторожными. И ты можешь немного похудеть. — Я широко улыбнулся ей. Я удивился, когда она улыбнулась в ответ. Но её улыбка быстро сменилась хмурым взглядом. — Кто-то нас предал. — На, съешь немного арахиса, — сказал я. — Нас предали. — Может быть, а может и нет. Не делай поспешных выводов. Это могла быть случайность. Код могли взломать или кому-то просто повезло. Иногда так никогда и не узнаешь правду. Знал ли Иво, где мы? — Он бы никогда нас не предал. — Пытки, наркотики... любого можно сломать. На, — сказал я, — съешь еще орехов. — Я не хочу арахис. — Нет, хочешь. Я вижу. Ты голодна. — Ты, должно быть, тоже голоден. Я перебрался к ней по воде и высыпал остатки арахиса из пакетика ей в рот. — Я думала, ты хочешь, чтобы я была худой. — Будешь худой, — сказал я. — Я выгляжу слишком ужасно? — На бал дебютанток в таком наряде тебя бы не пустили. Она действительно выглядела помятой, в синяках и порезах. И всё же она была прекрасна. Я скользнул между её вытянутых ног, и мы занялись любовью.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Я лежал на теплом солнце, чувствуя себя частью скалы, на которой находился. Я знал, что пора идти, потому что воздух начал остывать. Но когда я поднялся на ноги, возникло ощущение, будто меня накрыло тысячей похмелий сразу. Я начал жалеть даже о том, что дышу, не говоря уже о движении. Делать было нечего — я подошел и встал под ледяной водопад. Катрина подошла и присоединилась ко мне.


— Тебе паршиво? — спросила она. — Конечно, — ответил я. — Я же человек. — Давай останемся на ночь. — Нет, нам нужно идти. Мы должны пересечь горный хребет сегодня ночью, пока темно.


Она ничего не ответила, но когда обсохла, подошла и надела одежду. Процесс одевания женщины всегда казался мне чем-то магическим. Я проверил «Вильгельмину» и запасные обоймы. У меня осталось двадцать пять пуль. Новость не из приятных, но я ожидал худшего. Катрина подошла ко мне, подбоченясь.


— Я хочу забрать кассеты, — сказала она. — Это моя ответственность. Я замялся на секунду, но передал их ей. Одну она вернула мне. — На случай, если со мной что-то случится... Хорошо. Я готова, — сказала она. Она была настоящим бойцом.


Мы спустились с холма. Через некоторое время я начал чувствовать себя лучше, хотя знал, что скоро нам снова придется лезть вверх. Сначала нам нужно было пересечь ту самую долину, по которой нас гнали прошлой ночью. Я ожидал, что это будет самая опасная часть сегодняшнего пути. Но когда мы достигли долины, в ней царило сказочное спокойствие.


Я внимательно изучил густой лес, но не увидел никаких признаков яростной схватки, разыгравшейся здесь накануне. Вскоре мы достигли утеса. Он оказался более неприступным, чем я ожидал, но в каком-то смысле это было хорошо. Этот маршрут выглядел наименее вероятным для побега.


— Делай точно то же, что и я, — сказал я Катрине. — Ставь ноги ровно туда, куда ставлю я. Сейчас не время для творчества. — Я думаю о Груше, — сказала она, указывая на долину, где погибла собака. — Такое случается, — ответил я. Я посмотрел на утес. — И еще одно, Катрина. Не смотри вниз.


Мы взбирались по скале в тишине. Меня поразило, как сильно я устал. Я уже хотел есть. Хотя из-за нехватки пищи моя работоспособность должна была упасть, как только тело адаптируется к использованию накопленной энергии, спад прекратится — по крайней мере, на пару дней. Я мельком увидел горы, которые нам предстояло преодолеть, прежде чем мы пойдем под уклон. Надеюсь, они не такие страшные, какими кажутся.


За следующие два часа мы продвинулись неплохо. Были сумерки, когда мы рухнули в густые кусты, чтобы отдохнуть. Я завел будильник на часах на десять вечера и уснул почти в то же мгновение, как закрыл глаза. Когда прозвенел сигнал, было темно, но луна и звезды давали достаточно света, чтобы видеть горный хребет. Я разбудил Катрину.


— О, Ник, я чувствую себя так, будто меня опоили наркотиками. — Вставай, — сказал я. — Нам нужно лезть на гору. — Я не смогу. Давай подождем до завтра. Я поднял её на ноги. — Завтра тебе будет только хуже. Устроишь себе долгий и приятный сон, когда переберемся на ту сторону. — Я так сильно устала, Ник. Но на этом протесты закончились. Вскоре она уже шла за мной в ровном темпе. Я подозревал, что подъем будет легче, чем тот, что был днем, но гораздо длиннее.


Мы пробирались на ощупь вверх по склону. Луна отбрасывала странные тени сквозь высокие деревья, и всё вокруг было искажено. Трудно было отличить тень ветки от самой ветки. Мы не смели пользоваться фонариком. Когда луна время от времени скрывалась за облаком, нам оставалось только ждать её возвращения. Ночь становилась жуткой. Мы слышали странные звуки: животные шуршали в зарослях или перекликались друг с другом. Мы были измотаны; каждый шаг давался с огромным трудом. Мы карабкались всё выше и выше. Лес редел и мельчал, превращаясь в конце концов в чахлый кустарник — залитую лунным светом версию уже знакомого пейзажа.


Через несколько минут мы вышли в бесплодный мир залитых луной скал. Я почувствовал странный подъем, когда мы пробирались через перевал в этом пустом, призрачном ландшафте. Один раз мне показалось, что я увидел огонек сигареты, позже — услышал кашель и лязг металла. Но когда мы миновали перевал и начали спуск в долину, величественная тишина, казалось, стала еще глубже. Я так устал, что мне было почти всё равно, что произойдет. Сознание немного путалось от ночной мглы и напряжения. Мне стало не хватать Груши. В своем замешательстве я представлял, что она всё еще плетется рядом с нами, как дружелюбное привидение.


Когда мы добрались до первых больших деревьев, мы втиснулись в густую группу кустов ради защиты и тепла и рухнули в объятия друг друга. Мы мгновенно уснули. Я был настолько изнурен, что забыл завести будильник, но мои внутренние часы разбудили меня ровно в девять утра. Я был голоден и всё еще чувствовал усталость, но был доволен нашим прогрессом, хотя и знал, что сегодня нам предстоит такой же тяжелый переход.


Всё утро мы шли по густо заросшей лесом долине, не проронив ни слова. Голод был нестерпимым. Мои мысли блуждали, но всегда возвращались к сигналам, которые посылал желудок.


— Ник, я так ужасно хочу есть, — наконец сказала Катрина. — Мы выберемся отсюда сегодня, Катрина. Вечером ты сядешь за роскошный ужин. Я говорил уверенно, хотя знал, что впереди еще одна гора, которую нужно преодолеть. Когда мы подошли к её подножию, был только полдень. Мы с Катриной решили не ждать темноты и начать подъем сразу.


Спустя час восхождения я заложил крюк в сторону от самого низкого перевала, выбрав более высокий и крутой маршрут. Я рассудил, что там меньше шансов встретить наших друзей из ЦРМЛ и ОЗНА. Через несколько минут мы поднялись к границе леса. Я выскользнул вперед и залег среди низкорослых деревьев и камней, изучая перевал, но не увидел никаких признаков врага.


Когда я вернулся в лес, то обнаружил, что Катрина спит. Я минуту наблюдал за ней, заметив умиротворенное выражение на её лице.


