# Смерть, которую нельзя отрицать

Джеральд Сеймур

Сеймур Джеральд

Смерть, которую нельзя отрицать

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/smertxkotorujunelxzjaotricatx.shtml

Создан: 26/06/2026, изменен: 26/06/2026, 917k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Смерть, Которую можно Отрицать

Посвящается Нику и Джеки

Пролог

Прозвенел звонок, и Дуг Бентли одним из первых напрягся, выпрямил спину и стер улыбку с лица. Этот звук всегда заглушал тихие смешки и рассказываемые вполголоса истории. Бывший младший капрал из армейских наемных войск пришел сюда выполнять работу, как и его друзья вокруг. Это был сорок восьмой раз, когда он был на Главной улице города за последние восемнадцать месяцев, и он пропустил лишь очень немногие из случаев, когда колокол тенора, отлитый в 1633 году, звонил медленным, печальным ударом, возвещавшим приближение смерти и ее кортежа.

Город, его колокол, церковь Святого Варфоломея и Всех Святых и Хай-стрит стали частью жизни Дуга Бентли за эти полтора года, и, по правде говоря, иногда он задавался вопросом, как он нашел какую-то цель в своей жизни после выхода на пенсию, до того, как появилась возможность регулярно туда ездить. Он знал о городе все: постоялые дворы и прекрасные окаменелости, обнаруженные в грязевых источниках, необычную архитектуру ратуши, построенной на колоннах более четырех столетий назад и подаренной общине графом Кларендоном ... Он знал все эти исторические моменты, потому что город теперь был центром его существования, и Берил, казалось, не только терпела то, что он делал, но и поддерживала это. Он нуждался в ее поддержке каждый раз, когда они садились в автобус номер 12 из Суиндона – бесплатно, потому что они были пожилыми людьми. В этот день, как и в каждый день, когда он приезжал в город, он проверил лак на посохе на соответствие своему стандарту и убедился, что на нем нет пятен; он обновил лак на больших перчатках, которые носил, пока они не стали девственно-белоснежными; он начистил свои черные ботинки, тщательно побрился и отполировал кожаную опору для нижнего конца посоха. Берил отгладила его серые брюки, рубашку и проверила галстук; она смахнула крупинки перхоти с его плеч, убрала пушинки с его берета и убедилась, что бант из черной ленты, венчающий жезл, не помялся. Когда автобус высадит их, она оставит его в компании его новых товарищей-ветеранов, и он больше не увидит ее до тех пор, пока церемония не закончится. Прозвенел звонок, и, как всегда в этот момент, он почувствовал, как у него сжался желудок.

Дуг Бентли жил в деревне к востоку от Суиндона. В приземистом кирпичном здании рядом со школой для младенцев и младших школьников проживала небольшая община Королевского британского легиона. Он мог бы оплачивать услуги стюарда бара на полставки, и у них был комитет, который собрался там восемнадцать месяцев назад и согласился, что Дуг Бентли, доброволец, должен отправиться в Вуттон Бассет, на дальнем конце Суиндона, представлять филиал на следующей репатриации военнослужащего, погибшего в бою. Бывший младший капрал вооруженных сил, служивший в вооруженных силах в течение двух лет национальной службы, за время которой он ни разу не был направлен за границу и, конечно же, ни разу не слышал выстрела, произведенного в гневе, сиял от гордости за присуждение этой чести. То, что он никогда не был в бою или ‘на острие’, никоим образом не умаляло в его глазах его права считаться ветераном; он отсидел свой срок, сделал то, что от него требовали. Он пользовался уважением своих коллег по Легиону, и они выбрали его. В этот летний день его охватила та же гордость, что и в те сорок семь предыдущих раз, когда он приезжал сюда с Берил.

Он стоял в очереди примерно с дюжиной других. Они представляли отделения Королевского британского легиона в городах и деревнях, расположенных так далеко, как Хангерфорд, Мальборо, Бат и Фром, а также Ассоциации Королевских ВВС, охранников каналов, бывших десантников и ... Они выстроились в шеренгу прямо на дороге, у обочины, и толпы собрались, чтобы протиснуться за ними. Дугу Бентли показалось, что фотографов и операторов было больше, чем обычно. Он бы не признался в этом постороннему человеку, но он всегда смотрел теленовости по вечерам после того, как возвращался домой, чтобы посмотреть на себя, и всегда радовался, когда позже спускался к Легиону, если члены клуба замечали, что видели его. Они выстроились аккуратной шеренгой, старики, воссоздающие дисциплину на плацу. Он мог быть крутым старым козлом, зарабатывавшим на жизнь перевозками на дальние расстояния, но признавался - только Берил, – что, когда звонил колокольчик и выстраивалась очередь, у него все переворачивалось внутри, а иногда в глазах появлялись слезинки.

Он читал о том, кто возвращался домой. В возрасте восемнадцати лет и четырех месяцев, только что принят в гвардейский полк и погиб в результате взрыва тремя днями ранее в кровавой провинции Гильменд, через пять недель после прибытия в Афганистан. Семья, друзья и болельщики выходили из паба Cross Keys и переходили дорогу, лавируя между последними машинами, которые полиция разрешила двигать вверх и вниз по Хай-стрит перед ее закрытием. Было использовано хорошее слово "репатриация", и ему понравилась мысль об этом для погибшего бойца. Городок Вуттон Бассетт в Уилтшире с населением около десяти тысяч человек, ничем особенным не примечательный, олицетворял – когда с залитого солнцем голубого неба опустилась тишина – траур нации по солдату, который отдал свою молодую жизнь за то, чтобы большее число людей могло жить свободно и в мире . . . Что ж, именно это печатали таблоиды.

Пробок больше нет. Родственники, друзья и сторонники были на месте, и некоторые дети среди них были одеты в футболки с изображением того, что казалось почти ребенком-солдатом с улыбающимся лицом и в боевом шлеме, который был на размер больше. У всех них были цветы, и некоторые уже начали плакать. Все глаза, в том числе и глаза Дуга Бентли, смотрели налево по улице, в сторону возвышающейся ратуши и вершины холма, за церковью и ее колокольней, туда, где проходила дорога от базы королевских ВВС, на которую доставили гроб самолетом. Он видел женщин в платьях в цветочек, детей в джинсах и кроссовках, мужчин, стоящих прямо и сжимающих в руках пакеты с покупками, персонал магазинов, банков и кофеен, а также людей с собаками, которые тихо сидели по бокам от них. С самого начала Дуг понял, что здесь не место генералам, адмиралам, маршалам авиации или высокопоставленным политикам. Таблоиды назвали это место "данью уважения Средней Англии".

Три полицейских мотоциклиста возглавляли колонну, двигаясь ползком, сначала появлялись головы, затем флуоресцентно-желтые плечи и, наконец, синие огоньки на их машинах. Звонок прекратился, и двигатели издавали еле слышный гул, но рыдания одной женщины были слышны отчетливо. Мотоциклы проехали мимо Дуга Бентли и остальных, затем мимо полицейской машины с маркировкой, но катафалк остановился у дальней стены ратуши, и распорядитель похорон выбрался с переднего пассажирского сиденья. Местный житель, проводивший тренировку, позвал Дуга, и группа знаменосцев отдала команду, и дюжина была поднята, наконечники опущены в кожаный футляр, который выдерживал их вес. Он почувствовал, как солнце припекает его, и капелька пота скатилась по его щеке.

Распорядитель похорон был в цилиндре и утреннем костюме; в руках у него был изящный посох с серебряным набалдашником. Когда он двинулся вперед, женщина напротив Дуга Бентли, казалось, содрогнулась в конвульсиях слез, а мужчина рядом с ней, у которого розовые колени виднелись ниже подола шорт, нежно погладил ее по шее. Когда распорядитель похорон подошел к ним с цилиндром в руках, прозвучала команда – произнесенная негромко – и штандарты опустились. Все эти годы назад, будучи младшим капралом в Рядах наемников, он ненавидел сержантов-строевиков, был неуклюж и бесполезен в требуемой координации, но теперь он мог это сделать. Катафалк медленно остановился, и Дуг Бентли склонил голову, словно в молитве, но за стеклом он мог видеть плотно приколотый флаг Союза над новым чистым деревянным гробом. Он часто задавался вопросом, как они выглядят внутри кожухов и под веками: мирно и без опознавательных знаков или искалеченными до неузнаваемости ... Это с ними сделали эти чертовы бомбы: по телевизору сказали, что это самодельные взрывные устройства. Восемь из каждых десяти человек, которых проезжали через город по пути в больницу в Оксфорде, где производилось вскрытие, были убиты бомбами туземцев. Дуг Бентли ничего не знал о войне, и его военная служба в качестве призывника заключалась в ведении бухгалтерских книг, расходах офицеров и зарплатах других чинов, но мужчины из отделения в его деревне, которые служили в paras или морской пехоте, рассказывали о бомбах и о том, что они делали с телами. Гвардейцу было всего восемнадцать лет, и фотография на футболках показывала незрелое лицо, руки и ноги, которые, скорее всего, были тонкими, как у скелета, и все они были разорваны бомбой.

Он увидел мать мальчика-солдата и мужчину средних лет, который стоял рядом с ней, отступив на полшага. Он увидел отца с женщиной в черном позади него ... Его всегда поражало, как мало у погибших солдат были родители, которые все еще жили вместе – они с Берил прожили вместе сорок шесть лет, вырастили двоих детей и ... Цветы, одинокие розы, маленькие букетики последних нарциссов сезона и прелестные веточки хризантем были возложены на капот катафалка, на ветровое стекло и на крышу. Горе было обнаженным и неприкрытым. Дугу Бентли было больно смотреть. Некоторые члены семьи приложили раскрытые ладони к стеклянным стенкам, как будто таким образом они могли прикоснуться к телу в гробу.

Как долго они там находились? Чуть больше полуминуты.

Распорядитель похорон, стоявший лицом к катафалку, теперь резко обернулся, словно в свое время был военным, и драматично взмахнул своей тростью. Он снова надел цилиндр и зашагал вперед по пустой Хай-стрит. Катафалк покатил за ним, несколько цветов упали на дорогу.

Катафалк покинули родственники, друзья и сторонники, вцепившиеся друг в друга, вытирающие глаза и шмыгающие носом. Он протиснулся мимо стариков, которые достали свои медали за этот день, телевизионных спутниковых тарелок, фургонов-сканеров и подъемных кранов для сбора вишни. За ним проехала еще одна полицейская машина - запасной катафалк и полноприводный автомобиль военной полиции. Он знал, что некоторые предсказывали, что то, что они называли ‘туризмом скорби’, пострадает от "усталости", что толпы поубавятся – но они были чертовски неправы. Парнишке – гвардейцу с детским лицом и в слишком большом для него шлеме – оказывали такое же уважение, как и любому военнослужащему, проходившему здесь шесть месяцев или год назад.

На Хай-стрит катафалк снова ненадолго остановился. Распорядитель похорон и водитель собрали те цветы, которые не опали, и с должным, но кратким почтением положили их внутрь. Затем группа с нарастающей скоростью двинулась в сопровождении мотоциклистов вниз по дороге в направлении автострады.

В первые минуты после того, как колонна покинула город, штандарты были подняты, затем опущены, и была дана команда старым военнослужащим выходить. Между ними проскользнуло несколько слов, но аппетит к шуткам и воспоминаниям о былых временах, казалось, иссяк. Пожав друг другу руки, они отправились домой. Семья и сопровождающие вернулись в номер отеля Cross Keys, где администрация приготовила кофе и печенье, но некоторые задержались снаружи, чтобы затянуться сигаретами. Большая часть толпы, ставшей свидетелем принесения в жертву молодой жизни в провинции Гильменд, стояла на тротуарах, словно не зная, что за этим последует: пенсионеры, ветераны, работники магазинов и праздные любопытствующие, казалось, не хотели нарушать атмосферу задумчивого смирения и тишины ... Движение справилось с этим. Бензовозы, грузовики для вывоза мусора, грузовики для доставки товаров из супермаркетов толкались, ускоряясь, вверх и вниз по Главной улице. Дуг свернул свой штандарт, сложил посох и засунул детали в брезентовую сумку для переноски. Он попрощался, чуть не наступил на одинокую красную розу и пошел искать Берил.

Он прошел мимо химчистки, пекарни, магазина автомобильных аксессуаров, рыбного бара, "Восточного аромата", магазина рамок для картин и благотворительного магазина. Он вспомнил, что кто–то сказал о самодельных взрывных устройствах - что бомбы были новой формой ведения войны, более смертоносной, чем все, с чем армия сталкивалась за последние полвека. Он почти ничего не знал о взрывчатых веществах, но мог вспомнить футболки и плач матери. Он думал, что, стоя на дороге с опущенным штандартом, он сыграл свою роль. И он знал, что не сможет так долго продержаться. Они планировали перенести репатриацию в Брайз Нортон. Он боялся этого: большая часть цели его жизни исчезнет, когда катафалки и сопровождающие их лица перестанут проезжать через Вуттон-Бассет. Настроение города никогда не передалось бы в другом месте. Он не хотел думать об этом.

Он поискал глазами Берил, но не смог ее увидеть. Она могла быть в библиотеке, или в банке, просто разглядывала витрины, или — Черт возьми, чуть не столкнулась с женщиной на тротуаре, по ее лицу текли слезы. Довольно хорошенькая, на вид ей было чуть за тридцать. У нее были пушистые светлые волосы, завитые, а тушь размазалась. На ней была алая юбка, которая, по мнению Дуга Бентли, была далеко не пристойной, и белая блузка, не застегнутая высоко. На шее у нее была тонкая золотая цепочка с кулоном, на котором было написано ее имя: Элли. Элли плакала от души и смотрела на дорогу, по которой уехал катафалк со своим эскортом.

- С тобой все в порядке, любимая?

Просто сдавленный вздох, как будто рыдание застряло у нее в горле.

‘Все эти чертовы бомбы", - сказал он. "Чертовы бомбы... Ты семья, любимая?"

Она тяжело шмыгнула носом.

Он достал носовой платок, и она сильно подула в него, затем вытерла им лицо. Она поморщилась. ‘Они все разбивают сердце, дорогая", - сказал он. ‘ Я из Королевского британского легиона, представляю свое отделение. Мы здесь каждый раз, чтобы выразить наше уважение ... Это ужасная потеря для вас и ...

- Я тебе не член семьи.

‘ Просто пришел выразить им солидарность. Большинство людей так и делают, и...

- Они герои, не так ли?

‘ Служу королеве и стране, иду на величайшую жертву. Герои? Да.

- Храбрейшие из храбрых. Все они герои.

Дуг Бентли по-прежнему не мог видеть Берил. Он не знал, как реагировать на горе этой женщины. Его жены не было рядом, чтобы сказать ему об этом, и он подумал, что до отхода автобуса осталось, наверное, всего пять минут. — Просто принимай это по часу за раз, потом по одному дню за раз, потом одну неделю...

- Они герои, и их семьи, должно быть, очень гордятся ими.

Он увидел на ее руке широкое обручальное кольцо, а рядом с ним обручальное кольцо с бриллиантом, которое выглядело дорогим. ‘ Ты из семьи военных, Элли? Ты поэтому здесь?"

Она, казалось, фыркнула, как будто вопрос вызывал насмешку. ‘ Абсолютно нет – среди меня нет героев. Его народ, должно быть, чувствует, что он оказывает ему такую честь. Она пожала плечами.

Теперь он был сбит с толку. - Это не мое дело, и я не хочу вмешиваться, но вы пришли сегодня, чтобы побыть с семьей мальчика, выразить свою поддержку?

‘ Нет ... Боже, нет. Я заправлялся бензином в "Шелл". Дорога была перекрыта, и я побрел вниз. Видел это по телику, конечно, но все по-другому, когда ты... ну, ты понимаешь ... со мной сейчас все в порядке. Спасибо, что уделили мне время.

Она побрела прочь, не оглянувшись, и он понял, что Берил теперь совсем рядом. Элли покачивала задом на ходу.

Они пошли к автобусу, где уже стояла приличная очередь. Его жена сказала ему, что он немного поболтал с какой-то шлюхой. Он сказал, что только что женщина заливалась слезами, а в следующую минуту совершенно бесцеремонно болтала о "героях".

Берил следила за ней орлиным взором. ‘ Ты почти ничего ни о чем не знаешь, Дуг, - сказала она. - Не то чтобы я держал на тебя за это зло.

Они вместе дошли до автобусной остановки, она держала его под руку.

OceanofPDF.com

Глава 1

Человек ненавязчивый, он был замечен немногими пешеходами, которые поднимались с ним по ступенькам Воксхолл-Бридж под ноябрьским дождем. Он оставил позади кремово-зеленые стены и затемненные стеклянные просторы здания, которое те, кто не связан с дисциплиной Службы, называли "Башнями Чаушеску" – штаб-квартирой МИ-6. Он шел быстро. Его работой было передвигаться незаметно и не привлекать к себе внимания, даже внутри Башен. Лен Гиббонс был известен немногим из тех, кто утром и вечером проходил вместе с ним через контрольно-пропускные пункты или поднимался в лифте на третий этаж и обратно, где стояла его стойка East 3-97 / 14, или стоял с ним в очереди за обедом в столовой. Однако те немногие, кто его знал, считали этого менеджера среднего звена "надежной парой рук", и в данной профессии это была едва ли не лучшая награда, какую только можно было получить. Как "надежная пара рук", он имел право на доверие и ответственность, и то и другое он получил сегодня днем на встрече с генеральным директором: никаких записей.

Словом дня было опровержение. Встреча сама по себе была опровергнута, обсуждаемый вопрос был опровергнут, и достигнутые выводы были опровергнуты. Действия, которые будут предприняты, также были опровергнуты. Лена Гиббонса вызвали на верхние этажи и проинструктировали за чашкой чая и песочным печеньем. Прикончи ублюдка, Лен, было бы вульгарно выразиться. Сбейте его с ног и оставьте на обочине, чтобы его голова покатилась по канаве, а кровь потекла в канализацию. Не то чтобы нам нравилась вульгарность. Мы могли бы более вежливо назвать это ‘пресечением’. На самом деле, я предпочитаю ‘убрать ублюдка’. Это можно отрицать. В моем дневнике я был в Кабинете министров пятнадцать минут назад и пробыл там весь день. Так что иди туда, Лен, и знай, что многие мужчины – и вдовы – будут подбадривать тебя. Если вы приведете его вниз, стропила будут аплодировать. Это не то, что мы делали годами – впервые за все время, – но я полностью поддерживаю это ... пока это можно отрицать.

Полчаса спустя он убрал со своего стола и с набитым портфелем позволил своему помощнику уйти раньше него. Он выключил свет, запер двери, и они спустились в центральный холл на лифте. Они предъявили свои карточки охране, вышли под дождь и направились к мосту. Он не оглядывался на здание, не знал, сколько дней он пробудет вдали от него и выиграет ли он или проиграет ... Но работа требовала от него всех сил. Это гарантировал Лен Гиббонс.

Перейдя мост, он направился к станции метро. Он предпочитал смешиваться с толпой, переполнявшей поезда. Он купил два билета и передал один из них через плечо, не поворачивая головы, без улыбки, Саре, почувствовав, как она быстро и осторожно взяла его. Спускаясь по эскалатору, он крепко прижимал портфель к груди, рукав его пальто свисал достаточно далеко вперед, чтобы скрыть цепь, соединяющую ручку с наручником на запястье. Внутри портфеля были карты, схемы и списки закодированных контактов, которые могли помочь в спонсируемом государством убийстве человека, чья жизнь считалась ценной ... Все это, конечно, можно отрицать.

Ему было пятьдесят девять лет, и он был физически здоров, умственно активен, с хорошим румянцем на лице. Его профессия требовала скорее заурядности, чем эксцентричности, и в нем было мало такого, что запомнилось бы тем, кто находился на платформе: никаких признаков прически под фетровой шляпой и бежевым шарфом, никакой рубашки или галстука, потому что плащ был высоко застегнут. На портфеле не было удостоверения личности, тисненного золотом, которое свидетельствовало бы о том, что он был слугой государства. Если бы кто-нибудь заметил его, бросив быстрый взгляд на фетровую шляпу, они могли бы счесть его довольно скучным человеком, срок службы которого подходил к концу. Они были бы неправы. Бог в Тауэрсе, знавший Гиббонса на протяжении всей его профессиональной карьеры, оценил бы его как человека проницательного, но обездоленного броском костей: теми проклятыми событиями, которые могли пустить под откос карьеру любого офицера разведки. Он мог казаться шутом, мог культивировать этот образ, мог использовать его как прикрытие, чтобы отвлечь внимание от реальности острого, как стилет, ума. Он вышел под проливной дождь, когда день над центром Лондона стал промозглым.

Метро осталось позади, они миновали вход в отель "Ритц", затем обогнули площадь Пикадилли с южной стороны – ни один из них не взглянул на статую Эроса - и свернули на Хеймаркет. Она подошла к его локтю и пробормотала номер, на который им следует обратить внимание. Он кивнул. Они были командой. Капли дождя регулярно падали с полей его шляпы, а ее волосы промокли, но они не вели светской беседы об ужасной погоде. Вероятно, ее разум, как и его, был поглощен грандиозностью того, чего они надеялись достичь в ближайшие часы и дни, а не недели.

Там был дверной проем, а внутри вместо коврика были разбросаны газеты. Мужчина в униформе швейцара сидел за столом, но их никто не окликнул, и они отказались воспользоваться лифтом. Вместо этого они поднялись на два пролета и проскользнули по коридору с закрытыми дверями, ни одна из которых не могла похвастаться легендой компании или бизнеса. Она достала из сумочки йельский и два врезных ключа, и он стоял сбоку, пока она открывала дверь. Гиббонс не знал, когда Служба в последний раз использовала это помещение, были ли это постоянные или случайные посетители. Он предположил, что арендой занималась подставная компания и что все подключения к Башням были хорошо замаскированы. Старые процедуры умирали с трудом. Внутреннее освещение не включалось до тех пор, пока Сара не подошла к окнам обеих основных комнат, мини-кухни за перегородкой, туалета и душевой и не опустила жалюзи. Там была комната с письменным столом, стулом и небольшим диванчиком для него, и комната с письменным столом, стулом, переносным телевизором и сложенной односпальной кроватью для нее; для каждого из них были шкафы, сейф с кодовым замком. Теперь сдержанность с его лица исчезла: на смену ей пришли кайф, прилив адреналина и всплеск возбуждения. Он был бюрократом и маленьким винтиком – волею обстоятельств – между большими колесами, и он принимал это, но при этом гордился тем, что делал. Обычно ему удавалось выполнить то, о чем его просили. Перед Леном Гиббонсом предстали голые стены, и на его губах заиграла холодная улыбка. Она вынула из его чемодана фотографии и большую сложенную карту, а в руке держала рулон клейкой ленты. Она не потрудилась спросить его, где ей следует разместить изображения.

Потолочный светильник освещал стол, на котором лежали его телефон, ноутбук, записные книжки, карандаши и прочие принадлежности, которые путешествовали с ним. Она выбрала стену прямо на линии его зрения в качестве места для развешивания фотографий. Некоторые из них были засекречены, другие - нет. Она сложила их в том же беспорядочном виде, в каком они были выставлены раньше. Там были фотографии бронетехники всех форм и размеров, все разбитые – некоторые перевернутые, некоторые на боку, а некоторые остались в виде обломков, потому что у них оторвались колеса или гусеницы. Кратеры на асфальтированных дорогах, ведущих прямо через плоские песчаные ландшафты, представляли собой огромные выбоины – в некоторых мог бы стоять солдат, спрятав верхушку шлема. Стоп-кадры, на четверть покрытые арабским текстом, показывали момент взрыва, который был загружен с веб-сайтов. Там были четкие портреты, сделанные макрообъективом крупным планом, оборудования, используемого в бомбах, и их изощренности. Ему нравилось знать своего врага, и он считал важным демонстрировать работу и навыки врага, постоянно видеть их рядом с собой ... Там были фотографии с вечеринки на прошлое Рождество в реабилитационном центре, где молодые люди с военными стрижками, все с ампутированными конечностями, вызывающе размахивали перед камерой низкорослыми конечностями ... и одно увеличенное изображение процессии, медленной и черной, на Главной улице провинциального городка. Он участвовал в операции с самого начала и теперь думал, что, если на то будет воля его Создателя, она приблизится к концу. В самом начале, два года и три месяца назад, один человек чихнул.

Возможно, он подхватил легкую дозу гриппа от своей жены или детей. Он чихнул и вернулся к своей работе за электронным столом.

Он не знал, что этот чих даст толчок операции, начатой в далеком городе. Он склонился над верстаком и надел увеличивающую оптику, которую использовал при работе с программным обеспечением, адаптированным им с помощью комплекта, привезенного из Соединенных Штатов. Из страны Великого сатаны он мог получить пассивные инфракрасные устройства двойного назначения или мощные беспроводные телефоны с радиусом действия около семи миль от базовой станции, а также двухтональные многочастотные устройства: PIR, HPCP и DTMF, а также кнопки для отпирания дверей автомобилей и . . . Инженер использовал их для подачи электронного сигнала на самодельные взрывные устройства и на его конструкцию снарядов взрывчатой формы. Находясь в безопасности в своей мастерской, он создал бомбы, которые будут перевозиться по крысиным бегам, пересекающим границу его страны с Ираком, чтобы убивать и калечить. Чих был поверхностным, и он смог достать носовой платок из кармана брюк, чтобы подавить второй. Он не остановился в своей работе и не подумал о последствиях этой незначительной сыпи у себя в носу.

Если бы он сделал это, то, возможно, понял бы, что с его лица спала тонкая пленка. Несколько крошечных капелек упали на скамейку запасных, а несколько остановились на схеме, которую он собирал.

Он продолжал свою работу методично и тщательно. Он изготовил снаряд взрывной формы. У него была производственная линия в небольшом заводском помещении за его мастерской, и там опытные техники изготавливали фасонную медную шихту в соответствии с высокоточными стандартами. К своему позднему утреннему перерыву он завершил электронику комплекта для уничтожения, способного победить электронные средства противодействия его врага, и приступил к созданию другого, используя те же процедуры и техники. Их почти можно было назвать подписью. Устройство, на которое он чихнул, теперь было запечатано, упаковано и готово к транспортировке.

Он не знал, что устройство не сработало. ‘Человек-спусковой механизм’, как войска Великого сатаны описали слой бомбы и крестьянина, которому было поручено привести в действие взрывное устройство, запаниковал, когда ударный вертолет низко пролетел над песчаным холмом, в котором он прятался, примерно в трехстах ярдах от шоссе 6, по которому проходила автоколонна. Он покинул укрытие и сбежал. Позже, чтобы получить награду в десять американских долларов, он сфабриковал историю о приближающемся пешем патруле, необходимости уничтожить программное обеспечение для стрельбы, его захоронении и своем бегстве. Инженер не знал, что вид человека, выходящего из своего укрытия и убегающего в никуда, насторожил экипаж "Апача": было организовано наблюдение, и брошенное устройство было возвращено. Это произошло через четыре недели и два дня после того, как Инженер чихнул за своим рабочим столом и дал криминалистам нечто похожее на золотую пыль: образец для анализа ДНК.

В лаборатории на западе Англии женщина в белом костюме, с маской на лице, закрывающей рот, и шапочкой для душа на голове говорила: ‘Рождество наступило рано. Это должен быть человек, который собрал все воедино ’. Состоялась встреча технических специалистов по боеприпасам и экспертов по обезвреживанию взрывоопасных предметов, и им были переданы разведданные. Один из них, получивший во Дворце награду за доблесть и, как говорили, погубивший больше жизней, чем любой уличный кот, сказал, позволив себе ухмылку с висельническим юмором: ‘Мы рискуем своими яйцами, когда барахтаемся в ослином дерьме, пытаясь обезвредить эти штуки, в надежде, что сможем снять отпечатки пальцев, что угодно, хоть каплю крови, потому что тряпичник с триггером порезался о колючку – и это только для того, чтобы опознать пехотинца. Здесь у нас есть ДНК главного человека в цепочке. Мы получили это на блюдечке. Это чертовски хорошее начало. ’ Председатель комитета офицеров разведки и кураторов агентов, изможденный от груза ответственности, кратко проинформировал: ‘Я уверен, что лишь небольшое количество людей, экспертов в области микроинженерии, способны изготовить эти вещи. Как вы все знаете, но это стоит повторить до тошноты, четверо из каждых пяти наших собственных и американских жертв лежат у дверей этих жалких зданий".

Инженер ничего не знал об основной информации, полученной от его чихания. Он продолжал работать целый день, пока машина не забрала его домой. Он ел со своей женой и рассказал своим детям, Джахандару и Аббасу, древнюю персидскую сказку о Симорге и трех сыновьях Бога, принце Джамшиде, принце Кью-Марсе и принце Коршиде. Он не знал о том, какую брешь пробил в своей личной безопасности, когда чихнул ... Не знал он и о том, что пятьдесят один день спустя тоненькая папка будет передана начинающему офицеру разведки, которому поручено координировать разведывательный трал.

Ей пришлось встать на цыпочки, чтобы прикрепить верхние углы карты к стене кусками клейкой ленты.

Он не стал помогать ей, а сел и отвернулся от фотографий разрушений от бомб. Его ботинки стояли на углу стола, а кресло удобно откинулось назад, пока он смотрел на карту. Поскольку Лен Гиббонс никогда не был в Ираке, не говоря уже о посещении Ирана, он плохо разбирался в местности, топографии и общей культуре этого региона. Там были большие желтые пятна – пустыня – и пара узких зеленых полос, которые обозначали возделываемые, орошаемые территории вдоль рек Тигр и Евфрат, когда они сливались в эль-Курне, прежде чем объединиться на юг. Синим было то, что казалось большими внутренними озерами с нанесенными на них маленькими символами болотистой местности. Через крайний восточный угол покрытой водой территории проходила жирная лиловая линия границы, и почти на этой линии, на территории, обозначенной как Иран, черным шрифтом был поставлен жирный крест.

Она посмотрела на него, и он кивнул - все, что он мог предложить в качестве похвалы, но Сара не обиделась. Для нее он был хорошим человеком, на которого можно было работать, и она была согласна с тем, чего добивалась операция. Она не сомневалась в ее моральности. Она постояла мгновение, уперев руки в бедра, слегка расставив ноги, достаточно, чтобы натянуть юбку на ягодицы, – но потребовалось бы нечто большее, чтобы пробудить в нем хоть какой-то интерес. Они разделяли запах погони и возбуждение. Она пошла приготовить чашку чая, оставив его разглядывать карту.

Она помнила день, когда его экран ожил, когда разреженный файл начал увеличиваться в объеме. Никто не забывал такие редкие лихорадочные дни.

Через триста девятнадцать дней после того, как инженер Рашид чихнул над своим рабочим столом, в вестибюль британского консульства в Дубае, городе Эмиратов Персидского залива, вошел мужчина и попросил о встрече с дипломатом.

Инженер опоздал на работу, потому что провел утро у врача в городе Ахваз. Его жена прошла обследование из-за постоянных, но все еще относительно легких головных болей, которые мешали ей сосредоточиться на работе. Врач прописал аспирин и покой, поэтому Рашид отвез Нагмех обратно в их новый дом, а затем отправился на свое рабочее место на маленькой фабрике. Он не знал, что иранец попросил убежища у британских властей, и поэтому ему будет предложено объяснить его ценность. Он не знал, что прикомандированный к штабу шпион, действующий под консульским прикрытием, скажет: "Вы утверждаете, что являетесь членом Корпуса стражей Иранской революции – вы сказали, что ваше подразделение из бригады "Аль-Кудс", – но я должен спросить, какого рода информацию вы могли бы привезти с собой, которая оправдала бы предоставление вам убежища и безопасности. Факты, друг мой, - необходимая валюта.

И, конечно же, инженер Рашид не знал, что предатель, которого назначили охранять внутренний периметр лагеря Корпуса стражей Исламской революции по дороге к югу от Ахваза, теперь находится в бегах, и ему грозит – если он снова окажется под стражей в аль-Кудсе – либо забивание камнями до смерти, либо удушение концом веревки. Возможно, инженер Рашид видел этого охранника, когда его "Мерседес" вез его через ворота комплекса; возможно, мужчина распахнул их и отдал честь. Рашид не знал, что этот человек донес на него, потому что смерть ждала его в его собственной стране: его преступлением было осквернение дочери командира – девушка была добровольной участницей, но теперь кричала об изнасиловании.

Мужчина сказал: "Я могу рассказать вам об Инженере, который изготовил бомбы, в результате которых погибло так много ваших солдат в провинциях Майсан и Басра, а также много американцев. Я могу сказать вам, кто он, откуда и где находится лагерь, который он использует для изготовления бомб.

И его оставили в пустой комнате для допросов с мускулистым охранником, пока офицер разведки составлял сигнал в Лондон, в котором спрашивал, действительно ли такая информация достаточна для обещания убежища - только обещания, конечно ... И инженер Рашид ничего об этом не знал.

Пятьдесят один день назад – два года и шесть недель после чихания – наступил решающий момент. У Сары не было фотографии с чертами лица создателя бомбы, которую она могла бы прикрепить к стене справа от него; вместо этого черный контур головы и плеч был наложен на белый фон с именем: рашид армаджан - рашид армаджан. Момент, запитый крепким кофе, подтвердил, что образец ДНК, извлеченный из заброшенных разработок снаряда, изготовленного из взрывчатки, соответствует образцу ДНК цели, идентифицированной "проходящим" в дипломатических помещениях в Персидском заливе. Начались собрания, и Лен Гиббонс суетился между ними. Он внес небольшой вклад, но делал краткие заметки. Он узнал о требованиях своих старших товарищей и о том, как это будет достигнуто. Дело продвигалось вперед в месте, которое он не мог себе представить и которое было отмечено в его сознании только грубым крестиком на карте, но это было для него несущественно. Глядя на невыразительное лицо и имя, написанное ее жирным почерком, он мог размышлять о том, что этот момент принес ему немалое удовлетворение. Сбор использованного окурка, выкуренного всего на треть и отброшенного в сторону, на данный момент предоставил такую возможность, потребовал значительных ресурсов, выделения бюджета – всем этим занимался Гиббонс - и привлечения рабочей силы.

Он сказал Саре, что расположение листа бумаги на стене было превосходным, и почти улыбнулся ... Растлитель малолетних из бригады "Аль-Кудс" КСИР сказал, что Инженер был заядлым курильщиком. Этого было достаточно, чтобы определить курс действий Лена Гиббонса по подтверждению названной цели.

Они сказали Рашиду и Нагме, что опухоль внутри ее черепа теперь была размером с яйцо певчей птицы. Он перерезал нервные пути, контролирующие речь и подвижность. За предыдущие недели ее состояние ухудшилось: усилились головные боли, усилилось головокружение, невозможность двигаться и сильная усталость. Она больше не могла заботиться о своих детях. Врач в Ахвазе понял важность ее мужа и воспользовался ниточками, чтобы собрать средства для того, чтобы пара вылетела в Тегеран для более детального сканирования и биопсии. Они провели две ночи на медицинском факультете при университете. Рашид Армаджан не мог придраться к проявленному к ним обращению и уважению: официальная машина встретила их в аэропорту, чтобы отвезти к месту проживания, и была готова отвезти обратно на обратный рейс. Они сидели в самолете оцепеневшие и безмолвные. Чудовищность того, что им сказали, сразила их наповал.

Она вошла в их дом и сейчас должна была быть со своей матерью и детьми. Инженер шел по бетонному покрытию перед их домом. Он мог видеть поверх воды лагуны заросли тростника. Там, где в камышах были просветы, он мог видеть больше воды и насыпь, которая служила границей, подернутую дымкой в лучах послеполуденного солнца. Он зажег сигарету и затянулся. Он курил марку Zarrin и отклонил или проигнорировал мольбы своей жены бросить курить. Его уступка ей заключалась в том, что он не курил в их доме. Многие мужчины, которых он знал, верили и говорили ему об этом, что он слишком многим жертвовал ради нее, когда выходил на улицу каждый раз, когда ему хотелось покурить.

Он предположил, что у двух медиков, сидевших напротив них за столом в неврологическом отделении, вошло в привычку сообщать пациентам и их близким ужасные новости о неминуемой смерти. Ему предложили, чтобы он один выслушал их вердикт после получения результатов анализов, но Рашид и его жена отказались от этого варианта. Они были партнерами, и их связывали узы любви. Они были вместе, когда им давали оценку. Это было сделано без сантиментов: состояние было неоперабельным, учитывая оборудование и таланты, имеющиеся в Тегеране; состояние быстро ухудшалось, и ей оставалось жить несколько месяцев. Она умрет в течение года. Ему был сорок один год, а ей на год меньше; они были женаты четырнадцать лет.

Слезы навернулись у него на глаза, а сигаретный дым застилал лицо. На нем была одежда получше, чем он выбрал бы, если бы сидел в лагере за своим рабочим столом. Хорошие брюки, хорошая рубашка и легкая куртка. Солнце клонилось к закату, и большая часть его свирепого жара теперь рассеивалась пальмами слева от него, недалеко от небольших казарм, где размещалась его собственная охрана и были размещены пограничники.

Навстречу ему шел старик, сгорбленный в спине и плечах, безобидный и немощный. В одной руке он нес пластиковый пакет и пучок сухих листьев. Он присел на корточки, чтобы подобрать невидимые куски мусора, подмел тротуар и водосточную канаву, затем убрал опавшие сухие листья. Рашид считал себя арабом – таких было много в регионе Хузестан. Они выполняли черную работу и не имели образования. В Ахвазе некоторые полицейские и члены КСИР считали их террористами, но это был пожилой человек и...

Он бросил сигарету, повернулся на каблуках и полез в карман за пачкой и зажигалкой. Он поискал взглядом зимородка над водой и увидел застывшую в воздухе цаплю; низко над ним пролетел ястреб. Он не поверил тому, что им сказали в Тегеране. Они с женой схватили друг друга за руку, и она слегка поперхнулась. Он сильно шмыгнул носом. Было неправильно, что человек, работавший на бригаду "Аль-Кудс" Корпуса стражей Иранской революции, проявлял эмоции и страх смерти. Его собственный отец девятнадцать лет назад отправился на минное поле без опознавательных знаков, не внесенное в списки, чтобы спасти ученицу своей школы, которая забрела на него вслед за щенком. Собака подорвала противопехотное устройство. В конце концов щенок был мертв, ученик жив. Его отец подорвался на другой мине и прожил четыре или пять часов. Он не выказывал страха от начала до конца. Ястреб пролетел мимо казарм, а цапля застыла в позе статуи; еще одна сигарета была брошена, а еще одна зажжена. Он не смирился бы с тем, что жена такого важного человека, как он, может быть отправлена домой умирать из-за медицинской неадекватности государства.

Его статус? Его не хвалили и не награждали публично. Если бы в Ахваз приехал начальник службы безопасности, бригадир или генерал, Рашид Армаджан был бы приглашенным гостем. Он потягивал кофе или сок и описывал свою новейшую работу, проведенные им исследования и эффективность созданных им смертоносных устройств. Он создал лучшее. Он был, почти, отцом EFP. Многие войска коалиции вернулись домой в мешках из Ирака из-за взрывоопасных снарядов, которые были взяты с его рабочего места. Программные механизмы стрельбы, которые он внедрил, опередили электронные контрмеры, которые они использовали, и победили их. Он гордился тем, что был лучшим в своей области. Теперь, когда Ирак был почти очищен от иностранных военных, он сосредоточился на разработке придорожных бомб большой сложности, которые будут переданы подразделениям Корпуса стражей исламской революции, если в его страну вторгнутся американцы, их пудели или сионисты. Его также призвали проинструктировать лидеров афганского сопротивления по изготовлению более простых устройств, и он слышал, что они хорошо усвоили то, чему он их научил; лучшие из его разработок, использованные в Ираке, дадут отпор любому захватчику его любимой страны. Он считал, что его статус должен позволить его жене оказать необходимую помощь. Была брошена еще одна сигарета, открыта еще одна пачка. Он услышал, как выкрикнули его имя.

Частью статуса Инженера было то, что ему был назначен офицер личной безопасности. Он обернулся. Офицер был на десять или дюжину лет моложе и прихрамывал, но не пользовался палкой или костылем. Он не любил этого человека, возражал против его постоянного присутствия возле их дома. Он бы подумал, что секретность, окружающая его имя, его работу, делает защиту ненужной, но этот человек был свидетельством статуса. Из уст офицера вырвался поток извинений: ему сказали, что Инженер и его жена должны были вернуться последним вечерним рейсом из Тегерана.

Он сказал, что они поймали первого, что двух пассажиров вычеркнули из декларации. По его лицу можно было бы понять всю мрачность его новостей. Он пошел обратно к дому и услышал, как офицер Мансур выкрикивал оскорбления в адрес пожилого араба.

Его статус позволял ему требовать лучшего. Он не знал, что окурок сигареты уже подобрали и положили в пластиковый пакетик, чтобы переправить через границу по одному из многочисленных маршрутов контрабандистов, проходящих через болота.

Он не знал, что окурок сигареты с его слюной на фильтре отправят самолетом в Европу для исследования или что мужчины и женщины, узнав о результате, будут хлопать и подбадривать.

Сара положила трубку и прочитала Лену Гиббонсу меню блюд на вынос из траттории в верхней части Хеймаркет. За опущенными жалюзи вечер быстро сгущался, и он подумал, что центральное отопление в номере нуждается в починке – к утру могут быть заморозки. У него были расходы, и на ужин во время дежурства полагалась довольно щедрая надбавка, но он никогда не был из тех, кто злоупотребляет финансами системы. Просто блюдо из пасты с курицей и томатным соусом, бутылка итальянской минеральной воды и ... Вопрос об Инженере, казалось, зашел в тупик, и импульс, казалось, умер.

Он не проводил презентацию, а молча сидел на жестком стуле в углу, в то время как мужчины и женщины более высокого ранга вели беседу. Начальник его собственного отдела дословно зачитал доклад Лена Гиббонса. Великие и благочестивые за две недели и день до этого съежились.

– Что - отправиться на территорию Ирана? Спонсируемый нами государственный терроризм внутри границ Ирана? Попросить наш спецназ разорить это осиное гнездо? Они были бы вправе отказаться наотрез. Это было бы актом войны, а последствия неудачи слишком ужасны, чтобы их рассматривать. Я не мог настаивать на том, чтобы мой министр разрешил это действие, сколько бы нашей крови ни было на руках этой рептилии. Не может быть и речи даже об убийстве иранца на его собственной территории. Просто невозможно".

Но женщина из министерства иностранных дел и по делам Содружества постучала карандашом по столу, привлекая внимание. Она поддерживала связь между Тауэрсом и правительством, у нее были седые волосы, уложенные близко к черепу, морщинистое лицо, и она носила блузку, которую кто-то мог бы назвать чересчур украшенной драгоценностями, которые, вероятно, достались ей от бабушки. Лен Гиббонс заметил ее глаза-маяки, выступающую челюсть и сжатые губы. Она заговорила довольно тихо: ‘Кто-нибудь из бывших студентов, изучавших здесь древнюю историю, изучал Месопотамию? Нет? Так вот, в Вавилоне был царь Хаммурапи, достаточно могущественный, чтобы оставить после себя Кодекс, написанный на аккадском. Она была передана авторам Левита, Исхода и Второзакония. В общем, много лет назад было заявлено: ‘Око за око, зуб за зуб’. Легитимация акта мести. Разве это не послужило бы сигналом, если бы это было сделано осмотрительно? Совершено “где-нибудь", где бы это “где-нибудь” ни находилось. Мое резюме: мы не могли одобрить ни один акт внесудебного убийства и хотели бы отделить себя от любой подобной глупости. Мы бы не хотели больше слышать эту чушь. И я так же занят, как и все вы, и у меня есть другие, более неотложные дела, которыми я должен заняться.

Ему показалось, что она перехватила его взгляд и слегка подмигнула ему, едва заметно дрогнув веком.

Все, кроме начальника отдела и его самого, покинули собрание в убеждении, что план возмутительной глупости и незаконности был решительно отвергнут дамой из Министерства юстиции.

В тот вечер, когда он вернулся в свой кабинет, дневной свет клонился к закату, на его экране появилось сообщение, переданное с другого этажа Башен. Мужчина, по-видимому, продавал финики в приграничном поселении. Финики продавались в этой части света, и они были любимыми местными: многие продавцы бродили по окрестностям в поисках возможности поторговаться.

Инженер увидел продавца фиников, когда вышел из своего дома и направился к пальме, отбрасывающей тень на стул, которым пользовался сотрудник службы безопасности Мансур. Мужчина нес пару корзин, каждая из которых была подвешена к концам шеста, который он держал на плече. Инженер увидел, что у Мансура на коленях лежит носовой платок, набитый финиками. Продавец, по крайней мере, один раз выиграл. Когда к нему самому подошли, он отмахнулся от негодяя. Он, конечно, никогда не слышал об Эбигейл Джонс, известной в элитной компании как Echo Foxtrot, кодовый знак Вечного огня, и, конечно, никогда не представлял, что странствующий продавец свиданий может зарабатывать пятьсот американских долларов за каждый день, проведенный в приграничном поселке.

Он вернулся после приема у их врача в больнице в Ахвазе и получил ответ, который был получен по телефону из здания штаб-квартиры бригады "Аль-Кудс", расположенной в бывшем комплексе посольства Великого сатаны в Тегеране. Он рассказал своей жене новость, которую ему сообщили, и они прильнули друг к другу. Она плакала у него на груди, а он у нее на плече, а потом он усадил ее у окна, где легкая занавеска защищала ее от солнца. Он вышел выкурить сигарету и вдохнуть облегчение.

Продавец фиников слышал часть того, что он сказал Мансуру, но Инженер не мог этого знать: "Второй врач за границей, более опытный в работе с мозгом ... как можно скорее, потому что у нее так мало времени и ... " Теперь он мог цепляться за надежду, и офицер безопасности кивнул, пососал еще один финик, затем выплюнул косточку.

Он никогда не разговаривал с Echo Foxtrot - Вечным огнем. Будь это он, Лен Гиббонс безоговорочно поздравил бы ее, и если бы информация поступала за пятьсот американских долларов в день, то это было дешево. Янки, скорее всего, заплатили бы за это в пять раз больше и сочли бы это выгодной сделкой.

Это был конец их рабочего дня. Ночью она будет дежурить у телефонов и пользоваться складной кроватью, а он пойдет в свой клуб: не "Тревеллерс", не "Реформа" и не "Гаррик", а в тот, который специализируется на скидках для пар из старой империи. Сара убрала со стола после их ужина, и фольгу положат в пакет для мусора, который он отнесет на стойку охраны, когда будет уезжать к себе домой. Его последней работой перед закрытием на вечер были телефонные звонки. Список перед ним был написан ее аккуратным почерком. Номер американца, который будет ждать в своем офисе на боковой улочке от Гросвенор-сквер, и, еще западнее, номер израильтянина в укрепленном крыле их дома в Кенсингтоне, примыкающем к парку. Оба человека были похожи на него: фасилитаторы, а не воротилы. Они были функционерами, маслом в колесах, благодаря которому все происходило. После этого – их фотографии были у него на столе, а позже их повесят на стену – он свяжется еще с двумя мужчинами.

Для Лена Гиббонса было редкостью выдвигать идеи, которые не были необходимы для текущего бизнеса. Он по очереди поднял фотографии, одну с молодым человеком, другую постарше, и держал их так, чтобы она могла их видеть. Нелепо, ненужно, но он это сделал. ‘ Для нас с тобой, Сара, наш момент в центре внимания почти закончился. Мы отойдем за кулисы, и настанет их очередь выходить на сцену ... Если они будут хоть немного хороши, мы победим. Если это не так, мы ... Мне неприятно думать о финале игры, если они окажутся недостаточно хороши, и о том, где они окажутся. В любом случае ..."

‘ Я уверена, что они хорошие люди, ’ мягко сказала она. - Лучшие из имеющихся.

Он потянулся за телефоном. - Которые им и понадобятся.

Он был звездой, его исключительные способности признавались всеми, кто вступал с ним в профессиональный контакт. Он знал диапазон своих талантов и относился к менее квалифицированным "поденщикам" с пренебрежением, чем-то близким к презрению: у него были друзья детства, приятелей по выпивке не было. Самые лучшие отношения на данный момент в его жизни были с его ‘оппонентом’, Гедом. Кое-кто в команде бормотал, прикрываясь руками, что Гед заслуживает блаженства за то, что терпел "оленей" с этим "самоуверенным маленьким придурком", но все признавали, что Дэнни Бакстер, которого в лицо называли Барсуком, был сущей ерундой, когда дело касалось искусства работы на скрытом сельском наблюдательном пункте, где они с Гедом морозной ночью прятались от непогоды на полпути вверх по склонам долины в шкуре, которую они соорудили.

В возрасте двадцати восьми лет, все еще номинально оставаясь полицейским, Барсук в прошлом году был переведен в группу наблюдения "Бокс" – позывной Службы безопасности. Всегда была работа для мужчин, очень немногих женщин, которые лучше всех умели ‘срать в пакет’ и чьим кредо было вбирать и выносить: потом экскременты попадали в пакеты для подгузников, моча - в пластиковые бутылки из-под молока, и они не оставляли после себя никаких следов своего присутствия. У Барсука и оленя Геда в укрытии оставалось меньше пятнадцати минут, чтобы бежать. Эффективность их действий была уже доведена до предела, и они были там незадолго до рассвета. Темнота уже сгустилась, и дождь лил как из ведра. Это мешало их усилиям держать объектив прицела чистым, а звук мигал. Он устроил бы парню на ремонте, вернувшемуся в полицейский участок в Билте, серьезные неприятности из-за сбоя аудиозаписи и не завел бы там друзей, но ему было наплевать.

Они свернули с Бьюла на Абергуэсин-роуд и вышли на дорогу, ведущую к ферме, на поле которой стояло с полдюжины стационарных передвижных домов-фургонов для отдыха. Троих на той неделе забрали восемь детей-мусульман из северного Лутона. В тот день они занимались физической выносливостью, набивали камнями большие рюкзаки и скакали галопом по крутым полям, разгоняя овец, и они делали рывки, как будто у них под рукой была брошюра по физкультуре. Они должны быть толстыми. У фермера, которому принадлежали фургоны, был племянник в полиции Бирмингема, и он позвонил, чтобы сообщить о поведении своих гостей ... Всегда так бывает с городскими жителями, которые считают, что у сельской местности нет глаз. Они могли бы бегать по улицам северного Лутона и остаться незамеченными.

Для Барсука и Геда это был хороший олень. Укрытие находилось примерно в двухстах ярдах от фургонов, на холме на дальней стороне долины. Они забрались в кустарник, где летом паслись овцы, и прорыли в нем туннель – это было полезное укрытие, потому что внешняя листва не была потревожена. Оба были одеты в выпускные костюмы Джилли, подчеркивающие линии их тел, и похожие головные уборы. Барсук сделал свой собственный, и когда к нему приставили Геда, он сказал человеку, который был на четыре года старше его, что то, что он состряпал, было дерьмом, и сделал ему новый. Остальные члены команды были поражены тем, что "высокомерный ублюдок" сделал что-то для кого-то другого, а новый камуфляжный головной убор был лучшего качества. Их лица под защитной сеткой, которая закрывала их глаза, рты и носы, были измазаны кремом зелеными и черными полосами, а на линзе оптического прицела было больше пленки ... На них капал кровавый дождь.