Мне не хотелось будить её, но нам нужно было двигаться дальше. Вскоре мы осторожно прокладывали путь через поле валунов. Я зорко следил, не возникнет ли проблем, и даже присыпал нашу одежду пылью, чтобы мы были менее заметны издалека. Наконец мы оказались в сотне ярдов ниже голого каменистого перевала. По обе стороны возвышались зубчатые скалы, а в самом проходе, через который нам предстояло идти, не было никакого настоящего укрытия. Мне не понравилось это место, но другого выбора у нас не было. Мы на ощупь пробирались вверх по каменистой осыпи к тропе между двумя пиками. Достигнув вершины, я подал знак Катрине и достал «Вильгельмину». Она тоже выхватила свой пистолет, но признаков присутствия наших «друзей» я всё еще не видел.


Мы продвигались вперед, прижимаясь к левой скале на расстоянии двадцати футов друг от друга. Перед каждым движением я осматривал кручи над нами. Мы шли осторожно, но быстро, так как укрытий почти не было. Примерно через сто ярдов мы достигли другой стороны, где перевал расширялся. Мы могли бы и дальше жаться к левой скале, но я не был уверен, что мы сможем спуститься без веревки, так как тропа, казалось, обрывалась прямо у края пропасти. Справа от нас тропа огибала большой закругленный склон осыпи. Далеко внизу раскинулась долина. На протяжении двухсот ярдов не было никаких укрытий, кроме нескольких валунов размером с сундук. Затем тропа уходила вниз, следуя вдоль крутого каменистого ручья в лес.


Я осмотрел скалу над нами — никого. Я пробежал по тропе около ста футов и снова посмотрел на утес. Ничего. Я махнул Катрине, чтобы она следовала за мной. Мы прошли еще тридцать футов, когда по нам открыли огонь. Я нырнул за камни и огляделся. Катрина была рядом со мной.


— Черт! Я ведь был так осторожен, — сказал я. — Не вини себя. — Проклятье! — Я высунул голову, чтобы осмотреться, и почувствовал, как пуля просвистела мимо. На противоположной скале засел одинокий снайпер с мощной винтовкой. Они не думали, что мы попытаемся пересечь горы здесь, поэтому выставили только одного часового. Мы были в безопасности, пока не двигались. Однако рано или поздно к нему присоединятся друзья. Мы были не так уж далеко от спасительного спуска, но ни у одного из нас не было шансов пересечь это небольшое расстояние и остаться в живых.


Сукин сын был умен. Он позволил нам отойти достаточно далеко, чтобы мы оказались вне эффективной зоны действия пистолетов, но при этом оставались в пределах досягаемости его винтовки. Я приподнял «Вильгельмину» и сделал пару осторожных выстрелов в его сторону, чтобы проверить очевидное. Я лишь выбил фонтанчики пыли из скалы, и всё. В ответ он высунулся из-за укрытия и изрешетил землю вокруг нас.


Катрина сделала пару выстрелов в его сторону, но у её маленького автомата эффективная дальность была вдвое меньше, чем у «Вильгельмины». — Что теперь? — спросила она. — Не уверен, — ответил я. Я лежал в пыли, пытаясь сообразить, что делать, пока снайпер пробовал достать нас рикошетами. Я решил, что стрелок он неважный, иначе мы были бы уже мертвы. И тут я вспомнил об «Уолдо» [специальная микро-бомба AX, обычно предназначенная для самоликвидации]. Послушайте, если бы я строго следовал приказам, я бы дождался момента, когда исчезнет последняя надежда, поднес бы «Уолдо» к лицу и навсегда стер бы все улики моего пребывания в Югославии. Но я не собирался использовать «Уолдо» на себе. У меня были другие планы. Я потянулся вниз и расстегнул ширинку. Катрина посмотрела на меня с недоверием.


— «Уолдо», — сказал я в ответ на её возмущенный взгляд. — О, — выдохнула она с явным облегчением. Я показал ей маленькую ребристую бомбу. — Ты сможешь забросить её так далеко? — спросила она. — Скорее всего, нет. — Я огляделся в поисках чего-то, из чего можно сделать пращу. С помощью пращи можно метнуть камень в три-четыре раза дальше, чем просто рукой, и во много раз сильнее. Я расшнуровал ботинки. Осмотревшись, я нашел то, что мне нужно. Я велел Катрине снять брюки и отдать мне её трусики. Она слегка покраснела, но поняла, что я не шучу. Она молча сделала, что я просил. Я подобрал камень, максимально близкий по размеру и форме к «Уолдо». Я использую бельё Катрины как ложе для снаряда.


Я торопливо доделал пращу. Протянул Катрине «Вильгельмину». — Ты должна отвлечь его огонь на себя. Но не задерживайся долго на одном месте. Стреляй так, чтобы это выглядело убедительно. Не трать время на прицеливание. — Я строго посмотрел на неё. Я хотел, чтобы она отнеслась к этому серьезно. Всё это дело было затеей рискованной.


— Хорошо, — сказала она. Вид у неё был решительный. Я подал ей знак и рывком вскочил на ноги, раскручивая камень над головой. Снайпер успел сделать пару выстрелов в её сторону, прежде чем понял, что я — мишень получше. К тому времени я уже нырял к земле. И всё же это было близко: когда я приземлился, осколки камней разлетались повсюду. Я переполз в более надежное укрытие и высунул голову, чтобы проверить результат броска. Я промахнулся мимо скалы. Значит, придется пробовать еще раз.


— Он почти попал в меня, — сказала Катрина. На её щеке была кровь. Я потянулся и коснулся раны. — Просто осколок камня, — сказал я. — Придется повторить. Думаешь, справишься? — Да, — ответила она. — Но, пожалуйста, будь осторожен. Тебя едва не задели.


Мы сменили позиции и попробовали снова. Я рванулся вправо и вверх. Катрина вскочила и начала стрелять, а я закрутил пращу. На этот раз я потратил больше времени, хотя и полностью открылся для него. Момент выпуска снаряда показался мне правильным. Я повалился спиной на землю. Снайпер всадил пули в то место, где я только что стоял, а я извернулся, чтобы проследить за вторым тренировочным броском. Камень ударился в скалу примерно в десяти футах ниже него. Если бы это был настоящий «подарок», он был бы мертв. Я посмотрел на «Уолдо». Единственное, что меня беспокоило — на какое время установлен взрыватель. Ненадолго, догадался я, зная, для чего «Уолдо» предназначен. Я усмехнулся про себя. Нашего друга ждал сюрприз всей его жизни.


— Слушай, Катрина. Делаем то же самое. Только когда услышишь взрыв — беги. Не оборачивайся. Что бы здесь ни случилось, это уже не будет иметь значения. — Я сделаю пару выстрелов, прежде чем побегу, — сказала Катрина. Я внимательно следил за ней; расчет времени должен был быть идеальным. Она быстро скользнула по земле и вынырнула с другой стороны валуна, из-за которого стреляла раньше, начав всаживать пули «Вильгельмины» в сторону снайпера. Я вскочил и завертел пращу над головой. Краем глаза я увидел, как Катрина схватилась за грудь и рухнула на землю, извиваясь, как червяк на крючке. Я поклялся, что засуну «Уолдо» этому сукину сыну прямо в глотку. Я сделал еще пару оборотов, выпустил «Уолдо» и упал на землю. Я посмотрел на Катрину.


Она подмигнула мне и спросила: — Неплохо сыграно, а? — Приготовься бежать, — сказал я. Раздался мощный взрыв. Я посмотрел на скалу. Огромного куска утеса не хватало. «Уолдо», должно быть, упал прямо ему на колени.


Мы обогнули гору, а затем спустились на сотню ярдов по заваленному валунами ручью, прежде чем остановиться. Она схватила меня и крепко обняла. — Ну ты и боец, Джесси Джеймс. — Она снова поцеловала меня. — Я думала, мы не выберемся. Но ты забросил «Уолдо» идеально. — Она сияла. — Не забывай, что ты мне помогла, — сказал я. Я разобрал пращу и бросил ей остатки её белья. Затем взял шнурки и вставил их обратно в ботинки. — Теперь они будут точно знать, где мы находимся, верно? — спросила она. Я кивнул, заканчивая завязывать шнурки.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Мы были измотаны и избиты, но всё стало предельно просто. Перед нами стояла лишь одна задача — бежать. Больше ничего не имело значения: ни боль, ни миссия, ни судьба бедной Груши, ни даже постоянный голод. Я посмотрел на изнуренную Катрину, прислонившуюся к дереву и всё еще тяжело дышавшую от напряжения, и надеялся, что она это понимает. Я знал, что нам нужно отдохнуть хотя бы час, но здесь останавливаться было нельзя. Мы должны были убраться как можно дальше от места гибели снайпера, и как можно быстрее.


— Вставай, пойдем, — сказал я. — Ох, Ник, я так устала и хочу есть. Сколько еще... — Хотел бы я знать. Пошли. — Я встал и протянул ей руку. Она поднялась, и мы начали спуск по склону. — По крайней мере, больше не придется лезть в горы, — подбодрил я её. — Скоро лес закончится, и начнется карстовый район. Там так же дико и сурово, но не будет больших лесов, которые могли бы нас укрыть, — ответила она.


Я уже бывал в карстовых краях раньше, но даже при этом они всегда казались мне странными и неестественными. Карст — это сильно эродированное высокогорье из известняка. Вода творит с ним странные вещи: глубокие ущелья, провалы, пещеры, реки, которые текут по поверхности, а затем ныряют в скалы и не показываются на протяжении миль. Известняковая порода дает скудную почву, поэтому там встречаются лишь крошечные участки плодородной земли и небольшие рощицы. Остальное — дикая, бесплодная и живописная местность. К сожалению, мне не требовалась живописность; мне нужна была безопасность. Будь я на месте наших преследователей, я бы подождал на краю карстового района, там, где лес редеет, и попытался бы снять нас там, вместо того чтобы тратить время на поиски в бескрайних лесных массивах.


Мы бежали трусцой через чащу леса настолько быстро, насколько могли. — Ник, я не могу идти без отдыха. — Ладно, один час, — сдался я. Я завел часы и рухнул рядом с ней. Я проснулся точно по сигналу, но поднять Катрину было непросто. Спустя два часа мы приближались к границе карстового района.


— Катрина, я обещал, что гор больше не будет, но нам придется взобраться на этот холмик, чтобы пойти по гребню. Они будут ждать, что мы, уставшие и голодные, выберем путь наименьшего сопротивления и пойдем по низинам. — Это больше похоже на гору, — устало промолвила она. Должен признать, для холма он был высоковат, но всё же не шел ни в какое сравнение с горами, которые мы одолели раньше. В конце концов мы выбрались на вершину.


Мы осторожно продвигались по хребту, который постепенно спускался к карстовому плато. Я раз десять пожалел, что у меня нет бинокля, но его не было, а невооруженным глазом я не видел никаких следов погони.


Мы спускались по хребту, пока он почти не сравнялся с равниной. Перед нами лежало огромное, изрезанное карстовое плато. Я с тревогой изучал ландшафт, пока не заметил небольшой каньон, уходящий на юго-запад — это казалось нашим лучшим шансом. Мы спустились со скалистого уступа и скользнули в узкую теснину. Сначала она была неглубокой — всего на несколько футов выше наших голов, но вскоре она впала в более крупное ущелье, а то — в следующее, еще большее. Маленький зеленый ручеек, прорезавший центр каньона, превратился в серо-зеленый бурный поток, мчащийся, словно горная река после весенней оттепели. На мгновение это показалось безопасным. Каньон продолжал углубляться, и вскоре мы шли между серо-белыми стенами высотой в двести футов, состоящими наполовину из скалы, наполовину из известняковой осыпи. Мы держали хороший темп. Пойманный ритм, казалось, нес нас вперед вопреки ноющим протестам наших тел.


Мы двигались по длинному, совершенно прямому участку каньона. Когда он начал сворачивать вправо, я резко обернулся. Это был старейший и простейший трюк в книге. Я увидел фигуры, движущиеся по обоим краям каньона примерно в четверти мили позади нас, и понял, что мы в серьезной беде. Я указал на них Катрине и прибавил ходу. Мы ускорились и начали немного отрываться от преследователей. Сначала это вселило в меня надежду, но спустя время я заподозрил неладное. Они выглядели слишком уверенными; они явно не спешили догонять нас, и я начал гадать, не знают ли они чего-то, чего не знаем мы.


Я продолжал поглядывать на скалы. Валунов почти не было, укрытий тоже, а стены каньона были крутыми и осыпающимися — худшее сочетание. Было несколько мест, где мы могли бы выбраться наверх, но на открытом пространстве мы оказались бы в еще более невыгодном положении, имея при себе лишь пистолеты.


— Они отправили часть людей вниз, в каньон, — сказала Катрина. — Да, я знаю. Мы в ловушке. — Мы еще поборемся, Джесси Джеймс. Это я тебе обещаю. Чему быть, того не миновать. Я только надеюсь, что они нападут раньше, чем я совсем выбьюсь из сил и не смогу держать пистолет.


Нам пришлось немного замедлиться, потому что Катрина не могла поддерживать такой темп. Я не подгонял её. Мы могли бы оторваться в темноте, но весенние дни длинные. Всё, что им было нужно — это винтовки, и тогда, несмотря на все храбрые речи Катрины, боя бы не получилось. Я похлопал её по заднице; больше я ничего не мог придумать.


— Тебе это нравится, да, Джесси Джеймс? — Вполне. — Я так голодна, что съела бы карибуза. — Кого? — Ну, как у вас в Америке. Огромные олени со смешными рогами. Карибузы. — А, — сказал я. — Карибу. Я бы тоже не отказался. — Когда вернешься в Америку, закажи стейк из карибуза в память о нашем спасении. — Закажу два, один в память о тебе. Я знаю отличную закусочную в Буффало. Стейк из карибу — их фирменное блюдо.


Они приближались, но медленно. Я надеялся, что это просто излишняя самоуверенность. Но когда мы обогнули следующий поворот, я был по-настоящему поражен. Я тряхнул головой, думая, что это мираж. Вся ревущая зеленая река исчезала в гигантском провале [поноре] в известняковой скале. Я знал, что такие геологические особенности существуют — карстовые районы ими славятся, — но не мог поверить, что мы наткнулись именно на него. Мы были загнаны в угол. Я сел на валун, пытаясь решить, каким будет наш следующий шаг. Мы были истощены, патроны на исходе, а на нас шли дюжина хорошо вооруженных и обученных бойцов. До темноты оставалось еще несколько часов. Я оглядел высокие стены из рыхлой известняковой осыпи. Шансов почти не было. Подъем был бы долгим и медленным, и они настигли бы нас раньше, чем мы выбрались бы. Либо они просто ждали бы нас наверху.