Это был хороший олень – достаточно хороший, чтобы оправдать сырость и голод: за пятнадцать часов они съели всего по батончику мюсли и выпили минимум воды. Бэджер определил естественного лидера среди мусульманских детей – плохо, что звук не работал, но объектива оптического прицела было достаточно, чтобы отличить мужчин от мальчиков. Был один, на которого остальные, казалось, реагировали: он давал инструкции, не совершал пробежек в гору с утяжеленным рюкзаком. Он был высоким мужчиной, носил походные ботинки, джинсы и тяжелый анорак; у него не было характерной бороды джихадиста или коротко остриженного черепа. Он носил очки с толстыми стеклами без оправы и мог быть начальником библиотеки или младшим бухгалтером – кем угодно, – что означало, что он работал над своей анонимностью с помощью бритвы.

Барсук не был вооружен, а у Геда на поясе под костюмом Джилли висел аварийный баллончик с аэрозолем; мощность объектива Leica в оптическом прицеле и 500-мл на камере означали, что им не нужно было подходить ближе. В пункте сбора была поддержка с "Глоками" и H & K, но это было на дороге и на стоянке ближе к Бьюле, чем к Абергуэсину. Ребята из Лутона были бы увлечены всякой чепухой о священной войне, и обнаружение тайной группы, наблюдающей за ними, вызвало бы – без возражений – страх, а из страха возникло насилие, а из насилия - нож и обнаженное горло, когда голова жертвы была откинута назад. Выданные им линзы позволяли им оставаться на приличном расстоянии позади, на склоне холма, и заниматься своими делами, и ... Это была полезная информация, которую они получили, и у них были высококачественные снимки и номерные знаки транзитного фургона, который заберут, когда он снова будет на дороге. Тогда это было бы городское наблюдение, и парень в очках без оправы привлек бы к себе повышенное внимание. Каждый из них использовал пластиковый пакет, фольгу и три бутылки. Гед извивался, пытаясь затащить их в машину.

Парень-вожак и еще кто-то были снаружи фургона, стояли и дрожали – прибор ночного видения показал это Барсуку - и, должно быть, поговорили о чем-то серьезном, чем нельзя делиться. Барсук и Гед выделили лейтенанта, которому доверяли больше, чем остальным, и смогли сопоставить изображение, полученное при помощи прибора ночного видения, со снимками, сделанными при дневном свете, чтобы он тоже мог привлечь к себе дополнительное внимание. Был сценарий: в нем лидер и его правая рука произносили речи, говорили о жертвоприношении и, возможно, даже обсуждали перспективу знаменитых Семидесяти двух – девственниц, ожидающих расчлененного воина-самоубийцу за вратами в Рай. Затем они ускользнули, оставив ублюдка, накачанного рвением, идти пешком к поезду, автобусу или в торговый центр. Командиры и лейтенанты не носили взрывоопасных жилетов, обернутых вокруг собственной груди. Остальные члены группы послужат кормом для портного, который сшил жилеты и вплел в них подсумки для шарикоподшипников, винтов, гвоздей и бритвенных зазубрин, но они, скорее всего, станут безвредными, если главного и его носильщика опустят на колени.

Теперь в двух фургонах горел свет, и разговор с фермером был отложен до следующего дня. Он рассчитывал, что парни уйдут с первыми лучами солнца. Там должна была стоять одна машина наблюдения, направленная вниз, в Билт, другая - в сторону Абергуэсина, и плыл байкер.

Они ушли тем же путем, каким пришли, и даже фермер, который позвонил первым и работал на склоне холма со своими собаками и овцами, не заметил бы никаких признаков их приближения или ухода или ничего потревоженного в дроке.

В служебном помещении полицейского участка, где на плакате были указаны местные приоритеты, такие как борьба с асоциальным вождением и ограничение превышения скорости на Лланвертид-Уэллс-роуд за Бьюлой, весь персонал разошелся по домам. Они провели опрос , фотографии были загружены на ноутбук и ...

‘ Для тебя было сообщение, Барсук. Командой руководил офицер из Ложи, и он выглядел довольным, что у него есть четкие портреты парня в очках без оправы. "Хвосты" ждали их, чтобы проследить до Лутона, где был нанят фургон. "Вам звонят".

Он искал душ, еду, чтобы согреться, и постель в маленьком отеле, где их расквартировали - и где, как считалось, они были из подразделения по предотвращению наводнений. Он взял листок бумаги из протянутой руки и сунул его во внутренний карман своего халата.

- На твоем месте, Барсук, я бы прочитал это и позвонил им.

Он больше не вынимал его. ‘На самом деле, босс, я провел чертовски длинный оленьий забег - и довольно хороший с точки зрения результатов. Мыться, есть и спать - вот мои приоритеты. Кто звонил?"

‘ Я тебе не гребаный автоответчик, молодой человек. Вообще-то, парень из Шестой. Из толпы грязных плащей к югу от реки. Может быть, он хочет сбыть тебя с рук. Я бы сказал, что работа от Six подошла бы любому, кто так же высокого мнения о себе, как ты, потому что это было бы требовательно и, вероятно, облагало бы налогом гения. Мы будем скучать по тебе. Сделай мне одолжение? Просто позвони ему.

Он набрал номер, и ему ответили. Он сказал, кто он такой и что отвечает на звонок. Он ожидал, что ему объяснят, почему его выбрали, но услышал монотонный ровный голос, сообщающий ему, где он должен быть и когда. Никаких аплодисментов, только деловая бесцеремонность. Он сказал в трубку: ‘Если это работа для круппи, то я хотел бы работать со своим приятелем в качестве оппонента. У него высшее образование ... ’ Предложение было проигнорировано. Голос повторил, где он должен быть на следующий день и в какое время.

Остальные вокруг него пили джин, но Джо Фоулкс предпочел тоник. Его пригласили провести целый день в разведывательном отряде батальона, а затем переночевать в офицерской столовой. Он всегда получал удовольствие от времени, проведенного с любым из специальных подразделений парашютно-десантного полка, находя их восприимчивыми к опыту, который он накопил за свою карьеру в сфере тайного наблюдения в условиях Великобритании, в течение четырех сезонов, в сельской и городской местности. За ужином они наслаждались его анекдотами ... Это был хороший день.

Человек, позвонивший ему, не назвал имени, но вместо этого назвал номер Почтового ящика до востребования - код, достаточный для того, чтобы сообщить ему, что Секретная разведывательная служба разыскивала его. После удивительно короткого обмена любезностями – едва ли вежливыми – ему сказали, что он должен быть у главных ворот Нортхолта, в помещении охраны, не позднее 07.30. Он начал объяснять, что звонок поступил к нему в столовую 2-го батальона парашютно-десантного полка, который был– разве этот человек не знал? – в Колчестере, адская прогулка с другого конца Лондона, которая означала бы чертовски ранний подъем, но его пункт назначения был повторен и время, в которое его ожидали. Затем звонок прервался. Он не обиделся и был более чем заинтересован в том, что Сикс захотел узнать все из первых рук.

В свои пятьдесят один год он считал себя чем-то вроде легенды в этой области. Джо Фоулкс был полицейским с восемнадцати лет и экспертом по наружному наблюдению более двадцати пяти лет; он хорошо владел одним из самых труднопроизносимых языков на планете и, следовательно, располагал многими запасами информации, готовой к добыче. В тот день он вернулся к своей первой любви. В последнее время он редко пользовался им по-настоящему, но свой ветеран-костюм от Джилли хранил в багажнике своей машины и всегда доставал его, когда читал лекции и руководил полевыми учениями. Он надевал его, когда читал лекции в Разведывательном отряде, и его аудитория, состоявшая из молодых солдат, была в восторге.

Он сказал под дождем, в кустарнике рядом со стрельбищами, что всегда следует соблюдать основы, и он использовал модные слова, которые каждый, кто пытается вести наблюдение в сельской местности, в Ираке, Афганистане или Северной Ирландии, должен иметь в виду. Очертания человеческого тела были настолько отчетливыми, что его форма всегда должна была быть нарушена. Тени были подспорьем, и их следовало обнимать. Самой большой выдачей, непрофессиональной и непростительной, стал силуэт. Любая поверхность комплекта, объем бинокля или длина оптического прицела корректировщика, должны быть разобраны. Когда команда переезжала, расстояние было критическим. Последним из шести пунктов был запах: он говорил о том, как долго он сохраняется на открытой местности, если нет ветра, и речь шла не только о сигаретах, зубной пасте и оружейном масле, но и о средствах от насекомых, необходимых для отпугивания иракских комаров-людоедов. Они были потрясающими, эти молодые люди, и они относились к нему с уважением.

Он закончил внешнюю сессию популярной темой: какими бесполезными были американцы – и историей об агенте ФБР, охотившемся на террориста, совершившего аборт в клинике "красная шея" в горах Северной Каролины. Предполагалось, что агент находился на тайном дежурстве и перепугался, потому что не мог вынести темноты или тишины. Другой, из-за алкоголя, табака и огнестрельного оружия, начал визжать, потому что ему в его шкуре не разрешалось выкуривать свою дневную порцию "Мальборо Лайт" ... А помощник шерифа, отправившийся на недельное дежурство в лес, в первый же день разбил очки: он не взял с собой запасную пару и едва видел свою руку перед собой до конца игры. Если бы Фоулкс выступал перед американской аудиторией, то ФБР, ATF и помощник шерифа стали бы британцами, а если бы это были немцы, негодяи были бы поляками. Это был хороший ужин, и он почувствовал, что его ценят. За столом они называли его именем, которое ему дали пару десятилетий назад: он был "Фокси" Фоулкс.

Он отошел от группы, наткнувшись на выцветший снимок "параса в аденской жаре", сделанный более чем за сорок пять лет до рождения кого-либо из его хозяев. Он ответил на звонок и был озадачен его краткостью, отсутствием информации, но в то же время испытывал приподнятое настроение. Настроение оставалось с ним до конца вечера, но было рано вставать, и ему нужно было немного поспать перед побудкой и долгой дорогой. Теперь он поблагодарил их, поморщился и сказал что-то о старой собаке, нуждающейся в отдыхе. Майор попросил у него визитку: ‘С тобой трудно связаться, Фокси, по надлежащим каналам. Увиливание и запутывание на каждом углу. Мы действительно потратили ваше время с пользой и хотели бы, чтобы вы вернулись. Мальчикам это очень понравилось, и они многому научились".

‘ С удовольствием. ’ Он достал бумажник. Он порылся в карманах в поисках визитки, и на ковер выплыла фотография. Какой-то парень наклонился, поднял ее и взглянул на нее. Последовал восхищенный кивок, когда ему ее вернули. ‘ Это твоя дочь, Фокси? Хорошенькая девушка".

Он покраснел, но потом им овладела гордость. - Вообще-то, моей женой.

‘ Тебе повезло. Поздравляю.

Фокси Фоулкс потеплела. ‘Да, мы вместе семь лет - второй раз подряд для меня и столько же для нее. Честно говоря, мы хорошая пара. Она работает в отделе снабжения военно-морского флота в Бате. Думаю, мы можем без колебаний сказать, что мы оба счастливее, чем когда-либо. С тех пор, как я встретил Элли, я чувствую себя благословенным каждый день. Мы дополняем друг друга. Как ты и сказал, мне повезло, что я с ней. В любом случае, пора спать, если ты не возражаешь.

Он не стал звонить ей в тот вечер – она не любила, когда его беспокоили допоздна. Он позвонит ей утром. По правде говоря, ему очень хотелось позвонить ей и намекнуть, что его разыскивают по секретному делу, но в данный момент она была бы с ним резка. Конечно, она была бы впечатлена, если бы он позвонил ей со своими новостями, но было уже слишком поздно. Он не мог представить, почему его срочно разыскивает Сикс на аэродроме. Зачем? Где?

OceanofPDF.com

Глава 2

Мужчина с угловатым лицом и усталым голосом поприветствовал его. Казалось, он руководил организацией и сказал ему: "Я понимаю, что люди называют вас "Барсук". Если у вас нет особой неприязни к этому названию, то это то, что мы будем использовать. Если вы не знаете чьего–либо имени и должности – и вы не знаете моей, - как бы вы их назвали?"

Он сказал, что если бы не знал имени человека, который руководит шоу, то называл бы его "босс".

‘О, я бы с удовольствием ... А вон там - Фокси. Не думаю, что кого-то еще нужно опознавать. Фокси и Барсук. Очень хорошо. Мы немного поговорим, когда доберемся туда, но пока я был бы благодарен вам за терпение.

Наземная команда подвела их к самолету "Лир", его двигатели затихли, а ступеньки опустились. Все это странно, но Дэнни "Барсук" Бакстер был не из тех, кого смущает недостаток информации. Полет прошел гладко, они были над облаками и . . . .

Он предъявил свои документы у выхода на посадку, и полиция королевских ВВС не записала ни одной детали, указанной в его удостоверении личности. Ему сказали припарковать свои машины за пределами ограждения по периметру, как будто никто не хотел признавать, что он когда-либо был здесь. Затем его отвезли на микроавтобусе в сборную пристройку для отправления. Он еле держался на ногах, покинул Билт до пяти, добрался до авиабазы за полчаса до рассвета и не поговорил ни с кем из других мужчин, ожидавших вызова на рейс. Он почти заснул, когда босс заговорил с ним.

Когда он ушел из дома, чтобы поступить на работу в Уэльс, запер дверь своей койки в общежитии, которое использовала полиция в Бристоле, на нем была одежда, которую можно было охарактеризовать либо как грубую, либо как снаряжение бродяги, но на нем были чистые носки и трусы, которые, вероятно, заглушали большую часть запаха; он выглядел оборванным и чувствовал себя из-за этого не в духе. Он заметил, что двое других смотрели на него так, словно ожидали увидеть собачье дерьмо на его ботинках и блох на одежде. Он был небрит и не провел расческой по волосам.

Это был американский самолет, выкрашенный в черный цвет, без каких-либо опознавательных знаков, которые он видел. Пилот говорил, растягивая слова, и сообщил минимум информации. Как долго они пробудут в воздухе? Ему не сказали. Каков был пункт назначения рейса? Не сообщили. Будут ли в самолете кофе и сарни с беконом? Не сообщили. Босс сидел на передних сиденьях, а через проход от него - крепко сбитый парень, у которого тоже был американский выговор, но более цивилизованный, чем у пилота. Там не было ни девушки с кофейником, ни чего-нибудь поесть. У оставшегося пассажира, Фокси, было то, что Бакстер счел смертельной бледностью, а на горле виднелись порезы от бритья; у одного из них кровь попала на воротник его чистой рубашки. На нем был блейзер, а галстук, завязанный на воротнике, мог быть военным; его волосы были аккуратно подстрижены и причесаны, на брюках виднелись складки, как у ножа, а ботинки начищены до блеска. У Барсука не было блейзера, у него было очень мало рубашек, достаточно элегантных для галстука, и единственная из тех, что были под рукой в общежитии, была черной – для похорон. Мужчина выглядел измученным в зоне вылета, стоя на ногах, и к тому времени, когда они пробыли на ногах полчаса, из логова Фокси донесся тихий ритмичный храп. Барсук знал о лисах и достаточно часто залегал в шкурах на опушке леса, чтобы наблюдать за отдаленным домом. Лисы, детеныши и взрослые, подходили к нему поближе, выискивали червей или обнюхивали его. Он любил их.

Было не так уж много людей, которые нравились Дэнни Бакстеру. Его отец и мать жили в тени завода по производству ядерных боеголовок в Берфилде, недалеко от Рединга, в Беркшире, у них было там бунгало и бизнес по продаже подержанных автомобилей. Он посчитал, что расположение недалеко от Армагеддонвилля означало, что они подобрали недорогую недвижимость для жизни и работы. Он виделся с ними не чаще двух раз в год, и не было ничего из его работы, о чем он мог бы рассказать, и ничего из их жизни, что его сильно интересовало.

Никого в хостеле не волновало, что его перевозили – пункт назначения неизвестен – на представительском самолете, и, вероятно, к этому времени его постоянный партнер, the faithful Ged, уже направлялся на восток, в Лидс в Йоркшире, где он базировался. Он бы больше думал о том, сколько своих вещей он мог бы засунуть в стиральную машину, чем о том, куда направляется Барсук.

Не было женщины, о которой можно было бы позаботиться ... Была Фрэн – ‘Фрэнсис’ для ее отца-застройщика, которому принадлежала квартира на берегу гавани с видом на воду в бристольских доках. Она была студенткой третьего курса факультета истории искусств университета и, возможно, нашла бы его возбуждающим, возможно, захотела бы немного грубости. Они были вместе чуть больше полугода, но это никогда не продлилось бы долго. Никакого скандала, никаких летающих тарелок: однажды он оставил ей записку, положив на подушку, с которой открывался потрясающий вид на воду. Береги себя, проводи счастливые времена и удачи тебе, Барсук. Он загрузил свой большой "Берген" и маленький рюкзачок - все, что у него было в этом мире, закрыл дверь, запер ее, опустил ключи в почтовый ящик, спустился по лестнице к маленькому фургончику, ничем не примечательному, которым пользовался, и уехал из ее жизни в хостел. Чертовски ужасный обмен мнениями, но пришло время, когда она, возможно, сочла его подходящим для того, чтобы подстроиться под ее стиль или выгнать. Он сделал это в свое время и в момент своего выбора.

Пожалуй, единственным, что принадлежало Дэнни ‘Барсуку’ Бакстеру, была работа. Она управляла им. Это было настолько притягательно, что его не беспокоило то, что никто не сказал ему, куда они направляются, когда и зачем.

Мужчина впереди – Фокси – все еще храпел.

Его разбудила крутизна спуска. Они прошли сквозь облако, и дул боковой ветер, но пилот летел так, словно управлял истребителем. Лампочки для пристегивания ремней включились с опозданием, и Джо Фоулкса дернуло вперед на его сиденье, он чуть не врезался в спинку того, что было непосредственно впереди, – мужчина, сидевший в нем, представился Гиббонсом. Он назвал свое имя только Фокси, а не парню на заднем сиденье, который был похож на бродягу, ожидающего открытия ночного приюта. В то утро он не разговаривал с Элли – не хотел этого из сборного бара. У него не было бутылки, чтобы объяснить, что он отправляется в волшебное таинственное путешествие одному Богу известно куда, и его не будет дома этой ночью. Если бы он позвонил, объяснил, что снова будет отсутствовать, он бы прислушался к интонациям ее голоса, к тому, сожалеет ли она об этом, равнодушна ли она или не в состоянии скрыть волнение оттого, что его не будет дома. Но он прислал сообщение: Связан по работе / отозван / позвоню, когда будет возможно / люблю массивного Фокси. Одно вернулось до того, как они поднялись на борт: Позор – скучаю по тебе. С любовью, Elliexxx. Его телефон сейчас был выключен и останется таким до тех пор, пока что бы, где бы, когда бы это ни было сделано.

Он предположил, что ему предстоит прочитать лекцию. Что еще он знал? Он знал, что встречающий из "Шестой" может быть главным человеком в данный момент, но он был чертовски напуган, почти в ужасе от "флайинга" – Фокси видел, как кулаки вцепились в подлокотники сиденья, а лицо побелело. Он знал, что его лучшие инстинкты обычно были первыми, и у него сразу же сформировалась неприязнь к Барсуку, но с этим можно было справиться: его собственный возраст и выслуга лет определяли, что они не равны. Он был бы выше молодого человека, чья внешность была просто неподобающей и...

Это была посадка, похожая на ту, которую мог бы совершить самолет на палубе авианосца: резкая, с коротким выруливанием, резкая остановка. Большой знак над далекой конечной станцией можно было узнать только как ‘Прествик’, а неподалеку, на пустынном мокром бетоне, ждал вертолет. Его роторы работали на холостом ходу, затем набрали скорость, когда двигатели "Лира" были заглушены. Пилоты вышли из кабины, и главный пилот – тот, у кого были боевые самолеты над Кувейтом или над Данангом, – коротко переговорил с американским пассажиром. Он не смотрел ни на кого из остальных. У Джо "Фокси" Фоулкса было несколько недостатков, но идиотизм не входил в их число. Вертолет, как и "Лир", был выкрашен в черный цвет, он не мог разглядеть никаких обозначений рейса, и они находились чертовски далеко от тауэра и Прествик Билдинг, с глаз долой и из сердца вон. Он считал, что этот полет никогда не совершался.

Они вышли на площадку и поспешили к вертолету. Несущие винты швыряли им в лицо капли дождя, и член экипажа помог им подняться в люк. Они пристегнули ремни безопасности. Военные брезентовые ковшеобразные сиденья и рамы причиняли боль бедрам Фокси. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз находился в тесном пространстве кабины вертолета, где шум нарастал до тех пор, пока им не передали наушники – он не был в вертолете с тех пор, как покинул базу в Басре после четырехмесячного тура семь лет назад. Дерьмовое место, ужасное и. . .

Мужчина, который мог быть выходцем с Ближнего Востока, настороженно уставился на него и не отреагировал на осторожную улыбку Фокси: невысокий, темноволосый, смуглый и пропахший сигаретами; шестеро мужчин, Гиббонс, попытались взять парня за руку, но она осталась спрятанной в кармане. Другому, более высокому и бледнокожему, с вьющимися светлыми волосами, удобно развалившемуся и жующему резинку, было под тридцать или чуть за сорок – Фокси узнала военную форму муфтия: двубортный темно-синий костюм в заметную полоску, черные ботильоны и вощеная куртка, которая могла бы пригодиться на болотах. Глаза казались отстраненными и не фокусировались на мелочах, таких как одежда Фокси, растрепанные волосы Барсука или побелевшие костяшки пальцев Шестерки. Они резко поднялись.

Они находились в облаках, обдуваемые ветром, и пилот не предпринимал никаких усилий, чтобы спуститься ниже непогоды, пролететь над ней или обогнуть ее. Они раскачивались и тряслись, и Фокси подумал, что офицера разведки может стошнить. Он играл в игры в уме. Бизнес, полный секретности и международных привкусов: от него разило отрицанием. Он предположил, что в шесть, если они планировали операцию, которую можно было отрицать, они вытирали пыль с картонной папки, которая была написана в пятидесятых или шестидесятых годах и указывала тихое, отдаленное место, подходящее для брифингов, лекций и ... Крушение вертолета "Малл оф Кинтайр" унесло жизни полицейских и разведчиков из Северной Ирландии, которые направлялись на встречу в гарнизонном лагере недалеко от Инвернесса; различное оружие необходимо было перевезти на нейтральную территорию, если ревность и тщеславие не препятствовали сотрудничеству. Возможно, напряженность и стрессовые моменты еще предстояло выявить. Фокси почти усмехнулся.

Зверь, казалось, пробирался сквозь облако, спотыкаясь. Затем – возможно, прошло минут тридцать после взлета – в маленькие иллюминаторы хлынул свет, и дождь исказил обзор, но Фокси разглядел очертания замка из серого камня, который гармонировал с облаками. Здесь было больше серого из-за разбивающихся волн в бухте и камней на геометрически изогнутом пляже. Вдали от песка и гальки виднелось наполовину затопленное поле, а за ним - величественный трехэтажный дом с портиком. Разве они не могли забронировать дом на юго-западе Лондона – или где-нибудь к северу от столицы, но поближе? Это говорило о бреде. Они были сбиты, но двигатели не заглохли.

Он последним выбрался из люка, и член экипажа поддержал его, когда он выпрыгнул наружу. Остальные были впереди и поспешили между луж к главному входу, где рисунок был выщерблен.

Впереди, двигаясь легко и непринужденно, шел Барсук. Американец и иностранец не отставали от него. Фокси почувствовал давление винтов, обрушившееся на него сзади, и пошатнулся, когда зверь, безымянный и черный, снова поднялся и направился обратно над заливом. Гиббонс был рядом с ним.

‘ Почему именно это место? Фокси, возможно, придал своему тону нотку сарказма. Снаружи здания, казалось, капала вода из желобов на крыше, и он ожидал, что еще вдвое меньше воды будет падать с потолков в салоны и спальни. Он крепко сжимал свою сумку и благодарил Господа за то, что всегда упаковывал больше носков, брюк и рубашек, чем предполагал. У всех них были сумки на ночь, кроме Барсука, который, вероятно, вонял и к вечеру станет еще сильнее.

‘ Только не мне. Тот, кто платит волынщику, сам задает тон – понимаете, что я имею в виду?

Он заморгал от дождя. - Я не знаю.

‘ Всему свое время, Фокси, если ты не возражаешь против фамильярности. Всегда лучше, когда имен не хватает. Наш уважаемый коллега из Агентства оплачивает расходы. Американцы занимаются логистикой, а это значит, что их ведро с долларами вместительнее, чем наша банка с фунтами стерлингов. Это как раз то место, которое им нравится.

–И люди живут здесь - выживают здесь?

‘ На Внутренних Гебридах есть форма жизни, которой, вероятно, для удобства нужно ютиться на кухне. Я уверен, что семья нас не побеспокоит. По правде говоря, за это "волынщику" нужно совсем немного заплатить, потому что это не то, что мы обычно делаем – с понедельника по пятницу. Давай уберемся подальше от этой чертовой погоды.

Они вошли через высокие двойные двери, но никакого тепла их не встретило. У Фокси было хорошее зрение и хорошая память, и его наблюдательность при плохом освещении была превосходной: он заметил таз для мытья посуды в центре выложенного плиткой пола, портрет злодейского вида воина в килте над первым поворотом лестницы, выцветший рисунок на диване, что краска сошла со всех дверей, запах собак и переваренных овощей, пожилого мужчину, серьезно беседующего с американцем, и женщину со сгорбленными плечами, в толстом свитере и с копной серебристых волос. Дождь барабанил в дверь позади них, вода капала в таз для мытья посуды, а Барсук сидел на нижней ступеньке, не проявляя никакого интереса ни к чему вокруг. Фокси все это заметила.

Голос встречающего звучал мягко у него над ухом: ‘Их внук служил в шотландской гвардии в Ираке, был прикреплен к силам специального назначения, не пережил турне. Они захотели бы помочь, и, как я уже сказал, у американцев есть на это все основания. Самодельное взрывное устройство на дороге аль-Кут. Вы сейчас немного услышите о самодельных взрывных устройствах, но я забегаю вперед.

- У меня есть некоторый опыт, - рассеянно произнес Фокси, - но это должно быть интересно...

Мужчина невесело рассмеялся, и Фокси не поняла, что смешного было в его замечании – о чем-то, связанном с самодельными взрывными устройствами.

Когда Инженер работал в своей лаборатории или находился в заводском цехе, проверяя мастерство работы станка, он мог спастись от масштабности обрушившегося на него кризиса. Это было похоже на снежные тучи, которые собирались над горами за Тегераном с приходом зимы. Играя с детьми, он ненадолго мог почувствовать себя свободным. Когда он шел по дорожке перед своим домом и наблюдал за парящими, кружащимися и порхающими птицами, бывали моменты, когда груз, казалось, ускользал. Когда он сидел за своим рабочим столом, работая над использованием большего количества керамического материала для замены металлических деталей и вывода из строя большинства портативных детекторов ... Когда он был на длинных прямых трассах, которые были проложены бульдозером за пределами лагеря в дикой местности, и изучал способность своих радиосообщений побеждать электронику, развернутую против него, он иногда забывал ... Моменты, которые никогда не длились долго. Редко раздавался смех, иногда были улыбки, и бывали случаи, когда работа была успешной сверх всяких ожиданий – контрмеры не срабатывали, детонация была точной, и цель была уничтожена в ходе испытаний, – но каждый раз облако формировалось снова, и удовольствие от достижения исчезало. Он мог видеть постоянно растущую слабость своей жены, глубину ее усталости и мог наблюдать за храбростью, с которой она изображала нормальность. Она умирала, и процесс с каждым днем будет ускоряться, а конец приближаться.

Он не мог признаться ей в этом, но понял, что его пальцы стали более неуклюжими, а мысли более спутанными. Он страдал. Он не мог представить себе будущее, если – когда – ее похитят. Только однажды он воззвал к долгам, оставшимся ему после революции 1979 года, когда аятолла покинул Париж и улетел обратно к своему народу. Ему было девять лет, и он смотрел телевизор вместе со своим отцом, преподававшим математику в Сусангерде, когда имам Хомейни медленно спускался по трапу самолета.

Он был на три года старше и плакал, когда отец затащил его обратно в их дом: он собирался присоединиться к детям-добровольцам, которым предстояло получить ‘ключ от рая’ в обмен на разминирование минных полей, установленных иракским врагом, и обеспечение безопасного прохода для Корпуса стражей Исламской революции и ополчения "Басидж". Отец запер его в комнате и целую неделю не разрешал выходить из дома. Он вернулся в школу, и в классе оказалось много пустых мест. Говорили, что, когда они бежали по заминированной земле, они были убиты взрывами, части их тел были разбросаны, что крысы и лисы приходили, чтобы съесть куски их плоти. Также было сказано, что на третий день операции по разминированию детям, его школьным друзьям, было велено завернуться в коврики и кататься по грязи, чтобы их тела оставались вместе и их было легче собрать после того, как очередь продвинулась вперед.

Его возмущало отсутствие пластикового ключа от Рая. Он не поверил лжи иностранцев о том, что полмиллиона было ввезено со скидкой для оптовых поставок с тайваньского завода.

Ему было двадцать два года, он учился на втором курсе электронной инженерии в Университете Шахида Чамрана в Ахвазе, когда умер его отец. Мученик Мостафа Чамран, получивший образование в Соединенных Штатах и докторскую степень в области электротехники, пал на линии фронта и был почитаем как лидер и боец. Вокруг него было много людей, у которых Рашид мог черпать вдохновение, живых и мертвых. Он был ребенком режима и его слугой, и он отправился туда, куда его направили, - в университет в Европе и в лагеря в своей стране, где его таланты могли быть наиболее полезны на рабочих местах. На этот раз он потребовал вернуть долг.

Во второй половине дня он должен был быть на дороге, ведущей из Ахваза в сторону Бехбахана. Новая партия двухтонального многочастотного оборудования американского производства прибыла кружным путем из Куала-Лумпура, затем Джакарты, и он собирался проверить ее на предмет детонации на большом расстоянии. Американцы почти ушли из Ирака, но обязанностью Инженера было подготовить устройства, которые уничтожили бы любое военное продвижение их войск в Иран. Он вернется домой поздно, но там будет ее мать – сообщение пришло с курьером накануне вечером.

Ни он, ни его жена никогда не пользовались мобильным телефоном. Фактически, Инженер никогда не разговаривал ни по какому телефону. Никаких следов голоса Рашида Армаджана не существовало. Другие общались за него из его мастерской, и он использовал зашифрованные ссылки на электронную почту. Важные сообщения доставлялись курьером из гарнизонного лагеря бригады "Аль-Кудс" за пределами Ахваза. Один из них пришел накануне вечером.

Он и Нагме должны быть готовы уехать в течение недели. Утверждались окончательные договоренности. Его не забыли, ему оказали честь. Государство и революция признали его. За своим рабочим столом, вдали от посторонних глаз, он помолился в знак благодарности. Мог ли что-нибудь предложить другой врач, превосходный консультант? Не ослабит ли ее еще больше долгое путешествие и не приблизит ли оно конец? Но курьер привез сообщение, которое вселило надежду. Он видел смерть на экранах Интернета и на записях мобильных телефонов. Убийства были вызваны его собственными навыками. Он не потерял сна из-за этого знания, но плохо спал с тех пор, как тегеранские врачи вынесли вердикт, когда он увидел уныние в их глазах. Теперь надежда, пусть и слабая, появилась.

Они были бы на попечении Бога.

Прежде чем мы сосредоточимся на человеке, который собрал нас сегодня вместе, кто он и где он, я бы хотел, чтобы вы оба кое на что ответили. Сначала ты, Фокси. Какое достижение за вашу долгую карьеру в сфере слежки принесло вам наибольшее удовлетворение?"

Это был, конечно, вопрос с подвохом, и он был характерен не только для Лена Гиббонса. За свои тридцать пять лет в возрасте шести лет он слышал этот вопрос дважды, на семинарах, где оценивали отдельных людей. Ответ обычно многое раскрывал о предмете.

Они сидели подковой на жестких стульях, и никаких записей не делалось, но в стороне к спинке кресла, накрытого драпировкой, была прикреплена доска. Он сидел крайним слева и представился как ‘Лен". Американец был ‘Кузеном", а израильтянин из подразделения 504 военной разведки - ‘Другом’. Там были Фокси и Барсук, а между ними высокий, красивый мужчина в костюме, ‘майор’. У них было время разойтись по выделенным комнатам, принять прохладный душ, познакомиться со стаей Джек-расселлов и спаниелей и выпить растворимого кофе из кружек на заправочной станции.

Затем Гиббонс провел их в помещение, которое могло быть бальным залом – вода через этот потолок не проникала, – где основная мебель была накрыта чехлами от пыли, но в дальнем конце, слева от огромного незажженного камина, стоял маленький столик с вазой с цветами и фотографией в серебряной рамке, на которой было изображено молодое лицо, улыбающееся над церемониальной туникой гвардейца. Гиббонс считал это уместным и ссылался на это. Он расставил стулья, пока остальные были на первом этаже – достаточно позаимствовал в столовой. Он отправился в сестринскую службу за рекой, в Ложу, в антитеррористическое командование и в Отделение. В Ящике фигурировал Барсук, и Специальный отдел сказал, что Джо ‘Фокси’ Фоулкс был единственным, на кого стоило обратить внимание.

Это был хороший вопрос, потому что он давал человеку достаточно веревки, чтобы либо взобраться на более высокий уровень, либо повеситься. Он увидел, как Фокси – способный человек с целым рядом успехов за плечами – напрягся. Что ж, он бы оценивал аудиторию Гиббонса, Кузена и Друга, и гадал, как бы к этому отнесся Барсук. Гиббонс знал послужной список Фокси Фоулкса: полицейский с тридцатитрехлетним стажем, девятилетний срок службы в Особом отделе, четыре месяца в Басре и еще семь лет чтения лекций по искусству тайного наблюдения за сельской местностью. Он был человеком, который ожидал, что его выслушают, и к нему прислушались.

Фокси провел языком по губам, чтобы облизать их. Гиббонс это заметил. Галстук был поправлен, что дало еще несколько секунд, затем последовал кашель, чтобы прочистить горло. Мужчина полагался на свой инстинкт.

Фокси сказал хорошим чистым голосом, как будто они были его студентами: ‘Удовлетворительно, да? Интересный. Их было несколько - больше, чем несколько. Возможно, когда я работал в Филиале, и мы вели дела с двумя иранскими атташе во время визита в Манчестер, который они совершали дважды до этого. Наше наблюдение происходило на поле для гольфа, и на земле лежал снег. Со мной был юноша, который не отличал свою задницу от локтя, и мы подошли достаточно близко, чтобы разглядеть капли у них на носу, когда они соприкоснулись, – парень-мусульманин, работающий на кухне клуба. Мы выполнили заход на посадку так, чтобы ни одна снежинка не попала в поле их зрения . . . Да, это было довольно удачное заход на посадку . . . И в начале моего пребывания в Западном Йоркшире у нас на участке зарождалась PIRA cell. Ирландцы к тому времени были умны и знали процедуры. У них было собрание, и они стояли посреди футбольного поля. Мы никак не могли подобраться достаточно близко с направленным микрофоном. У меня был ответ. Я вскрыл замок хижины садовника, достал линейный маркер, предварительно заполнив его белым веществом, и обошел их кругом, затем обозначил зоны ворот. К тому времени, как они привыкли ко мне, я продвинул маркер прямо до середины линии, и они действительно извинились за то, что оказались у меня на пути, и отошли в сторону. Они обменивались телефонными номерами, так что они были у нас, и мы их арестовали. И еще один. Я прятался в графстве Тайрон, недалеко от деревни Каппаг, это была труднодоступная местность, населенная очень трудными и очень подозрительными людьми. Он прятался в живой изгороди и заглядывал в сарай для скота, где был спрятан Barrett 50-го калибра. Мы подумали, что для этого нужно человеческое прикосновение, а не дистанционная камера. Я выкопал укрытие, и в первый же день овца запуталась в изгороди ярдах в пятнадцати от меня. Фермер, убежденный прово, считавшийся достаточно надежным, чтобы нести ответственность за оружие, подошел, чтобы освободить овцу. Он прошел прямо по моей шкуре, и его резиновые сапоги были бы менее чем в двух футах от моего лица в камуфляжном головном уборе. Это была исключительная шкура, и мы смогли сообщить, когда оружие было перемещено, но военные были недостаточно быстры и потеряли хвост. В любом случае, они были тремя из лучших ".

Ожидал ли этот человек шквала аплодисментов? Он мог бы аплодировать, и если да, то был разочарован. Кузен уставился в потолок, Друг - в пол. Майор чистил ногти, но теперь потянулся к футляру, стоявшему у его лодыжек, и начал в нем рыться. Лен Гиббонс страстно желал, чтобы Сара была рядом, с ее компетентностью и уверенностью. Было нелепо, что игроков привезли к этой груде старого камня, но Кузен, должно быть, чувствовал, что это единственная в жизни возможность обрести баронскую славу, и Друг потребовал анонимности. Он думал, что пожилая пара будет копошиться в другом крыле, и узнал, что с ними живет разведенная дочь. Она, должно быть, была матерью офицера, погибшего в результате взрыва придорожной бомбы, и ему стало интересно, какие деликатесы будут поданы во время обеденного перерыва. Пришло время задать другому мужчине вопрос, призванный раздеть, разоблачить.

– Спасибо, Фокси, очень всесторонне. Итак, Барсук, какие достижения в твоей профессиональной карьере приносят тебе наибольшее удовлетворение?

Мужчина смотрел прямо на него непоколебимым взглядом, прямым и вызывающим. - Никаких, босс, и я не посылаю себе поздравления с героями.

Тишина. Лен Гиббонс понял, что больше ничего не добьется от молодого человека, нет смысла требовать этого, и он подумал, что Барсук поиграл с самолюбием Фокси, подбросил его в воздух, дал ему упасть на голый участок ковра и наступил на него каблуком. Ветеран рассказал о глубине своего опыта, выставил его на всеобщее обозрение так, что новичок был обречен на неудачу. Каждый из них преуспел, и, как две собаки, они кружили друг вокруг друга, задирали задние лапы и мочились на свободные фонарные столбы. Ему было интересно, как бы они справились вместе.

Гиббонс сказал: ‘Сейчас перед нами трудный момент. Скоро мы войдем в царство великой тайны. Вы увидите его качество – секретность, это место, ваше путешествие сюда. Вы оба приходите с распевными похвалами, но после того, как мы начнем инструктаж, одному из вас будет слишком поздно сказать: ‘Не думаю, что я действительно хочу надевать футболку перед этой игрой’. Грубо говоря, вы либо мочитесь сейчас, либо слезаете с горшка. Вы в деле, джентльмены, или нет? Фокси, первый, ты остаешься или уходишь?"

‘ Вы поставили меня в трудное положение. Я не знаю, о чем вы меня просите. Я женатый мужчина, мне далеко за пятьдесят. Я был бы рад возможности поговорить со своей женой, но ... Я остаюсь.

-А ты, Барсук? - спросил я.

‘ Я иду туда, куда меня послали. На лице молодого самца снова промелькнула искорка и короткая холодная усмешка.

Гиббонс сказал: ‘Все начинается с молодой женщины с позывным Echo Foxtrot, и это инициалы Eternal Flame, как ее называют некоторые коллеги, потому что Вечный огонь никогда не гаснет. Это маленькая шутка – шутка, потому что в ее случае она совершенно неуместна. Она выходит из дома гораздо чаще, чем это обычно разумно. Шаг за шагом, джентльмены, но мы начнем с нее, и она приведет нас к мясу. Итак, "Эхо фокстрота"...

Для нее и для парней, которые были с ней, известных ее ближайшему кругу – тем, кому доверены тайны жизни и смерти, - как the Jones Boys, это были полчаса максимальной опасности. Они стояли на обочине, в тени деревьев, более тридцати минут. Два их внедорожника, Pajeros с японских заводов Mitsubishi, были потрепаны. Они выглядели как кучи покрытого песком ржавого хлама, но бронированный корпус, двери и окна были скрыты от любого, кроме самого пристального наблюдателя. Машины съехали с дороги, но двигатели урчали, а оружие было наготове.

Она стояла ближе всех к дороге, и пыль от колес грузовиков и пикапов летела на ее паранджу. Янки были Хардингом, а ирландец Корки. Они были близко к ней, хаффиибыли накинуты на их лица и прикрывали волосы. На них были грязные джинсы и куртки, отягощенные гранатами и газом во внутренних карманах; у каждого на бедре висел пистолет, заткнутый за пояс. В "Паджеро", с большей огневой мощью на пустых передних пассажирских сиденьях, сидели Шэггер, валлиец и шотландец, которых они называли Хамфист. Они были сотрудниками Proeliator Security, частной военной компании-подрядчика, и им платили за то, чтобы они были телохранителями шестилетней Эбигейл Джонс.

Без них - и их демонстрации неохотной лояльности – она заслужила бы титул ‘Вечный огонь’, тот, который никогда не гаснет. Она была далеко от своей безопасной базы в Зеленой зоне Багдада или помещений комплекса аэропорта Басры, потому что с долей фаталистического юмора доверяла самоотверженности мальчиков Джонс, их острым нюхам и их пониманию того, когда глупость берет верх над долгом. Она не обращалась к ним по необходимости, но обговаривала с ними каждый шаг, так что Хамфист, Шаггер, Корки и Хардинг были посвящены в секреты операции "Шесть", которая длилась уже около двух лет – с тех пор, как было обнаружено неразорвавшееся устройство и подвергнуто анализу на уникальность отложений дезоксирибонуклеиновой кислоты у человека. Ей разрешили продлить срок ее службы на два четырехмесячных срока, что было почти уникальным случаем, но она надеялась довести операцию до конца, принять участие в его смерти. Братья Джонс оставались на земле столько же, сколько и она. Это были коммерческие отношения, которые превратились в семейные, но они называли ее ‘мисс’ или ‘мэм" и не позволяли себе фамильярности. Однако каждый раз, когда она выходила и они отправлялись в путь, она старалась объяснить, куда они направились и зачем. Теперь предстояло встретиться с информатором.

Он так и не появился.

Там должен был быть, приближаясь сквозь миражный туман дороги, мотороллер со стариком верхом. Жара исказила бы их первое представление о нем, если бы они ехали примерно за милю по прямому шоссе; а когда прояснилось, они узнали бы его по спутанной седой бороде. Много месяцев назад информатор прошел через болота и пересек их по насыпям, имея в кармане документы, удостоверяющие его личность как жителя арабской общины Ахваз по ту сторону границы. Мотороллер был хорошо спрятан, и он шел пешком, переходил вброд там, где в лагунах еще была вода, и срезал старые листья тростника, чтобы сделать метлу для подметания. Он убирал дорогу и тротуар, убирая в карман окурки, разбросанные позади мужчины, который курил, когда его охватил стресс.

За несколько дней до этого родственница "уборщицы’ по браку ехала пассажиром на заднем сиденье того же скутера с двумя корзинками фиников. У него были похожие документы, удостоверяющие личность, – поддельные, но достаточно хорошие, чтобы пройти проверку иранской полицией, пограничниками, даже бойцами отряда бригады "Аль-Кудс", размещенного для безопасности ценного человека. Он задавал туманные вопросы в кафе, слышал сплетни и подслушал достаточно разговоров, чтобы заслужить сияющую улыбку Эбигейл Джонс, Echo Foxtrot. Информаторам была выплачена пригоршня долларов за поиск использованных сигаретных фильтров и за обрывок разговора. Она считала наиболее вероятным, что либо информатор и его родственник решили, что заработали достаточно денег для своих нужд, были перехвачены и ограблены, неразумно показали богатство в кофейне, либо похвастались, и их услышал кто-нибудь из бесчисленных Али-баб, живших на том, что осталось от болотной пустыни.

‘ Черт, ’ сказала она. - Но это было хорошо, пока длилось. Достаточно?

Хардинг окинул взглядом дорогу. - Должно быть, мэм.

Корки, изнывавший от жары более чем в сто градусов, сказал: "Слишком долго, мисс, мы здесь пробыли".

‘Черт ... Итак, героям, вернувшимся из дома, придется все делать самим, без поддержки местных жителей. Нет, ребята, не говорите мне, что это безумие. Им придется пойти туда и заняться бизнесом самостоятельно. Черт. . .’

Она подошла к ведущему "Паджеро". Две машины выехали из грязи на дорогу, быстро набирая скорость.

В пяти милях вниз по дороге, по направлению к городу Басра, они увидели группу мужчин и полицейскую машину. Навстречу им ехала машина скорой помощи. Они не сбавляли скорости, и их лица были закрыты, чтобы скрыть бледные кавказские черты, как и автоматическое оружие, заряженное и со снятыми предохранителями. Легко заметить: маленький скутер на песке рядом с асфальтовым покрытием, тело с закрытой головой, но видны новые ботинки. В городе они стоили бы столько, на сколько человек выживает на болотах в течение месяца. Второе тело было закрыто, за исключением головы с седой бородой.

Корки, стоявший рядом с Шэггером, тихо сказал: ‘Значит, они пожадничали и их грохнули. Я думаю, мэм, им повезло. Если бы ублюдки из ВЕВАКА подобрали их, то быть ограбленным и застреленным показалось бы благословением. Туфли исчезнут до того, как их положат в машину скорой помощи, не пропадут даром - но вы потратили на них свои деньги.

Она не ответила. Под своим кодовым именем Эхо Фокстрот она достала из сумки спутниковый телефон и набирала цифры.

Бэджер послушал, как закончился звонок. ‘ Нет, я не утверждаю, что можно сделать что-то еще. Я понимаю, что мы говорим не о спущенной шине или пустом баке. Я также принимаю ваши заверения в том, что ни одна из сторон не оказалась бы там, где противник мог бы их поднять. Заплатили слишком много – довольно иронично, если вы пытаетесь купить мужчину и в конечном итоге превышаете его коэффициент жадности. Но все еще возможно продолжать в том же духе? Это неудача, но не окончательная – мы все еще на верном пути? Я ценю ваше заверение ... Вам, конечно, предоставят маршруты путешествия, как только ... Спасибо ... Будьте в безопасности, пожалуйста.

Как заметил Барсук, скрыть разочарование было невозможно. Оно прозвучало в голосе Босса, когда он тихо заговорил в трубку. Они все наблюдали за ним: они были из тех людей, он сам и Фокси, Кузен, Друг и Майор, которые превратили изучение слабостей, неудач в искусство. Бэджер ненадолго позволил своему воображению перенестись к большой карте на доске, прислоненной к мягкому креслу, которую майор развернул перед тем, как произнести первую фразу: "... изменил исход войны с победоносного ... " Этот контакт: отдаленный, с резким акцентом, где-то на шоссе 6, между аль-Амарой и Басрой, вероятно, недалеко от города аль–Курна, отмеченного на карте и связанного красной лентой, где сходятся Тигр и Евфрат, усилил его понимание жары, ненависти и явной опасности об этом месте. Босс сидел очень тихо и, казалось, размышлял. Затем он тряхнул головой, словно пытаясь прояснить свои мысли, и убрал телефон в карман.

Он сказал: ‘Я могу обещать вам, джентльмены, что в этом вопросе вы не услышите от меня полуправды и уверток. В бизнесе, с которым мы сталкиваемся, у нас была надежда на местные ресурсы, но ее больше нет. Итак, все только в наших руках, что, вероятно, является разочарованием, но, возможно, и благословением. Прошу прощения, майор, за вторжение... Пожалуйста ...

Они больше не были бойцовыми петухами, размышлял Барсук, не делали пируэтов и не гарцевали перед носом соперников. Связь с далеким местом сделала такого рода гордость второсортной. На карте он мог видеть дорогу, линию международной границы, символы озер и болот и ... Майор тяжело вздохнул, как будто его настроение тоже изменилось. Перед звонком он начал с того, что сказал, что самодельные взрывные устройства изменили исход войны, превратив ее из триумфально выполненной миссии в нечто, близкое к отражению позорного отступления. Затем в кармане костюма Босса зазвонил телефон, и майор молча стоял, пока на звонок отвечали. Он нахмурил лоб и почесал затылок.

Возвращаясь к тому, с чего я начал ... Самодельное взрывное устройство - это оружие, которое вырвало победу у коалиции и заменило ее очень честной имитацией поражения. Это оружие бедняка, более смертоносное и влиятельное, чем знаменитый автомат Калашникова. Я хотел бы процитировать Киплинга:

– Драка на пограничной станции ...

Галопом по какому - то темному ущелью

Две тысячи фунтов на образование

Падает до десяти рупий джезайла.

Хвастовство Зубрилы, гордость Эскадрильи

Подстрелен, как кролик во время скачки.

‘Написанное более века назад, я предполагаю, что ”образование" было очень дорогим, и за десять рупий на базаре в Джелалабаде или Пешаваре можно было купить что-нибудь довольно дешевое. Ничего не изменилось. Мы чрезвычайно серьезно относимся к современному джезайлу за десять рупий – длинноствольному кремневому или спичечному ружью. Насколько серьезно?

В период с 2008 по следующий год министерство обороны Соединенных Штатов потратит более тридцати миллиардов долларов – да, вы меня слышали – на все аспекты исследований, направленных на то, чтобы свести на нет эффективность этих устройств, от сканеров до детекторов, и на создание транспортных средств, способных пережить атаку. Я сказал: “более тридцати миллиардов долларов”, и основные части такого оружия можно купить за пять или десять долларов на любом иракском рынке. Более сложные детали завозятся на Ближний Восток с американских заводов. Это сбивающий с толку, сумасшедший мир. Самые чувствительные устройства, развернутые в Ираке, должны были превзойти нашу стратегию помещения конвоя в электронный "пузырь контрмер", радиус действия которого составляет около ста метров. Враг разработал технологию, позволяющую находиться примерно в километре от него и использовать комбинации пассивных инфракрасных и телеметрических модулей и даже такие простые приспособления, как замки для ключей от машины, бытовые сигнализации, устройства, работающие изнутри дешевых наручных часов, купленных в уличном ларьке. Прямо сейчас, в Иране, они опережают контрмеры. Придорожные бомбы, часто устанавливаемые в виде гирлянды - это полдюжины устройств, соединенных на расстоянии пары сотен метров, – или в виде искусственных камней, сделанных из папье–маше, или заменяющих бордюрные камни, вселяют страх в войска. За каждый смертельный случай они убивают четырех, пять, шесть раненых. Они подрывают моральный дух и вынуждают наши армии совершать воздушные перелеты на вертолетах или наземные поездки на грузовиках с бронированными бортами. Затем появился EFP, снаряд взрывной силы, создание которого практически ничего не стоит, и который может уничтожить основной боевой танк стоимостью в десять миллионов фунтов стерлингов. EFP раздавили нас, и...

Кузен сказал: ‘Я все это знаю. Мне не нужна лекция в старших классах".

Друг сказал: ‘У нас есть опыт в этом. Этому учат в военном детском саду".

Глаза майора сузились. ‘ Отрадно, что некоторые из вас так хорошо информированы. Кто-нибудь не знаком с EFPS? Кто-нибудь?