Я смотрел на исчезающую реку, обхватив голову руками. Я просидел так несколько минут. Катрина села рядом и обняла меня. Думаю, она слишком устала, чтобы говорить. Я оглядывался, но взгляд неизменно возвращался к бурлящему потоку. Внезапно мне в голову пришла идея. Всё, что уходит вниз, должно выйти на поверхность. Я посмотрел на реку новыми глазами. Это и будет наш выход.


— Идем, Катрина, — сказал я. — Мы идем купаться. — Она посмотрела на меня странно, но не стала протестовать. — Эта река выйдет из скалы ярдов через сто, — продолжил я. — Будем надеяться, что и мы тоже. — Но некоторые текут под землей милями, — с тревогой заметила Катрина. — Будем надеяться, что это не одна из них. — Она заметно вздрогнула.


— Ладно, план такой, — сказал я. — Сначала немного актерской игры для достоверности. Мы делаем вид, что лезем на скалу. Они начинают стрелять. Мы отстреливаемся и падаем в реку. Самое сложное — не получить настоящую пулю. — Я обернулся. Они явно занимали позиции. На дальнем краю скалы появился человек с винтовкой. Его приятели скоро будут здесь.


— Так, — я затянул свой ремень вокруг её ладони, а свободный конец несколько раз обмотал вокруг своей. — Держись очень близко. Постарайся находиться прямо за мной, под моими ногами. Левой рукой обхвати голову. Единственная реальная опасность — потерять сознание от удара об камни. — Ник, это безумие. Мы не можем этого сделать. — Идем, — отрезал я. — Это наш единственный шанс. — Я потащил её к осыпающемуся склону. — И еще одно, Катрина. Путь может быть чуть длиннее ста ярдов. Если почувствуешь воздух, а мы всё еще будем под водой — вдыхай глубоко и быстро. Я наблюдал, как ревущая река исчезает в известняковых челюстях.


— Ник, я не согласна, я... — её последние слова потонули в звуках выстрелов. Известняковая пыль начала взметаться вокруг нас. Она смотрела на воду, её широкие синие глаза наполнились ужасом. Я отвернул её голову. — Это как лезть по скале, — сказал я. — Не смотри. Делай шаг за шагом. — Ты не поцелуешь меня на прощание? — Нет, — сказал я, — ни в коем случае. Ты никуда не уходишь, кроме как поплавать.


Они снова открыли огонь. Я выстрелил в ответ, а затем изобразил падение. Мы заскользили по крошащемуся камню и рухнули в реку. Шок от ледяной воды пробудил во мне ужасные сомнения в правильности плана. Зелено-белая вода теперь казалась тусклой и серой. Рев становился громче. Я посмотрел вверх сквозь водяные вихри на грязную известняковую скалу и черную пасть пещеры, которая, казалось, сама тянулась к нам, а не просто ждала, пока нас туда затянет. Внезапный ужас от мысли умереть в темноте, оказавшись в ловушке под землей, заставил мои внутренности сжаться. Пропасть становилась всё больше. Звук в пещере становился не только громче, но и глуше по мере нашего приближения, напоминая стон огромного животного. Я сделал последний глубокий вдох, когда вода закружила нас и поглотила, унося в абсолютную тьму.


Я не закрывал глаз, но ничего не видел. Я боролся, чтобы удержать нас в центре бурлящего потока. Острая боль пронзила руку, когда я врезался в потолок. Мы кувыркались в ревущей воде. Но мой разум был совершенно ясен, как будто я находился в чистой белой комнате и наблюдал за всем происходящим со стороны, спокойно сидя с бокалом мартини в руке.


Абсолютная тьма продолжалась, прерываемая внезапными, слепыми уколами боли. Я защищал голову, как и велел Катрине. Мы врезались в стены, выпирающие камни и бог знает во что еще. Тьма, тьма повсюду. Мои мысли начали путаться. Я почувствовал давление под челюстью — верный признак удушья. Легкие начали ныть. Никакого света. Прошлое, настоящее, будущее, мечты и кошмары — всё смешалось. Воздух заканчивался. У Катрины, должно быть, тоже.


Я с боем пробился к поверхности и провел вытянутой рукой по потолку. Мой мозг работал как телетайп, считывая новости, которые посылали руки: вода, вода, вода, воздух! Я вскинул голову, ища глоток, но лишь ударился о скалу. Я соскользнул глубже в бушующий поток, но снова рванулся вверх. И снова вытянутая рука посылала сообщения: вода, вода, вода, воздух!


Я вынырнул и жадно глотнул воздух. Никогда в жизни я не чувствовал ничего более прекрасного. Я толкнул Катрину, давая знак дышать. Затем я успел сделать второй полный вдох, прежде чем мои вытянутые руки почувствовали приближение скалы, и мы снова нырнули в самый центр ледяного потока.


Тьма тянулась бесконечно. Боль обрушивалась на меня, как выскакивающие монстры в «комнате смеха» — когда я меньше всего этого ждал. Знакомые признаки кислородного голодания вновь проявились в горле, челюстях, легких. Мы снова попытались всплыть, но я лишь ободрал руки о камни. В груди начало жечь. Сознание помутилось. Мне казалось, что огромные, ужасные лица наблюдают за моей смертью. Ник Картер и его подруга были в шаге от того, чтобы пополнить ряды «молчаливого большинства». Я начал терять сознание, но отказывался вдыхать воду.


Затем я увидел свет. Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать значение этого света. Когда до меня дошло, я рванулся к поверхности и глубоко вдохнул. Когда голова прояснилась, я повернулся к Катрине — она отчаянно кашляла. Я похлопал её по спине и потащил к берегу. Вскоре мы уже лежали на теплых камнях — избитые, но живые. На лице Катрины была улыбка, но глаза оставались закрытыми, и она молчала.


— Ладно, пошли, — внезапно сказала она и открыла глаза. Я рассмеялся: — Теперь мы можем отдохнуть несколько минут. — С пленкой всё будет в порядке? — спросила она. — Чтобы пробить эти кассеты, понадобилась бы ручная граната, — ответил я.


Смесь облегчения и истощения мешала двигаться. Мы прошли по каньону еще милю и взобрались на суровое скалистое плато. Вскоре мы снова спускались в густой лес. — Как ты думаешь, какой длины была эта пещера? — спросила Катрина. — Не знаю. Но сейчас мы, возможно, в большей безопасности, чем когда-либо. Они не только решат, что мы мертвы, но и что документы вернулись к ним. Будь я на их месте, я бы вывел отсюда всех людей, чтобы не привлекать лишнего внимания. Лучше всего позволить трупам обнаружиться естественным путем. — Они не станут нас преследовать? — У них могут возникнуть подозрения, если наши тела не всплывут через неделю или около того.


Мы почти не разговаривали. В конце концов мы вышли к грунтовой дороге и пошли вдоль неё, держась в лесу на расстоянии ста ярдов. Первую милю мы не видели ничего, кроме птиц. Впереди показалась небольшая поляна. В этот момент Катрина схватила меня за руку и потянула назад. Там, на островке мха, стояла корзина для пикника, а на красно-белой клетчатой скатерти лежала пара. Два обнаженных блондинистых тела.


— У них где-то здесь должна быть машина, — сказал я. — Давай поищем. Поиски не заняли много времени: машина была припаркована чуть в стороне от дороги. Я осмотрел её. Она была заперта. Ничего необычного, за исключением того, что на заднем сиденье виднелись зерна риса или конфетти. Я не хотел угонять машину без крайней необходимости, чтобы не давать полиции повода для расследований.