Фокси сказал, что служил в южном Ираке, и пожал плечами, а Босс вяло улыбнулся, словно показывая, что он в курсе событий.

Барсук сказал: "Я никогда не слышал об EFP, и если вы считаете, что я должен знать – а это будет важно, когда вы приступите к объяснению этого дела, – то я весь внимание".

‘ Спасибо, Барсук. Кто-нибудь хочет пойти сварить кофе или прогуляться под дождем? Нет? Он помолчал. Он был красивым мужчиной и подошел бы в Конной гвардии или в любом другом месте в парадной форме. Дэнни ‘Барсук’ Бакстер понял. Было время, когда он целую неделю охотился на оленей, наблюдая за припаркованным в отдалении фургоном, где, как предполагалось, псих собирал устройство для использования против сети супермаркетов. Когда парня подобрали, туда уже прибыли саперы. Над костюмом, застиранной рубашкой и элегантным галстуком Барсук узнал мрачный, измученный взгляд. Возможно, Босс, Двоюродный брат и Друг не знали о людях, которые обезвреживали бомбы и обеспечивали безопасность. Отличаться от других было коньком Барсука.

Хорошо, тогда я продолжу. EFP использует кумулятивный заряд, и мы называем это эффектом Манро. Американец Чарльз Э. Манро разработал теорию кумулятивного заряда сто двадцать лет назад, когда служил на базе в Род-Айленде, где у них была военно-морская торпедная станция. Юзеф Мисней и Хьюберт Шардиан внесли усовершенствования, разрабатывая противотанковое оружие для вермахта в 1940-х годах. На одном конце находится металлическая трубка с неглубокой медной чашей, обработанной на заводе, а за ней взрывчатка - возможно, военного назначения или, возможно, триацетона трипероксид – детонатор, спусковое устройство и способ подачи сигнала к выстрелу. Медь превращается в расплавленную пулю, движущуюся со скоростью тысяча ярдов в секунду, и пробивает броню танка, бронетранспортера, практически любой машины на колесах или гусеницах. EFP устанавливаются в предсказуемых труднодоступных местах – там, где дорога меняется с четырех полос движения на две, где есть мост, эстакада или ведутся ремонтные работы. Устройства были тщательно протестированы за границей и внутри Ирана. Будет определен диапазон радиосигналов, и иракская сторона будет использовать “диккеры” для наблюдения за процедурами, используемыми коалицией, и для составления отчетов о них. Несколько раз конвой проезжал мимо, не зная, что за ним велось электронное наблюдение, и результаты пересылались обратно через границу. Они никуда не спешат. У них бесконечное терпение. Они проверяют и экспериментируют и не двигаются с места, пока не будут удовлетворены. Все еще со мной?"

Что они могли сказать? Босс кивнул. Кузен и Друг выдавили из себя улыбку. Фокси пожал плечами. Барсук резко сказал: "С тобой".

Майор сказал: ‘И я подхожу к сути. Это оружие крестьянина. Я повторяю, это крестьянское оружие, которое нужно использовать, приводить в действие, видеть, как оно убивает и калечит. Но не крестьянин создает электронику, которая опережает контрмеры, и не тот, кто руководит заводом, где мелкая медная посуда фрезеруется по высоким стандартам. Пентагон и Министерство обороны распространяют мнение, что создатель бомбы - это низкопробный тряпичник, который оперирует очень фундаментальными научными концепциями. Такие оценки опасны, вводят в заблуждение и ошибочны. Небольшое количество умных, изобретательных людей способно так последовательно подставлять нас, что мешки с трупами продолжают возвращаться домой, а раненых с ранами они уносят в могилы. Этот конкретный человек – Рашид Армаджан – человек, профессионализм которого я бы, скрепя сердце, уважал. Мы знаем его также по званию, присвоенному ему работодателями, и по базе, где он работает. Он инженер. Поскольку я посмотрел на этих людей, я не стесняюсь предлагать стереотипный образ его с некоторой уверенностью. Его семья имела бы для него огромное значение. Наряду с этим, мы можем сказать, что религия является главной мотивацией, наряду с глубокой любовью к своей стране. Он перфекционист, а с этим приходит личный эгоизм. Он считает себя лучшим. Религия и национализм дают ему право уничтожать войска Большого и Малого сатаны - любого, кто находится не по ту сторону Божьей воли. Я не преувеличу, если скажу, что этот человек в немалой степени несет ответственность за провал кампании коалиции в Ираке ... И не забывайте, сколько жертв, убитых и раненых, было вызвано взрывами придорожных бомб. Мы называем врага "Браво". Рашид Армаджан — большой, плохой Браво, и мы должны использовать любую возможность, чтобы найти его и...

Хлопок в ладоши Начальника прервал майора на полуслове.

Барсук был сосредоточен и не ожидал, что его прервут. Затем, словно удовлетворенный тем, что встретился взглядом с майором, Босс смягчился. ‘ Большое вам спасибо, майор, за всестороннее изучение нашей цели. Пришло время сделать перерыв и съесть сэндвич.

На лбу Барсука появилась морщинка, и он смутно подумал, что часть плана ускользнула от него, как будто она протекла по отдельному каналу. Его мысли двигались дальше, потому что он видел по телевизору кадры из больниц, клиник и реабилитационных центров, куда доставляли людей с ампутированными конечностями, и людей, изо всех сил пытающихся перепрыгнуть через коридор с параллельными опорами. Он думал, что после бутерброда ему расскажут, в чем заключалась миссия и чего от него ожидали.

Она рассказала матери, о чем они договорились.

Дети были в школе и вернутся домой только через два часа; ее мужа на рассвете отвезли к лабораторному столу. В более мрачные моменты она бы сказала, что соревнуется с паяльниками, печатными платами, маленькими серебряными детонаторами, устройствами сигнализации и ... Мансур, который следил за безопасностью в их доме, видел, как увозили ее мужа и следовавшую за ним машину сопровождения, и сейчас был бы в своей комнате в казарме. Она ходила с палкой, зажатой в правом кулаке, а мать поддерживала ее за левую руку. Ей было все равно, что солнце стояло высоко и обжигало ей лицо. Пот струился из-под свободного черного халата, шарф туго обтягивал голову; она могла чувствовать под материалом, прижатым к кости, размер нароста.

Она сказала, что ее муж отказался принять вердикт врачей в Тегеране.

Мать шла рядом с ней, не прерывая.

Она сказала, что ее муж потребовал от высокопоставленных должностных лиц, чтобы ей разрешили покинуть страну и посетить более продвинутый медицинский центр, чтобы были выделены средства на такую поездку и чтобы были приняты меры для ее поездки.

Они прошли мимо лагуны перед своим домом. Птицы низко летали над водой и касались кончиков тростника. Свет играл на ряби там, где рыба кормилась у поверхности. Она сказала, что ее работа в программе разминирования не закончена, и что, если ее похитят, смертоносные звери продолжат забирать жизни и калечить детей ... Она сказала своей матери, что Рашид едва ли может представить себе жизнь без нее. Она убеждала свою мать, которой сейчас было шестьдесят пять лет, присмотреть за детьми, если ... Затем она улыбнулась и заявила, что верит в консультанта, к которому обратится.

Где? Она не знала.

Когда? Ей не сказали.

Ее мать тихо плакала, а жена сапера, который организовывал расчистку старых минных полей, для обозначения которых не существовало карт, пыталась сдержать улыбку. Она сказала, что приготовления должны были быть сделаны в ближайшее время, потому что она не верила, что у нее было много времени. Она была в руках Божьих. И с ней был бы ее муж, единственный мужчина, которого она любила, хороший человек.

Она подумала, что ибис - самая красивая птица, которая пролетала над камышами, поворачивая к возвышающемуся за ними острову. Для Нагме это было хрупким и уязвимым, таким нежным, и она оглядела небо в поисках орлов, которые налетели на ибиса.

По его опыту, люди, которым месяцами или годами грозило покушение, становились беспечными.

Когда они впервые посчитали себя достаточно важными, чтобы стать мишенью для своего врага, они прятались в тени, но мало кто мог выдержать эти усилия. Кроме того, когда цель находилась вдали от своей базы и знакомых улиц, где находились конспиративные квартиры, он считал себя неприкасаемым и ходил в кафе или рестораны, если у него были наличные деньги его организации. Он переспит со своей любовницей в отеле, возьмет напрокат машину и ... Привезти свою любовницу из Сидона в Ливане, переправить бюджетной авиакомпанией на международную Мальту и поселить ее в своем двухместном номере в прибрежном отеле в Слиме было неосторожно.

Этот человек был не бойцом, а стратегом и тактиком, и некоторые в высших эшелонах Подразделения 504, занимающегося сбором разведданных, считали, что он был одним из главных архитекторов скрытых туннелей и подземных опорных пунктов, из которых проливалась кровь израильским силам обороны среди голых суровых холмов на юге Ливана, где проходила общая граница. Целью не обязательно должен был быть боец. Быть стратегом или тактиком было достаточной причиной для того, чтобы снять досье и поместить его в список особо важных, когда агент сообщал о внебрачной связи, имени любовницы и ее командировочных. Лишь немногие информаторы руководствовались идеологией и принципами; многие были готовы к хорошей оплате.

Цель оставила бы девушку в постели. Она бы трахала его до тех пор, пока он не подумал бы, что близок к инфаркту. Тогда он бы оттолкнул ее, принял душ и пошел в интернет-кафе. Там он завершил бы встречу с коллегой, который сейчас находится в Тунисе, и с другим коллегой, который находится в Риме, и вернулся бы пешком в отель.

Когда 504-я часть отправилась на войну, у нее не было ограниченного бюджета.

Самолет находился за пределами воздушного пространства Мальты и контролировал все аспекты операции. Диспетчер в воздухе поддерживал связь с худощавым молодым человеком, который стоял рядом со стоянкой такси перед отелем, как любой другой подающий надежды жеребец, ожидающий свою девушку. В конце эспланады тарахтел двигатель мотоцикла, мотоциклист был в шлеме, второй шлем лежал у него на коленях. Вдоль побережья – в двух или трех километрах – к бетонному причалу был пришвартован мощный катер. Дальше в море, на границе горизонта радаров, торговое судно, зарегистрированное в порту Хайфы, направлялось на встречу. Иногда подразделение использовало мобильный телефон, начиненный достаточным количеством боевого взрывчатого вещества, чтобы пробить человеку голову сбоку, когда он отвечал на звонок, или они могли встроить бомбу в подголовник водительского сиденья в автомобиле или подложить ее под ближнее переднее колесо. Они могли атаковать отрядом коммандос численностью до восьми человек, или же это был бы один убийца с пистолетом ближнего действия "Барак" SP-21 с короткой отдачей и запирающимся затвором с пятнадцатью 9-миллиметровыми патронами в магазине; было бы использовано только два. Цель была близка.

Он был достаточно беспечен, чтобы не заметить, как молодой человек, одетый в невзрачную серую футболку, легкую ветровку и выцветшие джинсы, отошел от фонарного столба и помахал кому-то на дороге, позади своей цели, который не оглянулся через плечо, поэтому не увидел, что там никого нет. Беспечность убила.

Два выстрела в голову, один через глазницу и один в мозг через канал за ухом, когда цель напряглась, оцепенела, а затем осела на землю.

Жертва билась в предсмертных судорогах. Туристы и персонал отеля подбежали, затем окаменели, когда кровь приблизилась к их ногам. Молодой человек исчез, а мотоцикл, украденный тремя днями ранее– уехал. На пристани заработал мотор катера.

Пожилые люди, спланировавшие убийство, верили, что сообщение передается, когда тело истекает кровью на тротуаре, и что такое сообщение всегда стоит отправить.

"У тебя все хорошо?" - спросил Друг.

‘ Отлично, спасибо, ’ ответила Фокси. - Хотя с нетерпением жду, когда узнаю, о чем меня просят.

- Нас бы не было на этой цирковой арене, если бы это не считалось важным.

- Было бы более уважительно, если бы человека с моим опытом ввели в курс дела побыстрее.

Фокси съел достаточно обедов в формате "шведский стол", чтобы быть в состоянии сбалансировать стакан минеральной воды и тарелку сэндвичей. Друг улыбнулся со льдом в глазах. Он встречался с израильскими чиновниками по борьбе с терроризмом на совещаниях Специального подразделения, на повестке дня которых были террористы-смертники, и считал их неэмоциональными, необщительными, недоверчивыми и, прежде всего, высокомерными. Он слышал, как ветеран Филиала сказал, что ответ заключается в том, чтобы затащить их в бар и насильно заталкивать выпивку им в глотки до тех пор, пока они не обмочатся в штаны, сами того не осознавая. Тогда они могли бы вести себя как люди, как коллеги.

‘ Скоро услышишь. Когда тебе нужно будет знать, ты узнаешь.

"Если мне не понравится то, что я услышу, я попрощаюсь, и буду стоять на автобусной остановке в ожидании транспорта домой".

‘ Со сломанной ногой, возможно, шеей – что угодно, что нужно сломать, чтобы помешать тебе выйти отсюда. Выйдя – ты упустил шанс несколько часов назад. Дождь прекратился? Здесь выращивают рис? Вы скоро узнаете, и тогда, я гарантирую, вы испугаетесь – и ваш молодой коллега тоже.

‘ Он мне не коллега. – Я знаю о нем чертовски все.

‘ Узнаешь. Ты узнаешь о нем все. Все. И испугаешься вместе. Страх - это хорошо. Он связывает мужчин и делает их эффективными. Я думаю, мы продолжим, и тогда ты поймешь, почему мы оказались в этой куче дерьма и что от тебя требуется. Будь храброй, Фокси.

Никогда раньше сотрудник иностранного агентства не разговаривал с ним так, словно он был чем-то вроде официанта. Кто-то шлепнул его по плечу, из стакана выплеснулась вода, и израильтянин холодно улыбнулся. Должно быть, он вздрогнул и подумал, что Барсук увидел бы, как он сделал этот шаг назад. Их снова провели в комнату для совещаний. Он поверил Другу. Он не хотел этого, но верил, что время для увольнения давно прошло, и этот страх был бы оправдан.

OceanofPDF.com

Глава 3

Для Фокси это было срежиссировано: здесь ничего не было случайно. Как будто их обоих – его и Барсука – подтолкнули к этому предложению. И это было сделано быстро, как, по его мнению, и полагается хорошему повешению, с притворной небрежностью.

‘ Времена изменились. Все изменилось, - сказал Кузен.

‘Кому можно доверять? Их никогда не было много, но сейчас их число сократилось", - сказал Друг.

‘ Насколько я понял, если хочешь, чтобы работа была выполнена хорошо, найми для этого своих людей. Тогда вы знаете, что находитесь в лучших руках", - сказал Босс Гиббонс.

Они были вместе днем, и Двоюродный брат заговорил – с акцентом, напоминающим отдаленный скрип шин по гравию, выраженный, но не резкий, – и неловко поерзал на стуле. Он, казалось, оживал, когда рассказывал о болотистых местностях к востоку и западу от эль-Курны, а также к северу и югу от города, о тамошней засухе, высохшей, потрескавшейся грязи и застойных лужах, куда вода больше не поступала из-за огромных плотин, построенных далеко на севере, в Турции, Сирии и Иране. Он говорил о колыбели цивилизации и местонахождении Эдемского сада – сделал это хорошо – о культурах, насчитывающих несколько тысячелетий, и о людях, которые подвергались бомбардировкам, травле газом, напалмовому желе и были изгнаны из своих домов. Затем перейдем к ‘крысиным ходам’ и тропам контрабандистов, по которым ящики с мягкой обивкой доставляли бомбы в Ирак. Через оставленные приоткрытыми двери и по коридорам с каменными полами доносился шум закипающего чайника. Это было бы сигналом триумвирату – Боссу, Другу, Кузену, – что дело должно быть сделано.

Похвала от начальника: "Вы оба лучшие в своей области, отличные профессионалы".

Восхищение от друга: ‘Ваши досье говорят нам о том, что вы высококлассный специалист. Эта работа не для мужчин второго уровня".

Предложение от кузена: ‘Джентльмены, мы можем определить местоположение цели. Он примерно в двух километрах от Ирана. Он защищен, но собирается сбежать от своих охранников. Мы не знаем, куда и когда он отправится. Мы думаем – почти уверены, – что вы те ребята, которые дадут нам ответы. Это то, о чем мы тебя просим. Будь там, смотри, слушай и рассказывай нам, что ты видишь и слышишь".

Он был старше. Было предсказуемо, что их взгляды в первую очередь остановятся на нем. Он мог видеть, обладал адекватным зрением и носил очки только для работы вблизи или с биноклем; он мог слушать, потому что Сикс, Агентство и любая банда, в которую был записан израильтянин, располагали первоклассным аудиооборудованием; и он почти бегло говорил на фарси, не стандартном для переводчиков, но на уровень ниже этого. Должно быть, именно на этом языке были отмечены флажки, когда они просматривали файлы. Кроме того, он обладал, пусть и подзабытыми, но никогда не забываемыми, навыками человека, обученного методам тайного наблюдения за сельской местностью. Он прослужил на несколько дней меньше четырех месяцев в составе разведывательной группы Объединенных сил на базе материально-технического снабжения Шайба, где допрос был ‘жестким’ или, выражаясь более юридическим языком, с применением "методов принудительного допроса‘. Его дыхание стало тяжелее и, как он понял, почти со свистом вырывалось сквозь зубы. Он хотел уйти? Черт возьми. Где он хотел быть? Карта была прикреплена булавками для рисования к доске, затем прислонена к спинке стула. На нее падал тусклый свет потолочных ламп эконом-класса. Нигде ближе к востоку или западу от шоссе № 6, или рядом с болотами Хавр-эль-Хаммар, или на расстоянии плевка от этих бурлящих, вонючих рек, образующих выгребные ямы, и городов, в которых больше пахнет человеческими экскрементами, чем ослиным дерьмом.

Он заерзал на жестком сиденье стула. Ему не оказали никакой помощи. Он бы упал на колени в знак благодарности, если бы услышал: ‘Конечно, Фокси, это всего лишь упражнение по ловле рыбы, и если ты не захочешь клевать, мы забудем, что ты когда-либо здесь был". В Двоюродном Брате, Друге и Боссе он не видел милосердия. Если бы ему дали дополнительные объяснения, возможно, по поводу физических особенностей операции, он, возможно, смог бы найти оправдания по поводу состояния своих бедер, лодыжек или судорог, которым он был подвержен по ночам, – но в его личном деле было бы указано, что его состояние было первоклассным, результатом занятий в тренажерном зале и, раз в неделю, часовой пробежки по пересеченной местности. Ему бы хотелось оказаться дома, с солодовым напитком в хрустальном бокале и Элли на кухне, может быть, напевающей себе под нос ... Ему бы хотелось быть на семинаре, в столовой или на конференции, может быть, в Висбадене или Мэдисоне, штат Висконсин, где на него обращено внимание и его слова слушают с уважением.

Он задавался вопросом, как долго они позволят ему корчиться, прежде чем придут к нему на помощь: "Послушай, Фокси, если ты не готов ползти в дерьме через границу Ирака и Ирана с направленным микрофоном, твоими языковыми навыками и этим маленьким подонком рядом, чтобы нести снаряжение, тебе нужно только сказать об этом, и никто не будет тебя критиковать".

Комната находилась на углу здания, и ветер выл, ударяясь о камень. Ветви разросшегося кустарника хлестали по оконным стеклам. Налетевший ветер поднял занавески, и послышался шум волн о гальку. Две маленькие истины терзали его. Во-первых, Элли, с которой он прожил шесть лет, теперь реже бывала на кухне, и его ужин чаще готовили в микроволновке; кроме того, шансы на секс стали невелики. Вторая истина заключалась в том, что приглашений на беседы, лекции и выступления стало меньше, и теперь ему никогда не приходилось беспокоиться о двух столкновениях на одном свидании. Позволить повиснуть пелене молчания было тактикой, используемой на базе материально-технического обеспечения следователями Объединенной передовой разведывательной группы. Фокси, как переводчик, играл в эту игру. Молчание беспокоило мужчин. Он не знал, как вырваться.

Тишина рядом с ним была нарушена.

Голос молодого человека, трахнувшего Фокси: ‘Полагаю, меня спросят следующим. Так что не будем валять дурака до Рождества, я согласен. Вот и все".

Улыбки озарили их лица, а в глазах загорелся огонек, когда они потянулись, чтобы пожать руку Барсуку – Кузену и Боссу пришлось перегнуться через Фокси. Если бы этот ублюдок спросил о расположении подкрепления, о том, какой гонорар будет выплачен и сколько авансом, в чем будет заключаться страховой аспект, Фокси, возможно, смог бы продолжить извиваться и найти точку преткновения. Слишком поздно.

‘ Звучит важно, звучит необходимо. Он решил, что по-настоящему влип, выдавил из себя слабую улыбку. ‘ Я так понимаю, что подготовительная работа выполнена. Я, конечно, с вами.

Его руку пожали: тяжелый кулак Двоюродного Брата, легкое, затяжное прикосновение Друга и беглое пожатие Босса. Никто из ублюдков не поблагодарил его. Это было похоже на то, что он перепрыгнул реку, и пути назад не было. Он предположил, что они не смогли запустить беспилотник над домом и казармами на территории Ирана и что они не доверяли местным сотрудникам или у них их не было. Все трое откинулись назад, и руки Барсука были сложены на груди. Он казался расслабленным.

Гиббонс сказал: "Я думаю, мы могли бы сделать перерыв. Чай и, надеюсь, торт. После этого будет много всего, с чем можно было бы двигаться дальше...

- Я сказал, что принимаю ваше предложение, но есть нерешенные вопросы.

- Что имеет значение?

Он колебался – ему не помешала бы поддержка Барсука, но в ней было отказано. Никакого проклятого ответа. Почувствовал одиночество. - Для начала, что это за запасной вариант?

"Очень адекватно, и вы будете хорошо проинформированы об этом, прежде чем вас введут в курс дела".

- И это все, что я получаю?

- На данном этапе этого достаточно. Чай подождет.

Он выпалил: ‘Дело в вознаграждении. Ну, а туда, куда нас просят отправиться ... Разве я не имею права знать о вознаграждении?"

Двоюродный брат сказал: ‘У нас сложилось впечатление, что ты все еще, Фокси, служащий полиции, следовательно, получаешь зарплату и можешь рассчитывать на полную пенсию, если захочешь уволиться. Вероятно, в пакете есть заграничные суточные, пособия по инвалидности и пособия вдове. Я бы сказал, что о тебе хорошо заботятся.

Друг сказал: "Ваше вознаграждение намного выше, чем все, что мое правительство хочет или могло бы выплатить".

‘ Если у тебя проблемы с кассой, Фокси, - сказал Босс, - я всегда могу устроить тебе отвлекающий маневр по дороге в аэропорт через Хедли-Корт. У вас будет возможность поговорить с людьми с ампутированными конечностями, жертвами самодельных взрывных устройств и EFPS, и увидеть, как они снова учатся ходить или питаться с помощью искусственных вспомогательных средств. Вы можете обсудить выплаты по инвалидности, свои деньги и жалованье солдату.

Барсук пристально посмотрел на него. В его взгляде не было презрения, только сухая улыбка.

‘ Я просто проверял из–за моей жены - из-за Элли. Чай был бы кстати. Спасибо за понимание. Полагаю , я захочу узнать о цели, его охране и ...

Он коснулся ее руки. Между ними было мало интимных жестов, когда их можно было заметить. Тогда его не волновало, что ее мать наблюдала, как он положил пальцы на ее запястье. Он увидел, какая тонкая у нее рука под его пальцами. Его не волновало, что Мансур, офицер службы безопасности, смотрел на них. Мрачные мысли проносились в его голове. Он мог представить, как ее мать занималась любовью с ее отцом, когда тот был еще жив – ее бедра и живот были утешительно тяжелыми, тепло прижималось к мужчине, в глазах горел блеск.

Он не мог представить себе такого для Мансура, который хромал из-за ракеты, выпущенной американским беспилотником. Жена Мансура работала машинисткой у офицера разведки в казармах Корпуса гвардии, гарнизона Крейт–Кэмп у дороги Ахваз-Махшар - он никогда не видел ее без паранджи. Мансур казался лишенным нежности и не нуждался в женщине.

Инженер Рашид жаждал праздновать триумфы со своей женщиной под ним, с ее ногтями, впивающимися ему в спину, и с ее тихим визгом ему в ухо – недостаточно громким, чтобы разбудить детей, - когда его работа на заводе и испытательном полигоне шла хорошо, или когда она расчищала минное поле, засеянное тремя десятилетиями ранее, или получала новое финансирование от правительства провинции. Они больше не будут лежать вместе. Он не верил, что медицинский успех может быть достигнут за границей ... Но он потребовал этого. Он слабо улыбнулся. Он сказал, что очень скоро у него будут подробности о том, куда они отправятся, и имя эксперта, которого она посетит.

Он снова пошел почитать их детям и рассказать им еще о трех принцах. История была о львах, которые терроризировали волов фермера, и о том, как принц Коршид снял упряжь с волов, поймал львов, запряг их в плуг, обработал и освободил. Они вернулись в холмы и оставили фермера в покое. Это была история, которую любили его дети. Он видел, с какой грустью Нагме наблюдала за ним, сидя в своем кресле рядом с матерью и не сводя с него глаз. Когда-то в Будапеште, где он учился, была девушка, которая пугала его своей открытостью. Воспоминания о ней и о том времени всплывали все чаще теперь, когда он мог только наблюдать за растущей хрупкостью своей жены. Он сделал бы все, что в его силах – он боролся бы, бушевал и спорил – ради нее, но у него не было веры в чудо, необходимое во время их путешествия.

Это был ‘запрет’. Барсук слышал это слово, произнесенное дважды.

Вечерний сеанс был отдан Другу. Израильтянин говорил о бригаде "Аль-Кудс", ее месте в рядах Корпуса стражей Исламской революции Ирана, ее влиянии в Газе и южном Ливане, ее авторитете по всему Ирану, дисциплине, целеустремленности и элитарности ее членов. Он говорил как академик, школьный учитель, и не использовал риторику вражеского комбатанта. Это было очень важно, потому что дом жертвы находился под защитой как пограничников, так и толпы из аль-Кудса. Они жили рядом с маленькими гарнизонными казармами, потому что его жена, Нагме, пользовалась влиянием в руководящем комитете, занимающемся разминированием на границе. Ее работа пострадала бы, если бы ее заперли в охраняемом комплексе вдали от полигона, где был заложен личный состав и танковые мины, где дети и взрослые гибли или получали увечья регулярно, хотя бы раз в неделю. Он хорошо говорил, был интересным и не унижал своего врага: он говорил о нем с неприязнью, но не презрением, поносил его жестокость, восхищался его целеустремленностью и оказывал уважение. И если они, какую бы организацию ни представлял Друг, знали так много, почему они сами не предоставили информацию о слежке?

Бэджер учился в школе с умеренной успеваемостью на окраине Рединга и закончил ее с квалификацией лишь немногим выше средней. Он был праздным и немотивированным, не учился в университете. Отсутствие формального образования не делало его дураком. Почему группа Друзей не сделала это сами? Просто. Они хотели бы иметь широкую церковь, коалицию желающих: они были сродни букмекерам, которые исключали риск финансового краха, делая крупные ставки. Это был хороший разговор. Затем ужин, без алкоголя: еда, которая, должно быть, остыла на кухне, потому что была едва ли съедобной. Ее принес хозяин дома – дедушка погибшего солдата – и оставил на буфете. Большинство из них не доели основное блюдо – жесткую говядину, отварные овощи и густую подливку. Некоторые попробовали, но Босс не пробовал, но Барсук справился на славу. Он не привередничал в еде. Он слышал недовольное шипение Фокси. Пока они ели, Кузен вернулся к маршам, а майор - к изощренности изготовителя бомб. Позже Босс повел их обратно в гостиную, где был разведен огонь. Барсук сделал то, в чем был хорош, - сидел, слушал и наблюдал. Дважды он услышал слово "запрет".

Майор сказал Другу: ’... Страстная забота - это запрет. Я часто лежал без сна по ночам во дворце Басры, мечтая об этом. Лучше, чем мокрый. Что нужно сделать и ..." Друг кивнул в знак яростного согласия.

Двоюродный брат сказал Боссу: "... Каждый раз приходится вводить запрет, чтобы ублюдки поняли сообщение ..." И Босс глубокомысленно склонил голову.

Это слово было за пределами словаря Барсука.

Позже, когда Фокси заговорил с Двоюродным братом о тепловом истощении при ношении костюмов gillie при температуре болот, Барсук бочком подошел к Боссу и спросил, что такое "запрет".

Босс сказал, что, по его мнению, дождь прекратился, и ему захотелось свежего воздуха и ветра в лицо.

Они были снаружи, сняли старые выцветшие пальто с крючков у двери. Ветер налетел как ураган – возможно, это был град, – волны разбивались о скалы, и он мог различить очертания овечьего стада, сгрудившегося под углом к ограде.

Рука указала на неясные очертания разрушенной крепости. ‘ Знаешь, Барсук, здесь есть история, причем история насилия. Это место было резиденцией клановой мафии, гангстеров и головорезов, и они находились там с четырнадцатого века. Внутри находился банкетный зал, а в полу пристройки - подземелье, уровень воды в котором достигал трех метров. В центре находился круглый камень, который возвышался над поверхностью. Заключенный, помещенный туда, должен был сидеть на камне и молиться, чтобы он не заснул через два или пять дней. Он мог бодрствовать неделю, но утонуть было неизбежно. Я думаю, они бы не кричали, жертвы, и не умоляли. Они бы не отказались от ублюдка выше этого удовлетворения ... Серьезное место, и, черт возьми, все, что связано с этой операцией.

‘ Да, босс. Барсук хотел доверять. - Что такое запрет?

Пауза. Барсук не мог видеть лица Босса и не мог понять, почему его вывели на улицу дрожащим.

Последовал ответ. ‘ Латинские штучки – что-то о поражении линий связи в военном контексте. Но я думаю, ты спрашиваешь, Барсук, что этот план означает для нашей цели, и к чему ведет твоя роль в этом. Я примерно угадал? Очень справедливый вопрос, и он заслуживает ответа.

- Да, о чем идет речь.

‘ Я предельно откровенен, Барсук, и, вероятно, выхожу за рамки своей компетенции. Но то, куда ты направляешься и что ты делаешь, дает тебе право на абсолютную честность. Мы надеемся выследить Рашида Армаджана до места, где мы сможем приблизиться к нему. Мы не можем сделать это там, где он сейчас.

- Неужели я был наивен, босс?

‘ Вовсе нет. С твоей помощью, Барсук, мы подберемся поближе. Это подход. Ты понял?

Они схватили его, отвезли на конспиративную квартиру и перевернули. Инженер пел. ‘Я понимаю. Спасибо вам.

Это было бы нескромно, и я получил бы по запястью. Пора возвращаться в дом, а завтра будет адский день. Какой ужасный ветер.

‘ Вы поступили абсолютно правильно, мистер Гиббонс. Они с майором были в холле, вне пределов слышимости.

‘ Неправда, но оправданная. Казалось, он проглотил слово “подход”.

Майор прошептал ему на ухо: ‘Он молодой человек, не бывал там, где совершаются убийства и разгром. Может быть, он хорош в своей работе, но он не такой закаленный, как тот мужчина постарше. Он будет смотреть в оптический прицел и бинокль на цель, и у него возникнет к ней определенная привязанность. Они все так делают. Его заинтересуют мелочи из жизни объекта и состояние здоровья жены. У него есть дети, не так ли? Он их увидит. Он станет, по доверенности, частью этой семьи ... дома, на своей работе. Он смотрит на человека, которого арестуют и отправят в тюрьму. Мы говорим о ‘запрете’, уничтожении ублюдка. Наш Барсук может не слишком хорошо с этим справиться. Ты поступил правильно.

‘ Именно поэтому я это и сделал. Серьезное дело - убить человека, разве ты не знаешь? - На губах Гиббонса мелькнула улыбка.

Иногда ему было трудно вспомнить свое имя. В тот день его личность колебалась между Габби, которая время от времени работала следователем по уклонению от уплаты налогов в офисе рядом с Министерством финансов, и Заком и Ицзаком, именно так его знали моряки на грузовом судне, а также люди из посольства, которые видели его из аэропорта Катании, на Сицилии. У него было много имен. За последний год он использовал Амнона, Савла, Петра, Давида и Иакова, и, казалось, у него было много мест работы. Иногда его волосы были светлыми, но они также могли быть черными как смоль или мышиными, коротко подстриженными или увенчанными ниспадающим париком. Разбор полетов должен был состояться на следующий день, и он пошел домой и проспал до тех пор, пока его не разбудили звяканье ключей в замке, стук ее трости и шаги.

Его встретили на военном аэродроме. Никаких труб. Он спустился по коротким ступенькам двухмоторного самолета представительского класса, и водитель самолета открыл переднюю пассажирскую дверь. Женщина в роли адъютанта стояла на фартуке, протянув руку за паспортом с его последним, теперь вычеркнутым именем и фотографией со светлыми волосами. Она также забрала у него неиспользованный билет на непредвиденные расходы на Мальте и мобильный телефон, который был в рабочем состоянии. Она вернула ему его собственный и спросила, все ли с ним в порядке. Он сказал, что да, и она сказала ему, в какое время его ожидают в отделении утром. Его отвезли в их дом в пригороде Рамат-Гана. Он сделал один звонок со своего мобильного и оставил голосовую почту для Лии, сообщив ей, что вернулся.

В квартире – одна гостиная, одна приличная спальня, маленькая спальня, ванная и кухня – он растянулся на диване с бамбуковой рамой. Он съел йогурт из холодильника, немного сыра и выпил сок. Он мог бы почитать позже, если бы заснул, а она не вернулась из-за своего рабочего места в министерстве обороны в округе Хакира. На лестнице, ведущей на второй этаж, он встретил Солли Стейна и его жену Мириам. Они заметили бы, что он вернулся, и знали бы, что квартира пустовала четыре дня. Они бы подумали, что он уехал по прибыльным делам, преследуя жулика-толстосума, который, возможно, был политиком. Квартира всегда пустовала, когда он был за границей, потому что Лия ночевала у своей матери. Солли Штайн не знал и никогда не узнает, что рука их соседки с лестничной площадки второго этажа, которую держала Мириам, когда они коротко разговаривали – о погоде, о ценах на молоко, – накануне произвела два смертельных выстрела в голову стратега "Хезболлы". Если бы они знали, она бы расцеловала его в щеки.

Он не испытывал угрызений совести, лежа на диване. Никогда не испытывал. И при этом он не был холодным, бесчувственным. Ему сказали, что постоянный психиатр, прикрепленный к отделению, считает его уникальным среди своих коллег. Без угрызений совести, бешеной ксенофобии, сожаления или триумфализма: как человек, который работал на скотобойне и получал ежемесячную зарплату. Загадка, которую не понимают, но от которой зависят. Одни были в клиниках, другие избивали своих женщин, а некоторые считали себя настолько выше закона, что грабили банки и теперь сидели взаперти.

Он услышал стук ее трости по двери, должно быть, задремал, но тут же проснулся. Он скатился с дивана, и его босые ноги заскользили по кафельному полу. Он услышал, как ключ поворачивается в замке. Она знала, чем он занимается, но никогда не говорила об этом, как и о своей собственной работе в лагере Рабин, в военной разведке. Она была ослеплена в Ливане осколками, разлетевшимися при взрыве ракеты иранского производства. Нанесенные раны были за пределами мастерства хирургов, и она жила в мире черных и серых теней. Они обнялись, и любовь засияла.

- У тебя все хорошо?

-Я в порядке.

- Я принес ужин.

"Чудесно".

Они прижались друг к другу и поцеловались.

– Ты надолго дома, если сможешь ответить?

Возможно, в том, что она делала в министерстве, она помогала выбирать цели, выделенные ему. Она могла бы работать над отбором представителей ХАМАСА, "Хезболлы" или "Бригады мучеников Фатех Аль-Акса", которые считались достаточно важными.

‘ Возможно, а возможно и нет. Скоро я узнаю. Сегодня вечером я дома.

Они были любовниками, а она была Лией. Она не смогла бы сказать, на какое имя в их постели он откликнулся бы.

Бассейн в Зоне имел плохой вид в конце сезона. Если бы она была отдыхающей и платила хорошие деньги за то, чтобы полежать рядом с ним с книгой, она бы подумала, что это место выставлено на продажу, или что деньги на ремонт закончились, или что это было вчерашнее место назначения.

В саду посольства был более ухоженный бассейн, но она предпочитала неряшливость этого. Сорняки, росшие между выложенными плиткой и брусчаткой поверхностями, придавали помещению больше офисной атмосферы и сводили на нет любое чувство вины за то, что он, по-видимому, пропустил весь день. В любом случае, она была счастлива оказаться подальше от своего кабинета в охраняемом секторе, подальше от бесконечных сплетен дипломатов и их вспомогательного персонала. Ее охранникам не разрешалось заходить в бассейн, и им приходилось сидеть в навесе с кондиционером у входа в этот сектор Зоны. Книга, на самом деле, была интересной.

По одну сторону от нее, тихо похрапывая с полотенцем на лице, лежал Хамфист, рядом с ним был его бронежилет, а рядом рюкзак, в котором лежало его снаряжение, и штурмовая винтовка АК-47 с заряженным магазином и еще одним, прикрепленным к нему скотчем. Мобильный лежал у нее на бедре, тыльная сторона была измазана кремом от загара. Она оторвалась от книги, чтобы позвонить и проверить сообщения. Хэмфист был шотландцем, ‘неуклюжим ублюдком" – как она его называла – с любым усовершенствованным снаряжением, кроме того, которое стреляло высокоскоростным снарядом. Он служил в шотландском пехотном подразделении, отсидел девять лет, включая период в аль-Амаре на шоссе 6. Он пережил легкий посттравматический стресс - получше, чем хлопок, – но гражданская жизнь его не приветствовала. Вместо этого он подписал контракт на профессиональную безопасность и личную охрану Шести офицеров. Она подумала, что он больше гордился тем, что носил недавно выстиранную и выглаженную футболку с логотипом группы Jones Boys Band, чем чем-либо другим. Она читала о птицах на болотах по обе стороны шоссе 6, которое местами простиралось до границы, разделяющей Иран и Ирак. Красивые птицы, величественные птицы, птицы, находящиеся под угрозой исчезновения, некоторые такие маленькие, что ей понадобился бы телескоп, чтобы разглядеть их.

По другую сторону от нее был Корки, но не с юго-запада Ирландии и графства Корк, а из квартала Андерсонстаун на западе Белфаста, но в приобретенных военных именах не было никакой логики. В депешах упоминалось о его реакции во время засады в Басре семь лет назад, и он был в восторге от нее, но позволил ей помочь ему выбрать подарки на день рождения и Рождество для сына в Колчестере, одиннадцати лет, и дочери в Дарлингтоне, пяти лет. Ее телефон завибрировал, и она подняла брови – золотистые, под цвет ее волос, – подняла его, прочитала сообщение и очистила его. Она организовала оформление документов, согласно которым компания Proeliator Security выплачивала каждой из матерей часть его зарплаты. У него было то же снаряжение, что и у Хамфиста, за исключением того, что его винтовкой была М16А1 с начальной скоростью выстрела 3200 футов в секунду и катастрофическим воздействием гидростатического удара на ткани при попадании, в чем Корк поклялся. Он носил мятую футболку, камуфляжные брюки, большие темные очки с запахом, ботинки и всегда был взъерошен.

Где-то позади нее, вне поля зрения, Хардинг и Шэггер сидели на пластиковых стульях или присели на корточки, готовые уйти. Она знала, что ей просто нужно спустить ногу с шезлонга и положить книгу – Путеводитель по птицам Ближнего Востока – в свою сумку, поверх Birds of Iraq, и они будут на ногах. К тому времени, когда она обернет полотенце вокруг ног и затянет его узлом на талии, все четверо будут в бронежилетах и рюкзаках, с оружием в руках. Когда она вставала и поднимала сумку, Шэггер подходил с ее собственным жилетом и держал его так, чтобы она могла влезть в него. Когда она покинула Багдад в конце этого шоу, вылетела рейсом Six shuttle в Кувейт, затем направилась к Башням, она полагала, что они будут разрушены. Не ее проблема, но это беспокоило. Она часто думала – с облегчением или сожалением, – что мальчики Джонс обеспечили ей безбрачие. Это был бы редкий ублюдок, который неторопливо подошел бы к ней и начал обычную болтовню: Привет всем. Ты веришь в любовь с первого взгляда, или мне снова пройти мимо тебя? Или, извини, я забыл свой бумажник. Ты не возражаешь, если мы поедем домой на бронетранспортере? Если бы офицер, американский или британский, латвийский или австралийский, дипломат или администратор, попытался запустить руку ей в штаны, скорее всего, все закончилось бы в палатке Casevac. Были моменты, когда она страстно желала...

У нее были длинные ноги, узкая талия, светлые выпуклости, красивый рот и загорелый цвет лица, но не мужчина. Она тихо позвала: "Ребята, вы не могли бы подойти? Ребята, пожалуйста.

Все четверо окружили ее. ‘Не поймите меня неправильно, это серьезно, а не чушь собачья. Мы обеспокоены перспективами выживания басрской камышевки - умное название у нее Acrocephalus griseldis – чернохвостого чудака, Большого подорлика, Священного ибиса, Threskiornis aethiopicusи некоторых других, тем, как они справляются с засухой и какой эффект окажет возобновление разведки нефти в их среде обитания. Двое предполагаемых экспертов по наблюдению вылетают сегодня вечером и прибудут сюда завтра. Экоигра - это прикрытие. Вопросы?"

Их никогда не было. Они полагались на то, что она расскажет им то, что им нужно было знать, и она дала им больше, чем было необходимо, что показало ее доверие к ним. В их мире, как и в ее, доверие было важным фактором, иногда самым важным.

‘ И есть люди, которых мы должны увидеть, и клочки бумаги, которые мы должны собрать. Что я об этом думаю? Не имеет значения. Мы вернулись, они вперед и перешли границу, в том, что вы, ребята, называете ‘острым концом’. Предполагается, что мы должны быть их поддержкой, но легче сказать, чем сделать. Скорее они, чем я. Все это немного старомодно, что–то вроде крика из прошлого, но я готов к этому. В любом случае, если птицам попадет масло на крылья, им конец.

Она пошла переодеться в женскую примерочную, куда они за ней не последовали, и теперь чувствовала себя брошенной. Она чувствовала, что катится, как на американских горках, к финалу, более опасному, чем все, что она испытывала раньше, и что фактор риска усилился.

Волынщик заиграл то, что, по его предположению, было плачем. Хозяин дома и его жена стояли на крыльце. Фокси Фоулкс подумал, что по их лбам, положению глаз и движению челюстей он может прочесть что-то от внука на фотографии. Уходя, старик и женщина пожали друг другу руки. По счастливой случайности, Фокси выходил последним, и они пожали его руку. Возможно, потому, что он был последним, или потому, что со стола упали маленькие кусочки, и они немного знали о том, что планировалось в иракских болотах. Возможно, интуиция подсказывала им, что в их доме был замышлен акт мести против кого-то, любого, кто работал над убийством внука, который, возможно, однажды завладел бы этой грудой сырого серого камня. Волынщик играл мрачные вещи. На его плечи падал легкий дождик, а в поле был олень, который казался несчастным, потерянным. Собаки проигнорировали вертолет и яростно погнались за воронами, которые улетали от них. Бабушка взяла Фокси за руку и пожала ее. Фокси не знал, должен ли он поблагодарить их за гостеприимство или ... Они приглашали его пройти вперед. Шепот ‘Да хранит вас Бог’ с ее стороны и рычание с его: ‘Помните о нас и идите за ними, где бы вы их ни нашли’. Все это было похоже на театр, в нем было величие – пусть и ветхое, но все же – и щеки дудочника надулись от его усилий, и панихида была подобает похоронной, но ее почти не услышали, когда винты набрали скорость.

Он повысил голос: "Мы сделаем все, что сможем".

Фокси Фоулксу редко случалось чувствовать, что его слова, заглушаемые ревом двигателя вертолета и усилиями дудочника, были совершенно бессмысленными. Почувствовав это тогда, он чуть не прикусил губу. То, что он считал банальным, стало сигналом для пары. Он увидел, как вспыхнули их глаза, а в глазах дедушки появилась влага. Она выпрямилась и поцеловала его в щеку, грубо выбритую этим утром в теплой воде. Он высвободил руки и поспешил мимо волынщика. Член экипажа ждал его на лужайке, рядом со старой клумбой с розами. Остальные поднялись на борт. Он думал, что американец заплатил бы наличными за привилегию пользоваться домом и что не осталось бы никаких бумажных следов. Планы полетов вертолета были бы указаны как ‘учебные учения’, а летные журналы увековечили бы ложь. Фокси понял, что там были бы пожилые мужчины и женщины по всей стране, которые оплакивали внуков, убитых бомбами, оставленными на обочине прямой дороги, пересекающей пустыню, мужчины и женщины, потерявшие детей, молодые женщины, чьи мужья вернулись домой в гробах, и дети, которых забрали на полноценные военные похороны, у которых не было отца. Он был в такой же ловушке, как если бы его отвезли в патологоанатомический центр Джона Рэдклиффа в Оксфорде, куда привозили трупы, в военный госпиталь в Бирмингеме или реабилитационную клинику Хедли Корт. Он бы никогда не отказался. Член экипажа просунул кулак в перчатке под мышку Фокси и потянул. Он плюхнулся в каюту.

Остальные уже были пристегнуты ремнями к своим сиденьям, и он заметил нетерпеливые взгляды, потому что задержал их – на полторы минуты.

Он гадал, что скажет Элли, какие телефонные звонки разрешены, как долго и насколько подробно ... Откуда возьмут набор и какова продолжительность операции. Он так мало знал, и в маленьком нищем, сидевшем напротив него в хижине, было почти приводящее в бешенство спокойствие. Они были в воздухе, и оттуда открывался вид на некогда величественный дом, пару на ступеньках, которая махала им рукой, крепость замка, серое море, серые скалы и галечный пляж. Затем они врезались в серые облака – и маленький нищий не выказал никаких признаков того, что позволяет недостатку информации гноиться в нем. Конечно, его там не было.

Вертолет трясло, и пилот не пошел ни на какие уступки ради комфорта своих пассажиров. Если бы ‘Барсук’ Бакстер побывал в Ираке, он, возможно, не сидел бы сгорбившись в своем кресле, явно расслабленный близкой поддержкой, тем, как близко они должны были находиться и – знание языка Фокси промелькнуло у него в голове – каким было бы качество направленного звука. Если бы он мог протянуть руку через всю ширину каюты, то, возможно, пнул бы маленького нищего в голень и стер бы спокойствие с его лица. Все дело было в его знании языка.

Они пролетели сквозь плотное облако. Кузен и Друг разговаривали друг другу на ухо, подняв защитные очки. Фокси не могла прочитать по их отвернутым губам. Босс, Гиббонс, сидел прямо, крепко вцепившись руками в раму брезентового сиденья. Фокси встретился взглядом с Барсуком. Не собирался. Был вознагражден мимолетной улыбкой, как будто они были равны и разделяли власть, ответственность. Он бы этого не потерпел. Они не были равны.

Он вздрогнул. Ничего не мог с собой поделать. Он надеялся, что толстое пальто, обернутое вокруг него, скроет это. Он вздрогнул при мысли о зарослях тростника, воде в лагунах и каналах, жаре и ненависти – и снова увидел лица, некоторые окровавленные, но не умоляющие, некоторые в синяках, но не умоляющие, в комнатах для допросов Объединенной передовой разведывательной группы. Помоги им Бог, если их похитили из-за ненависти, которая была взращена в этом гребаном месте.

Он гулял со своей дочерью, когда зазвонил мобильный телефон. Он отпустил руку Магды, полез во внутренний карман, увидел номер и не узнал его. Мало у кого были данные его личного телефона, а у большинства из тех, с кем он работал, их не было. Это был способ защитить его частную жизнь. Если бы номер был общедоступен, его телефон контролировал бы его жизнь. Он ответил.

‘ Да? Штеффен... - Последовала пауза. Ошиблись номером? Он заговорил снова. - Это Штеффен.

Это раздражало его. Он был занятым человеком, иногда почти подавленным объемом работы, которую принесли ему успех и репутация, и он ценил моменты, которые проводил со своей семилетней дочерью. Она рассказывала о своем дне в школе, об уроке рисования.

Звонивший назвал его собственный номер, но не по-немецки: мужчина говорил на фарси из своего прошлого. Звонивший ждал.

Он повторил по-немецки. - Да, это Штеффен.

Звонивший настаивал, снова на фарси. Это был не Сохейл, Звезда? Его звали не Сохейл? Он назвался Штеффеном. Он был женат на Лили, которая работала театральной медсестрой в Университетской клинике Гамбург-Эппендорф. Со дня их свадьбы он порвал все связи со старым миром и его историей. Лили и ее родители ожидали этого от него, а его пациенты не хотели, чтобы их лечил – во время личного кризиса – специалист, который, очевидно, был иранским иммигрантом. У него был бледный цвет лица и превосходный немецкий; привычки и культуру нового человека было легко усвоить. Его жена была хорошенькой блондинкой, а дочь явно не принадлежала к смешанной расе. Они хорошо освоились в процветающем обществе города, который выбрали своим домом. Дочь потянула его за руку, требуя внимания.

Опять же, разве он не был Сохейлом, Звездой?

Прошло четырнадцать лет с тех пор, как он покинул Тегеран. В тот день, когда он вылетел рейсом в Европу, он недавно получил квалификацию в медицинской школе Тегеранского университета. Его таланты были таковы, что его отправили в отделение нейрохирургии УХЭ для обучения под руководством шеф-повара. Он не пошел домой. Он женился, сменил фамилию, считал, что о нем забыли – прошло четыре с половиной года с тех пор, как посольство в Берлине в последний раз связывалось с ним, чтобы убедиться, что он "счастлив и довольный", и сказать ему, что за его достижениями с гордостью наблюдают те, кто предоставил ему возможность уехать за границу. Магда потянула сильнее. Он отпустил ее руку, и она откинулась назад – он подумал, что она может упасть.

Он мог бы прервать звонок. Он мог бы выключить телефон, взять дочь за руку, пройти мимо "Ганзахафена" и выкинуть контакт из головы. Его спросили, удобно ли разговаривать. В голосе слышалась резкость.

Его мысли блуждали: говорить по-немецки или на фарси? Ответить Сохейлю или потребовать, чтобы его называли Штеффеном?

‘ Профессор онкологии из Тегерана, почти что твой приемный отец, попросил, чтобы ты его помнил. Сейчас он стар, а у его жены слабое здоровье. Дома тяжелые времена, в их стране и в твоей, Сохейль. Существует насилие, и есть трудные люди, которые осуществляют власть в некоторых областях. Налет измены ложится на тех, кто дружит с теми немногими, кто дистанцируется от исламской революции. Удобно ли разговаривать?"

Он спросил, кто звонил, и ему ответили, что это всего лишь скромный служащий посольства в Берлине. Магда подошла к краю причала, где до ватерлинии было три метра. Она стояла рядом с промежутком между двумя традиционными парусными лодками. Он не мог кричать на нее, потому что она могла вздрогнуть и споткнуться. Он вспомнил профессора, который воспитывал его с девяти лет, после того как его родители, оба доктора, погибли на передовом медицинском пункте под минометным обстрелом во время битвы за освобождение Хорремшехра, ухаживая за ранеными. Бездетные профессор и его жена взяли сироту в свой дом ... Он понимал природу угрозы для них. Он не стал противоречить и назвал свое немецкое имя ... Он получил высшие оценки, был сыном родителей-мучеников и в течение года практиковал в трущобном районе столицы. Поэтому ему разрешили учиться за границей, но он не вернулся. Он ответил на своем родном языке. Его жена и дочь, коллеги по клинике в Гамбурге и медицинской школе в Любеке, между которыми он делил свое время, не понимали фарси. Его дочь полезла в карман его пальто за хлебом, который они всегда брали с собой, когда гуляли у гавани.

Прямой вопрос: "Вы работаете в области опухолей головного мозга?"

- Я верю.

- Существует процедура, называемая “стереотактика”?

- Это по моей части.

- Есть случаи, когда заболевание неоперабельно при традиционной хирургии, но альтернативой является стереотаксика?

- Есть.

– У вас высокая репутация, но вы не забыли корни своей семьи - героизм ваших родителей, жертвы вашего приемного отца, щедрость государства?

‘ Чего ты от меня хочешь? Его дочь подбросила в воздух хлеб. Чайки с криками пролетали рядом с ней. У них были огромные хищные клювы.

- Что вы видите пациента.

- Для которого в Тегеране ничего нельзя сделать?

‘ Ничего. Это был холодный голос. Он предполагал, что пациент, неизлечимо больной без процедуры, которая всегда была последним средством и чревата осложнениями, будет высокопоставленным человеком в клерикальной или революционной иерархии. "Мы обращаемся к вам, потому что в Тегеране больше ничего невозможно".

‘ Пациент приедет сюда или в Гамбург? Хлеб закончился, а девочка стояла рядом с ним, дергала его за рукав и громко говорила, что хочет домой. Она начала тянуть его к Бургторбрюкке, и он позволил ей взять себя.

-Предполагается, что пациент будет путешествовать.

- Во Франкфурте, Вене, Париже и Лондоне есть более опытные консультанты, люди более квалифицированные, чем я.

‘У нас не было бы той свободы действий, которую мы получаем от вас, конфиденциальности. Электронных сообщений не будет, только краткое общение по телефону. Я приеду навестить тебя, Сохейл, когда все приготовления к поездке будут завершены. Я так рад, что могу сообщить о твоем сотрудничестве.

Звонок закончился. Он понял. Осмотрительность и конфиденциальность были ключевыми моментами. Возможно, это был прокурор с окровавленными руками, который теперь предстал перед своим Богом, который неизбежно будет рядом с Ним и который был достаточно важен, чтобы потребовать все ресурсы государства, чтобы выиграть ему еще несколько месяцев, или генерала Корпуса стражей Исламской революции, или имама. Он не мог убежать от них. Он крепко держал маленькую девочку за руку, когда они переходили мост и направлялись к прекрасной вилле, которая была их домом.

Его дочь – тоже, возможно, уязвимая и являющаяся оружием, которое можно использовать против него, – бросилась вперед. Он крикнул ей, чтобы она притормозила, и она обернулась, широко раскрыв глаза, потрясенная его гневом. Он смирился с тем, что даже здесь, в приютившем его городе, он не сможет освободиться от них – никогда.

Он вошел в кабинет, закрыл за собой дверь и запер ее.

Она сидела за своим столом. Лен Гиббонс отметил, что в его отсутствие она превратила свою комнату и ту, что была выделена ему, в нечто такое же домашнее, как и рабочее место. Она поставила две маленькие вазы с цветами: одну на его стол, который он мог видеть через открытую смежную дверь, и одну на свой, а рядом с электрическим чайником стоял поднос для приготовления чая с жестянкой из-под печенья. На стене, подальше от фотографий бомб, невыразительного изображения цели и увеличенной карты болотистой местности между слиянием рек и границей, она повесила картину. Он улыбнулся, бросив свою сумку на землю и сбросив пальто. Там было большое небо, в котором летали птицы, и длинный луг между лесами, по которому бродил слон, сидел алый попугай и пасся олень. На заднем плане, далеко на лугу, мужчина в мантии вел две обнаженные – или почти обнаженные – фигуры.

- Просвети меня, Сара.

- Это Эдемский сад. Бог там с двумя невинными. Это работа Яна Брейгеля Старшего, написана в 1607 году. Адам и Ева перед тем, как яблоко опрокинуло тележку. Уместно, подумал я. Как все прошло?"

-Нучтож.

- С ними все в порядке?

‘ Мы зовем их Фокси и Барсук. С ними, наверное, все в порядке.

Он склонился над столом, проверяя записи, которые она ему оставила, и бросая их в измельчитель.

- “Все в порядке” достаточно хорошо?

Он резко поднял голову. ‘ Должно быть. Мы обходимся тем, что нам дано. Я должен кроить одежду в соответствии со своими возможностями. Очень заботливо с твоей стороны, Сара, как всегда, и такой подходящий образ.

Они летели бизнес-классом. Фокси сказал, что "им’ пришлось бы нелегко – требовалась услуга – с перевозчиком. Им предстояло около шести часов беспосадочного перелета в Кувейт. Барсук ничего не сказал.

Они взлетели.

Гиббонс проводил их до терминала, затем пожал им руки и ушел. Они отнесли свои сумки с одной сменой одежды – грязной - и пакеты для стирки на регистрацию. Барсук предположил, что должен был нести вещи Фокси, пока пожилой мужчина разговаривал за стойкой регистрации. Он говорил сам, его прервали, чтобы подчеркнуть суть, он оставил сумку на полу, и Фокси пришлось вернуться за ней.

Они поднялись в ночь, и Барсук почувствовал, что внутри у него все сжалось сильнее, чем когда-либо прежде. Рядом с ним Фокси сильно прикусила его губу и была близка к тому, чтобы пустить кровь. Барсуку не нравилось бояться: это выбивало его из колеи.

OceanofPDF.com

Глава 4

На них обрушилась стена жара. Барсук увидел, как Фокси отшатнулся от нее. Казалось, это высосало энергию из его собственной груди, из его легких – а ведь он прошел всего несколько шагов. Солнечный свет отражался от бетонного пространства, его сила насмехалась над эффективностью его солнцезащитных очков. Все, что находилось дальше сотни метров, искажалось и отражалось, как мираж. Он едва мог разглядеть далекие здания аэровокзала, но флаги, увенчавшие их, безвольно свисали. Фокси, казалось, пошатнулся – как будто стена не только окружила его, но и сильно ударила.

Барсук услышал его: ‘Гребаное место, гребаная погода. Кстати, здесь ты Барсук, а я Фокси. Я не хочу никакой путаницы с именами собственными. У нас достаточно забот, чтобы не разбрасываться удостоверениями личности. Для всех, кого это может касаться, и для нас самих, это наши имена ... Ничего, черт возьми, не меняется".

К их вертолету медленно подъехал бензовоз, а в дальнем конце кабины был припаркован "хаммер" – он предназначался для экипажа. Перед ними стояли два "Паджеро". Перед одним из них во весь рост стояла женщина, оправляя свой свободный халат. Волосы у нее были плотно повязаны шарфом, и Барсук подумал, что это от солнца, а не из скромности. В каждой машине было по два человека; окна были подняты, двигатели работали на полную мощность, что означало, что в них были кондиционеры.

Барсук предположил, что Фокси обращается к нему, а не к самому себе: "Ничего не меняется, кроме флажков ... Мое место было примерно в четверти мили на дальней стороне терминала. В любое время после семи утра и до пяти часов дня вы вряд ли смогли бы пройти эту четверть мили без обезвоживания. Вам понадобилось бы сразу выпить пару литров, и если бы вы шли пешком до семи, а после пяти вам пришлось бы надевать бронежилет и шлем и прислушиваться к свисту миномета или приближению ракет. Я ненавидел это тогда и ненавижу сейчас".

Барсук сказал: ‘Никому нет дела, Фокси’. Он подавил стон. Не первый и не последний. За все время их долгого путешествия он не испытывал ни малейшего желания потакать этому человеку. Он видел, как Фокси сморщился, словно из него выжали воздух, когда на просьбу о разрешении позвонить домой был дан резкий отказ; ему пришлось довольствоваться текстом примерно в пять строк и показать его Гиббонсу, прежде чем тот отправил его. Трогательный момент: Барсук был рядом, когда было набрано сообщение и мобильный выключен. Босс взял его и положил вместе с деньгами Барсука в пластиковый пакет, который положил в карман. Не было никого, кому Барсук мог бы позвонить. Его ботинки были в машине, и он смог положить их в сумку, но у Фокси была с собой только пара тяжелых кроссовок, которые не были водонепроницаемыми. Барсук должен был посочувствовать этому, но не посочувствовал, и должен был быть благодарен Фокси за то, что тот договорился о гонораре с Боссом в последний момент, но он не поблагодарил пожилого человека за то, что тот добился выплаты сверх их зарплаты.

Был перелет в Эль-Кувейт, где их встретил капрал, американец, из подразделения материально-технического обеспечения, который сопроводил их из гражданской зоны в военную пристройку. Они провели три часа в кабине вылета, где их охлаждал кондиционер, и им предложили стулья с прямой спинкой. Фокси сидел в одном из них с прямой спиной, но Барсук освободил место на полу, прислонил свою сумку к стене, лег, положив голову на сумку, и заснул. Позже тот же капрал отвез их на микроавтобусе на площадку, где ждал вертолет. На дверях кабины стояли пулеметчики с оружием наготове, и они выполняли полет по контуру, прижимаясь к земле, петляя и поднимаясь туда, где между пилонами были натянуты тросы, но в остальном держались низко. Барсук никогда не был в зоне боевых действий, он был слишком молод для Северной Ирландии и заметил, что Фокси смотрит прямо перед собой, чувствуя себя неловко.

Дороги, по которым изредка проезжали машины и древние грузовики. Одноэтажные дома были окружены брошенными машинами и гигантскими холодильниками. Дети махали руками, женщины игнорировали их, а мужчины отводили глаза. Козы и тощие овцы бросились врассыпную. Контрольно–пропускной пункт, на котором ненадолго развевался иракский флаг – красный, белый и черный, - когда вертолет проезжал через него, и там были местные солдаты или полицейские. Стрелок прочистил горло от мокроты и сплюнул.

Песок простирался до зеленых коридоров, которые могли бы быть растительностью вдоль рек. Они поднялись по одному из русел и оказались над грязью и обнаженными обломками. Это было похоже на то, что жизнь была извлечена из водного пути. Им не выдали наушников, и они не прокомментировали маршрут, обстановку безопасности, продолжительность ... ничего. Возможно, это был мусор, и его везли в мусорную яму. Они быстро преодолели забор по периметру, и стали видны огромные масштабы базы, империя, в которую она превратилась: место, построенное для того, чтобы выживать вечно. Насколько он мог видеть, там были сборные конструкции, ангары и площадки технического обслуживания, противопожарные перегородки и складские помещения. Они зависли, затем полозья соприкоснулись, и тепловая стена охватила их. Когда его ноги коснулись бетона, Барсук вытер лицо носовым платком. Его тело под свободной футболкой было мокрым, но Фокси все еще был в своем блейзере и галстуке.

Лисица вел; Барсук позволил ему.

Они пошли, он в трех шагах позади, к женщине и машинам.

Он услышал, как Фокси пробормотал: "Мог бы открыть свою дверь – мог бы, черт возьми, выйти нам навстречу".

‘ Да, ’ сказал Барсук едва слышно. Он не привык встречаться с шестью офицерами и не знал, чего ожидать.

- Лучше бы ему быть чертовски хорошим, настолько же хорошим, насколько он высокомерен.

- С этим не поспоришь.

‘ Они что, думают, что мы временный персонал на кухне, моем посуду или — Его отсутствие здесь, чтобы встретить нас, просто чертовски невежливо. Невежливый придурок. Господи, это чертово солнце ... Я не так быстро забуду нарушение правил хорошего тона Альфой Джульеттой, и я рассчитываю на твою поддержку, когда буду отчитывать его.

Они были близко к ней. Ее руки были на бедрах, и она слегка покачивалась на носках. Барсук думал, что у нее есть контроль, и мог бы назвать это авторитетом. В ее внешности была какая-то привлекательная дикость, неряшливость, и он пришел к такому выводу, несмотря на просторную мантию, выглядывающие из-под нее кроссовки, платок на голове и темные очки.

‘ Добро пожаловать сюда, джентльмены, и большое спасибо, что согласились быть доступными. Я Эбигейл.

Барсук был рядом с Фокси и тихо спросил: "Так это делает тебя Альфой?"

- Альфа Джульетта, правильно.

‘ Я Барсук, а он Фокси. ’ Он ухмыльнулся. - Мы - мусор с пола.

‘ Рада познакомиться с тобой, Барсук, и рада познакомиться с тобой, Фокси. ’ Сначала она коротко пожала руку Барсуку, затем пожала руку пожилого мужчины. Барсук заметил растерянность и почти смущение Фокси. Проклятому старикашке было бы интересно, как далеко разнесся его голос в тишине после того, как заглохли винты вертолета. В ее губах было что-то озорное, и он мог бы поспорить, что за стеклами очков таились искорки – возможно, веселья или даже презрения. До того, как он ушел работать в "Бокс" и был мелкой сошкой в местном подразделении, судье угрожали во время процесса по делу об организованной преступности. Его хотели отстранить от дела, и в воздухе витала угроза насилия, поэтому группа наблюдения несколько дней отсиживалась на задворках участка на окраине деревни в Котсуолде. У судьи была жена помоложе, с искоркой дерзости в улыбке, и она принесла им в тайне, в начале второй недели наблюдения за траханьем, поднос с чаем и песочным печеньем. В ее голосе слышалось хрипловатое рычание. Ее не волновало, что она могла провалить упражнение. Голос сказал "Старые деньги". Шел дождь, и Барсук со своим противником были в самом разгаре своего мальчишника, холодного, мокрого и ... Старых денег, хорошего воспитания и власти инстинктов. Это был единственный раз, когда он вылез из укрытия в своем костюме Джилли, сдвинул камуфляжный головной убор, отхлебнул из кружки чая, макнул бисквит, поблагодарил женщину и сказал ей "проваливай отсюда".

- Хорошо, что ты встретила нас, Эбигейл, - сказал Фокси. Ценю.

Она отвела их к машинам.

– Нам бы хотелось помыться, – сказал Фокси, — может быть, чего-нибудь поесть - легкого, салата, - потом немного поспать и...

- Может возникнуть проблема со сном.

‘ Мы очень устали. Я должен сказать, Эбигейл, что с нами плохо обращались с тех пор, как нас втянули в это задание. Брифинги носили предельно общий характер, все детали были исключены. Сейчас требуется отдых, затем всесторонняя оценка местности, оборудования, подкрепления и временных рамок - это после того, как мы удовлетворительно акклиматизируемся и...

‘ Извини и все такое, но эти весы урезаны до минимума. Я могу приготовить тебе душ и какую-нибудь спортивную одежду. Все остальное зависит от копыта.

Может быть, дело было в его усталости, может быть, в жаре или в весе блейзера, но Фокси рявкнул: ‘Мне кажется, что все идет наперекосяк, и мы заслуживаем лучшего. Человек в Великобритании – Гиббонс, как он себя назвал, – который собрал все это воедино, заслуживает линчевания. Это кричит о принятии желаемого за действительное и некомпетентности".

Она открыла для него дверцу заднего "Паджеро". Фокси, казалось, фыркнул, затем скользнул на заднее сиденье, заваленное оружием, магазинами и жилетами.

Она сказала, как будто в этом не было ничего особенного: ‘Я собрала все воедино, это мой крик. Если все пойдет наперекосяк и ты потеряешь голову, то моя шея будет лежать на плахе для обезглавливания. Это лучшее, что я могу сделать.

За Фокси захлопнулась дверца. Большим пальцем она показала Барсуку следовать за ней к головной машине. Ему пришлось втиснуться на заднее сиденье, чтобы занять место. Когда она села и двери закрылись, они уехали. Он не встретился с ней взглядом, не видел смысла пытаться и промолчал. Лучше всего промолчать, поскольку он не мог представить, куда ведет дорога и к кому она его привела.

Машина Инженера свернула в городе Ахваз с маршрута, который был самым коротким и быстрым к лагерю. Он пересек реку Карун и направился в главную клинику города, где ожидали приема лекарства для его жены. Но обезболивающих не было на обычной полке, а мужчина, управляющий аптекой, в тот день не вышел на работу. Женщина, заменившая его, была незнакома с запасами, хранящимися на складе, и произошла задержка. К тому времени, когда пластиковые бутылочки с таблетками и капсулами оказались у него в руке, он потерял первые полчаса назначенной встречи, ожидавшей его, когда он добрался до своего рабочего места.

Не вина его водителя в том, что они опоздали, но этот человек – его водитель на протяжении девяти лет, лояльный и полностью осознающий важность Рашида Армаджана для бригады "Аль-Кудс" – теперь свернул на боковую улицу, чтобы вывести их на главное шоссе из города. Они находились вдали от более широких бульваров и больших бетонных жилых кварталов, за ними находились почта и железнодорожная станция, а дома были поменьше и более грубо построены. Велосипедисты, мужчины на скутерах, женщины, идущие с детьми и несущие канистры с водой от или к стояку, блокировали их движение и замедляли его. Водитель нажал на клаксон.

Рашид знал Ахваза, он три года учился в университете в городе, но в этом районе он не бывал, а размеры "Мерседеса" на узких улочках делали его чужеродным объектом. Как пожилой человек, он гарантировал тонированные стекла и жалюзи, закрывающие заднее ветровое стекло: никто из тех, кто обиженно заглядывал в заднюю часть машины, не мог его видеть, но Инженер мог видеть их, и когда "Мерседес" задевал круп осла или заставлял детей подпрыгивать, а женщин шарахаться в сторону. По машине они бы поняли, что ее пассажир пользуется уважением режима.

На перекрестке трое полицейских настороженно стояли у открытого джипа, держа в руках карабины. Еще один был за рулем, двигатель работал, из выхлопной трубы валил дым. "Мерседес" резко затормозил, и Инженера швырнуло вперед. Несколько бумаг, которые он пытался прочесть, упали на пол рядом с его ботинками. Через переднее стекло произошел короткий обмен репликами между водителем и сержантом полиции, который указал в сторону от прямого маршрута, по которому ехал водитель. Его рука сделала широкий жест, означающий долгое отклонение. Инженер не мог расслышать их из-за шума на улице, но водитель энергично замотал головой, словно отвергая совет, а сержант пожал плечами. Окно включилось, и они проехали перекресток.

Он спросил, что было сказано.

Водитель не повернул, сосредоточившись и лавируя между препятствиями. Они ехали к тюрьме, самому прямому пути из города. В тюрьме была демонстрация, и они должны были пройти ее. Если бы они воспользовались отвлекающим маневром, это добавило бы двадцать минут к поездке, а они опоздали.

Их должен был ждать высокопоставленный чиновник, но Инженеру было дано указание никогда не пользоваться мобильным телефоном. Выше были спутники, которые отслеживали звонки, распознавали голос и определяли источник звонков и их адресатов. Мобильные телефоны были врагом человека, стремящегося к осмотрительности. Инженер не знал о какой-либо конкретной угрозе своей жизни, но сотрудники службы безопасности подчеркнули ему, что анонимность - его лучшая защита. Чиновнику, приехавшему повидаться с ним из Шираза, пришлось бы раскачиваться на каблуках , потягивать кофе или сок и ... Зачем устраивать демонстрацию в тюрьме?

Полиция не сообщила.

Они проезжали через арабский квартал. Улица расширилась, и они выбрались из переулков. Он решил, что его водитель правильно сделал, что проигнорировал указания сержанта. Впереди была стена тюрьмы, и перед ними раздавался грохот, похожий на скрип шин по неровной поверхности, но приглушенный, потому что окна были подняты и кондиционер включен. Они завернули за угол.

Их окружила толпа.

Он видел лица через ветровое стекло. Лица арабов, не иранцев. Ахваз был городом арабов, а тюрьма Сепидар была их тюрьмой.

Казалось, что машину никто не видел, а масса скандирующих мужчин стояла спиной к капоту. Водитель подался вперед, и впереди выкрашенные в желтый цвет рычаги двух строительных кранов дернулись вверх. Подвешенные к ним мужчины брыкались в отчаянии, но руки поднимались до тех пор, пока не оказались подняты достаточно высоко, чтобы их увидела вся толпа. Шеренга полицейских со щитами и шлемами образовала кордон между толпой и подъемными кранами, установленными на плоских кузовах грузовиков: ворота тюрьмы были позади. Водитель смог медленно проехать вперед. Повешение происходило за воротами, на виду у всех, поэтому осужденные были насильниками, контрабандистами наркотиков или грабителями, и, скорее всего, арабами. Движения ног замедлились, а петли затянулись. Рашид Армаджан никогда прежде не был свидетелем публичного повешения. Он попытался сосредоточить свое внимание на бумагах, лежащих у него на коленях, но украдкой бросил еще один взгляд на тела. Теперь судороги прекратились, и они закручивались спиралью на веревках.

Его водитель пробормотал, что они были ‘подонками’, и хорошо, что с ними случилось. Это были арабы . . . Толпа, шумно наблюдавшая за смертями, как показалось Инженеру, растерялась, не зная, как реагировать. Пока некоторые не заметили "Мерседес".

Он был влиятельным человеком, персом, иначе у него не было бы большого "мерседеса" с затемненными стеклами, так что он был мишенью. Кто-то ударил кулаком по капоту, другой - по переднему пассажирскому стеклу, затем еще по другим стеклам. В течение нескольких секунд лица и тела заслонили небо, повешенных и поднятые руки кранов. Лица прижались к стеклу, и вокруг была темнота. Он не мог видеть бумаги у себя на коленях. Ненависть кипела вокруг него. Их было достаточно, чтобы поднять машину, затем дать ей упасть и поднять снова, выше. Еще один рывок, и они могли бы ее опрокинуть. Если "Мерседес" перевернулся, он был мертв — над машиной и толпой взорвался газовый баллон. Лица исказились от отвращения, когда распространился белый газ.

Он попал внутрь через воздуховоды "Мерседеса". Его водитель плюнул на свой носовой платок и поднес его как можно ближе к глазам, чтобы лучше видеть открытое пространство перед собой. Толпа расступилась. Сандалии беспорядочно валялись на асфальте рядом с какими-то пакетами с покупками. Разлученный ребенок завыл. Рычаги крана все еще были высоко подняты, тела все еще поворачивались, и газ рассеивался.

Он никогда раньше не был свидетелем казни – но, с другой стороны, Инженер никогда не пересекал границу до шоссе 6 и не занимал позицию, чтобы наблюдать за прохождением колонны и смертоносной силой своей работы. Он видел это только на видеоэкранах портативных камер и телефонов. Он никогда не был так близок к смерти, никогда не был рядом со взрывами, как тогда, когда поднимались руки подъемного крана. Он никогда не знал, в каком состоянии были солдаты Большого сатаны – или Маленького сатаны, также называемого Пуделем, – когда они вываливались из своих машин, или были подняты бригадами медиков, или были извлечены в виде обугленных, неузнаваемых фигур. Он не знал, кричали ли они, или бились теми конечностями, которые у них остались, или лежали навзничь на носилках с закрытыми лицами.

Стекла были опущены. Из салона был выпущен газ, и водитель вильнул в сторону. Полицейский выкрикнул указания, по какой дороге им следует ехать. Толпа отступила к краю площади перед тюрьмой, и вскоре тела должны были быть опущены. Рашид Армаджан сказал бы тогда, если бы его спросили, что гибель и ранения солдат в Ираке, иностранцев или крестоносцев, были делом тех, кто обладал большей властью, чем он сам, что его ответственность лежит на электронике на печатных платах, которые он производил. Некоторые говорили ему в лицо, что он сделал больше для изгнания американцев и британцев из городов и пустынь Ирака, чем любой другой человек. Он мог гордиться этой наградой. Они поехали дальше, оставив стену тюрьмы позади.

Он надеялся в тот же день услышать, когда они с Нагме отправятся навестить более квалифицированного консультанта. Довольно скоро, выехав на главную дорогу и набрав скорость, он забыл о лицах, прижатых к стеклу. Его мысли были заняты встречей - и когда ему сообщат дату отъезда. Он почувствовал себя спокойнее, газ убрали, окна снова закрыли, и легкая дрожь страха прошла.

Она оставила их принимать душ, и у мальчиков Джонсов был для них сверток с вещами. Офицер, который был моложе ее, работавший в комплексе аэропорта Басры в качестве представителя Six, заставил себя скрыться, как испуганного кролика. И не без причины. Ни младший, расквартированный на условиях снисхождения у американцев и редко допускаемый на территорию охраняемого проволокой комплекса Агентства, ни старшеклассники в Зеленой зоне при посольстве Великобритании, ни команда в аэропорту Кэмп-Кроппер не хотели бы быть зараженными миссией Эбигейл Джонс. Не нашлось бы добровольцев выйти за пределы защиты дипломатического статуса, которым пользовались шестеро сотрудников в этой кишащей вшами, ослиным дерьмом стране. Но это был ее крик, и Эбигейл Джонс доведет дело до конца. Она понимала подводные камни отрицания и смирилась бы с ними; большинство так не поступило бы. Младший не хотел иметь с ними ничего общего и уехал, как только они подъехали на "Паджеросе".

Она позвонила, ее соединили с Леном Гиббонсом. Она отвела пришедших в душевую и показала им, как это работает. Тот, что постарше, Фокси, подождал, пока она выйдет, прежде чем даже начал расстегивать рубашку. Не тот, что помоложе. Барсук разделся за считанные секунды – мускулистая спина, узкая талия и гладкие ягодицы – и зашел в душ, включил воду и посмотрел на нее. Там было мыло, но он не потянулся за ним, а она видела его всего целиком. Рядом с офисом была кладовка, и Хамфист был в ней с Корки и кучей одежды, всем снаряжением, которое им могло понадобиться, и шлюпкой, всем, что они могли унести.

Барсук промолчал. Фокси говорила за них обоих, но она видела огонек в глазах молодого человека и веселье. Он смотрел прямо в нее, сквозь нее.

На линии связи голос был отрывистым, отрывистым, как будто Гиббонс не верил заявлениям производителей о скремблированной защите. Она сказала, что младший, Барсук, казался подтянутым и, вероятно, компетентным, но Фокси выглядела на грани возможностей для того, куда они направлялись.

‘Вы должны представить, с какой проблемой мы столкнулись при поиске скрытого сельского наблюдательного пункта experience, наряду с приличным фарси. На деревьях не растет. Для CROP у меня было полдюжины вариантов на выбор, но Foxy подходит лучше всех. Что касается аспекта фарси, альтернатив не было. Это был он, или мы занимались переводчиком, который слушал и переводил, а затем отправлял это в тыл, или привлекали кого-то вроде вас, Альфу Джульетту, которая владеет языком, но не имеет опыта отсиживания в укрытиях. Вы, в любом случае, исключены, потому что вы внутри. Они невежественны, они способны и, самое главное, их можно отрицать. Они будут делать, потому что должны. Время не с нами".

Она сообщала ему, когда они уезжают и в какое время каждое утро и вечер она надеется связаться с ним – если у нее будет что сообщить.

Его ответ был резким из-за искажений в ссылке. ‘Не “если“, а "когда”. Пожалуйста, поймите, что от этого зависит очень многое".

Звонок прервался. Она заглянула в дверь, не как вуайерист, а чтобы узнать. Мужчина постарше сейчас был в душе, и экран запотел, так что виднелся только его силуэт. Тот, что помоложе, усердно вытирался полотенцем, лицом к лицу. Он не отвернулся от нее. Но не нагло. Она увидела, что мыло все еще было в миске, оно казалось сухим, как будто им никто не пользовался. Она бы намылила себя с ног до головы. Она задавалась вопросом, насколько хорошо в Лондоне понимали, о чем спрашивают этих двух мужчин, которые уже демонстрировали вздыбленную шерсть при столкновении друг с другом. В Лондоне, в офисе, расположенном вдали от "Тауэрс", будут ли они иметь хоть малейшее представление о требуемой изобретательности? Достаточно легко пролистать файлы, вытянуть имена и предложения таким образом, чтобы сделать практически невозможным отступление с сохранением самоуважения. Их бы проткнули насквозь, этих двоих, и ... Ее мысли двинулись дальше. Имела ли она хоть малейшее представление о том, каково это - лежать в укрытии, пока часы тикают, часы текут незаметно, а они находятся за границей, вне досягаемости подкрепления?

Эбигейл Джонс, кадровый офицер разведки, не была уверена, что знает. Она громко позвала Хардинга и Шэггера готовить машины, затем Хэмфиста и Корки, чтобы они поторопились с снаряжением. Фокси повесил свою одежду на две проволочные вешалки, за исключением нижнего белья, которое бросил в бумажный пакет. Он положил бумажник в карман блейзера – он с тоской взглянул на фотографию – вместе с наручными часами, горстью мелочи и обручальным кольцом. Его ботинки засунули в сумку, затем отправились в его сумку для переноски. Младший бросил свою одежду, бумажник и часы в пластиковый пакет. Все их имущество было заперто в стальной шкафчик. Они гурьбой, вдвоем, с полотенцами на талии, направились в кладовую.

Это была долгая поездка по ублюдочной стране. Никто в здравом уме не захотел бы оказаться на этой дороге, когда наступит темнота.

Там, куда они направлялись, они могли бы с таким же успехом послать телеграмму через Western Union, если бы их подбросили на вертолете.

Солнце уже садилось, когда они отъехали от базы. Она подумала, что пожилой мужчина готов к драке из-за недостатка сна, поэтому посадила его в "Паджеро" Хардинга и позволила молодому мужчине, Барсуку, поехать с ней. Они были ее глазами и ушами. Без них миссия была обречена. С ними у нее был шанс – не большой, но шанс. Они были одеты в камуфляжную форму, а Фокси одолжил пару ботинок, и у них был полный запас еды, воды, медикаментов, чего угодно. Во втором бергене лежали бинокль, аудиозонд и направленный микрофон, камеры, батарейки для всего необходимого, радио, спальные мешки, простыни, комбинезоны джилли – одному Богу известно, как они оторвали это от земли и перенесли пешком - и лопата со складной ручкой. На передних боковых крыльях у них были флаги, иракские вымпелы.

Когда они миновали передовых часовых и огни по периметру стали удаляться, Хамфист поднял свое оружие. Грохот резанул Эбигейл по ушам, и ей показалось, что Барсук рядом с ней вздрогнул. В "Бергене" было два пистолета с припасами, патроны к четырем магазинам, светошумовые гранаты и бензин. Он внимательно осмотрел их, затем демонстративно покачал головой. Обучен ли он владению огнестрельным оружием? Он ответил почти извиняющимся тоном, что это не так. Она взвела курок своего собственного оружия, 9-миллиметрового пистолета Браунинг, и еще раз проверила рукой, что винтовка закреплена на обоймах внизу спинки скамейки позади ее лодыжек.

Она сделала то, что от нее требовалось, и даже немного больше – и понятия не имела, достаточно ли этого.

Они отправились в путь, и Шэггер сказал, что они сожгут немного резины. Они поехали на север, и ее заливал низкий солнечный свет. Если она не могла понять, на что это будет похоже в болотах за границей, то кто еще мог?

- С вами все в порядке, мистер Гиббонс?

Прошло, должно быть, три четверти часа с тех пор, как он разговаривал с Эбигейл Джонс по линку, и все это время он сидел, подперев подбородок руками, уставившись через всю комнату на карту с линиями, отмечающими реки, трассу шоссе 6, края болот, более крупные острова и каналы. Самой четкой линией была граница с Ираном, и его внимание привлек крест, нарисованный черным маркером, на котором располагался дом Рашида Армаджана, инженера, изготовителя бомб большого мастерства.

Он вскинул голову. Она дала ему возможность поразмыслить, дважды ставила рядом с ним свежий чай, но ни к кружке, ни к бисквиту никто не притронулся. Она бы подумала, что его настроение продлилось достаточно долго. Он повернулся к ней лицом. ‘ Спасибо, я в порядке, Сара. ’ Он поморщился. "Что мы говорим в такие моменты?"

- Мы говорим, мистер Гиббонс, “на крыльях и в молитве”.

"Увертливое крыло и большая молитва".

Она отвернулась к окну. Дождь хлестал вовсю и, казалось, собирался во второй половине дня. Он осушил чуть теплую кружку, затем захрустел печеньем. Он включил память своего телефона и позвонил сначала Двоюродному брату, затем Другу.

Американец сказал ему, что все на месте. - Все, что мы сможем тебе дать, Лен, мы сделаем, но в конце дня твои ребята должны доставить товар.

Друг сказал, что его люди ждут, когда им сообщат о развитии событий. ‘Мы готовы ехать, но нам нужно заполнить билет, и это для ваших людей. В конце концов, мы можем сбежать.

Лен Гиббонс не сомневался в том, что ему сказали, а именно в том, что Друг мог произвести на свет убийцу.

- А других у тебя нет? - спросила Габби.

Мужчина не обиделся на вызов. ‘ Есть досье. Прочтите его.

- У вас нет других? Это была не жалоба, скорее удивление от того, что его так скоро пригласили снова.

- Вы хотите, чтобы была раскрыта государственная тайна? Вы хотите знать, сколько конкурирующих операций находится в стадии обсуждения, разработки? Нужно ли сообщать вам, у кого грипп, грыжа, у кого беременная партнерша вот-вот родит? Вас беспокоит, кто устал, кто, возможно, потерял веру? Напильник тонкий, но будет утолщаться.

Он открыл его. В отделении все еще были люди постарше, консервативные, которые предпочитали пользоваться бумагой, а не полагаться исключительно на электронный экран. Папка содержала четыре листа формата А4 – ни фотографии, ни карты улиц. Он приехал из дома, высадил Лию у министерства обороны; они поговорили о приближающихся государственных каникулах, о том, стоит ли ехать на пляж – не о выборе целей или уничтожении их с близкого расстояния – и о том, почему холодильник не смог обеспечить максимальную мощность охлаждения. В конце недели в Mann Auditorium был концерт, и израильский филармонический оркестр должен был играть Бетховена. Они говорили об этом, и он оставил ее у ворот, увидел приветствия часовых, когда она помахала им карточкой и пошла, размахивая перед собой тростью. Многие в министерстве, в ее отделе, хотели бы переспать с ней: всего несколько крошечных осколков корпуса ракеты ослепили ее, и у нее не было шрамов, на ее коже не было изъянов. Много раз во время своих путешествий Габби мог приглашать шлюх в свои гостиничные номера. Он этого не делал. Он верил, что она этого не делала. В файле было имя, краткая биография, карта пограничного района и интернет-дайджест "опухоли головного мозга для начинающих" в стиле манекена. В последнем листе говорилось, что жена жертвы, как полагают, собирается уехать за границу для последних попыток лечения.

В его улыбке никогда не было и тени юмора. Палец ткнул в карту и нашел точку чуть дальше иранской стороны границы с Ираком. ‘Мне приятно это читать. Я думал, ты хочешь, чтобы я поехал туда. Как скоро я отправлюсь, куда бы я ни поехал?"

‘ Есть люди из службы наблюдения, которые сегодня или завтра подойдут поближе, чтобы понаблюдать за домом и попытаться что-нибудь узнать. Возможно, это произойдет, возможно, нет. Если поступит сообщение, начнется паническое бегство.

‘ И ты отдаешь его мне? Он пожал плечами. Он может пойти на конференцию по продажам, а может и нет; он может направиться на семинар по маркетингу, а может и нет; его могут пригласить в научно-исследовательский мозговой трест, а могут и нет; его могут послать застрелить человека с близкого расстояния, а могут и нет. Он присутствовал при убийстве Мугнии в Дамаске, Маджзуба в Бейруте; он был в Газе и в Турции по просьбе сирийца. В то утро он провел допрос и рассказал все фактически, без раскаяния или триумфа. Он сообщил, что выданный ему пистолет откинулся влево при выстреле. Он сидел с психологом отделения, и они поговорили о программе, которую Филармонический оркестр предлагал в Манне. Отчет, который напишет психолог, можно было бы почерпнуть из архивов: по сути, он был бы таким же, как тот, что был составлен после его возвращения из Дамаска, Бейрута, Газы, Стамбула ... Он мало изменился, и его работа не оставила шрамов.

- Держись поближе.

‘ Конечно. Он допил предложенный ему стакан воды и встал. Он слышал, как говорили, что человек за столом, пожилой, немного тучный, лысый и почти изможденный, был младшим в группе планирования вторжения в Тунис, когда была отнята жизнь Халиля аль-Вазира, который радовался титулу Абу Джихада – Отца Священной войны, и план операции преподавался новобранцам в качестве образца. Габби и подумать не могла о легкомыслии с этим человеком, на руках которого было много крови. Это был конец долгого дня: на город опускались сумерки, отбрасывая тени на здания. Последние лучи солнца пузырились на море за пустым пляжем. - Позвони мне.

Мы надеемся получить ответ в ближайшее время. Американцы приносят деньги, британцы - идею и место. Мы приводим вас. Это хорошая договоренность, и она дает нам валюту на будущее, а именно кредитное плечо. Я не знаю, без извинений, куда вы пойдете".

- У меня, моя дорогая Лили, проблема. В тот день он был в Гамбурге. Его оперировали. После семи часов в операционной – пациентом был принц из Эр-Рияда, который, возможно, если выживет, купит новое крыло для отделения нейрохирургии, – консультант медленно и осторожно поехал домой. Шеф-повар сделал ему необычный комплимент за мастерство и точность его работы, но он не был уверен, что зверь был полностью извлечен или осталось достаточно, чтобы вырасти снова вне пределов самой тонкой досягаемости его ножа. Он сделал все, что мог, и его похвалили. "Это из Ирана, из моего прошлого, и это захватывает меня".

Он съехал с автобана и повернул к Любеку. Его удовольствие от похвалы поубавилось. То, что он мог бы сказать своей жене после того, как прочитал рассказ дочери, когда они сидели за ужином и она наливала вино, подавала приготовленную еду и рассказывала ему о своем дне, крутилось у него в голове. Когда он перебивал ее, она выслушивала его, нахмурившись и уродливо скривив рот. Затем она рявкала: "Скажи им, чтобы шли к черту. Положи на них трубку. Немедленно отвергайте их. Если они будут упорствовать, позвоните в Бундесамт по защите прав человека. Они для этого и существуют - для борьбы с иностранными угрозами. Они есть в книге. Тебя пугают эти люди? Правда, Штеффен? Они не являются частью твоей жизни. Она не могла понять. Он не знал бы, как объяснить Лили – немного пополневшей в бедрах после родов и более полной в груди, с первыми седыми волосками, нуждавшимися во внимании салона красоты, одетой в лучших магазинах на Кенигштрассе – силу и размах "Бригады аль-Кудс" и что можно сделать с пожилой парой, которая воспитала и наставляла его. Они заканчивали трапезу с криками, хлопали дверьми, а маленькая девочка плакала на лестнице. Никто из тех, кто там не жил, не понял бы.

Он съехал с большой транспортной развязки и направился к Рекштрассе. В воздухе висел мокрый снег, и к утру может выпасть снег.

Она могла бы наброситься на него: "Ты что, не готов противостоять этим людям, сказать им, чтобы они шли нахуй ..."

У него была прекрасная вилла. Большая часть старой части Любека была разрушена британскими бомбардировщиками весной 1942 года, но величественные владения за пределами Бургторбрюкке сохранились нетронутыми. Он гордился тем, что смог купить дом на этой улице. Это была награда за его работу и начинания. На крыльце горел свет, приветствуя его, и по нему полосами летел мокрый снег.

Он ничего не скажет. Она не поймет. Ни ее отец, ни офицеры контрразведки. Он считал себя одиноким, изолированным.

Он припарковал свою машину, зашел внутрь и рассказал Лили о похвалах, которыми его осыпали. Он прочитал рассказ Магде, сел за обеденный стол, похвалил Лили за стряпню и спросил, как у нее прошел день. Он ничего не сказал о нависшем над ним облаке.

Он дремал, возможно, тихонько похрапывал, когда первый выстрел попал в "Паджеро".

Его швырнуло вперед, он отлетел от спинки переднего пассажирского сиденья, а затем врезался в дверь. Последовали новые выстрелы.

Барсук проснулся быстро. С тех пор как они выехали на большую трассу, которая, по ее словам, называлась шоссе № 6, она открыла окно, отстегнула винтовку и положила ее себе на колени. У парня по имени Хамфист было оружие, выглядывающее в сгущающуюся темноту. Он не спал. На дороге толпились люди, освещенные фарами "Паджеро" и, вероятно, наполовину ослепленные ими. Один ползал и, казалось, кричал в ночи. Возможно, у него была сломана нога.

- Какого хрена... - пробормотал Барсук, за неимением чего- нибудь поострее.

Дорога была расчищена, и девушка стреляла, Хамфист тоже. Он слышал, как она сказала, что это были воры, и что Хардинг сбил одного из них передним крылом. Корки, возможно, задел еще одну. Они проехали прямо по одной из шин, оставленных на дороге, чтобы замедлить движение машин.

Он мог видеть огни первого "Паджеро", где был Фокси, затем вспышку и визжащий движущийся свет – это было примерно в сотне метров впереди. Луч прошел мимо передней части машины и пронесся дальше по черному открытому пространству. Должно быть, там была насыпь или дюна, потому что он взорвался. Шэггер выругался и назвал это выстрелом из РПГ. Хамфист повторил непристойность. Они съехали с дороги в кювет, и локоть Барсука сильно врезался ему в грудную клетку.

Ему показалось, что они проехали по песку и кустарнику около четверти мили. Затем колесо снова вывернули, и они накренились, набрали высоту и выехали на дорогу. Несколько секунд две машины стояли бок о бок, неподвижно. Шестая леди ничего не сказала, но между Хардингом и Шэггером произошел быстрый обмен репликами на военном наречии. Барсук расшифровал достаточно, чтобы узнать, что воры положили шины на дорогу, чтобы замедлить движение транспортных средств, а затем остановили их, чтобы отобрать у пассажиров ценности и груз. Одного вора сбили, другого застрелили. По двум "Паджеро" было выпущено около тридцати пуль и одна реактивная граната.

Это было в порядке вещей? Барсук не спрашивал. Ни Хардинг, ни Шэггер не считали, что их шины были повреждены.

Теперь заговорила она: "Не могли бы мы, пожалуйста, отойти и убраться ко всем чертям?"

Они пошли дальше в темноте.

В основном дорога была свободна, но несколько раз из темноты появлялись люди, волоча за собой вьючное животное, и несколько раз навстречу им подъезжали большие грузовики, бросая вызов птице. В лачуге, где, казалось, подавали еду, но не было посетителей, горел тусклый свет, а на дороге стояло полицейское заграждение, но у "Паджеро" были подняты вымпелы, и их пропустили, не сбавляя скорости. Барсук прикинул, что они все равно не замедлили бы ход, продолжили бы движение и, возможно, снова начали бы стрелять.

Они въехали в город. Она прошептала, что это Райский сад, и Барсук понятия не имел, что она имела в виду, но окна снова были опущены, а оружие наготове. Они перешли мост, и было достаточно света, чтобы он смог разглядеть вялый, вонючий поток воды. Это выглядело дерьмово, и он не увидел ни фруктового сада с яблоками, ни голых девушек, ни парня с фиговым листком для скромности. Выехав из города, мост остался позади, дорога снова опустела, они выехали на трассу, и передний "Паджеро" поднял пыльную бурю, через которую им пришлось проехать. Луны было достаточно, чтобы поверхность была видна без света фар автомобилей.

Барсук закрыл глаза, крепко зажмурился, и боль в ребрах и руке утихла.

В конце дороги, у сломанных ворот, столбы которых были вделаны в покосившуюся проволочную изгородь: за воротами виднелись кучи выброшенных ржавых труб, которые никуда не вели. Он понял, что это означало нефть и что его разбомбили. Он взял с собой свой "Берген", самый полный и тяжелый, и убедился, что не примет ни одно из предложений Джонсов помочь. Там было одноэтажное бетонное здание с маленькими комнатками-отсеками, грязными, забрызганными шрапнелью, разграбленными. Он взял одну, а Фокси была по соседству, но там не было дверей. Хотя было больно.

Барсук лежал на спальном мешке, расстеленном на бетонном полу. Он не осознавал, что она здесь. Он слышал постоянное жужжание комаров в полете, но они еще не беспокоили его. Света не было, но по радио доносились приглушенные звуки мягкого джаза, возможно, новоорлеанского – ему пришлось бы напрячь слух, чтобы расслышать это лучше.

Неподвижное сидение на мешке немного ослабило боль. Она стояла над ним. "Ты плохой или хороший, раненый или целый?"

Он моргнул, пытаясь разглядеть ее в темноте, но не смог. От движения, которое он сделал, реагируя на ее голос, у него заболели ребра, и он прикусил губу. ‘ Спасибо, что спросил. Я в порядке.

- Ты ранен? - спросил я

"Ушибленный".

- Это значит “потерпел крушение”?

-Нет.

- Я должен спросить.

-Я ответил.

-Можно мне взглянуть?

‘ Зачем? Барсук повернулся к ней лицом. Он сказал правду, и он продолжит.

- Потому что я так хочу.

Он услышал властность в ее голосе и усомнился, что у спора есть будущее.

- Я хочу знать, в каком состоянии ты будешь, когда пойдешь дальше.

– Я не буду пассажиром - только не рядом с ним.

-Расстегни рубашку.

Он так и сделал. Он почувствовал запах ее дыхания и пота – никакого дезодоранта. Превосходно, профессионально. В таком месте, по мнению Барсука, невозможно предугадать, когда тебе придется зарыться в нору, пока плохие парни проходят мимо, а запах зубной пасты или дезодоранта выдает тебя хуже всего. Теперь он оценил ее выше, чем раньше, только за то, что она показала свое мастерство в засаде, хорошо и быстро стреляла, предоставив водителю управлять автомобилем, а Хамфисту вести основной подавляющий огонь. Он расстегнул пуговицы на камуфляжном топе и задрал легкую футболку цвета хаки. Он не показал, что ему было больно. Она не пользовалась фонариком, но провела кончиками пальцев по его коже, остановившись, когда он поморщился. Ее лицо было совсем близко от его, и их окружала темнота. Какой-то парень исполнял соло на трубе из зазвучавшего джаза, и ему пришлось поднять руку, чтобы ей было легче дотянуться до того места, где локоть задел его ребра. Он не мог видеть ее глаз, но ее дыхание касалось его лица. Боль, казалось, прошла.

Она легла поперек него, закинула ногу ему на бедро, и ее пальцы заиграли на его коже.

Фокси Фоулксу снился сон. Он забыл название отеля и на каком перекрестке сошел, забыл номер автомагистрали. Он также забыл, как выглядела комната, ее декор и что было в охлажденном мини-баре. За семь лет он не забыл, что ее подвезли с учебных курсов для полиции Большого Манчестера, что она работала в отделе вычислительной техники полиции и собиралась на семинар в Лондон. Он ехал на юг. Она положила руку ему на бедро, и заиграла музыка. Он вывернул руль на перекрестке, и они зарегистрировались без багажа. Оба были наполовину раздеты, прежде чем маленьким ключиком открыли холодильник и достали полбутылки шипучего напитка. Это был чертовски хороший сон, он с Элли, теперь его женой.

Во сне его блейзер валялся на полу, а его брюки и трусы были разбросаны поверх ее одежды. Вначале это было страстно, даже неистово, но во второй раз все прошло спокойнее и тише. Он сказал ей, что они родственные души, и во сне они сделали это в третий раз - чуть не убили его, черт возьми, – и она вздохнула ... Он задремал, а потом подумал, что это сон, но он не спал.

Он услышал ворчание за стеной и попытался найти Элли. Затем он сел, прислушиваясь. Черт возьми, неужели у них это получилось?

Эбигейл Джонс спросила себя: ‘Зачем ты это сделала?’ И ответила: ‘Одному Богу известно’. Она могла бы привести сотню причин, или десять, и могла бы решить, что ни одна из них не имеет смысла. Она использовала крошечный луч карманного фонарика, чтобы ориентироваться по коридору, миновала открытую дверь в комнату пожилого мужчины и вошла в большую комнату, где хранилось оборудование. Она позволила лучу блуждать по кругу. Шэггер и Корки лежали на боку, на мешках, и, казалось, спали. Хамфист сидел на корточках у стены, лицом к внешнему дверному проему. На коленях у него лежал автомат с двумя приклеенными магазинами. Он потянулся к маленькому CD / DVD-плееру, чтобы выключить музыку, но она махнула рукой, и он включил его. Хардинг, американец, сидел бы на крыльце здания с прицелом, увеличивающим изображение, на своем оружии, наблюдая за сломанными воротами и припаркованным "Паджеро".

Резкий акцент и шепот: "С ними все в порядке, мэм?"

- С ними все в порядке.

- Они знают, во что ввязываются, мэм?

‘ Вероятно, настолько, насколько это полезно для них. ’ Фонарик был выключен, и джаз убаюкал их. Она сидела, скрестив ноги, навалившись всем весом на нагруженный "берген".

- Лучше они, чем я, мэм.

‘Богатое воображение не требуется ... Фоулкс – Фокси - сказал мне, что больше всего он сожалеет о том, что я отобрал у него бумажник. В нем была фотография его жены, и он не хотел брать ее с собой. Возможно, его беспокоили другие аспекты, но это было все, что он показал.

У меня нет фотографии жены, бывшего или детей. Я отправил им деньги на новые велосипеды на прошлое Рождество, ответа не получил. Сомневаюсь, что были бы какие-то слезы, если бы РПГ прицеливалась прямее, за исключением того, что деньги прекратились бы.’

Младший, Барсук, считал, что я хорош. Почему? Потому что я не пользовался зубной пастой или мылом ни сегодня, ни вчера. Его история – у лучших южноафриканцев, когда они сражались с кубинцами в Анголе, выпали зубы. Почему? Потому что они были самыми преданными секретному делу ребятами в буше, а зубная паста похожа на мыло – запах сохраняется. Ни мыла, ни зубной пасты, ни сигарет, ни алкоголя, ни карри, ничего острого. Полагаю, это была небольшая лекция о том, насколько серьезна работа, о том, как сохраняется этот аромат. Возможно, я просто был слишком чертовски ленив, чтобы воспользоваться зубной пастой и мылом. О, и спрей для подмышек можно будет заказать в Абу-Грейб. Я узнал об этом сегодня вечером.

Она снова спросила себя: ‘Зачем ты это сделала?’ И ответила: "Одному богу известно".

Они были в сером свете. Серое небо перед тем, как солнце взошло над насыпью на левой стороне трассы, к востоку от них. Серая вода, солоноватая и стоячая в центре лагуны, и серая грязь с темными трещинами, которые показывали, насколько сильно болота были искусственно осушены, затем затоплены, затем снова осушены плотинами выше по течению и испарением; засуха из-за отсутствия дождей. Тростниковые берега тоже не имели цвета – это придет с наступлением утра.