— Давай дадим им несколько минут, — предложил я. Мы тяжело опустились на камни и стали ждать. — Расскажем им слезливую историю и убедим подбросить нас до фермы твоего дяди.


Ждать пришлось недолго. Они подошли, обнявшись, счастливые, как пара дельфинов. Мы внезапно появились перед ними, и Катрина начала длинный, запутанный и жалостливый рассказ. Я наблюдал за их лицами. Они отреагировали с искренним сочувствием. Уверен, выглядели мы абсолютно жутко. Они хотели отвезти нас в больницу. Мы ответили, что просто хотим домой. Возникла небольшая заминка, когда Катрина начала объяснять, что мы швейцарские туристы, говорим по-немецки и проводим медовый месяц. Я вовремя заметил швейцарские номера на машине, слегка пнул её и вставил, что мы югославы. Катрина посмотрела на меня волком, пока они не объяснили, что они — немецкоязычные швейцарские туристы в свадебном путешествии.


Вскоре нас укутали в свитера и брюки, которые они настояли нам отдать. Было приятно сидеть в теплой одежде на заднем сиденье машины. Они предложили нам остатки своего обеда, который мы с благодарностью съели. Пара болтала без умолку, и довольно скоро мы добрались до пыльной колеи, ведущей к ферме дяди Катрины. Мы настояли, чтобы нас высадили там, поблагодарили их и попрощались. Наконец мы зашагали по дороге к ферме.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Прилив энергии, полученный от первой за несколько дней еды и осознания того, что мы выжили, длился недолго. Вскоре мы уже с трудом переставляли ноги, шагая по пыльной дороге. Пейзаж был красивым: сияющие желтые поля, рощи бледно-зеленых оливковых деревьев. Подъездная дорожка выглядела еще хуже, чем разбитая колея, по которой мы шли, но скромный белый фермерский дом показался нам именно тем, что нужно. Катрина оставила меня и подошла к парадной двери. Через мгновение она вернулась с улыбкой на лице. Я осматривал территорию, когда Катрина вдруг подпрыгнула в воздухе, смеясь и крича.


— Ну, Ник, похоже, вся ферма в нашем распоряжении на пару дней! Дядю вызвали по делам, и он оставил записку батракам, чтобы те не приходили до его возвращения. Она нашла ключ под старым цветочным горшком. Её восторг от этого места был безграничен. — Смотри, — говорила она, — водопровод! Смотри, смывной туалет! Смотри, электричество! По западным меркам дом выглядел довольно скромно, но по югославским это было шикарное место. Она только успела сесть в большое мягкое кресло, чтобы показать мне, насколько оно удобное, как закрыла глаза, зевнула и тут же уснула. Я отнес её в постель.


Следующие два дня были лучшими в нашей поездке. Было много еды, тишина, горячий душ, удобное место для сна и Катрина. Но всё хорошее заканчивается, и спустя два дня мы ушли, перевалив через невысокую горную гряду к шоссе. Мы поймали попутку до небольшого боснийского городка Беличи, где, как я рассудил, мы были достаточно далеко от места последних событий, чтобы рискнуть угнать машину. Катрина не одобряла это, но я сказал, что мы оставим деньги на заднем сиденье в качестве компенсации. В конце концов она признала, что другого выхода нет.


На угнанной машине мы доехали до сербского города Добой и купили билеты на поезд до Винковци, что было нам совсем не по пути. В Винковци мы сменили одежду и по отдельности доехали до Любляны, столицы Словении, в ста милях за Загребом. Мы проехали мимо нашего реального пункта назначения намеренно. Я был полон решимости запутать след так, чтобы у ЦРМЛ и их агентов в ОЗНА ушли недели на его распутывание. В Любляне мы прошлись по магазинам, а затем арендовали машину.


Вся эта сложная операция заняла полтора дня, и было уже почти полдень, когда мы наконец въехали в Загреб. Катрине нужно было сделать звонки, поэтому мы остановились напротив телефонной будки на одном из широких загребских бульваров, обсаженных деревьями. Этот город сохранился гораздо лучше Белграда, но в нем нет того экзотического восточного колорита. Турки так и не дошли так далеко на север и запад в те времена, когда их Великая Османская империя раскинулась на большей части Балкан.


Я наблюдал, как меняется выражение лица Катрины. После некоторых звонков она выглядела счастливой, после других — встревоженной и обеспокоенной. Посреди одного из разговоров она подошла к машине. — Какие патроны тебе нужны? — спросила она. Ей по-прежнему не нравилась идея доставать их для меня. Закончив звонки, она вернулась к машине, выглядя лучше, чем за последние несколько дней. Я залюбовался её ногами; они напомнили мне ту напуганную, но самообладавшую женщину, которую я впервые увидел в кафе в Белграде. Я начинал привыкать к ней, и мне это нравилось.


— Кажется, я нашла безопасное место, Ник. Я кивнул. — Мне нужно кое-что объяснить о здешней ситуации, — сказала она торжественно. — Не знаю, много ли ты знаешь о хорватской политике. — Достаточно, но как это связано с документами и ЦРМЛ? — Хорваты — гордый народ, над которым долгое время доминировали другие. Здесь сильны идеи независимости. Но хорватский национализм в какой-то момент принял дурной оборот. Многие приветствовали нацистов, пока большинство не осознало свою ошибку. Лис — хорват, и он всегда держал их в узде. Но уже некоторое время здесь действует жестокое сепаратистское движение. — Некоторые хотят крошечного независимого хорватского государства. Оно стало бы легкой добычей для наших «восточных кузенов». Группировка «Кровь хорватов» сейчас самая опасная. Могут быть неприятности. Многие люди, которые нам помогут — хорватские диссиденты, выступающие против этой группировки. — Несколько недель назад они распространили листовки, доказывающие, что один из лидеров «Крови» был виновен в убийствах многих хорватов во время Второй мировой войны. Это сильно ударило по группировке, даже в глазах крайних националистов. «Кровь» в ярости и пытается поквитаться с диссидентами. На моих друзей нападают, а полиция их не останавливает. Так что нам придется иметь дело не только с ЦРМЛ и их агентами в ОЗНА, но и с этими фашистами. Мне жаль, что так вышло. Я бы не впутывала нас в это, но мне больше не к кому обратиться. Именно эти люди помогут нам разоблачить «подконтрольных».


— Ты собираешься опубликовать документы здесь? — спросил я. — Здесь и в других местах. Мы опубликуем их здесь, в Загребе, а также в Белграде и в Скопье, столице Македонии. Президент Македонии — один из «подконтрольных». Я планирую оставаться здесь, пока всё не будет опубликовано, а затем отправлюсь в Белград к отцу. Из Белграда и Скопье должны прибыть курьеры, чтобы забрать фотографии документов. — Как только у нас будут дубликаты пленок и всё будет готово, я хочу, чтобы ты покинул страну и вывез копии на Запад — на случай, если с нами что-то случится. Но обещай мне, что не опубликуешь материалы раньше нас. — Обещаю. Думаю, наше правительство пойдет на это, хотя иногда, когда на кону национальные интересы, давление может быть сложным. Она похлопала меня по колену и дала адрес своего друга. — Ох, Ник, — вздохнула она. — Я буду так рада, когда всё это закончится и я смогу снова ставить танцы.