Два джипа Pajero с низкой посадкой шасси из-за бронированных листов, установленных на дверях и кожухах двигателей, и дополнительных слоев усиления под ними, поднимая за собой клубы пыли, выехали на рельсовую дорогу между тем, что когда-то было озерами, и направились на восток. Ни в одной машине не было включено радио, и не было разговоров: инструктажи были закончены и повторялись за глотками воды в бутылках перед тем, как они загрузились.

Они проехали по старой насыпи, утрамбованной бульдозерами и землеройной техникой за три десятилетия до этого, в первые месяцы войны с Ираном, чтобы колонны иракских танков пересекли болотистую местность и достигли границы для движения в сторону Сусангерда и Ахваза. Четверо сотрудников Proeliator Security, офицер Секретной разведывательной службы Великобритании и двое отрицателей не интересовались историей местности, которую они пересекали.

Не было никаких разговоров о том, что они были в потерянном Эдемском саду, или проходили ночью мимо Древа Жизни в аль-Курне, или что они были там, где произошел Великий Потоп и Ковчег сел на мель. Они не замечали, что находятся в ‘колыбели цивилизации’, где культуры возникли пять тысячелетий назад и где народ мадан существовал среди болот задолго до истории. Они также не рассматривали вопрос о дренаже, строительстве плотин или засухе. Но они проехали мимо двух крошечных стоянок, лачуг с крышами из гофрированного железа и других построек в традиционном стиле из плетеного тростника, мазанки; дети и собаки гнались за ними, но шум генераторов не проникал через толстые стекла "Паджеро". Все здания были украшены спутниковыми тарелками. Здесь побывали армии мидян, персов, греков, римлян и арабов, а также монгольские орды. Британская пехота участвовала в битве неподалеку девяносто семь лет назад и сражалась в такой же жаркой обстановке, которая усилилась позже в тот же день. Болота были местами убежища для недовольных, мятежников, инсургентов, контрабандистов и воров. Здесь никогда не было союзников для незнакомца.

Серый пейзаж впереди приобрел светлые тона – красное небо, зеленые заросли тростника на берегах, грязно–коричневая вода - и машины покрылись пылью. Свиньи и выдры попрятались, а птицы улетели от незваных гостей. Они больше не могли видеть вышек нефтяных платформ – заброшенных, поврежденных, ожидающих новых инвестиций в месторождения Маджнун, но впереди был горизонт.

Машины остановились. Пыль улеглась. За те несколько секунд, пока он висел, закрывая вид на то место, где они остановились, двое мужчин выпрыгнули наружу, затем женщина и еще двое мужчин, увешанных оружием, вытащили "бергенс" и маленькую надувную лодку. Никаких объятий, никаких увещеваний о важности миссии за границей, только легкий шлепок от нее по плечу и кивок от двух вооруженных мужчин. Они вдвоем соскользнули с набережной по потрескавшейся грязи в потрескивающий сухой тростник. Остальные вернулись в машины, колеса завертелись вперед до предела ширины колеи, затем дали задний ход, и они уехали.

Облака пыли поредели.

Кто мог заметить, что "Паджеро" легче на двоих мужчин и двух "бергенов"? Никто.

Вокруг них воцарилась тишина, одинокая тишина, напряженная и пугающая, какой она всегда была для незнакомцев, которые приходили на болота без предупреждения.

OceanofPDF.com

Глава 5

Они пошли вперед, и шел уже третий час с тех пор, как они тащились прочь от места высадки. Фокси Фоулкс по-прежнему лидировал. Не было никаких карт, которым можно было бы следовать, и это было основанием, которое не охватывала Артиллерийская разведка. Везде, где он работал в Британии или Северной Ирландии, были крупномасштабные карты с обозначениями телефонных будок, церквей, пабов и достопримечательностей, таких как вершина хай граунд. Там не было ни зданий, ни возвышенности. Он замедлялся, но будь он проклят, если позволит молодому человеку обогнать себя и взять на себя роль задающего темп.

Там были пустота и покой. И то, и другое, по мнению Фокси, было иллюзией, а иллюзии порождали атмосферу опасности. Среди зарослей тростника и на маленьких илистых островках, которые возвышались, возможно, на метр над ватерлинией канала или открытого пространства, или на два метра над пересохшим руслом, были маленькие деревни тех болотных жителей, которые пережили преследования диктатора, приливы и отливы войны, которая велась вдоль границы, вторжение иностранных войск, отравление газом, бомбардировки и артобстрелы, осушение, перезаправку и засуху. Существовали бы крошечные деревенские общины, в которых были бы телевизоры, но не было школ или медицинской помощи. Они могли бы существовать за счет убийств и воровства, а также за счет того, что им платили за информацию. Фокси не сомневался, что это маленькое суденышко, фотографии которого он видел в отчетах разведки в центре допросов семь лет назад, пробиралось по проходам между зарослями тростника. Он не сомневался, что их продвижение, не такое быстрое, как в начале, оставляло за собой звуковой след. Солнце поднималось.

Теперь это была ‘голая задница’. У них с Барсуком было, мягко говоря, недостаточное прикрытие и никакой карты, которая помогла бы; его вела трубка GPS. Они прошли по колено в воде, по щиколотки в вонючей грязи и в камышах, которые возвышались у них над головами. Теперь оставалось пройти еще немного по воде или взобраться на берег, вскарабкаться на вершину на четвереньках и забраться на линию дамбы, или это могла быть насыпь – разница была. Берма представляла собой земляное сооружение, возведенное бульдозерами в качестве военной защиты или барьера от наводнений, а дамба представляла собой приподнятую дорогу. Подняться наверх было бы проще, но они оказались бы на виду – ‘с голой задницей", – что нарушило бы все правила библии кроппи. Он хотел воды... Лучше, он нуждался воде.

И скорость. Он понял, что не может задать необходимый темп. Чтобы забраться на плоскую вершину дамбы или насыпи, нужно было пренебречь одной из основных основ, которой Фокси научил их, когда работал с новобранцами: Формой, Тенями, Блеском, Поверхностями, Пространством и Силуэтом. Если бы он поднялся на набережную и взял с собой молодого человека, его силуэт вырисовывался бы на фоне неба, камышей и грязи – с таким же успехом он мог бы принести с собой бычий рог и крикнуть, что они идут. Он остался лежать.

Его ботинки погрузились в воду. Было небольшое удовлетворение от того, что их отпечатки на грязи будут скрыты водой.

Позади него слышалось чистое, тихое дыхание, как будто у парня не было проблем с весом его бергена. Если бы их увидели, они оказались бы во власти воров, которые жили за счет того, что могли украсть и продать. Их украдут и продадут, и тогда они подойдут для оранжевых комбинезонов и для того, что раньше в центре допросов называли ‘багдадской стрижкой’. Солнечный свет и сила истощили его энергию, а приторная грязь подточила мускулы ног. Было бы множество групп, готовых выстроиться в организованную очередь за шансом предложить большие деньги на любом аукционе, если бы пара Крестоносцев была выставлена на торги. Оранжевые костюмы были униформой для телешоу, где бедолаги умоляли сохранить им жизни и опровергали политику своих политиков: джихадисты всегда одевали их в тот же цвет, что носили американские заключенные в Гуантанамо, как будто это узаконивало убийства. ‘Стрижка" заключалась не в короткой стрижке спины и боков, а в откинутой назад голове и обнаженном горле, чтобы лезвию было легче резать ... и работала бы та же чертова камера. У ублюдков из Лутона и Уэст-Мидлендс, Брэдфорда и северо-запада, которые жили в mean terraces и которые – в перерывах между молитвами – мелькали между интернет-сайтами, демонстрирующими обезглавливания, вероятно, встал бы, если бы им представился размытый вид запрокинутой головы Фокси Фоулкса и сверкания ножа ... Будь он проклят, если это он собирался остановиться первым, и он не знал, как далеко им еще ехать до границы. Символы и цифры на навигаторе были размытыми из-за пота, стекавшего со лба ему в глаза.

Они держались с подветренной стороны насыпи, а впереди виднелся опрокинутый боевой танк. Его ноги хлюпали по воде, и шаг стал короче. Шел всего третий час, и до границы могло быть еще три, потом еще как минимум два до того места, где они смогут спрятаться. На нем были его снаряжение джилли и то, что прикрывало голову и лицо. ‘Джилли’ был человеком, который держал удочки для джентри на лососевой реке или направлял стрелков к оленям; во время Великой войны их призвали из поместий, чтобы они могли сравняться с прусскими снайперами в мастерстве маскировки, знании элементов обстановки и укрытий, и они разработали свои собственные костюмы, которые давали им большую защиту от ищущих глаз и линз. Камуфляж был хорош для грязи и земляных стен дамбы, но плох в камышах. Он прислушался, не раздастся ли у него за спиной вздох – усталость на пределе, – но ничего не услышал.

Следовало сосредоточиться. У него в голове был оранжевый костюм и мужчина – он сам - умоляющий объектив о пощаде. Сзади стояли парни с винтовками, а у одного был нож. Он прошел мимо танка. Его корпус был цел, и он не мог разглядеть входное отверстие бронебойного снаряда, но одна из гусениц была сломана. Это могла быть мина, затем внутренний взрыв и пожар. Панель на башне проржавела от ветра и потемнела от пожара. Это могло произойти тридцать лет назад, и они все еще могли быть внутри. Воры забрали бы интерьер, наручные часы и драгоценности с погибших членов экипажа, если бы их можно было спасти, но оставили бы тела. Мысли о комбинезонах, а затем о гниющих мертвецах вернули его к Элли.

Скрип колес автомобиля по гравию, хлопанье дверцы. Ключ в замке, она входит.

Он: "Привет, дорогая, где ты была?"

Она колебалась, затем: "Наверх, чтобы увидеть Таш – разве я не говорила тебе, что иду?"

- Я знаю Таш? - спросил я

‘ Конечно, знаешь. Она раньше работала со мной. Ты никогда не слушаешь, любимая. Конечно, я тебе говорил.

‘ Добрался домой раньше, чем я думал ... - Он потянулся, чтобы поцеловать ее, но она отвела рот, и он только коснулся ее шеи сзади, но почувствовал приятный аромат духов. Он не мог видеть ее лица.

Какой-то далекий голос: ‘Я возвращался через Вуттон Бассет, дорогая, и меня задержали. Они везли домой одного из солдат. Движение было остановлено. Я никуда не мог пойти. Я наблюдал. Они все герои, не так ли? На его гробу был флаг. Там был Легион. Все встали по стойке смирно. Старики были с медалями. Там была семья с цветами, люди плакали, их было много. Это было для настоящего героя, фантастика.

Он сказал: "Ну, любимая, я не герой, но я преодолел автостраду с самого дальнего запада и ... "

Это была жалкая попытка пошутить. Она набросилась на него, и началась напыщенная речь. ‘ Ты, черт возьми, не слушаешь, да? Я говорю о героях; храбрейших из храбрых. Настоящие мужчины. Речь идет о самопожертвовании – один мужчина сказал мне об этом на заправочной станции. Отдают свои жизни за нас. Он назвал это ‘расплатой высшей цены’. Это не повод для глупых замечаний.

И там была захлопнутая дверь. Чертова ирония судьбы. Он брел по грязи на краю дамбы, на спине у него был "берген" и костюм джилли, который чуть не душил его, и он изображал героя. У него пересохло в горле, он страдал от обезвоживания, а они не позволили ему отправить приличное сообщение. Ирония была слабым утешением.

Два грузовика съехали с насыпи и покатились вниз по отвесному склону с включенным двигателем. Их капоты были в воде. Возможно, их снесли бульдозером, чтобы освободить место для новых резервуаров. Вода была застоявшейся, и от нее исходил неприятный запах. Его вырвало, и ему пришлось зайти глубже в воду, пока она не коснулась его колен. Он увидел три ноги существа, торчащие вертикально, и задался вопросом, где четвертая. Туша была водяного буйвола, и речь шла о гребаных минах. Его покачивало. Жар и запах уничтожали его. Он начал тонуть.

‘ Это не променад в Богноре, ’ насмешливо произнес голос позади него. - Поменяй местами.

Должно быть, он разжал руку и выронил ее. Вонь животного забила ему нос. Он потянулся за ней, но не смог найти. Тяжесть "бергена", казалось, тянула его назад.

Его голос прохрипел: "Помоги мне, Барсук".

- Ты пассажир, Фокси?

-Руку.

‘ Хочешь, чтобы я вел? И все? Выполнял ослиную работу?

‘ Я хочу остановиться. Отдохнуть.

‘ Мы должны добраться туда до темноты. Так сказала женщина-босс.

- Выпить и чем-нибудь помочь.

-Скажи это как следует, Фокси.

-Немного помощи.

-Как положено, Фокси.

‘ Пожалуйста. Хоть какая-нибудь гребаная помощь, пожалуйста.

И его голос, должно быть, повысился. Стая уток поднялась из сухой листвы на дальней стороне лагуны, и он вспомнил, что сказала Альфа Джульетта. Он бессвязно гадал, были ли они мраморными, железистыми или Белоголовыми утками. Чья-то рука просунулась ему под мышку. Он почувствовал, что его толкают вперед, и они обогнули затонувшие грузовики, склонившись над тушей буйвола.

Когда рука оказалась у него подмышкой, вес "бергена" уменьшился. Они вернулись под насыпь. Грязь теперь казалась тоньше, и темп ускорился. Ему передали бутылку с водой, и он сделал большой глоток.

Он не смог этого скрыть. ‘ Там, на заднем дворе, я уронил GPS. Он затонул. Я потерял его.

Никакого ответа. Даже убийственного взгляда. Он вернул бутылку. Он подумал, что они движутся в правильном направлении.

Чертова ирония судьбы. Когда он мог отказаться, ловко отступить и уйти? Такие возможности никогда не были доступны таким маленьким людям , как Джо "Фокси" Фоулкс . . .

Она все еще была в постели, одна. На ее рабочем месте, где она работала последние два года, в отделе снабжения военно-морских сил в Бате, отказало центральное отопление, а здания на холмах к югу от города были так же мало "пригодны для использования’, как и коммунальная котельная. Они дрожали весь вчерашний день, и было принято решение закрыться до устранения проблем.

Она услышала, как под спальней скрипнула калитка. Ее нужно было смазать. Она просила Фокси сделать это дважды, напомнив ему только на прошлой неделе. На подъездную дорожку въехала машина. Элли встала, поежилась, вспомнила, что вчера вечером включила отопление на двадцать – Фокси это не понравилось, и она сказала, что шестнадцати достаточно. Но Фокси там не было ... Она получила сообщение.

Послышались шаги по гравию и два мужских голоса. Один был у входной двери, другой за калиткой. Она накинула халат и раздвинула занавески. Мужчина прислонился к ее воротам, и его машина наполовину перегородила дорогу. Она перевела взгляд на подъездную дорожку и увидела машину Фокси. Зазвонил звонок.

Она получила сообщение за два утра до этого: Привет, любимая. Спешу – должен быть в отъезде, на работе, не знаю, как долго. Невозможно позвонить. Любимая Фокси. Она звонила ему на мобильный восемь, десять, двадцать раз, но он был выключен.

Она спустилась вниз. Это был приличный коттедж, расположенный на проселочной дороге в деревне за пределами уилтширского гарнизонного городка Уорминстер, красивый, с вьющимися розами над крыльцом, глицинией на фасадных стенах, маленькими средниками окон, садом, тремя спальнями, двумя ванными комнатами и новой кухней, которую выбрала она. Когда они познакомились, она переживала развод, и большая часть ее сбережений ушла на судебные издержки. Она, вероятно, оказалась бы в однокомнатной квартире, если бы Фокси не предложил подвезти ее с северо-запада. Она ни за что не смогла бы позволить себе загородный коттедж в коробке из-под шоколада. Ей было за что быть благодарной Фокси, но за последние два года это "что–то" стало расплывчатым - почти исчезло из виду с тех пор, как она встретила Пирса.

Она открыла дверь. Мужчина был одет в белую рубашку, черный галстук в шоферском стиле, вероятно, с резинкой вокруг шеи, и куртку-анорак. Он протянул ключи. - Вашего мужа, миссис Фоулкс.

Спросонья, ранним утром, без будильника: "Что?"

‘ Возвращаю машину вашего мужа. Мы забрали ее со стоянки, где он ее оставил. Извините, что вчера не смогли с ней справиться. Он отвернулся.

Это был жалкий шанс. ‘ И где он? Куда он слинял?

На середине шага он остановился и повернул к ней лицо. Смех без смешка. ‘ Не воображай, что мне говорят подобные вещи. Не для того, чтобы об этом знали такие, как я. Просто мысль – если он уедет больше чем на пару недель, я советую вам заглушить двигатель, чтобы аккумулятор не сел, когда он вернется.", - сказал он. ",,,

Она закрыла перед ним дверь, даже не поблагодарив его. Поднявшись наверх, она проверила интернет-сайт, страницу мэрии, узнала дату и время, затем позвонила парню, который вел бухгалтерию в отделе закупок военно-морских сил.

Он стоял под пальмой и смотрел на болота.

Они были для него источником очарования, бесконечного удовольствия. Он мало чем наслаждался в своей жизни. Мансуру шел тридцать первый год. К настоящему времени он должен был бы занять видное место в бригаде "Аль-Кудс", стремясь к дальнейшему продвижению по службе и вышестоящему командованию, но этого шанса ему было отказано из-за взрыва ракеты "Хеллфайр", выпущенной с беспилотника Predator, которую никто не видел и не слышал, и которая за доли секунды выдала предупреждение, когда поток света и мощный рев обрушились с неба.

Он мог смотреть на болота, наблюдать, как ветер шевелит камыш и треплет деревья на острове по ту сторону лагуны, видеть охотящихся цапель и зимородков, рябь на воде, когда всплывала рыба, и всегда была переменчивая погода – угрожающая, доброжелательная, спокойная, драматичная – и свет. Не было двух похожих дней.

Он не мог продвигаться вперед из-за полученных травм. Мышцы, ткани, даже часть кости были оторваны от задней поверхности его левой ноги, выше и ниже коленной чашечки. Он поправился бы лучше, если бы был рядом с медицинской помощью, но этого не произошло. Онемевшего от боли Мансура перевезли на носилках из северного Ирака через горы. Больница, где он получил первое серьезное лечение, находилась в иранском городе Саккез. В плохо перевязанных ранах обнаружились следы гангрены, и хирурги сочли необходимым снова удалить столько же оставшихся мышц, тканей и костей, сколько было удалено ракетой. Его хромота была очевидна, и с его будущим боевого офицера было покончено. Его отправили на болота на границе в качестве офицера безопасности к инженеру Рашиду Армаджану.

Он бы никогда не поверил, что это возможно. Он знал названия птиц, которые летали над водой и гнездились в камышах, тех, что были нежными и безобидными, и тех, у которых были острые когти и злобно изогнутые клювы. Он знал также, где живут и размножаются выдры, где могут водиться свиньи с детенышами и на каком острове больше всего ядовитых змей. Он также знал, что полвека назад в этих болотах водились полосатые гиены, волчьи стаи и, редко, леопард. Покалеченный, он обеспечивал безопасность Инженера и узнавал о красоте и жизни болот.

Сначала, пока его жена продолжала работать оператором компьютера в гарнизоне Крейт Кэмп, ему претила перспектива охранять этого человека. Он уже почти подумывал о том, чтобы покинуть аль-Кудс. Он прибыл в дом, был расквартирован в казармах, выходивших окнами на лагуну, познакомился с семьей и дикой жизнью болот и теперь не мог бы сказать, что для него важнее всего.

Там были чудаки и небольшая группа плавающих карликовых бакланов и болтунов, а на шее у него висел японский бинокль. Если птицы впадали в панику, ему было трудно разглядеть, не потревожила ли их свинья, крупная собака-выдра, даже леопард или волк. Это могут быть паломники, направляющиеся в Наджаф и обратно через границу, или контрабандисты, ввозящие опиатную пасту из Афганистана и пересекающие иранскую территорию. Птицы были почти часовыми, наблюдавшими за маленькой общиной, и более эффективными, чем люди, которыми он командовал. Со временем он понял, что для него большая честь нести ответственность за такого важного человека в защите своей страны, как инженер.

В то утро ему позвонил его отец, осведомитель Корпуса стражей Исламской революции. Он работал на почте неполный рабочий день, а также помогал с казнями в городской тюрьме. Он был человеком с немногими талантами и множеством интересов, который дал понять, что его сын не оправдал ожиданий. Его отец ожидал бы, что воспользуется успехами своего сына; он не интересовался медицинским прогнозом после того, как часть ноги его сына была выбита снарядом, и больше беспокоился о его возвращении к власти и влиянию. В тот день отец позвонил ему из тюрьмы и рассказал подробности публичного повешения двух арабов. Он был связующим звеном между палачом и машинистами крана в их кабинах, указывая им, когда поднимать рычаги. Он наслаждался утром; все прошло... хорошо. С колен своего отца, в бытность новобранцем Корпуса гвардии, во время отбора в элитный аль-Кудс и лежа на самодельных носилках, которые тащили по горным тропам, он воспитывал ненависть ко всем врагам государства, будь то арабы в Ахвазе или далекие операторы дистанционно управляемых Хищников. Он не мог избавиться от своей ненависти к Великому сатане, отомстить за свою поврежденную ногу, но Инженер причинил им боль, что укрепило лояльность Мансура.

Вечером он мог бы достать удочку, чтобы поймать карпа, а потом тоже понаблюдать за болотами. Он был опустошен тем, что узнал о болезни жены Инженера. Он считал себя почти членом их семьи.

Перед ним была тишина, безопасность. Линзы очков блуждали по воде и цветущим зарослям тростника. Ни одно существо не двигалось резко и не пыталось убежать.

В разгар дня приехала полиция. У них было два потрепанных пикапа. Корки предупредил ее, когда до грязных троп оставалось еще больше километра. Она была закутана в халат, а лицо частично прикрывал шарф. И Корки, и Хамфист прошли эту территорию со своими полками и сочли бы полицию лживой и вероломной – вероятно, они отправили нескольких человек на могилы мучеников. Они обсудили это, и учения были поняты. Два прицела наблюдателей на линии дамбы вокруг разрушенного бурового лагеря смотрели вниз, на болота, которые окружали площадку. Хардинг сидел за одним, а Шэггер - за другим; у обоих рядом с табуретками лежали книги о птицах и брошюры. Эбигейл не видела, чтобы кто-то приближался к лагерю, и никто из мальчиков Джонсов не предупредил ее о "торговце’, наблюдающем за ними из укрытия. Им бы сказали, и они бы пришли. По заведенному порядку она объясняла на своем запинающемся арабском, что они являются частью эко-вахты, спонсируемой ЮНЕСКО и дополнительно финансируемой National Geographic. Они пользовались полной поддержкой министерства в Багдаде и канцелярии губернатора провинции. У нее были документы каждой организации, подтверждающие ее точку зрения: пачка писем ‘Тем, кого это может касаться’, все с впечатляющими заголовками, к каждому была прикреплена пятидесятидолларовая купюра. Она ожидала, что после проверки каждого документа деньги уйдут. Она знала, сколько они заработали, и отметила, что она и ее коллеги благодарны местной полиции за то, что она присматривает за ними. Она могла наскучить и сделала это: своей тревогой по поводу потенциального загрязнения нефтью этой удивительной среды обитания, уникальной в мире для Ирака; видами птиц и животных, нуждающимися в мониторинге, которые не встречаются больше нигде в мире. Иракцы со всей страны могли бы гордиться этим. Разве им не сказали, что она приедет с коллегами и эскортом? У нее была улыбка, и внешность ее была безобидной, но полицейские увидели бы, как двое мужчин разглядывали болота в оптические прицелы, отрываясь, чтобы что-то писать в блокнотах. У них также были камеры, в то время как еще двое были вооружены автоматами и находились в тени зданий. Когда она им достаточно наскучила, они ушли.

Она сказала Хардингу: ‘Вероятно, этого было достаточно на сегодня, а может быть, и на завтра, но они вернутся. Я не думаю, что за пару дней у них наберется достаточно связей, чтобы раскрыть это на уровне Багдада или Басры. Три дня, максимум четыре, превзойдут все допустимые пределы ".

Он кивнул. По правде говоря, он нравился ей больше остальных. Настоящий тихий американец, он говорил редко, но из всех них Эбигейл доверила ему свою жизнь.

Она сказала: "Я сомневаюсь, что Лиса и Барсук будут в хорошей форме через три-четыре дня".

Был ли в нем какой-то изъян? Двое мужчин, которые могли появиться слишком поздно и обнаружить, что птица улетела, или вошли слишком рано и не смогли бы выдержать вахту. Они могли пробыть там слишком долго и дать о себе знать. Ей нравилась размолвка между ними. Не было другого способа, кроме как заставить людей лежать на животе и смотреть в объективы с наушниками, прикрепленными к их черепам. Это невозможно было сделать со спутниками на электронике дронов. Это будет их крик. Миссия зависела от них. Она думала, что антипатия, вцепившаяся друг другу в глотки, скорее всего, усилит соревновательную жилку, которая будет доминировать в их отношениях. Слишком уютно, и они были бы неэффективны. Это было личное дело Эбигейл Джонс, потому что она осмотрела синяки Барсука и провела ногой по его тазу, чтобы лучше их разглядеть. Он сказал что-то о запахе ее тела, потом о вкусе, и она разделась не меньше, чем он. Она создала осложнения там, где их не должно было быть. Она всегда носила парочку в кошельке, и когда с первыми лучами солнца отправилась очищать свой организм, презерватив был отправлен в яму вместе с их мусором для захоронения. Все это осложняло ситуацию, но Эбигейл Джонс ни о чем не жалела.

Это не могло продолжаться больше трех-четырех дней.

Он познакомился со своей женой Кэтрин в кафе на Риджент-стрит.

Она рассказала ему, что было в пакете. Две рубашки, три пары трусов, четыре пары носков и новая пижама. Лен Гиббонс поблагодарил ее, чувствуя себя неловко – так было с тех пор, как они впервые увидели друг друга тридцать пять или около того лет назад.

Он не мог рассказать ей, как идут дела. Она ничего не могла спросить о том, что удерживало его в Лондоне или зачем ему понадобилась смена одежды. Он не мог сказать ей, как долго пробудет там. Она не могла спросить, когда ему понадобится замена и нужно ли будет доставить другой костюм, тяжелый или легкий. О саде нечего было сказать из-за погоды, и она ничего не слышала ни об одном из детей, оба студенты. Работа управляла им, не то чтобы она приносила ему пользу. Другая женщина на ее месте, возможно, сомневалась бы в том, что ее муж остается в Лондоне и делит офис с Сарой, верной помощницей. Она этого не делала – фактически сказала об этом в прошлом году. Кэтрин Гиббонс подумала, что в большинстве случаев он не замечал, во что одета его помощница, вероятно, не замечал, во что она, его жена, была одета. Она была вдовой на Службе. Они пили кофе и грызли песочное печенье. Он дважды посмотрел на часы и покраснел, когда она застала его за этим.

Непослушно с ее стороны, но она бросила ему вызов: "Это важно, Лен, не так ли?"

Он удивил ее, не сменив тему и не посидев молча. ‘Это было самое важное, что сидело за моим столом много лет, и мы понятия не имеем, чем это закончится и где. У нас люди стоят в конце очереди и... Тебе это о чем-нибудь говорит?

Ее глаза были яркими и озорными: "Это законно?"

Он не оттолкнул ее. ‘Большинство сказали бы, что это незаконно. Никто не сказал бы, что это законно. Некоторые сказали бы, что им, черт возьми, все равно ... Спасибо, что пришли.

Она настаивала: "Те люди в конце очереди, они знают, законно это или нет?"

‘ Они знают то, что им нужно знать. Да, я ценю, что вы пришли.

Он оставил ее, уже отсидев то время, которое ему следовало быть вдали от своего телефона. Он знал, что Барсука и Фокси бросили, они будут двигаться вперед, к месту своего ночлега, и вскоре окажутся на границе - что было своего рода определяющим моментом. Законно или незаконно, ему было все равно, лишь бы это можно было отрицать. Это был бы огромный шаг, такой же масштабный, как все, с чем он сталкивался с тех пор, как был ‘новичком’. Стоило ли просить об этом их самих?

Чертовски поздновато, Лен, беспокоиться по этому поводу.

Он был похож на осла, отказывающегося идти дальше, его копыта увязли в грязи. Он думал о Фокси как об упрямой, толстокожей заднице, но парень остановился, и он стал чертовски тяжелее, когда инерция была потеряна. Барсук тихо выругался. Он попытался сделать следующий шаг, но не смог потянуть Фокси вперед. Он обернулся. Его лицо было обращено к пожилому мужчине, губы которого шевелились.

Впереди было еще больше воды, но они остановились на небольшом возвышении из грязи и гнилой растительности. Правая штанина Фокси зацепилась за колючую проволоку. Его губы продолжали шевелиться, но Барсук не мог расслышать, что он говорит. Он думал об Альфе Джульетте – и о том, что их сближение по мелководью и редким зарослям тростника было, пожалуй, самой слабой и непрофессиональной попыткой, которую он когда-либо предпринимал.

Губы Фокси все еще шевелились. Барсук наклонился и освободил штанину, разорвав ее. Губы шевельнулись.

- Если тебе есть что сказать, то говори.

- Мне нечего тебе сказать.

- Тогда кому же?

"Ясам".

‘ Насколько ты измотан и непригоден? Не готов к этому?

- Кое-что, чего тебе не понять.

-Испытай меня.

Фокси сказал: “Попробуй, умник”,Халае шомаа четоре? Отвечай, хубам мерси. Я спросил, как у тебя дела, и ты сказал, что у тебя все хорошо, и поблагодарил меня ... Мы на границе, и есть нечто, называемое Золотым Часом, о чем ты не должен знать. Мы собираемся остановиться и отдохнуть часок, Золотой или нет. Понял меня?"

- У нас нет часа.

Тогда вы можете идти дальше, и когда найдете дружелюбного полицейского, вы можете сказать: “Раах раа беман нешаан дахид мехман-хаане, отак барайе се шаб”, но маловероятно, что он высадит вас в отеле, где вы сможете забронировать номер на три ночи. Это – не криви губу, глядя на меня – фарси, на котором говорят с того места, где мы пересекли границу. Вот почему я здесь: я говорю на этом языке. Ты просто гребаное вьючное животное, которое помогает мне подобраться поближе к цели. Я важен, а ты нет. Если я хочу отдохнуть, то...

- Тогда отдыхай.

Это было быстрое движение. Поворот плеч, полуповорот бедра и шаг в сторону. Барсук высвободился из-под веса Фокси.

Он сделал шаг вперед, потом еще один. Он был перегибом палки – дорого бы отдал, чтобы рядом с ним был Гед, спокойный, авторитетный, более чем способный взять свое. Он не говорил ни слова на этом языке, и Гед тоже. Впереди был канал, прорезанный через заросшие тростником берега, а за ним открытая вода. Он думал, что до того места, где на экране GPS был крест, их пункта назначения, еще полтора километра. Он ненавидел человека, с которым был связан, но Барсук не знал фарси. Он сделал еще с полдюжины шагов, остановился и снял с плеча рюкзак. Он наклонил колено, поставил на него рюкзак, подальше от воды, и порылся в нем. Он нашел упаковку, вырвал пластиковую надувную и выпустил воздух из баллона. Баллон зашипел, вырос и поплыл.

Он снова натянул "берген" на плечи, повернулся и поманил Фокси. От жары вода покрылась пузырями, и костюм Джилли стал еще одним бременем. Он не знал, насколько еще он может рассчитывать на свою силу, но не собирался показывать слабость. Фокси подошел к нему. Еще один жест Фокси, приглашающий его забраться в лодку. Маленькое суденышко – ненамного больше детского на пляже – накренилось под его весом. Барсук снял с Фокси "берген" и положил его мужчине на колени. Там был моток нейлоновой веревки, которую он перекинул через плечо и сильно потянул. Он шел, огибая край канала. Вода была ему по колено. Они прошли мимо рухнувшей сторожевой башни, которую срубили три десятилетия назад. Две деревянные опоры торчали из воды, как и половина платформы. Они обогнули затонувшую штурмовую баржу.

Он спросил уголком рта: "Когда наступит Золотой час?"

- Ты хочешь знать?

— Не стал бы спрашивать, если бы...

‘ Это армейский говор. Это время, которое должно потребоваться резервному подразделению, чтобы добраться до точки доступа – передовой операционной базы, - когда оно подвергается постоянным атакам и рискует быть захваченным. Солдаты знают, что подкрепление прибудет к ним в течение часа по суше или на вертолете. Это соглашение между военными подразделениями, символ веры. На пороге они должны притаиться, держаться там и знать, что через шестьдесят минут кавалерия появится из-за горизонта. Это Золотой час – есть и другие способы применения, например, оказание помощи раненым, но это самое главное".

- И она со своими парнями доберутся до нас в течение часа?

Почти шутливо от Фокси, как будто ему это понравилось. Как будто он схватил за яйца и сжал их. ‘Ты хочешь, чтобы это было в подарочной упаковке?" Повзрослей, юный "ун".

- Что это значит? Возможно, в голосе Барсука и была дрожь, но он с трудом сглотнул, надеясь, что она была скрыта.

‘ Они добрались бы до того места, где была сторожевая вышка и проволока - граница. Они бы ее не пересекли. Вот как далеко они продвинулись в Золотой час, ни на метр дальше. Они не перейдут границу с Ираном. Они не будут стрелять из огнестрельного оружия в персонал на территории Ирана. Они выведут нас из-за границы, но не войдут и не заберут. Они будут там в течение часа, таково было обещание. Может быть, теперь ты понимаешь, почему я не хотел делать следующий шаг - и почему только идиот стал бы торопиться. Понял меня?"

-Да.

‘Боже... Неужели ты принял все это на веру? Тебе не пришло в голову задать один важный вопрос? Например, “Где запасной вариант?” ’

"Принял это на веру".

Он снова начал тянуть за нейлоновую веревку, и вода стала глубже. Она была у его бедер, липкая в паху. В Англии, во время операций, подкрепление никогда не находилось на расстоянии более десяти минут. Здесь, чтобы продержаться до Золотого Часа, им пришлось бы отступить к границе, и там у них были бы пистолеты, по одному на каждого с тремя магазинами, газовые, кулаки и ботинки. В словах "прими на веру" была пустота, которая эхом отдавалась в его голове.

‘ Спросил я. Для меня это имело значение, потому что у меня есть жена ... Разве ты не спросил ту женщину, умную стерву?

-Нет.

Фургон загнали на автостоянку позади хостела, и за ним последовала машина. Обоим водителям это место показалось заброшенным, с пятнами от выветрившегося бетона, и – позднее утро – оно было пустынным. На большинстве окон были подняты жалюзи, но внутри не горел свет; на некоторых жалюзи были опущены. Они могли бы задаться вопросом, был ли этот безымянный квартал без названия, только номер улицы, правильным пунктом назначения, но из дверей вышла женщина в полицейской форме, которая соответствовала тому месту, где они должны были находиться. Дверь с грохотом захлопнулась и заперлась сама. Водитель фургона был достаточно проницателен, чтобы заметить проблему, и окликнул ее.

Он вернул машину. И?

Ему нужно было бы где-нибудь в надежном месте оставить ключи.

У него было имя Дэниел Бакстер.

Предполагалось ли, что она слышала о нем?

Он бы вышиб дверь, если бы потребовалось, чтобы найти безопасное место для хранения ключей. Женщина-полицейский поворчала, но взяла их. Они были прикреплены к кольцу с изображением головы барсука. Она набрала код на двери и опустила их в запертые ящики каждого жильца, за что получила благодарность. Она бросилась к своим собственным колесам.

Водитель фургона сказал своему коллеге: "Я не знаю, куда он делся, Бакстер, но готов поспорить на свою лучшую рубашку, что никто здесь даже не заметил его отсутствия".

Консультант вышел из подъезда, поднял зонтик и бросился бежать. Он увидел мужчину. Его главный театр находился в Гамбурге, но у него также была клиника в Любеке, при Университетской больнице и Медицинской школе, со сканирующим оборудованием, где он мог осматривать пациентов. Его корпус был новым, но на территории кампуса было много старых зданий, простоявших более семидесяти лет. На дальней стороне улицы находился кафетерий, в который он любил ускользать в середине дня, чтобы съесть багет с кофе и полистать дневную газету – "Моргенпост". Футбольные репортажи прояснили его мысли, прежде чем он вернулся после обеда. Мужчина, не немец, стоял перед кафетерием.

Все утро шел дождь. Если бы консультант продолжал бежать, направляясь к двери кафе, ему пришлось бы либо отступить в сторону, либо столкнуться с мужчиной. Он притормозил посреди улицы и обнаружил, что застрял там. Ему засигналил фургон доставки. У мужчины не было ни зонтика, ни плаща. Вода блестела на его коротких волосах и плечах куртки. Рубашка под курткой не имела воротника и была застегнута у горла, а щеки были смуглыми. Он подумал, что мужчина был с востока, возможно, из провинции Белуджистан. Брюки были мешковатыми на коленях, а ботинки потускнели от влаги.

Мужчина имел внешность гастарбайтера из города на севере Германии. Он мог бы быть водителем автобуса, водопроводчиком, рабочим на стройке или бухгалтером на складе - и был бы высокопоставленным офицером разведки, работающим под дипломатическим прикрытием. Он как вкопанный стоял на дороге, и слева от него проехала машина. Трое студентов на велосипедах зазвонили ему в колокольчики. Консультант понял, что мужчина был одет так, чтобы подчеркнуть старый мир сироты из Тегерана и студента, который преуспевал, потому что государство оплачивало его путь.

Мужчина улыбнулся, как будто они были старыми друзьями. Он перешел улицу с протянутыми руками. Он нырнул под навес зонтика консультанта и расцеловал Сохейля в обе щеки, а не Штеффена. В дыхании мужчины чувствовался запах острого соуса и легкий привкус никотина. Он был бы чиновником Везарат-э Эттелаат ва Амниат-э Кешвар, а любого чиновника ВЕВАКА следовало опасаться. Он не сказал Лили о звонке и за все утро только дважды подумал об этом контакте.

Он выпалил: "Я просто вышел перекусить". У меня мало времени, и..."

‘ Я приехал из Берлина, и у вас, уважаемый Сохейл, есть столько времени, сколько мне нужно. Итак, мы стоим здесь и устраиваем аварию или куда-то едем? Твой офис? Не может ли кто-нибудь сходить и принести кофе для тебя, сок для меня, что-нибудь поесть? Ты будешь развлекать меня в дождь или в сухую погоду?"

Принял бы он офицера иранской разведки в свое святилище? Повесил бы мокрую куртку рядом с батареей? Представил бы его? Мой друг здесь из Министерства разведки и государственной безопасности в Тегеране. Все знают – не так ли? – что я на самом деле не немец, что я иранец по происхождению. Мое образование субсидировалось Министерством здравоохранения Ирана, и теперь взыскан долг. Они хотят от меня услуги. Пожалуйста, сделай так, чтобы он чувствовал себя как дома, и принеси ему сок и сэндвич – салат с рыбой был бы лучше всего – и посмотри, не нужна ли ему в носках вчерашняя газета. Он взял мужчину за локоть и повел его в сторону кафе.

У окна стоял стол и три стула. Они заняли два, а третий чиновник пинком отодвинул, так что стол остался в их распоряжении. Судя по тому, что лицо, волосы и куртка мужчины были мокрыми, консультант подумал, что он ждал его по меньшей мере полчаса, и знал, что при необходимости он оставался бы там весь день. Никакой встречи назначено не было, но это усилило давление.

Он принес поднос с кофе и соком, багет с сосисками для себя и еще один с салатом и рыбой. Мужчина полез в карман и достал пачку сигарет. Консультант - Сохейл или Штеффен – прошипел, что курение запрещено на всех университетских площадках.

Мужчина улыбнулся. - Мы можем привести пациента в любое время.

Он был известен своим хладнокровием, и говорили, что он был так же уверен, как любой другой в большой гамбургской больнице, если бы столкнулся с потенциальной катастрофой в театре. Он пробормотал, что у него еще не было возможности проверить наличие удобств. Заикание превратилось в извилистую вафлю: он не знал, что требуется, и не узнает, пока не увидит пациента, не прочтет историю болезни и не изучит снимки. Мужчина позволил ему закончить. Он мог бы сопротивляться, блефовать, но не осмелился.

На что он все-таки осмелился, так это спросить: "Мой пациент, кто он?"

Улыбка превратилась в смех. ‘ Кто? Мы еще не решили, как их назвать.

Мужчина взял консультанта за руку. Как хирург он слыл ловким и быстрым, что сводило к минимуму время проведения анестезии и уменьшало опасность внутреннего кровотечения. Теперь давление на его пальцы показало ему, насколько уязвим его талант.

- Я осмотрю пациента.

- Я в этом и не сомневался.

‘ И я проверю наличие театрального и сканирующего оборудования. Я знаю, что у нас много народу, но я проверю это.

- Ты сделаешь то, что необходимо.

Его руку освободили. Ему дали карточку. Багет мужчины был съеден, его собственный не начат. Стакан из-под сока был пуст, а кофе остывал. Они могли прийти с молотком, прижать его руку к столу или к одной из низких стен вокруг каналов Любека и переломать все кости. Они могли уничтожить его. Мужчина встал. На распечатанной карточке было указано только имя, адрес и телефоны посольства в берлинском районе Вильмерсдорф. Мужчина положил на стол евро, как будто это могло запятнать его, если он примет гостеприимство консультанта, и выскользнул за дверь под дождь.

Вернувшись в свою маленькую клинику, консультант проверил наличие сканеров в Любеке и театре в Гамбурге. Затем ему показали пациента. Он заставил себя улыбнуться. У его дочери была игрушечная марионетка: он понимал, как она танцует под дудку своего дрессировщика. Если они еще не установили личность пациента, это был вопрос безопасности, деликатный ... Он думал, что его жизнь качается, как разверзшаяся пропасть.

Этот день был похож на многие другие. Он закончил разбор полетов – ему понравился сеанс с психологом – и ему показали файл, который мало что ему сказал. Затем он вышел из здания на зимнее солнце Средиземного моря, приятного и чистого, и пошел поесть в одиночестве.

У Габби не было ни единой живой души, которой она могла бы довериться. Если бы он зависел от компании – своей жены, завсегдатаев бара, даже от других членов команды, – это было бы отмечено, и информация попала бы в его личное дело. Любая форма зависимости, будь то алкоголь, секс за деньги или компания, была бы замечена, и он быстро выскользнул бы из здания подразделения, спустился по ступенькам, пересек автостоянку, миновал часовых и оказался на улице. Это бы закончилось.

Однажды это закончится. Это не было деятельностью, за которую можно было бы выйти на пенсию. Задолго до того, как старость настигнет его, он уйдет из подразделения. Не было ни "ассоциации бывших сотрудников’, ни встреч накануне государственных праздников, ни возможности посплетничать с ветеранами кампании. Это заканчивалось, когда истощение притупляло его эффективность, и психолог называл это ‘выгоранием’. Он уедет и, возможно, устроится на работу в банк, или продаст недвижимость, или просто проведет свои дни на пляже. Его работа на благо государства Израиль была бы завершена, а пенсия заработана.

Он сидел на скамейке и смотрел на море, держал на коленях раскрытую книгу, но смотрел на паруса за линией прибоя, на бегунов и собачников, на молодых солдат с винтовками за спиной. Он знал истории серьезных неудач в работе подразделения – он знал больше о неудачах, чем об успехах. Он мог бы рассказать, если бы потребовалось, о мельчайших подробностях событий в норвежском Лиллехаммере: застрелен не тот человек, команда схвачена местной полицией – катастрофа. Можно было бы рассказать о катастрофе неудачного отравления Халеда Машаля в Аммане: ядовитое вещество, смертельное, попало в ухо, но люди подразделения содержатся в полицейских камерах, а их правительству приходится доставлять противоядие, которое спасло бы жизнь ублюдка – унизительно. Кривая улыбка, потому что убийство врагов государства может быть сложным делом. Но он не выносил суждений, и досье, которое ему показали, имело такое же значение, как и досье человека, похороненного накануне в Бейруте и стоявшего у входа в мальтийский отель. Всегда было лучше, когда он стоял впереди, загораживал путь, смотрел в лицо.

Он направлялся домой и доберется туда всего за несколько минут до ее возвращения. Этот день был таким же, как многие другие. Падали тени, солнце опускалось за далекий горизонт, а он ждал, как делал это очень часто, когда запищит его пейджер или зазвонит телефон.

С первыми лучами солнца им открылся вид.

Фокси была рядом с ним.

Это казалось таким обычным, таким близким и в то же время таким далеким. Он не мог бы сказать, не колеблясь, чего ожидал.

- С тобой все в порядке, Фокси?

-Прекрасно.

- Только то, что ты выглядишь потрясенной.

- Я справлюсь.

-Хорошо.

-И не надо, черт возьми, относиться ко мне снисходительно.

Вечерняя прохлада не проникала сквозь костюм Джилли. Капюшон был похож на нагретое влажное полотенце на его голове, и волосы под ним были гладкими и мокрыми. Не только обычное, но и унылое и дешевое зрелище, оно не создавало атмосферы опасности или места, где укрылся важный враг. Враг. Мишень, как и любая другая. Это могла быть организованная преступность, или расследование дела о серийных насильниках, или тренировочный лагерь для парней с рюкзаками или дам в жилетках. Просто мишень, и единственная разница заключалась в том, что "Золотой час" был бы отличным ходом, если бы дело дошло до драки.

Они прошли мимо стада водяных буйволов, которые продолжали пастись, наполовину погрузившись в воду, и с ними не было пастухов. Они видели маленькие столбики дыма слева, на севере, и однажды оттуда доносились голоса детей и звуки далекой жизни, доносившиеся через болото. Он тащил надувную лодку с Фокси и бергеном Фокси, и если бы он этого не сделал, они все еще были бы у троса. Они шли медленно, и дважды он был по грудь в воде. Однажды он зашел слишком далеко, и ему пришлось вцепиться в борт лодки и вцепиться в рукав Фокси. Там была узкая полоска суши, идущая с севера на юг, и они вышли на нее. Он прошел вперед и осмелился встать рядом с единственным деревом. Он выглянул наружу и увидел достаточно, затем вернулся за Фокси и обнаружил, что надувная лодка была сложена и засунута за борт "бергена". Они были вместе, на животах. Дерево стояло рядом с Фокси, и им открывался вид на медленно колышущиеся камыши, затем на воду и на выступ острова, который находился примерно в восьми или десяти футах над ватерлинией. Вдали простиралось озеро, ярдов триста в поперечнике, а за ним был крутой берег, пальмы и здания.

Справа виднелась группа хижин, грубо сколоченных из бетонных блоков. Бэджер не сводил с них бинокля, это было начало его обхода с юга на север. У хижин стояли люди в форме с пехотным оружием. Они бродили и курили, сидели и разговаривали, прячась в тени. Он посмотрел налево и проследил за двумя детьми, которые несогласованно пинали мяч. К ним присоединился один из солдат, и до него донеслись восторженные вопли. Пройдя дальше влево, он оказался на причале перед домом, где человек в форме сидел на корточках и ловил рыбу. Линзы поймали маленькую красную точку на воде, поплавок. Позади мужчины было блочное здание, фасад которого был в тени, но Барсук смог разглядеть женщину, сидящую в тени. Она сидела на стуле с жесткой спинкой и держала в руках палку. Рядом с ней яркими цветами были детский пластмассовый трактор и трехколесный велосипед. Он думал, что то место, где они сейчас находились, было безопасным, на приличном расстоянии от зоны поражения. В последних лучах света фары автомобиля осветили темноту, и мужчина, ловивший рыбу, смотал леску, положил удочку на берег и поспешил к одноэтажному дому. Дети бросили свою игру и подбежали к женщине на стуле. Она выпрямилась с помощью палки. Там, где они были, было безопасно и бесполезно. Ему не нужно было спрашивать мнение Фокси по этому поводу. Это было бесполезно, потому что это было слишком далеко, и они были бы там вуайеристами, напрасно тратящими свое время.

- Мы должны сделать это сейчас.

‘ Ты спрашиваешь или рассказываешь мне? Хриплый шепот.

Барсук сказал, что он ‘рассказывал’. Он рылся в шкафу в поисках аппаратуры для управления звуком и катушки кабеля с тонким покрытием, когда подъехала машина, и они увидели его.

Довольно симпатичный парень, спешащий из машины к женщине и обнимающий ее.

Это нельзя было оставлять до утра. В темноте будет трудно, но он должен был пробиться, подобраться поближе к оружию и к тому месту, где играли дети и сидела женщина. Он наблюдал за ними, а они стояли к нему спиной. Они вошли внутрь ... симпатичный парень.

OceanofPDF.com

Глава 6

Близился рассвет, и придирка процветала.

Преобладала география местности, как это всегда бывало, когда использовались камеры или микрофоны. Расстояния имели решающее значение. Легкий ночной ветерок шелестел в камышах. Едва слышимые ухом, они гремели – почти клацали – друг о друга, когда их слышали в наушниках.

- Качество звука недостаточно хорошее, - прошептала Фокси. Я здесь для разговоров, может быть, по половине предложения. Звуковому лучу приходится проходить через камыши, и это доминирует при любых разговорах у передней части дома и у двери внутри. Я не устанавливал параметры этого трюка. Я бедный ублюдок, которому приходится добираться сюда вброд, грести, черт возьми, почти вплавь. Я не выбирал землю.

‘ Я правильно расслышал? ‘Переходи вброд, греби, черт возьми, почти плыви’? Ты лежал на спине, плыл, и тебя тащило за собой.

Солнце золотым лучом выглядывало далеко-далеко из-за плоского горизонта, на котором не было ни деревьев, ни возвышенностей, только заросли тростника, которые бесконечно колыхались от силы ветра.

‘ Я хочу сказать, что то, где мы сейчас находимся, неустойчиво. Что более важно, там, где установлен микрофон, находится...

- Мной, конечно.

‘ Вами, да. То, куда вы поместили микрофон, недостаточно хорошо. Если это лучшее, что ты можешь сделать, мы можем с таким же успехом загрузиться, развернуться и уйти.

-Уволился?

‘ Я пришел сюда выполнять работу, а не заботиться о своем здоровье. Не вижу особого смысла оставаться, если я не могу выполнять эту работу.

- Значит, я должен выйти вперед и передвинуть микрофон?

-Примерно так.

– И как близко ты предлагаешь мне подойти - к входной двери, на кухню?

Фокси мог бы встать, топать ногами и кричать, но он этого не сделал. Одно дело на словах надрать Барсуку уши за грубость, но совсем другое - нарушить правила, выработанные тридцатилетней практикой. Барсук должен выказывать ему уважение за его накопленные знания. ‘Вам следует установить микрофон так, чтобы его луч не пересекал заросли тростника, таким образом экранируя доступ к передней части дома. Достаточно просто. Ты согласна, или мне самому это сделать?

Барсук, кислый маленький попрошайка, пожал плечами. Звук был слишком слабым, чтобы Фокси могла разобрать что-то еще, кроме отдельных слов. Тот, кто рыбачил, подошел к дому после наступления темноты и заговорил с солдатом, или рядовым, или офицером гвардейского корпуса, но слова были заглушены движением камышей. Тот же самый человек снова попал в увеличенное поле зрения усилителя изображения, и прибор ночного видения показал, что он разговаривает с целью. Оба курили, и их речь была искажена.