Она сказала, что её зовут Сильви. Она взяла меня за руку так нежно, что я едва почувствовал её прикосновение. Она была высокой, худой, с большими черными глазами и сияющими черными волосами. Руки и ноги у неё были тонкими, грудь — крупной для такого телосложения, а сама она выглядела хрупкой, как птичье яйцо. Кожа у неё была белой и прозрачной, как костяной фарфор. Она сказала, что она танцовщица, как и Катрина, но из другой труппы. Мы должны были остановиться у неё на пару дней.


— Поменьше говори с диссидентами, — предупредила меня Катрина по дороге. — Не лги об учебе или работе; они тебя просто проверят. Они будут спрашивать друзей друзей своих друзей, пока не найдут кого-то, кто тебя знает, или, что еще хуже, того, кто должен тебя знать, но не знает. Лучше оставаться загадочным. Я за тебя поручусь. Ты так хорошо говоришь на нашем языке, что, думаю, они ничего не заподозрят.


— Понял, — ответил я. Когда Сильви рассказала мне, чем занимается, я ничего не сказал в ответ. Пока она и Катрина болтали, я осмотрел квартиру. Она находилась на третьем этаже, и там было два выхода. Я высунулся из окна и заметил нависающую крышу тремя этажами выше. Самым слабым местом квартиры были двери и замки. Я дал Сильви денег, чтобы она купила замки. Сам же я решил раздобыть немного дерева и пару железных прутьев. Катрина ушла делать звонки. Я сидел, глядя на Сильви, а она смотрела на меня. Такие огромные черные глаза должны быть вне закона. Прежде чем мы успели заговорить, в комнату вернулась Катрина.


— Ник, нам нужно кое-что доставить. Сильви, я вернусь очень поздно, но Ник может прийти раньше. Через минуту мы уже были на улице. Катрина сказала: — Давай пройдемся пешком. Мы идем к фотографу, который проявит пленку. Он помогал издавать ту листовку, которая разозлила «Кровь». На его офис напали, и голос у него по телефону был дрожащим. Пожалуйста, оставайся там, пока не получишь копию пленки, а потом принеси её и спрячь у Сильви. У меня много дел.


Мы поднялись на четвертый этаж в довоенном здании, похожем на дом Сильви, но в еще более запущенном состоянии. Катрина постучала в дверь и назвала свое имя. Мгновенного ответа не последовало. Катрина еще раз объяснила запертой двери, кто она такая. Мы услышали звуки, похожие на передвижение мебели. Вскоре после этого дверь приоткрылась.


— Милош, это Катрина. — Знаю, знаю, — сказал маленький человек в очках, появляясь из-за двери. — Простите. «Кровь» разгромила мою мастерскую. Я фотограф, а не уличный боец. Я против этих фашистов, но я не создан для такого. Моя помощница уволилась. Она проработала со мной годы. — Он посмотрел на меня. — Кто этот человек? — Друг, Милош. Успокойся.


Мы прошли по узкому коридору в гостиную. На столе лежала ножка от стола, обмотанная изолентой. — Ждете гостей? — спросил я. — Надеюсь, что нет, — ответил он. Я помог ему придвинуть мебель к коридору, чтобы заблокировать дверь. — Знаете, трех человек жестоко избили, — сказал он. — Двое до сих пор в больнице. — Он говорил нервно. — Мы слышали, — сказала Катрина. — Твоя мастерская полностью уничтожена? — Да, но я всегда проявлял большую часть пленок здесь, дома. У вас есть для меня пленка?


Я протянул ему кассеты. — Это связано с «Кровью»? — спросил он. — У нашей страны всегда было больше одного врага, — ответила Катрина. — С одной стороны фашисты, с другой — сталинисты вроде ЦРМЛ. Он попытался открыть кассеты, но не смог. Я протянул руку и показал как. Он посмотрел на них с тревогой.


— Я хочу поговорить с тобой наедине, Катрина, — сказал он и поспешно увел её в соседнюю комнату. Когда он закрывал дверь, я услышал его нервный шепот: — Что это, Катрина? Это не обычные кассеты. Я отошел от двери, чтобы осмотреться. Это место стало бы ловушкой в случае нападения. Когда они вышли из комнаты, он выглядел еще более пришибленным и обеспокоенным, чем раньше.


— Ник, мне пора, — сказала Катрина. — Ты говоришь, что эту пленку сложно проявлять. Пожалуйста, помоги Милошу ради меня.


У него действительно возникли проблемы с проявкой. Пленка была разработана так, чтобы её было невозможно проявить, не зная точных спецификаций, но даже со знаниями это требовало огромных усилий. Когда он вставил пленку в увеличитель и увидел её невероятное разрешение, он снова расстроился. Он начал жаловаться на то, как трудно будет её увеличивать, делать отпечатки и так далее. Мне надоело слушать его нытье, поэтому я открыл бумажник и начал отсчитывать деньги прямо на столе для фотопечати.


— Сколько оборудования ты потерял, по твоим оценкам? — спросил я. — Мы хотим тебе помочь. Я продолжал считать. Его хмурый взгляд сменился ухмылкой. — Я бы сделал это даром, — сказал он, — но у меня есть расходы. Я человек небогатый. — Я понимаю, — сказал я и снова полез в бумажник, чтобы добавить денег. — Хватит, хватит! — воскликнул он. — На самом деле мне плевать на деньги. Я пожертвую их на благо дела.


Я кивнул и убрал бумажник. Может, и «на благо дела», но, насколько я понимал, возможно, ему просто нужно было доказательство нашей способности защитить его. Когда он закончил копировать негативы, он спросил: — Вы сможете вывезти меня из страны? — Границы довольно открыты, — ответил я. — Арендуй машину и поезжай — после того, как проявишь пленку. — Я думал, может, вы поможете мне найти работу на Западе. — Я в жизни не бывал за пределами Югославии. — Простите. Я должен был догадаться... — Ерунда, — великодушно сказал я. — Спрашивай о чем угодно. У нас здесь нет секретов. я широко улыбнулся ему, и он поспешил вернуться к работе.


У него ушло много времени на копирование пленки; это невозможно сделать обычным способом. Я оставался в темной комнате вместе с ним, пока он не закончил. Я спрятал дубликаты негативов в карман. Он проводил меня до двери, где я показал ему, как правильно заклинить её. Когда я вышел из здания, уже стемнело, но воздух был освежающим после нескольких часов вдыхания химикатов. Я сделал крюк до главной торговой улицы и купил материалы для укрепления двери.


Я постучал в дверь Сильви, хотя у меня был ключ. Она открыла, выглядя более уязвимой, чем когда-либо, в желтом банном халате, только что из душа. Я принялся за работу над дверью. Замки, которые она купила, были не ахти какими, но всё же лучше прежних. Я установил металлические и деревянные армирующие перекладины, а затем покрасил всё белой краской. Выглядело это вполне цивилизованно.


Сильви подошла, когда я заканчивал. — Мне нравится дверь, — сказала она. — Ты хороший мастер. Я улыбнулся. Она была хрупкой и красивой, но почему-то у меня в голове была Катрина, и я мог лишь восхищаться Сильви со стороны — на этом всё и заканчивалось. Думаю, она это поняла, потому что её следующие слова были: — Катрине очень повезло. Я снова улыбнулся.


Закончив с замком, я отправился в ванную принять столь необходимый душ. Когда я вышел, то застал Сильви и Катрину сидящими на единственном поношенном зеленом диване в слезах. Вокруг были разбросаны газеты. — Иво мертв, — сказала Катрина, снова заливаясь слезами. Я подошел и взял газеты. «СКУЛЬПТОР ПОГИБ В АВТОКАТАСТРОФЕ», гласил крупный заголовок. Я пробежал статью глазами; всё это звучало крайне подозрительно.


Сильви немного перестала плакать. — Давайте попробуем поужинать, — сказал я. Сильви предложила что-нибудь приготовить и ушла в кухню. Я сел рядом с Катриной и открыл газету. Там был длинный некролог и фотографии. Он был знаменитым скульптором. Снимки отдавали ему должное: Иво, стоящий в обнимку с одной из своих огромных скульптур; Иво, получающий Ленинскую премию; Иво в костюме для дзюдо; Иво на мотоцикле, машущий рукой. Я откинулся на спинку дивана и начал читать статью.


Катрина снова начала рыдать. — Он был таким хорошим человеком, — сказала она. — Я знаю. Но ему следовало покинуть страну, когда мы советовали. Кстати, — добавил я, — если ты не обеспечишь защиту для Милоша, он закончит так же, как Иво. Его квартира — это смертельная ловушка. В этот момент Сильви показалась в дверях.


Я встал, прошел в кухню и попытался съесть ужин. Катрина не могла есть. Сильви сидела со мной, но тоже ничего не съела. Через некоторое время я услышал, как Катрина делает звонки. После ужина я сидел в кресле, просматривая газету, когда вошла Катрина. — Я хочу увидеть пленку, — сказала она. — Она под половицами в спальне. На ней не было лица, поэтому я сам пошел и принес ей пленку. Её глаза были ярко-красными, но она внимательно изучила кадры через увеличительное стекло.


Внезапно она сказала: — Завтра вечером состоится встреча, пожалуйста, будь там. Сделай мне одолжение, побудь завтра с Милошем, а когда он закончит, принеси отпечатки. Но будь осторожен. Сегодня «Кровь» напала еще на нескольких человек. Я наблюдал за ней. Ей было очень больно, но она заставляла себя держаться. Мне это нравилось. — А послезавтра ты сможешь вывезти дубликаты пленок из страны. Готовься. Ты помнишь наш уговор. — Да, — ответил я. — Я могу вернуться, если понадобится помощь. — Думаю, в этом не будет необходимости, спасибо. — Она ушла делать новые звонки.


В ту ночь мы все спали по отдельности. По какой-то причине Катрина предпочла именно так. Когда я проснулся на следующее утро, она уже ушла. Казалось, мы вернулись к тому, с чего начали.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


— Я пойду позвоню, — сказал я Сильви, вставляя «Вильгельмину» в кобуру и направляясь к двери. — Увидимся вечером. — Здесь есть телефон, Ник. — Для такого звонка — нет. Огромные «спальные» глаза проводили меня до выхода.


Утро было приятным и бодрым. Я прошел почти милю, прежде чем выбрал телефонную будку для звонка. — Алло, Роза, это кузен Дмитрий. — Ах, Дмитрий, рада тебя слышать. — Тот влюбленный юнец всё еще ходит за тобой по пятам? — Нет, Дмитрий. Я никого не видела. Мне даже никто не звонит, хотя с телефоном всё в порядке. Теперь наступила самая сложная часть. — Я собираюсь немного сократить свой отпуск, но думаю провести последний день в Дубровнике. Почему бы тебе не присоединиться ко мне? — Хорошо, Дмитрий. — Я помню, как мы в детстве ходили на охоту, Роза. Большинство девчонок боялись ружей, но ты всегда была отличным стрелком. И тебе вовсе не обязательно было идти с нами. — Да, Дмитрий.


— Давно это было, Дмитрий. Мне нравилось таскаться за тобой следом просто для того, чтобы убедиться, что с моим маленьким кузеном ничего не случится, пока он выполняет свои поручения. — Да. В театре собираются ставить западную пьесу — Шекспира, «Кориолан». Почему бы нам не сходить? — Я бы с удовольствием, Дмитрий, — она помолчала. — Дмитрий, я помню, как сильно ты в детстве любил играть с игрушечными корабликами и самолетиками. — Кораблики больше, чем самолеты, Роза, особенно игрушечные подводные лодки. — Ах, да, я помню, как ты их расставлял. — Вот рецепт, который моя мать хотела тебе передать. У тебя есть блокнот и карандаш? — Я продиктовал ей зашифрованное сообщение для Хоука. — Я сама испеку это сегодня вечером, — сказала она. Мы закончили наш иносказательный разговор. Я был рад услышать, что вечерним рейсом она вылетит на базу AXE в Италии. Я повесил трубку, думая о черном кружевном белье.


Мне не нравилось просить её о помощи. Прикрывать чью-то спину — это верный способ погибнуть. Но я не мог рисковать, когда дело касалось вывоза пленки. Я неспешной походкой направился к дому Милоша. Но когда я пришел туда, меня ждало грубое пробуждение. На противоположной стороне улицы стоял громила, который вполне мог бы подойти на роль защитника в футбольной команде «Питтсбург Стилерз». Я поспешил вверх по ступеням.


После добрых пяти минут споров я наконец убедил их открыть дверь. Обычно бледное лицо Милоша выглядело призрачным, будто сама Смерть наложила на него грим. В гостиной находились трое мужчин с дубинками, а на столе лежало ружье. Я указал на громилу через дорогу. — Мы его видим, — сказал один из мужчин. — Он там уже около часа. Это «Кровник». Мы уже встречались раньше.


Милош потащил меня в темную комнату, чтобы показать отпечатки. Я пролистал глянцевые черно-белые снимки. Некоторые документы были на немецком, некоторые на сербско-хорватском. Можно сказать, что все они были написаны на языке измены. У предателей обычно не бывает принципов, и всё же, читая между строк, я не мог не почувствовать некоторую симпатию. Эти люди извивались как черви, пытаясь сорваться с крючка. Там была целая литания оправданий и объяснений того, почему та или иная информация была неверной или недоступной.


Тем не менее, им почти удалось уничтожить Лиса и парализовать партизанскую армию. Нацисты предприняли внезапную атаку на штаб Лиса с участием специального парашютно-десантного батальона и едва не убили его самого и весь его штаб. Лис прощал многое, но та атака почти стоила ему войны. Она определенно стоила ему жизни многих друзей и коллег; он никогда этого не простит. Так «подконтрольные» нацистов стали «подконтрольными» ЦРМЛ, пока не выросла гора предательств милей высотой.


— Сколько еще? — спросил я Милоша. — Я не спал всю ночь. Еще час, и всё будет готово. — Хорошо. Как только закончишь, тебе стоит на время уехать. У Милоша было его обычное встревоженное выражение лица. Я похлопал его по спине и вернулся в гостиную.


Мужчины были молоды и сильны, но бойцами они мне не показались. Они рассказали мне, что «Кровь» нападает на их людей уже довольно давно, но пока никто не был убит, хотя после ночной атаки еще больше их друзей оказались в больницах. Мы следили за улицей из окна. Я только отошел, чтобы дать глазам отдохнуть, как меня позвали обратно. Подъехал фургон, и из него высыпало полдюжины крепких парней. Затем подкатила зеленая «Застава-100», и из неё вывалилось еще больше бандитов. Они были вооружены дубинками, цепями и кувалдами.


— Может быть, нам лучше уйти отсюда? — предложил один из молодых людей. — Милош еще не закончил проявлять отпечатки, — сказал я, тем самым отказывая им. — Мы бы всё равно не прорвались, — добавил другой. — Значит, будем держать оборону, — сказал суровый блондин, который, казалось, был у них за главного.