Через полчаса дом и низкая набережная перед ним будут залиты слабым солнечным светом, и движение станет опасным или глупым.

Там, где они находились, у них было хорошее прикрытие. Справа, то есть к югу, проходила линия дамбы, огибавшая мелководный остров, где молодой человек установил микрофон накануне вечером. Она обозначала границу лагуны, на которую выходил дом объекта, и доходила до главной береговой линии на дальней стороне зданий, которые он определил как казармы. Линия дамбы была слишком далеко, чтобы установить микрофон, но, возможно, это лучший маршрут на остров.

Еще аргумент? Не тогда. Откатившись от него, Барсук позволил своим рукам скользнуть по его костюму и непроизвольно проверил его, затем головной убор. Он еще раз намазал руки и запястья грязью и ушел.

Из-за чего еще они поссорились?

Блюда были готовы к употреблению. Одна курица и одна говядина, обе с рисом, и он хотел курицу. Барсук тоже. Фокси настояла на своем и съела цыпленка.

Олени ... Ему пришлось выспаться, он был как убитый, но когда молодой человек нес вахту, Фокси будили пять раз. Трудно заснуть в этой передряге, но его будили пять раз, и пять раз он слышал сладкую возню из-за движения камышей. Он дал Барсуку понять, что ему нужен сон, а не звук тростинки, ударяющейся о другую тростинку, и тысячи других, делающих то же самое.

Использование мешков стало причиной конфликта. Барсук сказал, что они должны их вынести. Фокси хотел их похоронить. У них была дюжина, достаточно для небольшого запаса экскрементов, и пара бутылок в придачу. Он не делал этого годами, был нищим, вынужденным упаковывать и разливать по бутылкам. Он мог читать лекции на эту тему, мог заставить мужчин вытянуться при мысли о сумке и ведении бизнеса в паре футов от оппонента. Мешки были уложены в яму и накрыты сверху, но вынесут ли их, пока не решено.

Они разделись ночью, и это усилило напряжение. Их костюмы от Джилли и одежда под ними промокли. Ботинки промокли насквозь. Барсук лежал на спине и вылезал из своего снаряжения. Его кожа была белой, на ней не было ни крема, ни грязи. Прошло слишком много лет с тех пор, как Фокси полностью обнажался перед незнакомцами, за исключением раздевалок в спортзале, где он занимался разминками. Запреты, которых он не допустил бы десять лет назад, стали для него стрессом. Когда он снял ботинки, отжал носки, затем стянул брюки, он отвернулся от Барсука - и раскритиковал: ‘Ты совершенно голый – что произойдет, если нам придется быстро убираться восвояси?’ Он услышал резкое дыхание и понял, что к нему отнеслись с презрением, не оказав того уважения, которого он заслуживал. Ботинки частично высохли, носки в основном, но костюмы Джилли все еще были мокрыми и тяжелыми.

Свет зажегся быстро.

Фокси помнил это по неделям, проведенным в центре допросов. Это произошло быстро, волной, и тени стали укорачиваться. Он посмотрел в бинокль, нет ли движения в зарослях тростника или ряби на воде. Он поискал Барсука. Он увидел, как объект в жилете и пижамных брюках, в сандалиях на ногах вышел и затянулся первой утренней сигаретой, затем вернулся в дом. Подъехала машина, седан "Мерседес", который привез жертву домой прошлым вечером. Она припарковалась, и водитель потянулся, сплюнул, затем расслабился. Он увидел двух часовых на пластиковых стульях под низкими деревьями, но они неохотно встали, когда мимо них прошел офицер. Появились дети в ночных рубашках и погнались друг за другом. Один упал и, кажется, задел колено – раздался вой, который он услышал в наушниках. Все, что он видел, он отмечал в своем журнале, а на первой странице была его набросанная карта местности.

Звук прекратился. Сквозь шевеление тростника был слышен довольно пронзительный плач ребенка, затем наступила тишина. Перед ним была вода за зарослями тростника, которые были на краю земли, которой они достигли, а затем был последний остров, более низкий и открытый, без укрытия, затем снова заросли тростника, более густые, чем остальные, и лагуна перед домом и казармами. У него было острое зрение. Элли сказала ему, что у него зрение выше среднего. Она любила говорить в компании, что он может разглядеть блоху, ползающую по ковру. Работа Элли в военно-морском отделе закупок слишком долго удерживала ее вне дома, чтобы она могла подцепить каких-нибудь блох. Он болел за нее, всегда болел и всегда будет болеть. Он никогда не тосковал по своей первой жене, Лиз, которая, возможно, все еще работает рентгенологом в Йоркшире, он не знал, с двумя дочерьми, которые едва вели себя вежливо, когда он в последний раз приезжал из Лондона на день рождения ... Полицейский в форме, вне поля зрения из дома, стоял на берегу лагуны и мочился в воду.

Фокси снял с него линзы и направлялся к дому, когда увидел нечто похожее на пучок сухого тростника, зацепившийся за небольшой мыс. Еще два плавали в воде, лениво покачиваясь по течению, но тот, что вытянулся на мысу, образуя илистую косу, стоял на якоре. Он не видел его раньше и предположил, что ветер, более сильный ночью, сорвал его с подножия камышей.

Кто-то похлопал его по плечу, и он вздрогнул, полуобернувшись.

Реакция Фокси Фоулкса не подвела: у него было хорошее зрение и слух, и он мог бы утверждать, что его восприятие было таким же острым, каким оно не было никогда в его жизни с тех пор, как он был награжден собственной Синей книжкой за то, что выдал себя за квалифицированного специалиста по уборке урожая. Он не видел и не слышал его.

-Пойдем.

- Куда едем? - спросиля

‘ Микрофон впереди. Он еще в пятидесяти-шестидесяти метрах впереди. У нас нет кабеля такой длины.

- Что ты хочешь сказать? - спросил я.

‘ Хочешь что-нибудь услышать? Мы идем вперед. Видишь такой остров? Это не остров. Мы доберемся до дальнего конца его на линии насыпи и сможем подключиться. Там у вас не будет помех. Нам нужно двигаться сейчас. Пошли.

- Там нет укрытия, - сказал он резко, почти вслух.

- Тогда мы приготовим немного.

Фокси закусил губу и не сказал того, что думал. Это было слишком близко. Никакого прикрытия. Какого черта он там делал? Он ничего не сказал ... Хотя много думал. Подумал о земле, на которой они будут лежать, и о том, где у него будет приличная связь с микрофоном, где лучу не будет помех, и о восхождении солнца, распространяющемся свете, солдатах, которые выходили из здания казармы, и слабом запахе готовящейся еды. Он был там, потому что не мог отказаться. Молодой человек, Барсук, бросил ему вызов, и он решил, что один аргумент исчерпан: дерьмо останется закопанным вместе с бутылками.

Он отполз, чтобы собрать свое снаряжение, пока Барсук сматывал трос.

Если бы он посмотрел на цель и ее дом, он мог бы увидеть оружие, а далеко перед ним была платформа в форме острова, на которой почти не было укрытия.

Что сказать? Ничего.

Инженер ушел рано. Солнце едва взошло, и знойная дымка еще не рассеялась, когда он поцеловал жену и энергично помахал Мансуру рукой. "Мерседес" отъехал, и день начался.

Несколько месяцев назад, до того, как у Мансура появился новый интерес, он начал бы изучать многочисленные доступные ему тексты о типах и техническом обслуживании вооружения, имеющегося в распоряжении бригады "Аль-Кудс". Он бы взял книги по военной тактике, особенно те, которые описывают боевые методы иракского сопротивления, афганских талибов, "Хезболлы" и Северного Вьетнама, из библиотеки своей штаб-квартиры в лагере под Ахвазом. Выздоравливая, он прочитал все, что было доступно о методах, используемых для победы над американскими вооруженными силами, силами Великого сатаны и его союзника, Маленького сатаны. Он знал, что было сделано в Фалудже, Гильменде и Бейруте, где подверглись бомбардировкам морские пехотинцы, а также на плато Кхе Сан. Затем он развил в себе новый интерес.

Это не сделало его менее бдительным.

Он бы сказал, что его чувство опасности было сильнее, чем если бы он сидел в тени, уткнувшись в книгу или брошюру. Он знал о битве на болотах, битве за Сюзангерд, битве за Хоррамшах и битве за Абадан, а также о каждом шаге, предпринятом в ходе наступательных операций в Кербеле, которые стали легендой в истории Гвардейского корпуса. Он выполнил эту работу и нашел новое направление.

Он сидел на пластиковом стуле перед домом Инженера – там, где ночью должен был находиться часовой, – и смотрел перед собой. У него был хороший бинокль.

Его собственная жена Гольшан – флауэр гарден – сказала ему, когда разозлилась и набралась смелости заговорить с ним напрямую, что он вернулся из Ирака и больницы другим человеком, озлобленным. Она подолгу работала в гарнизоне Крейт Кэмп и поздно возвращалась на автобусе домой, в свою комнату в доме его родителей. Он редко видел ее, поэтому у нее не было возможности узнать о его одержимости. Он сидел с биноклем на груди и ждал движения птиц.

Он искал Африканского Священного Ибиса. Он мог бы увидеть его в Восточной Африке, Южной Африке, на Тайване или на водно-болотных угодьях восточного побережья Австралии, но он никогда не видел, как он низко пролетал над болотами перед домом. Он читал, что они были там, но находились под угрозой исчезновения. Это было бы поводом для празднования, если бы он увидел одного из них, и тем более, если бы пара подошла поближе.

Он еще не видел его на этом участке болотистой местности. Нагме сказала ему, что видела, как один из них дрейфовал над лагуной, но он исчез, когда он вышел из своего кабинета. Он наблюдал, ждал и прерывался только на кофе в казарме и сэндвич с салатом. В противном случае он продолжал бы дежурство. Он держал винтовку на коленях и мог сказать себе – по-настоящему честно, – что добросовестно относится к своей работе. Он верил, что Инженер сказал им это в лагере.

Бывали дни, когда ему казалось, что он видел одного из них, вытянувшего шею, поджавшего ноги и опирающегося на широкие крылья, далеко над камышами. Каждый раз, когда пятнышко приближалось, его возбуждение возрастало, пока он не разглядел, что это медленно машущая крыльями цапля. Он также высматривал хищника. Мансур, офицер службы безопасности, предавался поискам Священного Ибиса, но он также постоянно следил за угрозой, за опасностью. Орлан-белохвост был на ногах в то утро, курица, но он не видел ее уже целый час. Орлу не было равных, он налетел бы и убил нежную птичку.

Если Священный Ибис появится, если его надежда оправдается, он, скорее всего, пройдет низко над камышами, и он внимательно наблюдал за ними. Там были утки, лысухи и выдра. Он считал их своими союзниками. Если бы угроза была живой, водоплавающие птицы запаниковали бы, а выдра нырнула бы, сообщив ему о приближении убийцы . . .

Гости прибыли. Их привезли три машины из Ахваза, Сусангерда и Дезфула. Они должны были собраться в Ахвазе и колонной прибыть в пограничную зону, которая находилась под военным контролем и доступ к которой был ограничен.

Он пошел проверить документы, чтобы убедиться в этом. Он приказывал двум своим людям передвинуть стол под деревья, расставить вокруг него стулья и принести поднос со стаканами и кувшин с соком. Он положит еще подушек на стул для Нагме, боль которой на этой неделе усилилась. Затем, когда собрание начиналось, он возвращался, чтобы сесть и поискать ибиса в тростниках.

Фокси прислушался. Звук был хороший – чистый. Техники, с которыми он встречался на курсах и полевых испытаниях, клялись, что эта версия направленного микрофона для ружья давала качественные результаты на расстоянии трехсот метров, и, по его оценкам, теперь он был спрятан не более чем в 240 метрах от фасада дома-мишени. Он использовал около ста метров кабеля, проложенного от микрофона к тому месту, где он лежал.

Он бы ни за что этого не сказал. Позиция была хорошей, голоса звучали кристально. Он бы заявил, что они были беззащитны и подвергались риску из-за того, что находились так близко к зоне поражения цели, а также из-за ублюдка, который сидел и выслеживал территорию лагуны, делая вид, что обыскивает ее. Звуки приветствий посетителей усиливались стенами и окнами здания позади, где были расставлены стол и стулья, и отражались от них.

Он осознал, какое мастерство продемонстрировал Барсук, когда добрался до места лежки, а еще больше - когда прошел по илистой отмели и поместил микрофон в самую середину того, что казалось застрявшими обломками. Он был чертовски хорош, но Фокси не стал бы этого говорить. То место, где они находились, было недоступно для обзора с их ночной позиции, и что-то вроде тропы уводило вправо от насыпи. Ближе к тому месту, где он лежал на животе, было больше камышей; там были спрятаны берганы, и Барсук спал там. Фокси нужно было видеть дом, на который он нацелился. Техники всегда говорили, что слабым местом оборудования для скрытого прослушивания было поддержание бесперебойного питания, наличие заряда батареи и ее замена в тех случаях, когда подзарядка была невозможна. То, что они использовали, имело выходное сопротивление 600 Ом, диапазон частот 50 Гц–10 кГц и соотношение сигнал / Шум 40 дБ плюс, и он думал, что Барсук не понял ни одной из спецификаций. Но он хорошо поработал, доставив их туда.

Он размышлял: два километра через вражескую границу, они одни, беззащитные. Он также размышлял о том, что шансы на успех минимальны. Он знал о наземных минах, заложенных в этом районе иракцами во время войны тремя десятилетиями ранее – у женщины был приятный голос, привлекавший внимание.

Нагме, жена инженера, сидела в центре стола, а вокруг нее был ее комитет. Она рассказала об одной деревне: ‘Новый колодец, вырытый четырнадцать лет назад, был недостаточно глубоким, и воды в нем было недостаточно. Ответ заключается в том, чтобы деревня вернулась к старому колодцу, но именно там были заложены мины. Это мины не против танков и бронетранспортеров, а против людей. Это PRB M35 и NR417 бельгийского производства. Также были поставлены итальянские SB33 и VS50, а также прыгающие американские мины, M16 A1 и болгарский PSM 1. Если – если – это будет возможно, я поеду с вами в Ахваз, чтобы потребовать средства на программу разминирования. Это долг перед деревней, в которой должна быть приличная вода. Я пойду сам.

Напротив нее за столом тихо плакали мужчина и женщина, представители деревни к востоку, в полукилометре от пограничной зоны ограниченного доступа.

Она говорила о фермерах: ‘У вас есть хорошие овцы, самого лучшего качества, и хорошие козы, но хорошей земли, на которой должны пастись ваши отары, вам отказано из-за рудников. У вас есть PMA 3 югославского производства, который в основном состоит из пластика и резинового корпуса. Он сопротивляется давлению цепов, чтобы взорвать его, но наклоняется под весом ноги и взрывается. Это не убивает, но отнимает ногу или ступню, или мужское достоинство. Пастух и коза не могут использовать эти поля и не могут пустить на них своих животных. Ты ждал слишком долго. Слишком многие из ваших семей стали калеками, и ваши дети не могут упускать вас из виду. Я отправлюсь в Сюзангерд и не уеду, пока не получу гарантии действий. Я могу быть грозным.

Крестьяне-фермеры, жившие за чертой бедности, заламывали руки, им не хватало смелости посмотреть ей в глаза.

Она поговорила с мужчиной и его женой, которые потратили свои собственные сбережения и деньги своей большой семьи, чтобы купить здание и переоборудовать его в отель, потому что они находились недалеко от маршрута, по которому паломники направлялись в Кербелу и Наджаф – к святилищу Али ибн Аби Талиба, зятя Пророка, где каждый из минаретов был покрыт сорока тысячами золотых плиток. Сторона линии бунд, которая вела к границе и пересекала ее, тропы через болота на военных дорогах, построенных старым врагом, были заминированы, а устройства поступали из Болгарии, Израиля и Китая. Минные поля не были размечены, и не существовало никаких карт, показывающих их расположение. Иракцам, закопавшим их в землю, было все равно, и паломники не шли пешком или ехали верхом по узкой тропинке, а рассредоточивались по возвышенности. Было убито или искалечено достаточно, чтобы больше не приходить. ‘Я поеду в Тегеран, если понадобится. Там, где есть нефть, есть и разминирование. Когда должны прийти бурильщики и трубоукладчики, земля очищается. Гибнут не только люди и животные, но и уничтожается потенциальное богатство этого района. Я потребую, чтобы что-то было сделано, чтобы паломники могли пользоваться этим маршрутом и останавливаться в вашем отеле. Я обожгу им уши, обещаю.

Пара подавила слезы, и женщина слегка положила свою руку на руку Нагме.

Она повернулась к двум женщинам помоложе, которые носили платки, но не вуали. Они должны были быть горожанками и иметь образование, соответствующее их интеллекту, – как и она. ‘Я часто жаловался и буду продолжать жаловаться на коррупцию, которая затрагивает работу по разминированию. Я этого не потерплю. Коррупция - пятно на Исламском государстве. Мы не можем получить команды по расчистке без предварительного подкупа должностных лиц - или предоставления им ”бонусов". Затем, когда подрядчик назначен и заплатил за эту привилегию, он не может работать без дальнейшего воровства со стороны должностных лиц. Я увижусь с тем, с кем мне придется повидаться, и посижу на пороге их дома столько, сколько мне придется там сидеть.

Ее голос стал тише, как будто утренние разговоры истощили ее. Она задержала дыхание и почувствовала боль. Тишину нарушило рыдание более стройной из женщин помоложе.

Она могла переносить боль и крайнюю усталость. Она хлопнула рукой по столу. ‘Итак, где наша кампания действий? Давайте подумаем, куда мы можем продвинуться.

Все они знали о ее болезни и о том, что диагноз был неизлечимым. Они также знали, что ей предстояла поездка за границу для консультации с иностранным специалистом и что ее жизнь висела на волоске. Она пользовалась их любовью и уважением. Нагме могла бы произнести короткую речь о своем состоянии, сказав им о своей уверенности в том, что они продолжат работу по разминированию независимо от того, будет ли она руководить программой. Она этого не сделала. Никто бы ей не поверил.

Она подумала, что мало кто из них предполагал, что будет еще одна такая встреча, вне ее дома, в тепле, на берегу лагуны, где порхали птицы. Она посмотрела на воду. Ее потрясло, что офицер службы безопасности загораживал ей часть обзора и что его оружие было выставлено напоказ ... Боль пульсировала, как барабан в ее черепе.

Они разыграли шараду и зарегистрировали птиц; некоторые виды они могли назвать, но большинство - нет. Оптический прицел, которым пользовался Шаггер, стоял высоко на треноге, а Эбигейл стояла рядом с ним с биноклем. Солнце стояло достаточно высоко, чтобы успел образоваться жаркий туман.

Там, где они находились, болотные воды были перекрыты, а земля вокруг приподнятых стен, срытая бульдозерами для защиты места бурения нефтяных скважин от затопления, была голой и потрескавшейся. Было очень мало птиц, находящихся под угрозой исчезновения или обычных, которых нужно было искать, и она подумала, что им, возможно, придется прибегнуть к бросанию хлеба, если они хотят получить достойную запись в журнале.

За ними наблюдали, в основном, дети, но были и взрослые, мужчины. Когда появились первые полдюжины детей, казалось, материализовавшихся из ниоткуда без предупреждения, и первые двое мужчин, Шэггер пробормотал: ‘Это должно было случиться, мисс, как будто это было записано на табличке. Две пары колес и мы, без сопровождения, и здесь, устанавливающие треногу и телескоп. Всегда собирался вызвать интерес ... и шанс приобретения. Я не знаю, как долго мы сможем терпеть это.

Она сказала: "К этому времени они будут на месте, и, я надеюсь, у них появится глазное яблоко".

Солнце палило нещадно, и она вспотела. Они, как и следовало ожидать, были главной достопримечательностью. Она могла бы надеяться, что территория вокруг разрушенной буровой площадки была покинута болотными жителями - что война и осушение земель диктатором, за которыми последовали преследования и неконтролируемые наводнения, а затем четыре года жестокой засухи, прогнали их прочь. Это было бы оптимистично. Хардинг и Хамфист спали, а Корки сидел у сломанных ворот, его лицо было наполовину скрыто одеждой, оружие лежало у его ног. К концу дня дело доходило до раздачи сладостей, и они были завернуты в пятидолларовые банкноты. Здесь сотрудничество покупалось высокоскоростными пулями и кровью в грязи или путем выкладывания взяток. Может быть, поэтому она ненавидела это место и считала дни до того, как уедет отсюда – когда эта работа будет закончена. Сейчас у ворот может быть человек сорок.

Они стояли и смотрели. Она подумала, что они обладают терпением, равного которому не было ни у одного из известных ей народов, где бы она ни побывала. Они стояли на резком солнце без воды и еды. Их развлечением была она сама, Шэггер и Корки, преграждавшие легкий путь на территорию с его винтовкой. Она пока не считала их враждебными, просто любопытными. Позже они могли бы прибегнуть к демонстрации увеличенных на ксероксе фотографий дрофы, выпи или дротика. Если им повезет, у них будет еще один свободный день. Если Удача улыбнется, это может занять три дня. Впереди туман опускался на горизонт с плоской землей и зарослями тростника, а вдали виднелась вода – там, где он был. Она помнила каждую интонацию своего голоса: "Зачем ты это сделала?"

И ответом было то, что одному Богу известно, уклонение от ответа. У нее не было и не будет привычки наклоняться над незнакомым мужчиной, чтобы проверить степень ушиба, и находить свои руки, кончики пальцев, пробегать по плоскому животу и спускаться ниже, затем хватать одну из его рук и тянуть ее за собой так, чтобы она оказалась у нее под футболкой и на ее коже. Эбигейл Джонс было трудно понять, почему она обратила внимание на этого тихого, иногда неразговорчивого, иногда насмешливого мужчину, который вошел в ее жизнь. Это было принуждение. Сожалел? Черт, нет.

Она не встречала парня в Басре, Сикс, Багдаде или на своей последней работе в Лондоне, который вел за нее бизнес. Не было юриста, банкира или военного, которые заинтересовали бы ее. Последний был учителем математики для четырнадцатилетних в общеобразовательной школе Ламбета. Она почти жила с ним – три-четыре ночи в неделю. У него не было ни денег, ни перспектив, но он был веселым и энергичным. Он устроился на работу, приостановил выплаты по пенсионному плану и продал почти все, что у него было, затем уехал преподавать – математику или что–то еще - в северную Камбоджу. Его звали Питер. Он спросил ее, согласна она или нет, хочет ли она поехать с ним, но это означало бы отставку и крах карьеры.

С тех пор у нее не было другого парня, ни в Лондоне, ни здесь ... Ни один из них не ответил на ее вопрос. Лежа на спальном мешке в разрушенном бетонном офисном здании с дырами от снарядов, через которые видны звезды, и стеклянным ковром на полу, зачем она задрала халат и опустилась на него? Она не знала. Она все еще ощущала его вкус, или воображала это. Никаких сожалений, никаких. Что было лучше всего, он не поблагодарил ее. Он не предполагал, что с рассветом ему грозит опасность, и это был небольшой толчок к мужеству, которое могло бы иссякнуть. Он даже не казался удивленным, но был глубоко увлечен ею и ничего не сказал. Все было хорошо ... Никаких сожалений. Он не выходил у нее из головы – и был за дымкой на горизонте. Она носила литой наушник, который одновременно служил микрофоном, а передатчик / приемник висел у нее на поясе. Это была ее связь с ними, и она не ожидала, что кодовое сообщение придет, если только их миссия не будет завершена и успешна, или им не нужно будет быстро прерваться.

Она не ожидала, что Шэггер – или Хэмфист, Корки или Хардинг – прокомментируют то, что произошло в заброшенном здании той ночью, но она не стала бы возражать против его оперативного вклада. У него был опыт, который придавал ценность его комментариям. Ему было около сорока, в поясе немного прибавлялось в весе, и он был родом с крайнего юго-запада княжества. Его родители проработали все его детство на натуральной ферме в горах, разводя овец, белых валлийских горных овцематок. Он пошел в армию сразу после окончания начальной школы, вступил в парашютно-десантный батальон, после чего его отец пренебрег своей гордостью и обанкротился. Шаггер воевал в Африке и на Балканах, отсидел срок в Ирландии, был в Афганистане в 2001 году и уволился из армии на следующий год сержантом. Он был одним из тех, кто уволился, чтобы заработать большие деньги на частных военных подрядчиках. Он знал о каждом дворе и особенности дороги от багдадского аэропорта до Зеленой зоны, но ему так и не удалось собрать достаточно средств для достижения своей цели. Он намеревался однажды иметь наличные в банке, чтобы выкупить ту ферму на холмах Пресели. С каждым заключенным контрактом Шаггер узнавал все больше. Он давал советы только тогда, когда об этом просили, и она никогда их не отвергала.

- Пока с ними все в порядке, - сказала она. Ничего враждебного.

‘ Они могут видеть оружие, а сейчас день, мисс. Они не станут рисковать, пока не стемнеет. Они воруют, мисс. Всегда так было.

"Отступление - это последний вариант".

‘ Это наихудший вариант, мисс. По крайней мере, здесь мы можем оказаться внутри Золотого Часа или на его грани. Мы должны хорошенько попотеть.

- А они знали бы о Золотом Часе?

- Они знают, что поддержка гарантирована. Проявите к ним доверие. Там, где они находятся, им понадобится вера.

Барсук слушал, как Фокси бормочет переводы и интерпретации: ‘Он из службы безопасности, шеф. Хромает, значит, где-то поранился. Если бы он пострадал в результате несчастного случая, это произошло бы на их дорогах. Если он военный, то, скорее всего, это произошло бы в Ираке или в Ливане. Он что-то бормочет, не знает, что сказать, кроме того, что она должна верить в Бога.

Эталоном работы кроппи, насколько знал Бэджер, было иметь бинокулярное или оптическое зрение, объективы камер или направленный микрофон дробовика, направленный на цель, подслушивающий, наблюдающий, отмечающий и способный снимать броню, которой люди пытались защититься, если ожидали, что за ними будут наблюдать. Немногие понимали. Не многие понимали качества, которые он привнес в свою работу, и возможности оборудования. Это было обычное вторжение, и ему было все равно. Его жизнь была потрачена на наблюдение за мужчинами и женщинами, отмечая маленькое личное счастье, напряжение и моменты удовольствия. Он был вуайеристом: он мог бы стоять на улице в темноте и смотреть в щели между занавесками в ванной, как мишень, готовая к мытью, или заглядывать в освещенные дома и видеть ожесточенные семейные ссоры. Возможно, он наблюдал, как убийца сжигает одежду жертвы, как делятся наличные деньги, как вооружается группа, направляющаяся на место преступления, как плачущий мужчина или охранник, подыскивающий слова для обращения к неизлечимому пациенту. Устройство позволяло кроппи заглядывать в умы и души. Его это не беспокоило. Это была его работа.

‘ Она говорит, что ее комитет не верит, что сможет продолжать работу без нее. Программа "Майн" свернется, если ее не будет рядом. Она - иконописная фигура, требующая действий, – она повторяет это. Он кивает, не отвечает, только говорит что-то о вере в Бога.’

Они разрабатывали шкуру в течение всего утра. Она была настолько хороша, насколько Барсук мог припомнить. Обычно: приходите ночью и выполняйте строительные работы под покровом темноты, будьте уютны и незаметны, когда загорается свет. Ненормально: выкапывать царапину и прикрывать ее, выполнять работу при ярком солнце, а человек, отвечающий за безопасность, сидит в кресле в двухстах ярдах от него. Есть чем гордиться. Он задал тон, а Фокси остался с надетыми наушниками, не признав, что работа была проделана хорошо – блестяще. Они были на краю зарослей тростника, где они были редкими, и заняли узкую полоску голой земли, высохшую грязь. Он вырыл для них неглубокую яму глубиной не более пятнадцати дюймов и соорудил по краю земляную стенку. Все это было покрыто мусором, который он старательно собирал дальше в камышах, теми же мертвыми листьями, которые скрывали микрофон на грязевой косе. Еще больше листьев скрывало кабель там, где он поднимался из воды и тянулся по грязи к ним. Произведение искусства, коллекционный экспонат. Часто охранник поднимал бинокль и осматривался. Потом Барсук неподвижно лежал на животе, как статуя, а в костюм Джилли было воткнуто еще больше камыша ... Похвалы не последовало. Он подумал об Альфе Джульетте. Трудно не думать о ней. Невозможно представить, зачем она это сделала, но он был рад, что она это сделала.

– Его зовут Мансур - так она его называет. Он говорит, что надеется, что Бог присмотрит за ней. Она говорит, что ее комитет слишком сильно зависит от нее. Она говорит, что пора идти готовить детям еду, когда они вернутся из школы. Я думаю, он вот-вот расплачется. Верно, она ушла, и...

Он больше не слушал. Фрэн была достаточно хороша, чтобы сбежать несколько месяцев назад, но он ушел, и она бы не плакала. Когда он еще учился в школе, у него были две девушки, и с одной он спал, пока ее родители были в супермаркете, каждую пятницу вечером, в течение месяца, с другой - в лесу возле завода по производству ядерного оружия в Берфилде ... И с женщиной-констеблем по имени Бренда, которая руководила организационной частью команды, которая вела наблюдение за цыганским табором, откуда были родом ремесленники, совершавшие кражи со взломом загородных домов вдоль коридора Темз-вэлли. Ничего важного для него. Она была Альфой Джульеттой – и не было никого, кто сказал бы ему, почему она была заперта в его сознании.

Он не был красавцем, говорил о всякой хуйне. Он чувствовал ее тепло и влажность ... Он не мог бы сказать, что какая-либо женщина раньше имела значение в его жизни. Жар усилился, и в горле пересохло. Его глаза болели от блеска воды, и мужчина сидел перед домом, положив винтовку на колени. Голова Барсука медленно повернулась, пока он наблюдал через бинокль за зарослями тростника, косой, на которой был замаскирован микрофон, и открытой землей, на которой он соскреб шкуру. Они были крепко прижаты друг к другу, его бедро упиралось в провисшую часть стенки живота Фокси, а тазовая кость Фокси остро упиралась в его бедро.

- Меня удивило, насколько хорошо я выучил фарси, - прошептал Фокси.

Если бы мужчина напрашивался на комплимент, Барсук не клюнул бы на наживку. Он ответил: "Это то, за что вы здесь – за что вам платят".

- Ты знаешь, зачем мы здесь?

- Ты собираешься мне рассказать?

‘ Мы здесь потому, что у них – у духов – нет агента, которого можно было бы сюда внедрить. Им бы нужен был местный, какой-нибудь парень, который мог бы побродить вокруг и поболтать в кофейне или гараже и пообщаться с головорезами-охранниками. У них его нет. Так что это мы. Нет ни одного обращенного иранца, на которого они могли бы положиться, и нет ни одного лейтенанта Республиканской гвардии, который думал бы, что Саддам - это пчелиное дерьмо, или скользкого маленького подонка из партии Баас, на которого они могли бы положиться. Они добрались до дна бочки, и вытащили оттуда нас. Это безумие, безрассудство, идиотизм".

‘ Ты сам вызвался, так что прекрати ныть. Они были так близко друг к другу, как любовники, что слова едва требовали артикуляции. Бормотание Барсука на ухо Фокси, и два камуфляжных головных убора почти соприкоснулись.

Ответ Фокси: ‘Мы для них - конец пути или обломки ствола, в зависимости от того. И они будут чувствовать себя хорошо. Оничто–то натворили - подвергли опасности двух придурков, полоумных идиотов. Это попадет в газеты, которые они напишут, и их будут поздравлять. Есть ли шанс, что цель выйдет из своей парадной двери и крикнет на фарси, который я понимаю, и без какого-либо модного диалекта, в кровавое небо: “Хех, есть там кто-нибудь? Если это так, и вы расстроены ростом головы моей жены, вам нужно знать, что утром я уезжаю в Вену, Рим, Киев, Стокгольм, в любое место, где есть кто-то, кто хорошо владеет ножом. Слышали это? Возможно, мы увидим, как он уйдет. Куда? Мы увидим прощания, слезы и так далее. Куда они направляются? У нас нет шансов.

- Ты мог бы отказаться.

‘ И они позволили бы мне уйти? Повзрослей, юнга. Они бы позаботились о том, чтобы это преследовало меня до конца моих дней. Больше никакой работы. Считается “неподходящим”, клеймится как “отсутствие приверженности”. Тебя держат коротышки и кудряшки. Разве леди тебе не сказала? Или она не слишком много болтала?"

- Тебе лучше заткнуться.

Но они могут спокойно пообедать и выпить джина и поздравить себя с тем, что они попытались, проявили смелость, и когда мы выползем отсюда и вернемся, не ждите хлопков по спине и благодарностей. Они не запомнят твоего имени. У этого нет шансов.

- Говоришь так, потому что до смерти напуган? - пробормотал Барсук. Или ты серьезно – “без шансов”?

-Что ты об этом думаешь?

‘ Я думаю, ты дерьмо. Попробуй еще раз. Я знаю что ты дерьмо.

Ему показалось, что Фокси был близок к тому, чтобы ударить его, и они оба лежали неподвижно. Барсук наблюдал, как охранник осматривает территорию в бинокль. Он не знал, говорил ли Фокси правду – что у них не было шансов, они были мелкими пешками и преследовали другие цели.

- Я сделаю это при условии удовлетворительного соглашения.

Его спросили, какие меры должны быть приняты, чтобы они были удовлетворительными.

Консультант вышел из здания и задержался перед кафе. Его никто не слышал. Он набрал указанный ему номер, задержался на коммутаторе посольства примерно на полминуты, что, по его мнению, было чрезмерным, и когда на звонок ответили, он не получил никаких извинений.

‘ У пациента должно быть имя. Там должна быть указана дата прибытия и...

Его прервали. Жизнь больницы и медицинской школы текла мимо него; шел дождь и грозил пойти снег. Когда в Любеке начиналась рождественская ярмарка, на площади перед Ратушей и рядом с Мариенкирхе часто выпадал снег. Тогда это было красивее, и торговцы чеканили наличные. Он, конечно, не был христианином, но его жена ходила на службы почти каждое воскресенье и брала с собой их дочь, а в особые дни святых он приходил вместе с ними. Пациент прибудет, как только это будет возможно организовать, и имя ему сообщат, когда он увидит пациента. Что-нибудь еще должно быть ‘удовлетворительным’?

‘Каким будет способ оплаты? Это дорогостоящие процедуры. Нам нужны гарантии, деньги, внесенные на условное депонирование, банковский перевод, кредитная карта или...

Твердеющий далекий искаженный голос. Неужели он забыл, кто он такой? Что он должен? Им управляла жадность?

Я говорю не о себе. Есть техники, снимки, рентген. Предположим, что операция возможна. Потом вам предстоит операция и интенсивная терапия’. - Его гнев постепенно угасал. "Пациент не может подвергаться такому вмешательству, часами, а потом быть выброшенным на улицу зимней ночью".

Ему сообщат о финансовых механизмах, когда будут известны сроки и дата поездки пациента в северную Германию.

Звонок закончился. Он убрал телефон в карман, вошел в здание и глубоко вздохнул. Он изобразил на лице уверенную и компетентную улыбку и поприветствовал своего первого пациента за день.

Его жена помахала ему рукой. Из машины он смотрел ей вслед. Все часовые и охранники знали ее. Если бы они этого не сделали, на его остановке так близко к главным воротам и внутри бетонных зубцов, установленных для предотвращения доступа автомобиля-смертника, царил бы настоящий бедлам. Габби наблюдал за ней, и на мгновение, почти незаметно, его губы приблизились, чтобы поцеловать ее. Она помахала палкой перед ногами и подошла к охраннику, который контролировал вход для пешеходов. Свободной рукой она указала бы на удостоверение личности в пластиковом мешочке, который висел у нее на шее. Все часовые и охранники приветствовали ее – они видели, как она приходила и уходила, размахивая белой палкой, направляясь на работу или домой, как будто в ее жизни не было никаких препятствий. Он делил ее со многими. Он покинул здание министерства и направился из города на юг.

В Гиват-Герцле был комплекс со звуконепроницаемым тиром для стрельбы из стрелкового оружия в задней части.

Те, кто пользовался полигоном, как женщины, так и мужчины, были из Национального подразделения охраны высокопоставленных лиц и Секретной службы, а также были солдаты, которые выполняли обязанности телохранителей высшего военного персонала. Инструкторы знали большую часть клиентов. Некоторые стреляли по круглым мишеням, другие использовали фигуры в натуральную величину. Габби попросила фигурку с головой, завернутой в кефию. Он быстро вытащил пистолет из поясной кобуры, затем дважды выстрелил в голову. Они не считали, что выстрелы в грудь или в живот имеют какое-либо значение. Инструкторы учили, что пули должны быть нацелены в череп. В тот день его оружием был "Иерихон 941F" с магазином на девять патронов, произведенный внутри страны. Инструкторам никогда бы не сказали о той роли, которую он сыграл в делах Израиля – они бы не ожидали и не хотели этого. Они видели, как приходят и уходят клиенты, и могли судить о работе стрелков, о том, чему они обучались. Габби использовала на дистанции технику, отличную от той, которую применяла охрана или те, кто надеялся оказаться достаточно близко, чтобы обезвредить террориста-смертника. Они стреляли в экранированных кабинках, и только инструкторы могли видеть, как Габби стоял спиной к мишени, затем доставал оружие из-под своего легкого пальто, поворачивался, поднимал пистолет, прицеливался, фиксировал его, держал аккуратно, нажимал на спуск – и это был двойной выстрел. Инструкторы сообщали ему каждый раз, когда он стрелял дважды, куда попали его пули.

Им нечему было научить Габби.

Он не стал бы утверждать, что его навыки были слишком велики, чтобы нуждаться в практике. Пот струился по нему, скапливаясь по краям ушных щитков. Он был особняком, не смеялся с другими, и у него там не было друзей, но инструкторы уважали его.

Было куда пойти, где скоротать время, пока он ждал звонка – и он никогда не уставал от запаха кордита, от отдачи в запястьях, предплечьях и локтях, а также от удара Орленка.

Инструкторы могли бы судить о его работе, потому что он всегда стрелял в голову, его интересовали только попадания в голову, которые могли свалить человека замертво.

Другие бы не справились с ожиданием, но Габби мог ... Позже, после потраченного впустую дня, он будет стоять у ворот министерства, высматривая хорошенькую женщину с белой палкой, и заберет Лию. Все выстрелы, которые он произвел, были направлены в голову, и все они привели бы к смерти.

Время подумать, поразмыслить и поразмышлять. Лен Гиббонс ждал, а телефоны молчали.

Другие офицеры в Тауэрсе, если бы у них было свободное время, находились бы с Сарой в одноместной комнате, выделенной ему в Клубе. Не Лен Гиббонс и не Сара.

Она приготовила свежий кофе и принесла тарелку с печеньем. Он был слишком многим обязан своей жене Кэтрин – не то чтобы это имело хоть малейшее значение в случае с Сарой, поскольку она отвергала все заигрывания, с какой бы стороны они ни исходили, и делала это с тех пор, как капитан лейб–гвардии бросил ее в пользу девушки из Разведывательного корпуса - это было после оглашения первого объявления о помолвке. Он был в огромном долгу перед Кэтрин и сомневался, что когда-нибудь расплатится. Для всех, кто знал его в Тауэрсе– он был Леном Гиббонсом. Когда он был молод, Кэтрин была его новой женой и казалось, что весь мир лежит у его ног, он мог предвидеть, что через несколько лет станет Леонардом Гиббонсом и быстро поднимется по карьерной лестнице. Его карьера резко остановилась, а шрамы все еще были у него на спине. Если бы не это влияние, он мог бы достичь великих высот, но не достиг. На волоске, на волосок от смерти, он выжил – пострадал – в профессиональном дебюте, и она поддержала его, когда масштаб неудачи довел его почти до самоубийства. Благодаря ее поддержке он держался и знал, что в его послужном списке значилось осуждение того, что носило кодовое название Antelope, что лучшее, на что он мог надеяться, - это прослыть "прилежным" или, что еще хуже, "добросовестным". Долг был больше, чем у его жены: он распространялся на здание, в котором он работал. Таким образом, ему можно было дать любой мешок с экскрементами, и безопасность его рук гарантировала бы выполнение работы.

Если он решится на это, то все еще хорошо помнит ту кровавую границу, сторожевые вышки, собак и ружья.

Он крикнул через дверь, что кофе превосходный, и поблагодарил ее за печенье. Его телефон молчал, и он ждал.

Инженер объяснил бригадиру основные принципы работы изготовленных им бомб, которые теперь были собраны и хранились в подземном хранилище. Они будут использовать ‘маломощные взрывчатые вещества", и он рассказал о содержимом TATP: трипероксид триацетона имеет минимальный запах, не выделяет паров и останется незамеченным даже самыми хорошо обученными собаками-ищейками. Он рассказал бригадиру – который сидел суровый, сосредоточенный, не перебивая, как будто признавал привилегию доступа к известному человеку – о взрывных эффектах бомб более крупного калибра, над которыми он работал. Сначала была "положительная фаза’, когда выбивались окна зданий, прилегающих к бомбе, затем "отрицательная фаза’, когда обломки и осколки стекла поднимались в воздух и снова вытаскивались наружу, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся в результате взрыва. Спокойный, бесстрастный, он рассказал офицеру, который отвечал бы за оборону провинции, если бы войска Великого сатаны были достаточно неразумны, чтобы вторгнуться в Исламскую Республику сухопутными войсками, о последствиях детонации взрывчатых веществ: повреждения легких от ударов в уши, нос и горло; другие травмы от высокоскоростного удара шарикоподшипников, встроенных в бомбу, и осколков стекла, дождем посыпавшихся на улицу или разлетевшихся внутри зданий. Дальнейшие травмы, когда солдат противника перебрасывали через улицу и врезали в здания или машины, их мозги ударялись о внутреннюю стенку черепа.

С сухой улыбкой он указал на фотографию каски американского солдата на стене: стрела, торчащая из вентиляционного отверстия сбоку. Он сказал, что такие отверстия обеспечивают канал, который концентрирует взрывную волну в отверстии, подобно вбиванию гвоздя. Он также говорил о среднесрочном ущербе для психологии военнослужащих, если они подвергались воздействию ситуаций, когда бомбы были широко распространены, особенно если в их подразделении были потери: большое количество вражеских комбатантов во время войны в Ираке вернулись домой с посттравматическим стрессовым расстройством, настолько больные, как если бы они были тяжело ранены, и не вернулись. Бригадный генерал поморщился, когда Инженер закончил, и сказал ему, что он – практически один – несет ответственность за поражение коалиции в Ираке. Его оружие сломило волю и решимость врага. Он улыбнулся и пожал плечами. Многие в этом году пришли в его офис, сели там, где сидел бригадир, и поздравили его с достижением.

Какие были новости о войне в Афганистане? Повлияло ли это на его работу? спросил бригадный генерал.

Он сказал, что это не имеет особого значения, что устройства, используемые сопротивлением, были проще, чем те, что использовались в Ираке ... Их обучали, снабжали химикатами и взрывчаткой, а он писал документы, но держал их на расстоянии вытянутой руки. Значение имел Ирак, где была одержана настоящая победа.

Потом они пили сладкий чай – с кардамоном, шафраном, розовой водой и щедро посыпанным сахаром – из маленьких стаканчиков и курили.

Вопрос поднял бригадир. Он слышал о болезни жены инженера и был посвящен в планы отправки ее за границу для консультаций и, надеюсь, лечения. Они поговорили о чемоданах, о том, какой тип и размер лучше всего подойдет для путешествия. Бригадир недавно был в Дамаске с новым багажом и мог дать совет.

Когда лоток был убран, Инженер рассказал бригадиру о теории придорожных термобарических бомб, о способности топливовоздушных взрывов разрушать окружающую среду и об их потенциале внутри грузовиков и легковых автомобилей, которые "мученик" может загнать в подъезд здания. Там взрыв был бы ограничен и усилен. Он работал над этим, над миниатюризацией печатных плат для снаряда, формируемого взрывчаткой, над расширением диапазона пассивных инфракрасных лучей и ... Он зевнул, затем покраснел, смутившись. Он извинился.

Ему сказали, что ему не за что извиняться.

Он доверительно признался, что ему было трудно сосредоточиться на работе.

Его спросили, знает ли он маршрут.

Он надеялся услышать об этом в тот день или на следующий, когда ему предстоит путешествовать со своей женой.

Оно кипело, но было ниже уровня кипения.

Перепалка осталась с ними, но передавалась шепотом, почти беззвучно, и голоса играли, как легкий ветерок, на их замаскированных головных уборах.

Фокси сказал, что ему нужна вода. Барсук сказал, что выпил свой утренний рацион.

Фокси сказал, что печенье было отвратительным на вкус. Барсук сказал, что, по его мнению, оно было вкусным.

Фокси сказал, что им следует отойти вправо, шагов на сорок, и спрятаться поглубже в камышах для большей защиты. Барсук сказал, что важно, чтобы они следили за территорией и могли засечь цель.

Фокси посмотрел на часы и едва слышно поинтересовался, что делала в этот момент его Элли. Он начал рассказывать, как они познакомились, и ... Барсук прервал его, сказав, что ему это неинтересно.

Фокси прошипела: ‘Ты противоречишь только ради этого? Ты думаешь, я хочу быть здесь с тобой - какого хрена я делаю – самым трудным, неуклюжим противником, который когда-либо был у меня? Я делаю замечание о своей жене, а вам это неинтересно.

‘ Верно. Твоя жена меня не интересует.

‘ Кто особенный. По кому я скучаю. По кому я...

- Не интересуюсь.

И Барсук, как обычно, сказал правду. Жена Фокси его не интересовала, и он не хотел о ней говорить. Его заинтересовал одноэтажный дом из бетонных блоков, большие окна на фасаде, которые были открыты, приоткрытая дверь, стулья и стол снаружи, в тени. И его заинтересовал охранник, который иногда сидел на стуле, а иногда ходил, иногда кашлял и плевался, иногда курил, и который теперь начал ловить рыбу короткой удочкой, червями и поплавком. Он наблюдал за лодкой, которая была привязана у маленького бетонного пирса. Он видел умирающую жену, которая ходила с палкой, и детей, которых пожилая женщина отчитывала за то, что они кричали слишком громко и слишком близко к матери ... Если они с Фокси не разговаривали, то и не спорили.

Он знал, что долгие часы неподвижности разрушили коленные и тазобедренные суставы Фокси, но не мог заставить себя посочувствовать. Проходили часы, и солнце поджаривало их. Он подумал, насколько они уязвимы, настолько, что он чуть не описался ... Он никогда больше не вызвался бы добровольцем, никогда больше не поднял бы руку.

В ушах Барсука раздался взрыв.

OceanofPDF.com

Глава 7

Фокси знал звук разрывающегося артиллерийского снаряда. Тело молодого человека лишь слегка дернулось, но этого было достаточно, чтобы показать ему, что Барсук ничего не знает о взрывах оружия. Это доставило ему удовольствие. Он медленно повернул голову, вытянул шею достаточно далеко, чтобы увидеть дымовую завесу, сначала неподвижную, затем поднимающуюся в ясную синеву неба.

Это было справа, недалеко от возвышающейся линии дамбы. Оно поднималось, ширилось и начало терять форму. Наступила тишина.

Теперь он почувствовал сильное давление на плечо – как будто кто-то широко развел руку и с силой опустил ее вниз. Он мог двигать только головой, но не верхней частью тела. Барсук схватил его. Его удовольствие от первоначальной реакции Барсука рассеялось. Он не мог пошевелиться, с ним обращались как с пассажиром, который не знает, как реагировать в критической ситуации, и его нужно держать неподвижно. Что этот человек собирался делать – вскочить, закричать и, черт возьми, убежать? Он не мог высвободиться из руки, но мог повернуть голову, вытянуть шею и посмотреть вперед. Послышались крики.

Громила, которого он опознал как Мансура – который, очевидно, имел офицерское звание и отвечал за безопасность, – вскочил на ноги, вскочив со стула достаточно быстро, чтобы тот опрокинулся у него за спиной, и в наушниках Фокси раздались выкрикиваемые инструкции. Нужно было вызвать охрану, достать оружие из арсенала, найти сержанта, подготовить патруль. Давление руки на его плечо ослабло, сила постепенно ослабевала.

Он думал, что Барсук считает его старым и второсортным.

Офицер перестал кричать и теперь стоял как вкопанный перед упавшим стулом. Держа бинокль у глаз, он прошелся взад и вперед от линии дамбы до зарослей тростника и дальше, к дальнему концу открытой местности. Объективы должны были закрывать – при каждом взмахе – явно зацепившуюся кучу сухого тростника, в которой был спрятан микрофон. Они прошли бы над водой, под которой был затонул кабель, по песку, где он был похоронен, и добрались бы до куч сухих листьев, которые, казалось бы, сбил вместе ветер. В объектив попали бы плечи костюмов Джилли, верхушки головных уборов и, возможно, руки, покрытые запекшейся грязью, а также оптика, которая была обмотана сеткой и наклонена вниз, чтобы солнце не попадало на стекло. Это был тест.

Хороший.

Инстинкт подсказал Фокси пригнуть голову еще ниже, прижав подбородок к груди, вымазать лицо грязью и опустить головной убор на последние полдюйма, какие только были возможны. Не смотреть ... не осмеливаться посмотреть, сдвинулись ли очки с тех точек, которые могли бы идентифицировать его и Барсука.

Они так и сделали. Он наблюдал, и бинокль сканировал, где находится микрофон, где проложен кабель и где они ... Он извивался. Ничего не мог с собой поделать.

Это началось как стон, набрало высоту и теперь превратилось в крик.

Ему пришлось повернуть таз, приподнять бедра и зад на три дюйма, поднести бутылку к промежности и почувствовать облегчение.

В его голосе зазвучали жесткие нотки. - Что, черт возьми, с тобой происходит?

- Я писался.

- Ты не мог подождать?

-Нет.

‘ Не лучший момент, под пристальным наблюдением, тревога. Завязывай на этом чертов узел.

Не самый лучший момент. Крик поднял птиц в паническое бегство, потревожив их больше, чем взрыв. Он сдвинул бутылку так, чтобы можно было закрыть ее крышкой, затем подтолкнул ее обратно под себя, опираясь коленом на ботинки. Они все еще были мокрыми после марша, но с ними можно было справиться – мокрые ботинки и носки были наименьшей проблемой.

Не самый лучший момент из-за криков, раздавшихся теперь позади них, и вида солдат, бегущих трусцой вдоль линии насыпи. Их могло быть с полдюжины, и офицер стоял на низком пирсе, выдававшемся в лагуну, размахивая руками.

Ему пришлось воспользоваться бутылкой.

Мужчины приближались, и испуганные голоса раздавались все ближе. Осторожно, минимальными движениями, Фокси поднял указательный палец и сдвинул один из наушников обратно. Теперь в левом ухе у него был офицер, а в другом - звуки справа: спотыкание, проклятия и всхлипы.

Он мог видеть войска на вершине насыпи. У большинства были винтовки, а у двоих - пистолеты-пулеметы.