Минуту спустя дверь начала трещать под ударами. Я достал «Вильгельмину». — Стой, — сказал лидер. — Ни одна из сторон пока не применяла огнестрельное оружие. — Я взглянул на дробовик. Он проследил за моим взглядом. — Только в самом крайнем случае, — отрезал он. Я убрал «Вильгельмину» и выбрал себе дубинку из кучи на стуле. Когда фашисты добили дверь, они начали выкрикивать: «Кровь Хорватии пролита за свободу!», повторяя это снова и снова. Звучало это довольно мерзко.


Они повалили в узкий коридор, отталкивая и сбивая мебель обратно в гостиную. Они кричали: «Смерть предателям нации!», бросаясь на нас. Но я заметил некоторую нерешительность, когда они увидели, что мы стоим в полной боевой готовности. Они не ожидали встретить четверых вооруженных мужчин. Они рассчитывали разгромить квартиру одинокого, кроткого фотографа. Я заметил и еще кое-что, что должно было дорого им обойтись: в узком коридоре они набились так плотно, что не могли драться, не задевая друг друга. Если бы мы стояли в дверном проеме, мы бы их остановили. Их могло быть втрое больше, чем нас, но одновременно сражаться могли не более двух человек.


Комната взорвалась криками. Мы атаковали. Я бросился на них, размахивая дубинкой как неандерталец и для эффекта выкрикивая ругательства. Я врезался в громил в лоб, в то время как остальные наши ребята прикрывали меня. Послышался треск ломающихся костей. Я был быстрее и непредсказуемее их, и «Кровники» за это поплатились.


Вскоре трое их парней уже валялись на полу. У них не было места для маневра. Я врезался в их ряды, обрушивая дубинку снова и снова со всей силы. Мне приходилось раскрываться в процессе, но они получали слишком тяжелые удары и слишком быстро, чтобы воспользоваться моей оплошностью. Диссиденты втащили одного из «Кровников» в комнату и разделались с ним. Еще один упал на колени. Я опустил дубинку, вопя как банши. Когда я не смог пробить его защиту, я ударил его ногой под челюсть. Я ждал, когда «Кровь» дрогнет. Какое-то время мне казалось, что они будут лезть до тех пор, пока мы всех не перебьем. Наконец они побежали. Это была бойня. Уйти удалось только двоим. Маловероятно, что они вернутся.


Эта победа была особенно жестокой, думаю, потому что для диссидентов она была первой после множества поражений. Я пошел за Милошем, потому что нам нужно было уходить на случай, если они решат вернуться с подкреплением. Впрочем, я не подгонял его без нужды — дал ему собрать вещи. Я оставил себе комплект отпечатков для публикации в Загребе, а два других отдал блондину, чтобы тот передал их лично Катрине. Когда я вернулся, диссиденты стояли над павшими «Кровниками» с болезненным видом — их триумфальное бахвальство улетучилось. То, что казалось им лишь жестокой игрой, закончилось: двое нападавших были мертвы. Я гадал, хватит ли у диссидентов духа на подобную свирепость в будущем. «Кровь» потребует плату — жизнь за жизнь, и диссиденты это понимали. Коридор был наполнен стонами и криками боли; стены и пол были забрызганы кровью.


Один из молодых людей начал всхлипывать. Я отвесил ему крепкую пощечину и погнал по коридору вместе с остальными. — Я прожил здесь двадцать лет, — сказал Милош. — Я никогда не смогу сюда вернуться. — Будем надеяться, что ты сможешь отсюда хотя бы уйти, — ответил я.


Когда мы вышли на улицу, засвистели пули. Блондин открыл огонь из дробовика, а я всадил несколько пуль в их сторону из «Вильгельмины». Оставалось всего двое, и как только мы открыли ответный огонь, они бросились наутек. — Я не понимаю, что происходит, — лепетал Милош. — Я мирный человек. Я не дрался с тех пор, как был мальчишкой. — Он остановился, чтобы оглянуться назад. — Не останавливайся, — скомандовал я. — Вся моя жизнь. Всё пропало. — Это единственный путь. — Но куда мне идти? — У меня есть место, где ты сможешь переночевать.


Я отвел его к Сильви. Она была очень добра к нему. Свой комплект отпечатков я спрятал под пол в спальне. Затем я проверил «Вильгельмину», велел им держать дверь запертой и отправился на «военный совет», на котором Катрина просила меня присутствовать в тот вечер.


Восемь человек сидели вокруг длинного деревянного стола, еще четверо или пятеро расположились в комнате. Я заметил Катрину на другом конце помещения. Из соседних комнат доносились голоса и звуки шагов. Повсюду стояли наполовину пустые чашки с турецким кофе. Я узнал мужчин, с которыми сражался против «Кровников». Представления друг другу, казалось, длились вечно, но я запомнил только Андрея, того сурового блондина. Когда я сел, Андрей продолжал горячо доказывать свою точку зрения.


— Сегодня мы впервые дали отпор «Крови» и победили! Мы побили их, хотя их было втрое больше. Они бежали, спасая свои жизни. — Да, мы бились с ними один на один, — добавил другой. — Пришло время раздавить «Кровь» раз и навсегда, — заявил Андрей. — Мы их одолеем. Мы устали от террора этих громил. Сначала мы разобьем «Кровь», а потом займемся проблемой ЦРМЛ и «подконтрольных» Катрины, что, признаю, не менее важно.


— Согласна, «Кровь» опасна. Мы должны защищаться, — сказала Катрина. — Но мне жаль, что нам приходится воевать с ними, потому что ЦРМЛ — вот настоящая угроза для нашей страны. Они, возможно, уже контролируют тайную полицию Лиса и определенно связаны с КГБ. Если Красная Армия войдет в нашу страну, всё будет кончено. Андрей возразил: — У Катрины верные доводы. Но именно «Кровь» избивает наших людей, и именно само существование «Крови» — пятно на нашей чести. — Они ничтожны, — настаивала Катрина. — Это всего лишь местная банда. ЦРМЛ — повсюду. Именно ЦРМЛ проникли в наше правительство.


В этот момент я решил вмешаться в спор. — Я не хочу умалять вашу сегодняшнюю победу, но поражение «Крови» было случайностью. Я объяснил ситуацию с узким коридором. Я видел, что мои слова имеют вес благодаря моему участию в драке. — Вы выиграли битву, но неужели вы действительно хотите воевать с «Кровью» один на один? — спросил я. Я обвел взглядом комнату, оценивая каждого по очереди. Лишь у троих-четверых были хоть какие-то мускулы. Я сделал это мелодраматично, заставляя их увидеть то же, что видел я.


— Мы будем использовать мозги, — ответил Андрей на мой невысказанный вопрос. — Это безнадежное дело, — сказал я. — Люди Лиса не питают любви к фашистам. Они просто натравливают «Кровь» на вас. Что вам действительно нужно сделать — это надавить на Лиса и ОЗНА, чтобы они подавили «Кровь». Выпускайте листовки, идите в международную прессу, жалуйтесь на фашистские атаки. Вы свяжете Лису руки. Он никогда не позволит миру поверить, что он мягок по отношению к фашизму.


Внезапно заговорили трое или четверо одновременно. Катрина вклинилась в разговор. Они спорили и спорили. В этот момент я ушел на кухню, чтобы выпить бокал вина и перекусить. Как раз когда я налил себе вина и сделал бутерброд, в кухню влетела Катрина. — Ник, это Сильви! — закричала она. — Какая-то банда пытается вломиться в её квартиру!


Мы бросились вниз по лестнице. Пытались найти машину или такси, но безуспешно. До дома Сильви было недалеко. Мы бежали всю дорогу.