Женщина вышла и, опираясь на палку, чтобы выдержать свой вес, направилась от двери к тому месту, где стоял офицер. Она спросила, не взорвалась ли мина, и ей ответили, что, скорее всего, это был артиллерийский снаряд, возможно, калибра 105 мм. Она спросила, взорвали ли его паломники – он услышал дрожь в ее голосе и предположил, что это было беспокойство, а не тяжесть ее болезни. Офицер сказал, что, скорее всего, это были воры – в болотах были свалки времен старой войны, и в этой, возможно, хранились иракские боеприпасы, возможно, для артиллерийских орудий Корпуса стражей Исламской революции. Она знала о заброшенных свалках ... Он отослал ее, но вежливо, и настоял, чтобы дети оставались внутри: вся семья должна находиться в задней части дома, а не у фасадных окон. Это имело смысл для Фокси Фоулкса, достаточно знакомого с порядком в Иране или Ираке, чтобы понять, почему образованная женщина и ее маленькие дети должны держаться подальше от своих окон и не видеть того, что ... Этого было достаточно в Ираке, когда он там служил, и технические офицеры по боеприпасам говорили об этом.

Они сказали, что основными целями мародеров были медные провода от телефонных кабелей и гильзы от артиллерийских снарядов. Если бы снаряды были заряжены, они бы посчитали, что знают, где находится детонатор, убрали бы его с помощью кувалд и освободили гильзу. Гильзы приносили хорошие деньги на базаре, и если несколько предпринимателей не доберутся до рынка, Бог позаботится об их семьях. В ATOs сказали, что видели слишком много искалеченных тел – конечности, оставленные на деревьях, кишки, размазанные по стенам, – когда кувалда попала не в ту часть панциря. Корпуса могут быть изготовлены из латуни, хромированной стали или анодированного алюминия. Внутри корпуса находились капсюль и пороховая шашка; на кончике боеголовки могло содержаться бризантное вещество или иприт.

Следующий крик был ближе, а затихающие крики тех, кто окружал пострадавшего, - все более отчаянными. Они могли быть обращены в паническое бегство животными. Фокси потерял из виду солдат, которые шли вдоль линии дамбы, и он понял, что беглецов гнал кордон из ружей к заросшему тростником берегу, который защищал его и молодого человека, открытую местность и воду по обе стороны от поднятого ила, на котором они прятались. Немного удачи, судя по тому, как выпали кости. Фокси думал, что его свобода зависит от навыков молодого человека. Возможно, это больше, чем просто свобода: возможно, это его жизнь. Это были навыки маскировки.

Того, что Барсук сделал с царапиной в грязи и покрывающим ее камуфляжем, грязи на том небольшом участке их кожи, который мог быть виден, опавшей листвы, вплетенной в костюмы джилли и головные уборы, могло быть достаточно, чтобы спасти его, а могло и нет. Это было кропотливое дело. В то время, еще до рассвета, Фокси считала это эксгибиционистским дерьмом, придирчивыми маленькими движениями, которые проверяли вес и цвет отдельных веточек, прежде чем выбросить их или заправить в костюмы. Если бы работа была выполнена недостаточно тщательно, к его затылку уперся бы ствол винтовки. Его берген был с правой стороны, а другой - с левой. Сам он лежал на оптическом прицеле корректировщика и его маленькой треноге.

Первый из них в полете пробил стену зарослей тростника.

Они остановились как вкопанные.

Они бы не знали, куда бегут. Они потеряли укрытие, оказались в тупике, насколько хватало бегства, загнанными в угол.

Стенка желудка того, кто кричал, была разорвана, и его футболка задралась. Казалось, он пытался зажать свои кишки скрещенными предплечьями. Другой мужчина схватил его за локоть и попытался поддержать, но алая жидкость потекла ему на брюки. Еще двое несли мертвеца, который висел в их руках, как тряпичная кукла. Другой, с пепельными щеками, выскочил следом за ними, держа вертикально мальчика-подростка в длинной яркой рубашке. Он был залит кровью от пупка до колен. Ему пришлось прыгать, потому что его левая нога была оторвана сразу ниже колена.

Они увидели бы открытую местность и воду, и услышали бы – те, кто не кричал и не стонал, – погоню за ними в зарослях тростника, и, возможно, увидели бы на другом берегу лагуны офицера, махавшего своим маленьким отрядом вперед, и услышали бы выкрикиваемые приказы. Они рухнули, все до единого, в грязь.

Сквозь камыши пробрались солдаты, и надежда умерла.

Один прошел так близко, что его нога, должно быть, наступила на ногу молодого человека. Ботинок был заляпан пылью и провис бы, наступи он на нижнюю половину рюкзака, но винтовка была направлена на съежившихся бандитов, и следующий шаг пришелся не по ногам Барсука.

Он дышал неглубоко, совсем немного, в то время как муравьи или маленькие паучки наполовину тонули в поту на его лице. Он терпел раздражение. Он почти забыл, что Барсук был рядом с ним. Он не слышал никакого дыхания и не чувствовал никакого движения, но услышал крик офицера над водой. Сейчас он не мог видеть его, но представил, что тот поднес руки ко рту, чтобы отдать приказ.

Фокси подавился. Он услышал приказ. Для солдат звук был бы слабым, но для Фокси он был громким и ясным.

Он попытался сглотнуть, но в горле не было влаги. Хуже того, рвота, казалось, подступала к задней стенке рта. Фокси служил в армии в Северной Ирландии в тяжелые дни, когда среди военных накалялись страсти, и он был со следователями в комплексе аэропорта Басры, когда люди теряли самообладание, но он никогда не слышал приказа, отданного человеком в форме, подобного тому, который дрейфовал над тихими водами лагуны и звучал кристально четко у него в ушах.

Их расстреливали одного за другим.

Это не было убийством, когда автоматическое оружие было направлено в их сторону. Фокси не мог этого видеть, но предположил, что стрелял сержант – невысокий мужчина с автоматом, в тунике, которая была ему мала. Одиночные выстрелы. Запах кордита. Хныканье от одних, проклятия от других, тишина от немногих. При каких обстоятельствах вмешался бы Фокси? Нет. Они могли бы насиловать бабушек, прижимать заключенных в капюшонах к бутылкам с безалкогольными напитками так, чтобы горлышко проникло внутрь, и он бы промолчал.

Трупы утащили.

Он услышал скольжение тел по мокрой земле, затем треск стеблей тростника, когда их протаскивали сквозь более плотные скопления. Позже, когда эти звуки стихли, он услышал далекие всплески воды при погребении и подумал, нашли ли они камни, чтобы утяжелить их. Это были арабы, скорее всего, из Ирака. Они пересекли границу, потому что здесь, скорее всего, была целина для собирателей гильз. Их преступление состояло в том, что они пересекли границу, и что сделало это тяжким преступлением, так это то, что они забрели в самую чувствительную часть запретной зоны.

Это была опасная мысль, которую он не допускал в течение своего четырехмесячного пребывания в группе допросов. Это могло подорвать его приверженность делу. Что, во имя всего святого, он и его товарищи там делали? Что они делают там сейчас?

Что они делали там в былые дни, когда патрулировали британские подразделения, янки проезжали мимо на своих бронированных машинах, пехотинец был рад получить десятидолларовую купюру за установку придорожной бомбы, а какой–то чертов мужчина - в очках, с приятными чертами лица, с симпатичной умирающей женой и напуганными детьми – трудился на верстаке, изготавливая бомбы, которые уносили жизни в этом месте, где воняло ослиным, собачьим, мухиным и человеческим дерьмом? Напыщенная речь бушевала в его голове. Что они там делали? Ответ: нужен был человек поумнее Фокси. Он мог бы похвалить Барсука за то, что тот проделал эту работу, соорудил шкуру, спас их, но он этого не сделал.

Возможно, он был слишком занят, чтобы раздавать похвалы. Он бы отдал свое левое яичко за шанс удержать Элли, прильнуть к ней - отдал бы всю свою хватку за шанс обнять ее и быть любимым. Барсук рядом с ним слегка пошевелился, его руки дернулись, а затем его локоть резко врезался Фокси в грудную клетку. Он передал Фокси оладью. Фокси съел оладью, затем сказал, вытирая крошки: ‘Жизнь дешева, она ничего не стоит, особенно у арабов. Иранцы восприняли бы это как пристрел больной собаки. Не ожидайте, что суд по правам человека будет возмущен этим".

Барсук ничего не сказал. Этот опыт должен был сблизить их, но Фокси понимал, что ни один из них ничего не предложит другому.

Офицер вернулся на свой стул, и его очки были прижаты к груди. Утки и кулики снова были на воде, и офицер вытащил поплавок, наблюдая за ним. Женщина вышла из дома со своей матерью, которая несла корзину для белья, а дети взяли свои пластиковые игрушки. Охранники возобновили дежурство в тени пальм. Трудно поверить, что это произошло, что вообще что-то произошло. Он подумал, что им с Барсуком не повезло бы так сильно. Это было бы не быстро: допрос, пытки, медленная казнь – и не от пули. Он понятия не имел, что делал там, тогда и сейчас, чем занимался.

Ему хотелось бы поговорить об Элли, но мужчина рядом с ним не проявлял к ней никакого интереса.

Белье было развешано на солнышке, и дети играли. Офицер поймал двух маленьких рыбешек, отцепил их и бросил обратно. Ничего не было сказано и ничему не было научено.

Затем началась дрожь, зашуршали старые листья, которые покрывали их, и он ничего не мог с собой поделать – такой почти мертвый и такой чертовски изолированный.

‘Болотный район - одно из величайших чудес света. Это уникальное и драгоценное место. Мы делаем все возможное, чтобы защитить ваши дома, обеспечить вашу безопасность и сохранить среду обитания, существовавшую многие столетия..."

Толпа увеличилась более чем вдвое, возможно, утроилась. Эбигейл Джонс стояла у сломанных ворот. Она накинула на волосы шарф и все еще была в свободном прохладном халате. На плече у нее была сумка местной ручной работы, в которой лежали средства связи, медицинский набор и пистолет с двумя запасными магазинами, тремя светошумовыми гранатами и кошельком с небольшим количеством денег. Она подумала, что в сумке было все, что нужно современной молодой женщине, если она прогуливается по солнечному Ираку ... В отличие от того, что было бы в сумках девушек, с которыми она училась в школе или сидела на одной скамейке в аудиториях колледжа. Она бы сказала, что самыми важными предметами были коммуникатор, пакет с перевязочными материалами и шприцами с морфием, а не оружие, потому что Хардинг был у нее за спиной: М–16 будет висеть у него на груди, большой палец будет на предохранителе, палец на спусковой скобе, и в отверстии будет пуля.

‘... Мы пытаемся показать всему миру, насколько прекрасны и важны болота, в которых вы живете. Мы хотим установить масштабы дикой природы, которая пережила войну с Ираном, преследования Саддама, а теперь и засуху. Нам нужно точно сказать, какие птицы здесь водятся и какие животные. Мы никоим образом не хотим вмешиваться в вашу жизнь. Весь мир знает о гостеприимстве народа мадан, но мы просим вас оставить нас считать птиц и других существ.

Если бы они верили в это дерьмо, то поверили бы во что угодно. Они не верили. Они были близки с ней. В глазах не было враждебности, но какая-то мертвенная тупость, которая исходила от бедности, лишений и ощущения, что представилась такая возможность. Две машины, пригодные для зачистки; радиоприемники, бинокли и телескопы, за которые можно выручить неплохие деньги на базаре в аль-Амаре; оружие, которое дополнит то, что было украдено в предыдущих конфликтах на болотах – она слышала, что старые турецкие винтовки, найденные после битвы при аль-Курне в декабре 1914 года, и британские "Ли Энфилдс", все еще висели на плече у члена племени. Там также были еда, медикаменты и деньги. Сквозь зубы Хардинга вырывались легкие свистящие вздохи, характерные для него, когда он был напряжен. Он бы понял, что она несет чушь и никого из них не убедит, но она начала и закончит, и ее арабский был достаточно хорош, чтобы ее поняли.

‘... Мы просим вас, пожалуйста, покинуть нас, чтобы птицы и другие существа не были потревожены и мы могли их сосчитать и понаблюдать за ними. Позже, когда мы закончим, мы щедро вознаградим вас за сотрудничество. Мы делаем это для вас.

Ей показалось, что ее слова прозвучали так безжизненно.

Они уставились на нее в ответ. Они могли решить, что она и ее охрана слабы, и ворваться в ворота, могли решить, что они могут обойти забор – во многих местах сломанный – проникнуть и сокрушить, или они могли решить, что лучше дождаться темноты, до которой осталось не так много часов. Эти глаза раздевали ее. Она, как и все, кто делал посты в Багдаде, читала труды исследователей, в основном британцев, живших полвека или столетие назад, которые восхваляли культуру маданских мужчин и образ жизни многих тысячелетий. Они убьют ее, обкрадут ее тело – возможно, изнасилуют после смерти – и жажда крови определит, что тела Корки, Шэггера, Хэмфиста и Хардинга были изуродованы. Это не было политическим, ничего общего с оскорбительным вторжением иностранной армии. Все дело было в экономической необходимости выживания, требовавшей, чтобы ценные вещи свозили на базар в аль-Амаре, даже в Басре, и выпороли, чтобы можно было купить новый широкоэкранный телевизор с генератором для его питания.

Она улыбнулась вперед и сказала по-английски уголком рта: ‘Не такой уж ошеломляющий ответ. У меня ничего не получается".

- Это был не мой крик, мэм.

Искать заброшенное исследовательское место решила Эбигейл Джонс, и более надежные карты не показывали поблизости никаких поселений. Альтернативы не было. На самом деле, она не знала настоящего имени Хардинга и знала о нем меньше, чем обо всех остальных своих сотрудниках. Она так и не узнала, в каких воинских частях он служил – ВДВ, бронетехнике, морской пехоте, военной полиции? Он держался в стороне от подшучиваний остальных, но когда он заговорил, ей стоило потратить время, чтобы выслушать его. Все, что касалось Хардинга лично – он проработал в Службе безопасности восемь лет, – было в его бумажнике, фотография женщины: хрупкое лицо под редкими седыми волосами, не его мать, а тетя, которая воспитала его в крайней нужде где-то на Среднем Западе. Она думала, что, когда все это закончится, он будет приставать к русским шлюхам в отелях Дубая. Он был самым умным в команде, каждый день безупречно одевался и был осторожен. Ей это нравилось, она это ценила.

"Я не считаю это устойчивым".

‘ Когда они достаточно проголодаются, мэм, или захотят пить, они придут. Может быть, завтра или послезавтра, может быть, сегодня вечером или через полчаса. Нам пришлось бы отбросить чертовски много из них, чтобы победить.

‘ Мы здесь не для этого – это было бы катастрофой. Даже не думай об этом.

Она продолжала улыбаться, но никто из них не отступил ни на полшага назад, и никто ей не ответил. Если бы они услышали голос Хардинга, узнали в нем американца, его, возможно, не убили бы, а продали дальше. На базаребыли куры в клетках, ожидающие продажи и забоя, козы и овцы, которые стоили хороших денег. За американца они получили бы лучшую цену, чем за Корки, Шэггера и Хэмфиста. Она повернулась к Хардингу. - Поговори со мной.

- Вам будет трудно оставаться здесь, мэм, но здесь на приемлемом расстоянии от наших людей. Дальше назад, везде, где это возможно, неприемлемо. Они уже вывешены, лохмотья развеваются на ветру. Я не вижу другого выхода, как бы трудно нам ни было оставаться на своих местах".

-Я тебя слышу.

‘ Мое мнение, мэм, невозможно – и другие ребята сказали бы то же самое - оставить их там без помощи. Я бы больше не смог высоко держать голову.

‘ Тогда мы взломаем это. Как-нибудь. Спасибо.

Им может повезти, а может и нет. У них может быть время, ангелы поют с ними, а может и нет. Она прикусила губу.

- Я высказался не к месту, мэм?

Она покачала головой. Он говорил вежливо, с уважением, но дал четкое послание – тряпки на ветру – и двух человек далеко впереди нельзя было оставлять после того, как были даны гарантии. У нее было мало чувства чести, долга, когда она давала слово Службы, но ее люди поверили бы в необходимое доверие, и она чувствовала молодого человека рядом со своим телом, внутри него.

‘Сделай это и попотей’. Она отошла от ворот, прикидывая, сколько долларов потратить сейчас, сколько позже.

Консультант позвонил в Берлин. Он откинулся на спинку стула и уставился в окно на мокрый снег, забрызгивающий стекло. Он назвал коммутатору свое имя, и ему задали его собственное.

- Меня зовут Штеффен. Я звоню из Любека.

Связь была установлена. Он не стал тратить время на любезности. Он начал с затрат в евро. Это была плата за его личное время, за медсестер клиники, за сканер, а также плата за рентген, за персонал, работающий со сканером, и за бригаду радиологов. Он продолжил перечислять возможные суммы, которые потребуются, если обследование покажет, что стереотактика возможна и что операция имеет шансы на успех, затем добавил: "Вы не должны беспокоиться о том, что мы проведем процедуру только для получения выплат, когда у нас нет надежды на благоприятный исход. У нас длинный список ожидания. Мы берем пациента в операционную только тогда, когда есть основания для оптимизма".

Цифры были перед ним и прыгали у него в глазах. Консультация и обследование – и вердикт, лишающий надежды, – обойдутся в тысячи евро. Операция, затем тщательное наблюдение в отделении интенсивной терапии и дальнейший период выздоровления составили бы в сумме десятки тысяч человек. Он сказал, что заранее можно использовать дебетовые карты, но не кредитные карты или чеки; денежный перевод, переведенный в немецкий банк, был бы приемлем.

Были ли скидки доступны Исламской Республике? Он сказал, что его собственное вознаграждение может быть реалистично скорректировано, но все остальные сборы обсуждению не подлежат. Он заранее забронировал номера на следующий понедельник.

Гонорары были согласованы.

Он закончил: ‘Такая оговорка вызовет комментарии, потому что пока у пациента нет личности. Меня не интересует имя пациента, но я был бы признателен за то, чтобы оно соответствовало паспорту и медицинской карте, привезенной из Тегерана. Я бы посоветовал сообщить имя как можно быстрее, иначе возникнут подозрения. Мы говорим о предварительной встрече на девять утра в понедельник. Он позволил себе нотку сарказма. "Я надеюсь, что подобрать имя для пациента не составит слишком большой проблемы".

Консультант повесил трубку. Он перешел все границы, но ничего не выиграл и танцевал под их дудку.

В своем кабинете Лен Гиббонс передвигал бумагу по столу, направляя ее по часовой стрелке, в другую сторону, затем на север, юг, восток и запад. Телефон не звонил. Листы представляли собой содержимое двух файлов, картонных и загруженных с компьютера. Телефон не зазвонил, потому что с той далекой линии фронта – очевидно – нечего было сообщать, ничего важного. Такова была жизнь офицеров разведки, таких как Лен Гиббонс, которые работали с мужчинами и женщинами, которых пересылали через границы и которые были на грани выживания, что телефон звонил только тогда, когда ситуация достигала критической точки. Он любил, чтобы на его столе лежала бумага, и считал экран плохой заменой. Через открытую дверь он мог видеть, что Сара сидит за своим столом и что-то быстро печатает, совсем не в том стиле, в котором он сам стучал двумя пальцами. Она, должно быть, была занята подробностями отчетов об операции – мудрых, разумных и разрушительно скучных. Не было и контакта с Башнями.

Бумага, которую он повернул против часовой стрелки, была озаглавлена Джозеф Пол Фоулкс. Это был не первый раз, когда он читал биографическое резюме, и не десятый, и не последний. Фокси со своими друзьями – их не так уж много. В возрасте 51 года, вырос в Западном Йоркшире, окончил среднюю школу, в восемнадцать лет поступил на службу в местную полицию at eighteen marrying Liz (Elizabeth Joyce Routledge), a hospital worker, fathering two daughters, and specialising with the force in the élite Covert Rural Observation Post, подразделение. Заметил. Сообщил, что для улучшения карьеры его переведут в столичную полицию и в Специальное подразделение, затем отправят в Северную Ирландию и наградят благодарностями за работу в опасной стране. Склонность к языкам. Курсы в языковой лаборатории в Уайтчепеле, один на один, затем шесть месяцев зубрежки культурных аспектов в Школе востоковедения и африканистики, затем Бристольский университет и военный лагерь Биконсфилд, кульминацией которого стало полезное знание фарси, основного языка иранских дипломатов, базирующихся в столице. Там, где они встречали знакомых – в лесах, припаркованных машинах, отдаленных загородных отелях, ресторанах и кафе для водителей грузовиков, – он использовал микрофоны-дробовики или более крупные параболические версии и слушал. Дважды он предоставлял доказательства, приводившие к осуждению и тюремному заключению. Брак распался. Направлен в Басру, 03 ноября– 04 февраля для работы с разведкой и проведения допросов, используя свои языковые навыки фарси. Второй женой была Элли (Элеонора Дафна Уилсон), сейчас ей 33 года, она работала в военно-морском отделе закупок в Бате. Остается действующим офицером полиции, с хорошей репутацией, проводит курсы по растениеводству. Резюме: Надежный, самоуверенный, с богатым опытом. Гиббонс сказал бы, что Фокси Фоулкс был ничем не хуже любого другого, порожденного компьютерами, – он был тем, что у него было, и почти таким же старым, как он сам.

Гиббонс не мог ни представить, ни пережить лишений, связанных с тем, куда он отправил этого человека.

Из Вышек не поступало никаких звонков. Ни один коллега не позвонил, чтобы предложить моральную поддержку. Он был изолирован. Он мог заразить других, чтобы они, по сути, отправили его в лепрозорий. У него были средства, связи, и он был брошен на произвол судьбы. Если бы все пошло наперекосяк, в Башнях это было бы невозможно отрицать, и поползли бы слухи, что ‘Младший чиновник переусердствовал, превысил свои полномочия, действовал без разрешения’. Великие и благие умоют от него руки. А если это удастся?

Газета, развернутая по часовой стрелке, была озаглавлена Дэниел Джордж Бакстер. В нем говорилось, что у него не было друзей, он был широко известен как Барсук, и ему было 28 лет. Он вырос у своих родителей, Пола и Дебби Бакстер, на окраине Рединга. Его отец продавал подержанные автомобили, а мать заботилась о книгах; они жили в Берфилде недалеко от предприятия по производству атомного оружия. Учился в общеобразовательной и считался неуспевающим; подвергся критике в отчете об окончании школы как не внесший вклад. Принят в полицию долины Темзы в 2001, и в первоначальных отчетах он описывался как тихий, находчивый и чрезвычайно надежный. Что изменилось? Гиббонс мог бы почти процитировать это – он читал это достаточно часто. Одним из судей был врач, одержимый ‘птицеловом’, который лечил родителей Бакстера. Бакстер отвез его в затопленные гравийные карьеры к западу от Рединга, где подвел его, лежащего на животе, ближе, чем он предполагал, к насесту, с которого нырнул зимородок; он был в восторге от умонастроения и спокойствия претендента. Вторым судьей был местный бухгалтер, который готовил окончательные налоговые документы для бизнеса, и которого Бакстер отвел в питомник, где они просидели весь летний вечер, наблюдая, как самка выдры кормит и играет со своими детенышами; он написал о терпении и преданности молодого человека. Был принят в подразделение полиции по выращиванию УРОЖАЯ в 22 года, необычайно молодым, после трех лет работы ничем не примечательным патрульным констеблем. Нашел свое призвание: свидетельствовал в суде в пользу "неприкасаемого" по борьбе с наркотиками в Вэнтедже и вел основное наблюдение за местом работы лудильщиков в Виндзоре, которое одновременно служило кухней воров. Был призван в региональное отделение Box в Западной части Страны. Сообщается, что он соответствует высочайшим стандартам профессионализма. Не академичен, не особенно умен, но оператор настоящего класса. Почти трезвенник, не курит. Известных увлечений нет, но каникулы проводят в одиночестве, в походах по западу Шотландии.

Если они победят – он на спине Фокси и Барсука, в сотрудничестве с Кузеном и Другом – он сможет вернуться в Башни, в место, посвященное ‘нужно знать’. Слухи просочились бы сквозь трещины в стенах, и он стал бы звездой момента. Мало кто знал бы, что он сделал, чего добился, только то, что триумф лежал у ног Службы. В течение многих лет, почти на протяжении всей его карьеры, его преследовала катастрофа в плане сбора разведданных. Триумф, где бы он ни был, поможет стереть смутные воспоминания о сторожевых башнях, заборах и обмане ремесла ... Но это будет на совести этих двух мужчин, Фокси и Барсука.

Он умел судить других, копаться в их досье и мог оценить себя: он все еще страдал от жестокости на заре своей карьеры, казалось, считал добродетелью тупость и надежность и скрывал свои страсти от коллег по работе. Теперь у него был шанс с достоинством пройти по коридорам Башен и занять, как он считал, принадлежащее ему по праву место на скамьях влиятельных людей. . . Если выступят двое мужчин, если им улыбнется удача, и если кости удачно выпадут, если...

Телефон не звонил, и он перекладывал бумаги до тех пор, пока они не стали казаться малозначащими. Затем он посмотрел на фотографии, которые Сара развесила по стенам, и увидел очертания лица, смотревшего на него сверху вниз. У него не было глаз, носа или рта, и он был врагом ... Он не мог представить, где они, Фокси и Барсук, и как они поживают.

Она стояла перед ним в пекарне и ждала, когда ее обслужат. Они с Берил были следующими в очереди, и он, должно быть, задел ее локоть рукавом, на котором были две части древка со штандартом его подразделения Королевского британского легиона. Она обернулась, и он узнал ее. Она улыбнулась, и он почувствовал, что Берил не понимает.

‘ Привет, ’ сказал Дуг Бентли. - Итак, ты снова здесь.

‘ Я бываю у многих, - ответила она и слегка пожала плечами. - Потом я покупаю здесь немного хлеба.

В тот день было много народу. Они с Берил занимались своими обычными делами. Один автобус из их родной деревни в Суиндон, затем 12 из Суиндона в Вуттон Бассет. Они встретили друзей – новых коллег , с которыми познакомились во время своих поездок в город ... Слишком многих таких поездок.

Он не счел за дерзость спросить: "Вы часто бываете здесь, в городе?"

Она сказала: ‘Только когда они приводят героев. Это так трогательно, так эмоционально. Я прихожу, когда могу. Я всегда вижу тебя.

Он занял свою позицию со своим штандартом в шеренге напротив военного мемориала. Каждый раз он оказывался в выгодном положении и встречался взглядом с родственниками, которые приносили цветы, обычно розы из цветочного магазина за библиотекой. ‘Я бы не стал это пропускать", - сказал Дуг Бентли. ‘ Находиться здесь - это обязанность, возложенная на меня нашим филиалом. Насколько я понимаю, я бы подвел их, тех, кто проходит через это, если бы меня здесь не было, если бы я просто считал себя слишком занятым. Это ответственность и привилегия".

- Ты прав.

Покупатель за стойкой расплатился, взял бумажный пакет с кусочками шоколадной карамели и отошел с ее пути. Она попросила буханку, и он сделал шаг вперед. Берил рылась в сумочке в поисках монет. Это было большое событие из-за работы, которую военнослужащий проделал в Афганистане. Технический специалист по боеприпасам – обезвреживание взрывоопасных предметов – опустился на четвереньки, обезвреживая придорожные бомбы. Родственники держали в руках множество фотографий его, молодого сержанта, и плакатов с посланиями любви и восхищения. Так много тех, кто проезжал через Вуттон-Бассет, были убиты бомбами, а этот человек отдал свою жизнь, пытаясь обезопасить эти несчастные вещи. В своей собственной военной службе – на жалованье, на Национальной службе, никогда не выезжавшей за пределы Великобритании – Дуг Бентли никогда не встречал ни одного офицера или сержанта, которые пользовались бы таким уровнем поддержки, который был у взрывников, когда на Хай-стрит звонил колокол, катафалк поднимался по склону, а распорядитель похорон шел без цилиндра и с посохом в руке. Когда у родственников была возможность положить цветы на крышу и прикоснуться к блестящему черному кузову, в тот день по цветам стекали струйки дождя, а по лицам струились слезы. Дуг Бентли почтительно склонил голову, и его взгляд был прикован к черной ленте на верхушке шеста над его штандартом. Он не знал, почему хорошие люди, которых так любят и к которым относятся с таким уважением, должны рисковать своей жизнью, обезвреживая опасные устройства посреди пустыни и в канавах рядом с полями.

Она расплатилась. Она повернулась к нему и улыбнулась. ‘ Я сменила прическу. Представляю, как вы меня узнали.

Он узнал ее по цепочке у нее на шее и имени, написанному золотыми буквами над блузкой, на коже, там, где начиналась ложбинка.

Он солгал с усмешкой: ‘Я хорошо запоминаю лица – и имена, Элли’. Он не сказал, что узнал ее, потому что пуговицы на ее блузке, надетой под распахнутое зимнее пальто, были не в порядке, как будто их застегивали в спешке.

Она ушла, и в дверь магазина позвонили, когда она закрывала за собой дверь. Он попросил буханку, початок.

Голос жены резанул его по уху: ‘Она снова трахалась, не так ли? Это та шлюха, с которой ты разговаривал летом. Женщина всегда может сказать. На ней обручальное кольцо, значит, это парень, с которым она трахалась, и у нее будет муж, который ведет себя двурушно и слишком жалок, чтобы знать об этом.

– Ты не можешь, Фокси, ради всего святого, перестать двигать рукой?

- Я пытаюсь.

- А ты не можешь постараться получше?

Редкость, когда Барсук критикует, и редкость, когда он находится с оппонентом, которого не выбирал, совершая непрерывные скачки с очень слабыми шансами на дремоту, а не на полноценный сон. В прошлый раз это было похоже на конкурс талантов в лагере отдыха, за исключением того, что Гед не был раздет до бикини. Он выбрал своего оппонента после того, как пошел к линейному менеджеру и пожаловался, что они ушли, потому что Джордж кашлял в кустах, и им пришлось, черт возьми, бежать: Джорджа сбросили, ноги не касались земли. Он бы предпочел, чтобы сейчас с ним был новичок, кто-то, кто не имел представления о секретных работах в сельской местности, кто выполнял бы приказы и делал то, что ему приказывают, и кто был там только для того, чтобы послушать разговоры на фарси. У Барсука был хороший слух, и пожатие руки рядом с ним вызывало все большее раздражение, как капающий кран. Они получили признание по поводу языка.

- Я не могу это остановить.

‘ Ты устал, я устал. Ты голоден и хочешь пить, я тоже. Ты напряжен, я напряжен. Ты дрожишь, а я нет.

- Я делаю все, что в моих силах.

‘ Недостаточно вкусно. Попробуй откусить.

Признание было последним. Он почти мог принять пожатие руки Фокси под шелест сухих листьев. То, что он сказал Барсуку, стало переломным моментом. Он скрыл это, а теперь выплеснул наружу.

Машина с военным эскортом, ехавшим внутри кабины, остановилась перед домом. Мужчина вышел, затем подошел к задней двери и открыл ее. Он достал букет цветов, массивный и яркий, затем направился к офицеру Мансуру. Они поговорили, мужчину проводили до двери, и вышла его жена. Она приняла цветы, и машина уехала. Барсук увидел в очки, что ей пришлось бороться, чтобы сдержать слезы.

‘ Что случилось? - спросил он.

- Я не знаю.

‘ Это не работает? Передача выключена?

"Снаряжение отличное".

- Почему ты не знаешь? - спросил я.

- Все дело в языке.

Дети снова вышли на улицу, а офицер вернулся к рыбалке без поклевок и курению. Барсук мог видеть цветы внутри, через открытое окно. Неужели никто не знал? Ни Босс, ни американец, ни израильтянин, ни сам гребаный Фоулкс? Неужели они знали и молчали? В исповеди звездным словом было диалект. В фарси были диалекты. У племен были диалекты, у регионов были диалекты, у севера и юга были диалекты, как и у востока и запада. Был народный и был классический. У Фокси была классическая музыка, но на местном наречии говорили солдаты и говорил офицер. В признании говорилось, что половина того, что доносилось через наушники, было "приблизительным переводом", а половина - точной. Как Фоулкс справился с группой допроса? Он недостаточно владел языком, чтобы уловить нюансы, которые выдавали ложь человека. Дипломаты, которых он выследил в Лондоне, которые общались с молодыми активистами студенческих союзов, были образованны и говорили на классическом. Чего он мог не понимать? Он не понял, что офицер сказал мужчине, принесшему цветы, или большую часть того, что Инженер сказал своей жене, но он был в порядке на встрече, на которую она согласилась, потому что она была официальной.

Руки дрожали.

Они стояли вместе, бедро к бедру, плечо к плечу, у колен стояли два пластиковых пакета и четыре бутылки с мочой. Они могли бы даже не понять упоминания пункта назначения, если бы им посчастливилось его услышать.

Барсук сказал: "Ты бесполезен, полон дерьма".

‘Ты высокомерный, полный самомнения и злобы. Ты – в мое время ты бы даже не пробился.

- Я хорошо отключился.

‘В мой день это был настоящий тест. Твой день, здоровье и гребаная безопасность уничтожили все трудные моменты. Ты бы не справился".

Он был втянут – не должен был втягиваться. "Я был лучшим в оценках".

‘ Ты играл в "клаустрофобии", похороненный в коробке с вентиляционным отверстием шириной с карандаш, в темноте, тишине, и последнее, что ты слышишь, это уход инструкторов? Ушел на полчаса. Ты это делаешь?"

-Они сократили его, это было запрещено.

‘ Они послали тебя на вышку пожарной команды, да? Тест на головокружение. Не пристегивайтесь и перегибайтесь через край крыши башни, чтобы прочитать номерной знак машины, припаркованной прямо под вами. Как у вас это получилось?"

- Как вам хорошо известно, это было запрещено.

‘ Они бросили тебя в багажник машины, да? Везли по пересеченной местности, подпрыгивая, избивая? Багажник открывается, а там немецкая овчарка, которая хочет тебя съесть. Это было тяжело?"

- Его выбросили на берег.

И изоляция. Как насчет воды и упаковки печенья, которые отвезли к дальнему концу ограждения аэропорта, оставили там и сказали сидеть, прислонившись к нему, и никогда не терять с ним контакта. В двухстах ярдах от вас припаркована машина, и вы должны регистрировать все, что с ней происходит, приближается к ней. Аварийные огни могут мигать в полночь, а парень проходит мимо в середине утра. Ты находишься там целых шестьдесят часов и ничего не упускаешь, ты потерпел неудачу. Как у тебя получилось?"

"Они сократили его, это уже не то".

- Ты пробежал с двадцатикилограммовым рюкзаком два с половиной километра за двенадцать минут?

- Мы сделали это.

- В общем, я сдал "Клаустрофобию", "Башню", "Ботинок", "Изоляцию" и "Выносливость" и стал лучшим в своем классе.

- Тебе дали медаль?

"Обучение чего-то стоит, и его следует уважать".

- Если предположить, что это не неправильныйдиалект и ненеправильноеплемя, - сказалБарсук, - и вы справитесь с тем, зачем вы здесь, с тем, что говорят?

Они погрузились в тишину и наблюдали. "Мерседес" остановился, оставив за собой облако пыли.

Водитель быстро выскочил из машины, обошел ее спереди и открыл дверцу для Машиниста. Они были вместе достаточно лет, чтобы вести светскую беседу в путешествиях: о футбольных командах, которые Инженер никогда не видел, и фильмах, на которые он никогда не пойдет, но он ценил эти разговоры. Дверь его собственной открылась, и ему вручили сумку с ноутбуком и документами, над которыми он работал. Он встал, выгнул спину и размял затекшую после путешествия спину. Водитель открыл багажник, достал новый чемодан, отнес его к двери, затем послушно кивнул головой и, сев в свою машину, уехал.

К нему подошел Мансур. - Я думаю, твоя жена отдыхает, а ее мать с детьми и их книгами.

Голос Мансура был хриплым, с придыханием, как будто он кричал и напрягал горло. Он продемонстрировал колеса на новом корпусе, провел ими по бетону внутреннего дворика перед дверью, показал, как они разъезжаются во все стороны, и поморщился. Он спросил, что произошло в тот день, и ему ответили, что мужчины были близко, на болотах, воры, но их ловко перехватили. Как поживала его жена? он спросил. Хорошо, но устал.

Он мог курить в своей машине, но не в своем доме; он мог курить в своем офисе и на встречах, но не в присутствии своих детей. Она диктовала правила. Он не мог сказать, сколько ей осталось жить – еще месяц или всю его жизнь. Он не знал, как долго будут действовать установленные ею правила.

В воде, недалеко от зарослей тростника и косы, выходившей из открытого грунта, примерно в двухстах метрах от их причала, плавали две свиньи. Он наблюдал, как они, взрослый кабан и молодая свинья, выныривают из камышей и погружаются в воду, над поверхностью виднеются только ноздри и глаза. Огромные существа, они двигались легко и грациозно.

Мансур рассказал ему, что до прихода воров он высматривал африканского Священного ибиса, но не увидел ни одного. После того как воры были перехвачены, он порыбачил, но не поймал достойного содержания карпа, достаточно большого, чтобы его можно было съесть.

Инженер не проявлял никакого интереса к птице, даже меньше, чем к рыбалке. Он не стал делиться своими сигаретами, но закурил и подошел к краю небольшого пирса, где была привязана шлюпка. Он был рад, что Нагме отдыхает, что она не стояла у двери, чтобы поприветствовать его и посмотреть на новый чемодан со специальными колесиками. То, что он принес чемодан домой, ознаменовало момент фактической завершенности: когда чемодан был заполнен и они ушли, дорога впереди могла разветвиться в двух направлениях. Они направлялись к выздоровлению или смерти. Среднего пути не было.

Мансур прервал его молчание. Он, конечно, не хотел вмешиваться в личные дела, но когда, вероятно, они отправятся в путь? Инженер сказал, отстраненно и рассеянно, что последние приготовления уже принимаются, но скоро. Скоро. Они согласились, что это был прекрасный чемодан

Мансур маячил у него за спиной.

Что он хотел сказать?

Голос все еще был хриплым, как будто здесь произошел кризис и кричали. Инженеру сказали, что он не должен разрешать своему водителю везти его через Ахваз на следующее утро. В тюрьме должен был быть повешен еще один террорист из ячеек Ахваза, араб. ‘Он признался в своем преступлении, заложив бомбу возле штаб-квартиры полиции, и назвал сообщников. Смертный приговор через повешение будет приведен в исполнение. С ним был еще один человек. Он не помогал следователям и покончил жизнь самоубийством. Мне сказали, что завтра в городе будут сильные эмоции, а после последнего опыта ... Слишком много бомб было заложено арабскими террористами. Наказание должно быть суровым. Тебе следует держаться подальше от города.

Он кивнул, наблюдая, как свиньи плавают и кормятся. Докурив сигарету, он бросил ее на землю и стал смотреть, как она опускается в воду. Он вернулся к себе домой, чтобы найти своих детей и показать жене чемодан, который он купил для их путешествия.

Фокси прошептала: "Попробуй это в качестве сказки на ночь, чтобы тебе было хорошо. Совет заключается в том, чтобы держаться завтра подальше от центра Ахваза, потому что они вешают террориста – извините, вероятно, шутника, которому мы или янки всучили деньги, так что он борец за свободу. Арабы считают себя гражданами третьего сорта в благословенной Исламской Республике и рискуют своими шеями, пытаясь убить мулл. В любом случае, его собираются вздернуть, и это, вероятно, разозлит людей. Это говорит мне о том, что местные хорошие парни внедрены, скомпрометированы, у них в камерах есть стукачи и зазывалы, и они небезопасны. Вот почему мы с тобой здесь. Был еще один человек, который завтра разделил бы виселицу, но он превзошел самого себя. Когда громила говорит с боссом, это хороший, образованный фарси, и я могу его понять.

- Ты хочешь еще что-нибудь сказать?

- Хочешь извиниться?

‘ За то, что скулил, а потом дулся, - холодно поддразнил Барсук. - Ты готов попросить прощения?

-Нет.

Дом был залит светом, проникавшим сквозь арматуру, привинченную к верху стен. Он упал во внутренний дворик, перекинулся через дорожку и распространился по пирсу, где была привязана лодка, и по воде. Инженер сидел на пластиковом стуле и курил. Он мог бы жить в лагере бригады "Аль-Кудс", в прекрасном бунгало рядом с резиденцией коменданта, или иметь квартиру с видом на реку Карун рядом с отелем "Фаджр Гранд". Его могли бы поселить на государственной вилле недалеко от аэропорта Ахваз, но он жил здесь. Ее выбор. Это было ее решение, что, когда американцы начнут толпиться в своем самолете и направятся домой, забрав с собой мешки для трупов, многие из которых он наполнил, они должны будут поселиться поближе к воде, болотам и старым цивилизациям, которые пленили ее, и где она была близка к страсти своей жизни: обезвреживанию наземных мин. Она руководила ремонтом здания, запугивала архитекторов и умоляла строителей, создала мир, который хотела ... И пришла боль. Лунный свет играл на дальней воде, на камышах и полоске грязи за пределами действия огней системы безопасности, и он увидел рябь, движение птиц и суматоху там, где паслись свиньи. Он услышал надрывный кашель часового. Он думал, что понимает его, но сейчас не мог представить будущее.

OceanofPDF.com

Глава 8

Фокси связался с ней ... Он думал, что температура внутри костюма Джилли превышала 50 градусов по Цельсию – более 130 по Фаренгейту. Он мог бы пить воду до тех пор, пока у него не раздулся живот, но не стал. Они принесли воду. Вода, где они находились, была важнее всего остального, кроме оборудования для захвата звука. Они могли бы выжить, питаясь небольшим количеством пищи, концентратами с высоким содержанием белка и минимальным количеством сна. Если вода заканчивалась, они страдали от обезвоживания, что означало мышечные и желудочные спазмы, головные боли, слабость, головокружение и сильное потоотделение.

Фокси слышал во время своего турне по Басре, что организм может терять кварту влаги через пот в час. Он лежал неподвижно. Ping назывался у кроппи "близкий обзор цели". Мог бы быть eyeball, который был общим для всех полицейских агентств по надзору, но парни, которые собирали дерьмо в мешки, разливали мочу по бутылкам и были элитой, говорили о отслеживании цели . . . Это были разговоры, которые держали Фокси начеку. Приятно думать о себе как об "элите’. Он это заслужил.

Она медленно двигалась по залитому солнцем фасаду дома. Ее мужчина был Танго Номер один, а она - Танго номер два. Фокси считала ее более важной для их начинания, чем мужа, и с большей вероятностью раскошелилась бы на доказательства назначения. Когда она была снаружи или когда она была в комнате с открытым окном и он мог видеть, как движется ее тень, или когда внутренний свет освещал ее, он ослаблял управление, увеличивал громкость и изо всех сил старался добиться большей четкости в своих наушниках. Он верил, что именно от нее он сломает эту чертову штуковину, затем двинется в путь, заберет снаряжение и направится к месту извлечения. После этого Джо ‘Фокси’ Фоулкс – разумеется, не разглашающий никакой тайны и не плюющий слишком много мокроты в лицо Закону о государственной тайне – стал бы большим человеком, ценным человеком, востребованным человеком. ‘Элита’: он заслужил это звание с тех пор, как залег в укрытии на холме над фермой недалеко от Каппага в графстве Тайрон и пробыл там достаточно долго, чтобы предупредить о том, что Barrett 50 calibre находится в движении. Ребята из разведки и спецподразделений назвали его наблюдение ‘эпическим’, а батальонный адъютант, подразделение, которое нарушило оцепление и пропустило чертову штуковину, когда ее перемещали, принес личные извинения, сказав, что ‘такое выдающееся наблюдение было недолгим’. Это выходило за рамки любой категории, в которую он был вовлечен раньше.

Юноша спал рядом с ним.

Было вынесено еще больше белья, на веревке торчало еще больше колышков, детских вещей и одежды ее мужа. Конечно, она не стала бы вывешивать свою интимную одежду там, где ее могли видеть охранники из казарм. Ее мать последовала за ней и понесла пластиковую корзину с рубашками, шортами, носками, детскими платьями, полотенцами и тряпками для мытья посуды. Он направил на нее бинокль 10 × 50, но не воспользовался оптическим прицелом. Визуальные эффекты представляли небольшой интерес по сравнению с аудиосистемой – я бы не сказал этого в ухо Барсуку, но микрофон был удачно расположен на грязевой косе и хорошо замаскирован. Аппаратура была хорошей, качество звука - прекрасным, но их язык был труден для него, потому что они, мать и дочь, говорили не на классическом, а на местном наречии. Каждый раз, когда она хотела еще одну вешалку, он понимал, что рубашка маленького мальчика плохо выстирана, а девочка порвала юбку, играя на улице. Он должен был верить, что ключ к разгадке будет ему дан.

Детеныш не спал. Положение было неравным. Барсук мог проспать целых три часа, пока Фокси был на охоте. Когда Фокси спал, Барсук толкал его локтем, если во внутреннем дворике шел разговор. Его разбудили, когда Инженер вышел из дома на рассвете и принялся расхаживать у кромки воды, наслаждаясь сигаретой и обсуждая футбольные результаты с двумя охранниками. Его снова разбудили, когда подъехала машина и громила Мансур повторил предупреждение о том, чтобы держаться подальше от центра Ахваза, затем спросил, как прошел день Инженера. Он увидел пожатие плеч и услышал замечание о ‘встречах, весь день - встречи’. И был задан вопрос о чемодане, но он не расслышал ответа и предположил, что жена одобрила это. Затем ему снова разрешили поспать. Дважды его тыкали локтем и говорили, что он храпит. Фокси, как обычно, каждые полчаса тыкал Барсука кулаком в бедро, чтобы разбудить его, а затем лгал, что разговаривал или кряхтел во сне. Если Фокси не мог отключиться на три часа, будь он проклят, если Барсук будет спать без перерыва.

Да, это было бы неплохо. Были бы кивки и подмигивания, делались бы намеки, но тайна, определяющая, где он был и почему, была бы сохранена. Его представят как человека, который перешел на территорию оппозиции, который жил в условиях совершенно экстраординарных лишений, был свидетелем массовых убийств и спасся, победил. Он рассказывал о навыках и дисциплинах, необходимых для достижения поставленных целей. Кто был с ним рядом или он был один? Его могли спросить об этом. С ним был новичок, что–то вроде шерпа, который – в основном - подбирал снаряжение. Ему бы это понравилось, и его бы чествовали. Элли была бы горда и... Белье висело на веревке, ветра не было. Мух стало больше, чем раньше.

Мухи, которые были плохими накануне вечером, исчезли с наступлением темноты и сменились комарами. Теперь, при ярком солнце, комары исчезли, и вернулись мухи – большие ублюдки. Они гудели и ощупывали сетку на камуфляжном головном уборе, а также запекшуюся от грязи кожу его рук. Он подумал, что это замечательно, что они не разбудили Барсука, что он мог спать из-за их настойчивости. Ночью Барсук достал из шкуры мешки с дерьмом и бутылки из–под мочи, заполз на животе в заросли тростника, вырыл небольшую ямку – у линии воды, - закопал пакеты и опорожнил бутылки. Без пакетов мухи должны были вызывать меньший интерес. Так не получалось. Они налетали стаями и искали пути через сетку к его ушам, рту и носу, садясь на руки. Он почувствовал укол, когда они укусили, но не мог помазать себя репеллентом: это придало бы чужеродный запах.

У нее была веревка, заполненная бельем. Элли часто просила его опорожнить стиральную машину и разложить их вещи на веревке, когда она спешила на работу, делала макияж или опаздывала. Для него было обычным делом гладить свои рубашки и ее блузки. Он научился гладить после того, как уехал в Лондон, оставив Лиз на севере с детьми, и делал это хорошо: Элли иногда была слишком занята сверхурочной работой в военно-морском отделе закупок, чтобы приходить домой пораньше и гладить. Довольно часто Фокси готовила ужин.

Он подумал, что она была бы красивой женщиной, если бы ее не подкосила болезнь. Она была довольно высокой, не казалась карликом рядом со своим мужем. Линзы показывали ее фигуру, когда она двигалась, и халат плотно прилегал к ее телу. С расстояния пятидесяти-семидесяти пяти ярдов она показалась бы красивой, с волевым носом, хорошими скулами и властным подбородком ... Совсем другой, когда он наблюдал за ней через десятикратное увеличение. Более резкие линии, большая сутулость в плечах и морщинки у рта, когда она поворачивалась или поднимала руку с одеждой или вешалкой. Он почувствовал твердую решимость выполнить основную задачу. Он наблюдал за ней. Это было то, что он делал хорошо.

Эбигейл Джонс не была знакома с Леном Гиббонсом. Она предположила, что, поскольку он был "старой школы", он переехал бы на временную квартиру, в лондонский клуб или на раскладушку, где бы ни устроил свой операционный центр, и что он ходил взад и вперед, даже курил одну сигарету за другой, ожидая телефонного звонка.

Это было три года назад, незадолго до того, как ее отправили в Ирак, когда у нее заканчивался срок службы в Лондоне, она выходила из столовой, и сопровождавшая ее пожилая женщина, которую она знала по Балканам, театральным шепотом похвалила мужчину, который казался пожилым и безучастным, у стойки, а затем отодвинул его поднос.

Телефон не зазвонил бы, потому что она не отправляла сообщения. Не должно было быть ни радиосвязи, ни спутниковой связи, кроме передачи информации, отнесенной к категории ‘критической’. У нее не было ничего важного, о чем можно было бы сообщить.

Эта женщина, Дженнифер, известная своей нескромностью, жила в Белграде, когда Эбигейл работала в посольстве Сараево, и они подружились, хотя и на расстоянии, когда проводили выходные на хорватских пляжах. ‘ Когда приедешь в Багдад, дорогая, не выкручивайся, как тот парень в молодости. В этом ненавистном месте любят действовать по сценариям с единственным шансом. Хороший человек, приятный мужчина, и они сказали, что он действительно способный. Он был продвинутым, на нем лежала ответственность. Такая печальная история. Так и не оправился полностью, как гниль в яблоневом саду, и это было тридцать лет назад. ’Сплетни были запрещены, смертный грех. Эбигейл спросила, что этот человек сделал и где он это сделал. Дженнифер усмехнулась и отказалась развивать свою историю – за исключением того, что рассказала ей, что этим человеком был Лен Гиббонс, навсегда оставленный, как кусок плавника, высоко и сухо, когда начался прилив. Они расстались, разошлись в разных лифтах на разные этажи, и она забыла об этой истории, пока шесть лет спустя ей не сказали, что Лен Гиббонс опубликует ее репортажи, когда появятся новости, достойные внимания.

Вряд ли ему захочется узнать, что она лежала на песке, завернутая в москитную сетку, а ее огнестрельное оружие лежало на земле рядом с ней, пристегнутое шнурком к запястью. Вряд ли его беспокоило, что она почти не спала, и что Корки и Хардинг, Хэмфист и Шэггер спали бы меньше, что те, кого она с гордостью называла мальчиками Джонсами, использовали две сигнальные ракеты и "тандер флайш" и поддерживали своего рода периметр. Это была не атака, а ползучее проникновение, скрип натянутой проволоки, когда заграждения, и без того провисшие, были сровнены с землей. Вспышки остановили их, удержали в тени на краю светлого озера. Вспышка грома рассеяла их, отбросила назад. Хамфист был тем, кто знал большую часть этого сектора, и он утверждал, что читает мысли мадана. ‘ Вы можете дать этим ублюдкам – извините, мисс – вспышку, и все будет в порядке. Если дело дойдет до того, что мы будем жаловаться на свинец, нам придется уволиться. Сигнальные ракеты и фотовспышка стабилизировали работу в течение ночи, и с первыми лучами солнца Корки убедил ее открыть сокровищницу. ‘ Мы не можем перестрелять их всех, мисс, иначе это будет хуже, чем Кровавое воскресенье. Мы должны попытаться их купить. Сделайте это как аукцион – начните с малого и торгуйтесь, как на базаре. Они все Али-бабы, мисс, и не забывайте об этом.

Она могла представить его: она видела его один раз в столовой и еще пару раз, когда он был рядом с ней, когда она выходила из автобуса недалеко от входа в Тауэрс. У него был отягощенный вид, вид обремененного мужчины: она определила бы это как бледность лица, растрепанные волосы, шаркающую походку, слишком свободную одежду и, прежде всего, настороженность, ощущение, что он остался за пределами любого существующего круга. Дженнифер говорила о ‘только одном шансе’. Именно там сейчас находилась Эбигейл. Единственный шанс заставить это сработать – чтобы она могла оправдать редкий интерес к Лену Гиббонсу, который ждал ее звонка.

Она достала двадцатипятидолларовые банкноты из своего пояса для денег, который носила на талии. И почти сразу, вынимая банкноты и отрывая их от пачки, она хихикнула – но про себя. Это оставило вмятину на его коже: она не сняла свой пояс с деньгами, когда была рядом с ним. Пряжка поцарапала его плоть ... Ни о чем не жалею. Казалось, он не заметил, что они вдавились в его плоский мускулистый живот. Она спустилась к воротам, Шэггер зевал позади нее, а Корки был на полпути между ними и машинами. Хамфист и Хардинг были достаточно близко к "Паджеро", чтобы завести их, и быстро. Она подозвала двадцать мужчин, которые, по ее мнению, были старше ее, и вложила в каждую из протянутых ей ладоней по пятидолларовой купюре. Ее собственные предки столетием раньше, возможно, раздавали бусы или что-нибудь блестящее ... Она зажала в кулаках по записке. Грубость унизила ее. Затем она попыталась убедить их отправиться домой, вернуться к хижинам, построенным из тростника, и плавучему острову, который делили с водяными буйволами, которые давали им навоз в качестве основного топлива для отопления и телевизор высокой четкости. Пять долларов были мизерными. Ни одна из них не сдвинулась с места.

Тремя десятилетиями ранее настала очередь Лена Гиббонса – если верить слухам Дженнифер – получить ‘только один шанс" и "воспользоваться им‘. Она подумала, что теперь ей представилась отличная возможность присоединиться к его команде. Толпа у ворот за те полдня, что прошли с тех пор, как она раздала мелочь, увеличилась вдвое. Угроза, когда наступал следующий пояс тьмы, была, вероятно, вдвое больше. Она не могла заставить мальчиков отвезти ее обратно в аль-Курну и попытаться снять комнаты в единственном здании в городе, расположенном на берегу большой реки и рядом с мертвым деревом, которое называлось ‘Древом жизни’. Одно из движений шиитских фанатиков контролировало это здание. Альтернативой было покинуть стройплощадку, выехать на насыпь и припарковаться там, где их было видно за десять миль или больше. Она не могла вызвать дружественный британский взвод и поручить им обеспечивать безопасность, потому что британцы сейчас были в Афганистане, а морские пехотинцы, парни из Форт-Брэгга, тоже сменили войну, вышли из своего последнего боя с припевом ‘Скатертью дорога в это гребаное место’. Больше быть было некуда. Это был ее "единственный шанс", и она полагала, что Лен Гиббонс, который был далеко и рисовал, поймет.

Она спросила мальчиков, сколько, по их мнению, ей следует выложить.

Она вернулась в дом, задрала халат – изобразила басрскую шлюху - выложила еще двести пятьдесят американских долларов и разделила банкноты на десять частей. По двадцать пять долларов за штуку и требование каких-нибудь действий.

Это была слабая рука, худшая.

На этот раз справа от нее был Корки, а слева - Хамфист. Она снова позвала старейших мужчин, вместе с теми, кто носил одежду из лучших материалов, и попросила предоставить им пространство, необходимое для успешного наблюдения за дикой природой. Корки сказал, что они не могут находиться дальше и выполнять свою работу. Хамфист сказал, что любой парень на остром конце должен верить в честность людей, оказывающих поддержку. Она протянула деньги, повторила мольбу и пошла обратно к зданию.

Она была крепкой девчонкой. Эбигейл Джонс, получившая образование в монастырской школе университета из красного кирпича, садилась на автобус только в пасмурную погоду и почти каждый день бежала на работу в Лондон по набережной, а потом снова домой. Она могла спать на забрызганном дерьмом бетоне, шагать и шагать – и чуть не расплакалась. Прибывали новые, и никто не уходил, и у некоторых теперь были винтовки. В этих краях любой мужчина с яйцами имел доступ к винтовке.

- Как вы думаете, сколько у нас времени до того, как мы их вытащим? - спросил Хардинг.

Она пожала плечами.

- Что нам делать, мисс, - спросил Шэггер, - когда начнет прибывать эта толпа?

-Дай мне подумать об этом и дай мне немного гребаного пространства.

На переднике в лучах солнца сияли два Черных ястреба. Одна из бригад находилась в пристройке, где в комнате были двухъярусные кровати и достаточно толстые жалюзи на окнах, чтобы скрыть яростные солнечные лучи. На них должны были быть наушники, чтобы рев кондиционеров не мешал им спать. Вторая команда, четыре человека, находилась в комнате отдыха пристройки и развалилась в мягких креслах. Они переживали последние дни существования империи, и до окончательной эвакуации из бывшей колонии оставалось всего несколько недель, так что оставалось совсем немного, разве что скудные силы. Здания, которые они занимали, были обветшалыми, краска на них облупилась, и ремонту они не подлежали. Они неизбежно уловили настроение ‘сокращения численности" и приклеили в своих шкафчиках на базе в Багдаде карандашное изображение змеи, разделенной на сегменты, по одному на каждый день, который они будут отбывать на этой должности. Большая часть теперь была заполнена, и осталась только часть хвоста.

Эта команда, которая не спала и предположительно была готова вскочить со стульев в джип с открытым верхом и поднять птицу в воздух в течение трех минут после звонка, обнаружила, что это задание завалено вопросами без ответов. Четырехлопастный двухмоторный вертолет с подъемной силой, классифицируемой как "средняя", был рабочей лошадкой американских вооруженных сил и перевозил припасы – готовые обеды, химикаты для уборных, местных хакеров, ищущих несуществующие истории, – а также летал с подразделениями спецназа. Это было надежно, летало как мечта, доставляло меньше хлопот и меньше огорчений. Но теперь американские военные усилия были свернуты, войска превратились в заплеванную и отполированную чушь в лагерях, так что парням из двух бригад, как правило, было просто до чертиков скучно. Каждая птица, каждый экипаж, могли поднять дополнительно одиннадцать солдат в полном боевом снаряжении. Они были в режиме ожидания, но не знали, когда их вызовут и кого они заберут; им не было указано точное место эвакуации. Новый, выведенный с заводов Сикорского, Black Hawk вернул их налогоплательщикам, как минимум, 14 миллионов долларов. Это было дорогое оборудование, которое стояло на асфальте перед пристройкой, и "готовая" команда ждала, когда ей что.

Никто не пришел.

Обычно, когда задействованы силы специального назначения – инфильтрация и эксфильтрация, – толпы мужчин и женщин-связных слоняются поблизости, их мобильные телефоны звонят, а связь занята. Таковых не было.

Пилот Эдди читал комиксы, а его второй пилот Тристрам переворачивал страницы Библии, Ветхого Завета. Бортовой стрелок Дуэйн, обученный обращаться с пулеметом калибра 7,62, изучал книгу–головоломку, а Федерико, у которого оружие находилось по правому борту кабины, углубился в авиационный инженерный журнал. Их никто не потревожил.

В любой другой раз, когда они выполняли подъемы для сил специального назначения, рядом находился кто-то, проверявший каждые несколько минут, что их планы полета готовы и понятны, что они знают, где находятся все пилоны с провисшими электрическими кабелями и под которыми они могут пролететь, и что огневая мощь "Хеллфайров" и пулеметных лент была испытана. Они даже требовали проверить запасы топлива в баках. Их никто не беспокоил.

Все, что им сказали, - это то, что на зеленую трубку поступит телефонный звонок, и голос сообщит координаты местности, находящейся примерно в шестидесяти километрах отсюда. На таком расстоянии, двигаясь на восток, они окажутся у границы с Ираном.

Они читали, убивали время, ждали.

Барсук держал ее в своих очках. Затем, насторожившись, он развернул их, описал ими полную 90-градусную дугу и поднял бульдозер.

Большая заводская машина с ковшом спереди выехала из-за казарм и теперь двигалась вдоль насыпи справа. Ему показалось, что он понял. После полудня, когда солнце палило в полную силу, запах стал слаще, отвратительнее и, казалось, в течение последнего часа висел в воздухе совсем рядом с ним. Тот, кого они называли головорезом, Мансур, повис на внешних ручках кабины.

Барсук не спал большую часть ночи и позволил пожилому мужчине поспать с того момента, как в доме погас свет, до рассвета, дал ему проспать шесть часов, прежде чем разбудить его и начать процедуру трехчасового включения и трехчасового выключения. Он позволял ему спать, за исключением тех случаев, когда храп становился слишком яростным.

С первыми лучами солнца, серыми и почти холодными, когда солнце еще не выглянуло из-за горизонта, покрытого верхушками тростника и водными просторами, Барсук выполз из укрытия, позаботился о том, чтобы поправить укрытие из сухого тростника, затем отошел и, лежа на животе, обследовал голую землю. Он был в камышах и видел, где от насыпи отходил отрог, ведущий к тому месту, где они устроили укрытие. Затем он добрался до открытой воды, и слабый свет бросил блики на тела в воде. Они уже были опухшими, отвратительными – запах нарастал и не рассеялся в ночной прохладе. Теперь, в середине дня, он представил, что трупы будут еще более раздутыми. Он понял, что людям было поручено найти и похоронить их.

На рассвете он увидел плавающие тела с тучами насекомых над ними, а в середине дня увидел бульдозер. Ему больше ничего не нужно было видеть. В этом маленьком уголке мира, вдали от всего, что он испытывал раньше, людей могли застрелить, бросить в могилу, а улики закопать. Бульдозер скрылся из виду, звук отдалился и стал тише ... В некотором роде это было то, что они делали со своими собственными. Что бы они сделали с теми, кто вторгался в их пространство и дела, нарушал границы дозволенного и шпионил - он читал о шпионах. Во время последней войны шпионов вешали в Лондоне, казнили на электрическом стуле в США, вели маршем к виселице в Сирии с плакатом на шее, изобличающим израильский шпионаж, и в камеру казни в тюрьме Сугамо в Токио: Рихард Зорге, коммунистический агент, шпионивший против Японии от имени российской разведки, который отрицал все, что знал о нем ... отрицал все, что знал. В этом было что-то особенное. В такую жару его почти сотрясала дрожь. Страх? Предчувствие? Он списал это на пот, струившийся у него по пояснице, там, где были пальцы Альфы Джульетты. Отрицал все, что знал: там, в Шотландии, с театром в этом доме и заливом с разбивающимися волнами, холодом, дождем и воем труб, отрицание казалось неважным.

У него были мухи и запах, солнце, отражающееся от воды, ослепляющее его, и миражная дымка.

Она вернулась. Его рука замерла, готовая разбудить Фокси.

Ее мать последовала за ней, но держалась в тени перед домом. Барсук считал ее красивой, царственной, но обреченной. В бинокль он видел, каких усилий ей стоило пройти от патио до кромки воды, затем маленькие цветные пятна на земле у ее ног: цветочная клумба. Барсук выругался. Она разбила клумбу, и несколько недель назад на ней были бы яркие краски. Напротив дома был водопровод, а во внутреннем дворике валялся выброшенный шланг. Он счел разумным, что кран не был открыт и шланг был направлен на цветы – возможно, на любимую герань его матери - с тех пор, как ей поставили диагноз. Бывший солдат пехоты, с которым он работал, однажды сказал, что шок распространяется в жизни примерно так же, как ручная граната перекатывается, подпрыгивает и беспорядочно скользит по полу в бункере или узкой траншее. Так было бы, когда им сообщили новость. Он подумал, что продолжать поливать цветы было бы пустой тратой времени и энергии.

Она пленила его.

Она сидела одна у воды, недалеко от пирса. Дети еще не вернулись из школы, мать была в доме, а громила возился с бульдозером. Охранники не захотели к ней приближаться. Барсук разбудил бы Фокси, сильно толкнув его локтем в грудную клетку – там, где это могло быть больно, – если бы кто-нибудь подошел к ней поближе и заговорил.

Она наблюдала за птицами. Знала ли она, что люди, собиравшие гильзы от артиллерийских орудий, были застрелены – как он предположил, за то, что находились в запретной, чувствительной зоне, – затем выброшены, а теперь их забирает бульдозер, чтобы закопать в яму? Знала ли она, что это была цена за строгую охрану вокруг нее? Ее работой было разминирование. Для Барсука мир играл в загадки.

Что с ней будет?

Он не работал в Северной Ирландии. Он был слишком молод, и война там закончилась прекращением огня к тому времени, когда он прошел обучение и начал действовать. Он встречал достаточно людей, знавших эту Провинцию. Десантник с холмов над Бреконом, когда Барсук был с ними на учениях, говорил о том, чтобы обеспечить дополнительную защиту для хендлеров, когда они встречались с потенциальными информаторами –зазывалами – в тени парковок пабов, в пустых затемненных местах злачных мест. Они сказали, что всегда шел чертов дождь, когда делалось предложение о предательстве, предпринимался подход. Кто–то, по словам десантника, выплюнул это, кто–то заколебался, а кто–то поднялся на борт - окровавленный взбежал по трапу ... Потом - вот в чем загвоздка - им пришлось вернуться и сказать жене, что они переходят на другую сторону и забирают королевский шиллинг. Он не забыл тот ночной разговор. Если бы ее муж принял сделанное предложение и она перенесла операцию, их ждала бы новая жизнь и выздоровление в английском приморском городке или пригороде любого города Соединенных Штатов. Во-первых, как этот человек отреагирует на запретприближаться? Барсук не мог сказать, не мог себе этого представить. Но он был уверен, что мистер Гиббонс, Босс, держит руку на пульсе.

В этой женщине было, решил он, что-то абсолютно элегантное. Что-то в высшей степени достойное. Ему было бы трудно объяснить свои мысли.

Она смотрела на воду. Он наблюдал за ней через бинокль с десятикратным увеличением, и были моменты, когда ему казалось, что она смотрит прямо на него, должна видеть его. Жара в скафандре истощала его, и он изо всех сил старался сохранить концентрацию. Ему нужно было допустить воду до конца - и в ушах у него стояли звуки ряби, бьющейся о опоры пирса, и скрежет лодки о доски. Ему показалось, хотя и не было уверенности на высоте более двухсот метров, что по ее лицу текли слезы.

Барсук, по правде говоря, не мог отвести от нее глаз. Он не знал, как отреагирует на такое обращение ее муж, предполагающий, что хирург способен сотворить чудо.

Они провели еще несколько военных игр в лагере. В течение всего утра рассматривался теоретический сценарий штаба-командования американского вторжения, продвигающегося с иракской территории по фронту к югу от эль-Курны и к северу от Басры. Роль Инженера заключалась в описании нового поколения снарядов взрывной формы, их применения и воздействия на бронетехнику противника, а также сил любых ‘пуделей", которых Великий сатана мог привести в порядок. Они не останавливались на обед, но сделали перерыв на кофе.

Когда он будет в отъезде?

И снова он оказался рядом с бригадиром, который отвечал за этот сектор.

Он поморщился. Чемодан был у него, и они ждали окончательного подтверждения маршрута ... очень скоро.

После остановки на перекус они должны были отправиться в район контратаки, и Инженер подготовил документ о ценности отвода колонн бронетехники к указанным дорогам, где бомбы могли быть более эффективными и сконцентрированными. Он говорил о ценности ограничительных точек, в которые будет втягиваться броня. Он процитировал бы непропорциональный успех защитников хорватского города двумя десятилетиями ранее, которые устроили засаду основным боевым танкам, поразили первый в колонне одновременно с последним, а затем, на досуге, уничтожили барахтающихся тварей, которые не могли маневрировать. Он бы сказал, что это могли бы сделать гражданские бойцы, если бы у них были только зачаточные навыки ведения войны. Он рассказывал своей аудитории о том, как взрывные устройства, изготовленные под его руководством с минимальным использованием металлических деталей, вместо них использовались пластмассы, керамика и формованное стекло, повлияли на моральный дух подразделений, и приводил их в качестве призыва к сплочению вывод о том, что одному пострадавшему без ноги или руки потребовалось четыре человека, чтобы вытащить его с места взрыва, и вертолет, чтобы доставить его в тыл. В конечном счете, когда один человек ковылял по главной улице своего родного города, а мирные жители, живущие там, наблюдали за ним с сочувствием, поддержка войны иссякала. "Пусть они придут, пусть они встретятся с нами лицом к лицу, пусть они почувствуют запах поражения", - заканчивал он.

Ему было нелегко выступать перед публикой, и он попытался запомнить, что он скажет и как это произнесет, но бригадный генерал прервал его размышления. Одобрила ли его жена это дело?

Она не взглянула на конверт, отказалась открывать его, не стала обсуждать с ним, какую одежду ей следует взять - какое бы место назначения ни было выбрано для них. Она просидела в своем кресле на кухне большую часть вечера после того, как дети легли спать, пока он рассказывал им больше о принце Коршиде и его братьях: о том, как он спустился на дно глубокого колодца и нашел там девушку непревзойденной красоты. На ее коленях лежала голова дева, змеи, которая мерзко храпела. Принц спасет девушку, но это будет на следующий вечер. Он не сказал, что напряжение испортило настроение в его доме, и не признался, что она бросила ему ответный удар: ‘Если Бог говорит, что это произойдет, то так и будет. Вы пытаетесь воспрепятствовать воле Бога временным облегчением? Лучше умереть тихо, с любовью и в мире, чем гоняться за еще несколькими днями жизни. Оправдано ли наше сопротивление этому?’ Ее мать молча наблюдала за ними, и он ничего не ответил, а пошел рассказывать эту историю детям.

-Моя жена считает, что это очень хороший случай.

‘ Ее моральный дух? Ее отношение?

‘Очень позитивно. Она сосредоточена на получении лечения, необходимого ей для выздоровления, и очень благодарна тем, кто дает ей такой шанс".

Инженеру редко доводилось разговаривать на личные темы со старшим офицером Корпуса стражей Исламской революции. Он знал важность этого человека в областях военной ответственности, а также потому, что документы, касающиеся болезни Нагме, должны были быть подписаны его именем. Точно так же, как этот офицер закупил для него самое сложное и новейшее электронное оборудование из США, доставленное ему через контейнерный порт Дубая, у него была власть организовать финансирование такой поездки и последующее медицинское обслуживание.

- Ты важен для нас, брат.

Другие люди в форме терпеливо стояли позади бригадира, ожидая возможности поговорить с ним, но он отмахнулся от них. Это было короткое, отрывистое движение, но безошибочное.

-Я многое знаю о тебе, брат.

‘ Конечно. Я принимаю это.

- Ты живешь у воды, недалеко от границы.

‘Это был дом, который выбрала моя жена еще до постановки диагноза, и место редкой красоты, рядом с командным пунктом. Здесь очень спокойно, и...

- Могу я дать совет, брат?

‘ Конечно. Для меня было бы честью получить его.

Что было правдой. Советы не даются легко и не игнорируются, когда их дает человек с таким стажем.

Резкие слова, маска озабоченности исчезла. "Ты не можешь вернуться туда".

‘ Простите, я вас неправильно понял? Там моя жена...

Резкое прерывание. ‘Жива ли твоя жена или мертва, счастлива ли она там, любит ли она смотреть на воду и считать комаров - это, брат, не имеет значения. Такого ценного человека, как ты, следует лучше защищать. Ты туда больше не вернешься.

Этот бригадир проработал на месте около четырех месяцев. Инженер плохо знал его. Он не мог спорить, возражать или оспаривать. Если она выживет, то будет опустошена. Было немыслимо, чтобы он оспаривал решение столь высокопоставленного офицера.

-Конечно.

Холодная улыбка. ‘Я бы посоветовал вам, если американцы вторгнутся, отправиться в самую глубокую нору, которую только сможете найти, вырытую лисой, и поселиться в ней. Прячьтесь так долго, как сможете, и выходите, когда у вас будет новая личность. Если придут американцы, ударная волна, скорее всего, свергнет режим Исламской Республики. Править будет революция. Ты смотришь CNN, брат? Ты не смотришь. Ты хороший, патриотичный и дисциплинированный. Я смотрю CNN и вижу демонстрации в Тегеране, Исфахане, Ширазе и Мешхеде. Мы атакуем веб-сайты и ссылки на мобильные телефоны, но мы не можем предотвратить утечку изображений за пределы наших границ. Мы можем вешать людей, оскорблять их и сажать под замок, но когда восстание охватило страну, его нельзя повернуть вспять. Есть выражение ‘карточный домик’, и я боюсь, что именно такими мы и станем. Мы создаем мучеников, мы стреляем в безоружные толпы, но мы не запугиваем массы. Когда придет их время, когда наша власть будет подорвана, они восстанут, как восстали толпы в последние дни императорской семьи. Чиновники, обслуживавшие Павлиний трон, были расстреляны командой, зарезаны ножами или повешены в тюрьме Эвин. Если наш режим рухнет, а я все еще буду здесь, я полагаю, меня выведут к ближайшему уличному фонарю и бросят веревку. Меня повесят, как и большинство из нас, собравшихся здесь сегодня. Мы кажемся неуязвимыми, но сила часто иллюзорна. Ты, брат, может быть, был бы сейчас на фонаре рядом со мной. Брат, если придут американцы, многие ли из вас столкнутся с перспективой перекинуть веревку через рычаг уличного фонаря и будут обмениваться информацией, чтобы уберечь свою шею от растяжения? Что может быть лучше для предоставления информации, чем личность человека, разработавшего бомбы, которые подорвали военные усилия Великого сатаны в Ираке? Один американец однажды сказал о сербах, на которых охотились и обвиняли в зверствах: "Вы можете бежать, но вы не можете спрятаться’. Это была популярная фраза. Она пугала людей, запугивала их. Тебя назвали бы по имени, меня назвали бы по имени, и большинство мужчин в этой комнате были бы названы по именам.

‘Конечно, есть решение проблемы падения режима и мести бывшим влиятельным людям. Я могу уехать за границу. У меня есть разрешение вылететь в Дамаск. Под большим прикрытием я могу поехать в Дубай или Абу-Даби. Американское консульство в Дубае находится во Всемирном торговом центре, а посольство в Абу-Даби расположено между Аэропорт-роуд и Коуст-стрит. Если бы я шел по улице в холод, они не стали бы обращаться со мной как с другом, но они проявили бы ко мне уважение, и я бы избегал веревки, подвешенной к уличному фонарю. Если бы ты пошел по тому же пути, когда поедешь за границу, ты тоже был бы в безопасности от веревки. Мог бы ты сделать это, брат, чтобы спасти свою шею?"

Он увидел, что перед ним зияет ловушка.

Сначала, казалось, было сочувствие, затем была честность и, наконец, заговор. Он не был одним из них. Он не носил форму и не входил в ближний круг. Они были военными, а он - ученым в области миниатюрной электроники. Они использовали его. Поперек его пути могла лежать растяжка. Если бы он зацепился за нее, то попал бы в подготовленную яму.

Инженер сказал: "Я полностью предан Исламской Республике, ее лидерам и ее будущему".

Он был вознагражден улыбкой, медленной, но все более широкой.

Он продолжал: "Я предан моему Богу, моей стране и моей работе".

- Я надеюсь, что твое путешествие будет плодотворным, брат. Мы будем ждать тебя дома, чтобы поприветствовать и молить Бога о наилучшем исходе.

Бригадир отошел от него. Он понял, что над ним насмехались, а также, что его предостерегли от неразумных контактов за пределами Ирана. Он не мог вспомнить, когда раньше испытывал такой острый гнев по отношению к старшему офицеру Корпуса стражей Исламской революции. Они насмехались над ним и угрожали. В то время как они расхаживали по плацам, выстраивали своих людей поперек широких улиц, затем приказывали использовать дубинки или стрелять боевыми патронами, чтобы разогнать толпы, протестовавшие против того, что выборы были украдены, он – инженер Рашид Армаджан – создавал оружие, которое победило врага, который был сверхдержавой. Он не мог сказать бригадиру, чтобы тот шел трахать свою собственную мать, потому что этот человек должен был получить окончательное разрешение на поездку в поисках консультанта. Он почувствовал кровь на своей губе и понял, как сильно он ее прикусил, сколько боли перенес. Он вытер рот носовым платком, надеясь, что пятна не осталось.

Их вызвали на следующее заседание, и бригадир не попался ему на глаза, когда они возвращались в оперативную зону.

Барсук отдохнул, но не спал. Он съел немного печенья и немного выпил, испражнился в пакет и помочился в бутылку. Все это он проделал в шести дюймах от Фокси, не потревожив листьев, покрывавших шкуру. Он больше думал о женщине в пластиковом кресле на другом берегу, чем об Альфе Джульетте.

Она все еще была там. Она могла пошевелиться, а могла и не пошевелиться за те три часа, что он пролежал с закрытыми глазами, пока солнце все еще светило кристально ярко.

Ее дети были рядом с ней. Их игрушки были разложены. Ему показалось, что дети стали более сдержанными, менее хриплыми, чем накануне. Однажды девочка упала и закричала, а ее мать не пошевелилась, но вышла пожилая леди, вразвалку подошла к ребенку, подхватила ее на руки и прижала к себе.

Прогорклый запах висел между ними, вокруг них, без дуновения ветра.

-Что-нибудь случилось? Что-нибудь сказали?

Легкое покачивание головы Фокси, недостаточное, чтобы сбросить с него мертвое покрывало.

-Ничего?

Едва заметный кивок.

Мухи столпились над ними и садились ему на руки, когда Барсук поднял бинокль и настроил фокус так, чтобы видеть путаницу листьев и стеблей тростника там, где лежал микрофон, затем пронесся от набережной к казармам и нескольким солдатам, играющим в баскетбол, затем через пальмы. Он увидел главного громилу, растянувшегося на шезлонге, и поднял дом и детей, затем старую леди, которая стряхивала пыль с ковров. Он прошел мимо брошенной клумбы и подошел к креслу.

Барсука раздражало, что он дважды задал вопрос и не получил ответа, раздражало, что он счел необходимым вести голый, полуцивилизованный разговор – как будто это было его слабостью. У него были клещи на ногах – их могло быть три или четыре укуса. Если он сильно поцарапает поверхность и потечет кровь, зуд усилится. С ними приходилось мириться. Он не будет ерзать, доставляя Фокси удовольствие видеть его дискомфорт.

Он не гордился собой. Он не спрашивал, просто вытащил наушники из-под головного убора Фокси. Чтобы добиться этого, ему нужно было провести пальцами по лицу Фокси, коснуться его щек, затем подняться к макушке и потянуть вперед дугу, соединяющую наушники. Кто-то схватил его за запястье.

- На вводных курсах новобранцев, новобранцев-новичков, учат, что вежливость имеет значение?

Он вцепился в наушники.

‘ Если они этого не сделают, им следует провести тренинг для начинающих по основам поведения. Спрашивай, мать твою.

Он этого не сделал. Момент замешательства. Барсук держал наушники, а Фокси - его запястье. Три секунды, пять, десять. Барсук отпустил, и Фокси отпустил, и сумел поставить хореографию так, что ни один из них не был ни явным победителем, ни проигравшим. Ему дали наушники, и он небольшими, медленными движениями спрятал их под камуфляжную накидку. Он думал, что потерял высоту, которая казалась – по сравнению с его противником – несущественной. Что также имело значение, так это его собственная неадекватность. Он мог наблюдать за фасадом дома по ту сторону лагуны и отслеживать передвижения жены, ее матери, детей, офицера и других охранников, но если она заговорит, а на "олене" был он, ему придется прервать отдых Фокси. Ему было больно оттого, что он полагался на старшего мужчину, больнее, чем от укусов клещей.

Она была очень неподвижна.

Перед ней на воде сидели птицы, и они кормились, ныряя. Выдра подплыла вплотную к основной стене камышей: первая, которую он увидел в тот день. Он знал выдр с островов у западного побережья Шотландии. Только мельком, а затем он опустился, показав выгнутую спину и короткий хвост.

Он не думал, что она наблюдала за птицами или видела выдру. Во время его предыдущего дежурства пара свиней пересекла дорогу перед ним и переплыла бы через затонувший кабель от микрофона, выставив над водой только морды.

Свет изменился и больше не падал ей на лицо, но теперь сила солнечного света была больше с левой стороны, и ее щеки не были в его ярком свете. Барсук не мог сказать, были ли еще слезы. Возможно, ранее она слишком пристально смотрела на отражение солнца в лагуне, и ее глаза увлажнились. Женщина, руководившая кампанией по разминированию, могла быть сделана из сурового материала – или могла плакать в одиночестве из-за того, что случилось с ней, с ее мужчиной и ее детьми. Он не знал.

Фокси пукнул. Вокруг них витал отвратительный запах, остатки последнего Готового Блюда, которым они делились, – говядины в какой-то застывшей жидкости. Если бы кто-то перешагнул через них, он или она могли бы подумать, что намазали ботинок свиным дерьмом.

Он размышлял: другого способа выполнить работу, которую поставил перед ними Босс, мистер Гиббонс, не было. Они должны были быть там, брошенные на произвол судьбы, и ... Он наблюдал за ней.

Она не была женщиной торговца наркотиками, которую он когда-то держал под наблюдением день за днем, пока она бездельничала в летнем саду рядом со своим бассейном, почти не надевая одежды в редкую теплую неделю, и она не была одной из женщин из лагеря лудильщиков, которые стирали, бездельничали и курили, пока мужчины планировали ограбление, и она не была женщиной с волосами мышиного оттенка и бледным лицом, любовницей мужчины, жена которого находилась под пристройкой во внутреннем дворике и которую уводили в наручниках, когда копатель приближался. Он опросил многих женщин, которые были супругами цели, и не счел ни одну из них особенной или заслуживающей интереса.

Жена Инженера доминировала над любыми мыслями об Альфе Джульетте. Инструктор за последнюю неделю до того, как Барсуку вручили его Синюю книжку, подтверждающую его компетентность в наблюдении, сказал группе, что размышления о сексе, раздевании женщин, ведении с ними бизнеса отлично помогают сохранять концентрацию, необходимую в шкуре, когда высыхание краски может показаться интересным. Он сказал, что, безусловно, лучший секс в его жизни был, когда он лежал на животе, завернувшись в костюм Джилли, и ничего не происходило. Было бы неплохо вспомнить Альфу Джульетту – прекрасную, сильную девушку, которая не болтала, не казалась ищущей обязательств и, казалось, выбрала его по более веским причинам, чем то, что она неделю обходилась без него: непостижимо, – но он не мог вспомнить Альфу Джульетту сейчас. Он уставился сквозь очки на женщину, и поскольку он сосредоточился на всем знакомом в ней, он знал, какие гусиные лапки углубились в ее глазах. Ее дыхание казалось более тяжелым, а рот кривился, когда пронзала боль.

- Ты мне позвонишь.

-Да.

- Потому что без меня ты хуже, чем бесполезен.

Он не ответил.

- И держи ухо востро повсюду, - продолжал Фокси.

Принципиальный момент: он никак не отреагировал и продолжал смотреть на нее в бинокль. Он не подчинялся приказам мужчины постарше.

-Почему ты наблюдаешь только за ней?

Никакого ответа. Он удерживал фокус. Ее руки были очень спокойны, и ему показалось, что она безмятежна.

‘Ты стал мягок с ней, молодой человек’? Непрофессионально, если да.

Барсук хранил молчание.

Если ты был нежен с ней, просто помни, кто она. Она жена Рашида Армаджана, плохого ублюдка, создателя бомб и врага. Она делит с ним постель и, прежде чем заболеть, раздвигала ноги для парня, который целыми днями планировал следующее поколение мерзавцев, которые будут убивать наших парней в Ираке. Я ничего к ней не чувствую. Она бы содержала в порядке его дом, не оставила бы ему никаких забот в жизни, кроме разработки наилучшего способа взрывать, калечить и убивать войска коалиции. У него это неплохо получалось. Забыл, что сказал этот человек? "Небольшое количество умных и изобретательных людей способно так последовательно подставлять нас, что мешки с трупами продолжают возвращаться домой, а раненых с ранами они уносят в могилы ... Мы называем врага Браво. Рашид Армаджан - большой плохой Браво.’Вот что сказал тот мужчина. Она женщина этого мужчины, и то, что у нее в голове, для меня несущественно. Важно, что из-за того, что у нее в голове, он уедет отсюда. Ни меньше, ни больше. На случай, если ты забыл, молодой человек, церемонии в Вуттон Бассет, когда мертвые возвращаются домой, начались не с афганских солдат, погибших в бою. Они начались с Ирака. Мы не могли оставаться в Ираке из-за бомб, его бомб, бомб, изготовленных на производственной линии по чертежу Инженера. Моя Элли называет их героями, солдатами, прошедшими через этот город. Это фантастика, такая честь для этих солдат - видеть, как тысячи людей выстраиваются на улице в знак уважения. Только, к сожалению, они этого не видят. Они в коробке. Большое их количество было положено туда этим человеком и его талантом к изготовлению бомб. Из-за него все, что мы все можем сделать, это стоять на тротуаре и оказывать им уважение, что уже кое-что, но не так уж много. Многие из первых героев, которые прошли через это, были жертвами взрывов, его кровавых бомб. И, возможно, сейчас его снаряжение находится в Афганистане, я не знаю. Итак, я не испытываю к нему любви, и я не собираюсь смягчаться из-за нее. Моя Элли рассказывает о Вуттоне Бассетте и героях ... Ты улавливаешь, к чему я клоню?"

Резкий шепот. - Враг настолько серьезный, что мы собираемся обратить его.

Удивление, шепот. - О чем, черт возьми, ты говоришь?

- Это запрет.

- Значит, это запрет. Да.

‘ Я посоветовался с Боссом. Это их способ – на жаргоне привидений – описать подход. “Запрет” - это “подход”. Они надеются обратить его.

- Это то, что он тебе сказал?

– Они собираются обратить его, - сказал мистер Гиббонс, - как будто это дезертирство.

- Мне пора спать, - пробормотал Фокси. Разбуди меня, когда будет что-то, чего ты не сможешь сделать.

У нее были тонкие черты лица, и она сидела так неподвижно. Ее спина в кресле была прямой, и она смотрела прямо перед собой. Линия ее взгляда практически была направлена на него. К ней никто не приходил, ей не с кем было поговорить, и Фокси спала. Ветер набрал силу, и он слышал его шелест в камышах.

OceanofPDF.com

Глава 9

—Какого черта ты...

- Просыпайся. - Как обычно, когда Барсук ткнул Фокси локтем под ребра, он зажал рот старика ладонью - небрежно, но в качестве напоминания.

— Где я...

- В укрытии на болотах в Иране. Что еще тебе нужно знать? Мог бы дать тебе координаты, вот только ты, черт возьми, выронил GPS.

Голос просвистел в ответ, почти визгливо, сквозь зубы: ‘Я говорил, пока ты, блядь, меня не перебил: “Куда я смотрю?” Это был мой вопрос.

‘ Тебе не нужно никуда смотреть. Просто слушай.

Наушники уже были сняты с ушей Барсука. Он попытался передать их Фокси. Фокси пробормотал, что ему нужно отлить, он всегда так делал, когда просыпался. Барсук велел ему подождать. Кабель застрял в передней части костюма Барсука Джилли и застрял между вшитыми в него полосками материала и высушенным тростником. Нельзя туго натягивать трос в надежде, что он освободится сам собой, а он был под Бэджером. Они были в темноте, бедро к бедру, локти сцеплены, а окровавленные ноги почти переплетены. Их движения разбудили москитов, и под покрывалом, которое их защищало, начались конвульсии. Кабель не отпускался. Они обменялись оскорблениями.

-Будь осторожен, неуклюжий ублюдок.

-Используй свои пальцы!

-Как тебе это удалось?

- Если бы ты оставался чертовски неподвижен, я мог бы освободить его.

Барсук отложил свой прибор ночного видения. Был час перед рассветом. Его пальцы нащупали спутанный кабель. Фокси опустил голову, нащупал наушники и надел их на уши. Одному Богу известно, как, но зацепка троса оказалась возле паха Барсука, а голова Фокси оказалась на полпути туда. Время посмеяться? Голова Фокси переместилась в зону комфорта ниже грудной клетки Барсука. Его пальцы оказались под подбородком Фокси и легонько потянули. Фокси дважды сглотнул, затем кабель освободился.

Ему сказали бы, но он не спрашивал. Спросить означало бы продемонстрировать зависимость от старшего мужчины. И теперь он не получит ни одного комментария от Фокси.

Он снова устроился поудобнее, насколько мог. Трудно, пока Фокси пользовался бутылкой. От комаров не было никакого спасения, и когда они пересекали почти полную луну, они казались достаточно плотными, чтобы отбрасывать тень. Ночью они оба вышли из укрытия, и Барсук закопал еще несколько пластиковых пакетов. Он дошел до стены тростника справа от них, где она граничила с открытой местностью, и сделал там упражнения, пошевелил конечностями и размял спину. Фокси прошел дальше, почти до кучи грязи, но остановился, не доходя до гусениц бульдозера. Он мог пойти дальше Фокси. Всякий раз, когда Фокси выходил из укрытия, перевод реплик, передаваемых в доме, равнялся нулю.

Это было утреннее время, когда, по словам медиков, люди умирали - и хорошо известное криминальным подразделениям полиции как лучшее время для взлома входных дверей и подъема по лестнице, прежде чем удастся спрятать оружие, наркотики или документы. Объект вышел из парадной двери и начал расхаживать взад-вперед.

Она присоединилась к нему. Он, должно быть, уже выкурил свою первую сигарету, белый огонек в тускло-зеленом свете линз ночного прицела. На нем были хлопчатобумажные боксерские шорты и жилет, а на плечах у нее поверх ночной рубашки была накинута шаль, и она была босиком; он надел сандалии. Охранник, сидевший на пластиковом стуле у пирса, уже убрался восвояси, когда он появился, еще до того, как она подошла, – и Барсук разбудил Фокси.

Это должно было случиться очень скоро.

Они зарегистрировали пронос в дом нового чемодана – черного, без рисунка, который выделялся бы на карусели. Она поздоровалась с ним, и ее голос прозвучал в его ушах легко и ясно. Больше всего он боялся, что однажды на рассвете или вечером, в тот же день или на следующий приедет черный "Мерседес", водитель подойдет к двери, достанет чемодан и положит его в багажник. Жертвы забирались на задние сиденья, двигатель заводился, громила – офицер - и охранники выпрямлялись, пожилая леди махала из двери, дети стояли у нее на коленях, и машина трогалась с места. Куда? В какой аэропорт, с пересадкой на какой рейс? Этого он боялся больше всего.

Инженер говорил, а его жена слушала. Он курил, потом бросил окурок в воду. Он шел, держа ее под мышкой, а она опиралась на палку. На мужчине не было жира, и Барсук мог видеть ее контуры, грудь, талию и бедра, потому что с воды дул легкий ветерок. Ему было бы лучше видно в ночной прицел, если бы луна была меньше или зашла за горизонт.

Больше всего он боялся, что они с Фокси окажутся в переделке с пакетами, бутылками, едой, бергенами, клещами, комарами и мухами, а микрофон не уловит реплики о пункте назначения. Пройти через это и не услышать этого ... Это было больше, чем он мог бы вынести.

Они шли, а Барсук наблюдал.

Он описал этого человека, его высокомерие и властность, а также то, что сказал ему бригадир.

Он объяснил свое замешательство. Он спросил ее мнение: его дразнили, проверяли? Над ним издевались? Возможно ли, что Исламская Республика была карточным домиком, который можно было разрушить?

Он поддерживал ее, и она следовала за ним медленными шагами, но на своей палке опиралась тяжелее.

Относились ли они к нему с таким презрением, что ему понадобились угрозы из-за грозящей ему опасности дезертирства? Была ли сила режима настолько хрупкой? Он не знал, и не было на свете другого человека, с которым он поделился бы столь еретическими мыслями.

Почему это было сказано? Почему они сомневались в его патриотизме и преданности, в вере, которая руководила им?

Почему?

Когда ему больше нечего было сказать, она уперлась босыми пятками в грязь и развернула его лицом к себе. Свет отражался от воды и омывал ее. От всплесков уток пошла рябь.

‘ Это немыслимо. Сегодня ты увидишь этого офицера Корпуса гвардии. Ты не будешь кланяться перед ним. Ты встанешь во весь рост и скажешь ему, что его слова годятся только для того, чтобы сообщить, куда сбрасывается городской мусор. Мысль о том, что ты предаешь нацию, - вздор, и ты так ему и скажешь.

- Я скажу ему это в лицо.

- Это чушь, потому что ты не хотел меня бросать.

-Нет.

‘ Неужели они думают, что я, независимо от того, суждено мне жить или умереть, пойду с вами? Это непостижимо.

- Я скажу ему.

‘Я бы не поехала с тобой, потому что я бы не бросила своих детей. Если бы я прожила неделю, месяц, год или прожила свой полный срок, я бы не бросила их. Я скорее оставлю тебя, чем своих детей".

- Он также сказал, что из-за моей работы меня выследят и повесят, если режим падет.

- То, что может случиться с тобой, важнее того, что случится со мной?

Она пристыдила его, и он погрузился в молчание. Он почувствовал, что теперь она почувствовала ночной холод: ее била дрожь. Он обнял ее за плечи и повел обратно к дому. Он чувствовал ее кости. Все в его жизни вращалось вокруг режима Исламской Республики, который пришел к власти, когда ему было девять лет. Он ходил в их школы; подростком он слушал их мулл; он шел за гробом своего отца, когда процессия направлялась к кладбищу. Его отец погиб на минном поле, защищая ребенка режима, а его мать умерла от ран, полученных шрапнелью во время воздушных налетов на Сюзангерд. Он боролся за лучшие результаты в университете по специальности "электротехника" в Ахвазе и в течение тринадцати лет трудился за верстаком в лагере. Он изготовил устройства, выполнил то, что от него требовали, и теперь его дразнили, насмехались. Это было так, как если бы ему предъявили подозрение в государственной измене. Теперь у нее были твердые кости, и они выступали под углом к его руке. Казалось, с каждым днем с нее все больше спадает тяжесть. Он только однажды был за пределами Ирана.

Теперь он чаще думал об этом путешествии, о том, где он был и кого встретил.

Его путешествие было в столицу Венгрии Будапешт, курс обучения в Университете технологии и естественных наук длился два года, и он изучил области электронной инженерии, которые сослужили ему хорошую службу за рабочим столом. Он помнил свой страх перед уровнем употребления наркотиков и беспробудного пьянства, безудержными сексуальными аппетитами студентов. В качестве защиты от коррупции, осквернения он с головой ушел в работу ... И у него была девушка.

Теперь он все чаще думал о ней, потому что каждый раз, прикасаясь к своей жене Нагме, он ощущал остроту ее костей и верил, что ее жизнь ускользает. Он мало верил в иностранного консультанта. Романтика ушла. Похоть и любовь были напряжены до предела. В Будапеште жила девушка, которая никогда не старела, потому что была заперта в его сознании такой, какой она была тогда. Это был единственный раз в его жизни, когда он почувствовал себя слабым. Он тосковал по ней и, будучи девственником, испытывал новые желания. Ее звали Мария, она была из Австрии, изучала промышленную психологию. Иногда он очень смело садился рядом с ней за ланчем в столовой. Они ходили в кино в кампусе и держались за руки, а однажды пошли послушать, как пианист играет Шопена. Она пришла к нему в комнату однажды апрельским вечером, когда дни удлинились, распустились цветы и наступила весна. Он знал ее как добрую католичку и что она употребляет алкоголь. Ее родители развелись, и она надеялась, что после получения диплома будет работать на стекольной фабрике Swarovski в рамках программы поддержки работников. Она пришла к нему в комнату в студенческом общежитии: на ее блузке был глубокий вырез, юбка короткая, и он почувствовал запах шнапса в ее дыхании и духов. Она поднялась с его узкой кровати, схватила его за руки и попыталась стащить вниз. Он сильно ударил ее по лицу. Она ушла от него с бледным лицом, за исключением того места, где его пальцы касались ее щеки и ноготь поцарапал ей нос. После того дня он никогда не видел Марию Ольдорф, и в его памяти застыло ее лицо, ее потрясение и замешательство. Она была хорошенькой, и он страстно желал обнять ее, но не осмеливался. Теперь, когда тяжесть спала с костей его жены, он часто думал о ней.

Он увидел, что на краю тени Мансур наблюдает за ним. Они вошли внутрь.

Инженер проклинал себя за то, что подумал об этом, но она не была спасена. Это были сны, ложные рассветы. В его памяти отчетливо запечатлелись вызов, крайняя грубость, которые он бросил медицинской бригаде в Тегеране: почти намек на то, что они были крестьянами и неквалифицированными. Если бы он послушался, а затем вернул Нагме к ее детям, возможно, это было бы спокойное, любящее расставание, которому не предшествовало бы полное отчаяния путешествие. Но договоренности были достигнуты, и теперь их нельзя было отменить.

Луна зашла, но первые лучи еще не появились на горизонте, над дальними камышами и водой за ними.

Фокси снял наушники, затем подтолкнул их через небольшое пространство к Барсуку. Он ожидал, что его спросят, что он слышал. Вопросов не последовало.

Если бы его спросили, он бы беззаботно прошептал, что не услышал ничего важного. Это всегда заставляло следователей ждать перевода устного переводчика заявления подозреваемого из пятидесяти слов, когда в ответ приходил дайджест примерно из пяти слов. Он бы не сказал, что речь шла о "дезертирстве", отвержении и "отказе от семьи", о чем не могло быть и речи. Он мог бы добавить, что Инженер и его жена говорили друг с другом на качественном образованном фарси. Он мог бы вкратце обсудить, что Инженер сам станет мишенью, если режим рухнет и его связь с Корпусом стражей Исламской революции станет общеизвестной. Он мог бы закончить оценкой, исходя из высоты голоса Инженера и жены, состояния их морального духа, и он бы пришел к выводу, что ее нервы были на пределе и она была подавлена. Он ничего этого не сказал.

Его разозлило, что запроса не последовало – разозлило настолько, что он прошипел: ‘Не интересно? Разве ты не хочешь знать?

- Если бы мне нужно было что-то знать, ты бы мне сказал.

- Я подумал, тебе захочется послушать их разговор.

- Только если мне нужно это знать.

Наушники были сняты. Он почувствовал силу молодого человека рядом с ним, маленький ублюдок, расслабился и снова разогнал ветер. Кровавые мухи роились над оборкой его головного убора.

Дойдет ли у них до драки? Фокси прикинул, что шанс на это есть. Он закрыл глаза, подумал о сне и еще больше об Элли. Он задавался вопросом, где она была и что делала. Он мог бы выпить двухлитровую бутылку воды залпом, но это было нормировано, дисциплина, которую нельзя было нарушать. У них была вода, которую они привезли с собой – самым важным фактором веса в "бергенах" была вода. Только мысли об Элли могли очистить его разум от необходимости пить больше, чем было разрешено. Он прополоскал немного во рту, затем проглотил, но не проглотил. Он не мог вспомнить, когда ему в последний раз не нравился мужчина – ненавидел или отвращался от него – так сильно, как ему не нравился Барсук, и он думал, что это взаимно. Вероятно, их ссора была неизбежна. Тишина сомкнулась вокруг них.

Прошел последний час, прежде чем на горизонте на востоке появились серые пятна. Все они были измотаны и нуждались во сне. Никто из них этого не понял бы.

Это было время кризиса. Парни Джонс узурпировали ее власть. Она не отдавала приказов, не открывала рта и не делала предложений – она делала то, что ей говорили. Масштабы кризиса таяли перед ней на глазах.

Каждый из них – Хамфист, Корки, Шэггер и Хардинг – был одет в свои футболки: они залезли в свои сумки, достали их, сняли то, что на них уже было, и быстро переоделись. Масштабы кризиса сплотили их, сделали командой, а команде нужна униформа: в униформе рождается сила. Им платили за то, чтобы они защищали ее, и они будут это делать. Она передала им контроль. Она знала их, как мозоли на своих руках, достоинства и слабости каждого мужчины, но не могла сказать, кто из четверых станет лидером. Никто не знал. Для нее это было интересно, потому что разделение их обязанностей демонстрировало – по ее мнению – ошеломляющее доверие. Но их обучали как бойцов, когда доверие было безоговорочным, и теперь они сражались.

Она думала, что это средневековье. У Эбигейл Джонс были детские воспоминания о том, как она бродила по замкам, в основном мотт-и Бейли, на Валлийской границе - Ладлоу, Каус, Вигмор, некоторые из которых были руинами высотой по плечо, а другие - возвышающимися реликвиями, – а ее отец, адвокат, читал лекции о битвах, осадах, штурмовой тактике атакующих и отчаянных защитников, и она представляла себе латников, перебегающих от одной зубчатой стены к другой, чтобы отразить последний натиск, зная, что если линия обороны прорвана, стена падет, они уйдут с перерезанными глотками. У Шэггера были машины, Хардинг охранял вход в здание, а Эбигейл следовала за Корки или Хэмфистом.

Они гнались за тенями, пойманными лучами больших факелов. Это была не окончательная атака, а зондирование - и если они находили слабое место, они нападали и делали это с размахом. Толпа всегда знала, как вынюхать слабость, и она подумала, что толпа мужчин с болот – отравленных газом, разбомбленных, с опустошенной средой обитания и мертвыми буйволами – знала бы, как искать слабость, была бы чертовски близка к золотому стандарту в этом. Сначала тени держались в стороне, обнимая ничейную полосу между светом и тьмой.

Теперь они были смелы, и наступил кризис.

Они должны защищать здание, рядом с которым были припаркованы "Паджеро", и стараться расчищать подъездную полосу между ними и сломанным забором по периметру. Перед ними была знакомая дорожка, ведущая к откинутым воротам, но за ними, внутри комплекса, была темнота.

Первый удар нанес Хардинг. Его оружием был приклад винтовки М-16 Armalite. Двое появились, легко ступая и бесшумно, из тени и были в шаге от того, чтобы попасть внутрь здания, где находились снаряжение, вода и пайки, немного боеприпасов и достаточное количество гранат. Эбигейл, гнавшаяся за Корки, увидела их, и Корки выкрикнул предупреждение.

Это был переломный момент, потому что Хардинг ударил одного прикладом винтовки по яйцам, а затем ударил второго по лицу. Что-то вроде двойного удара – одно движение, две жертвы. Первый упал, и его вырвало к ногам Хардинга, возможно, вырвало на его ботинки, а второй отшатнулся, зажимая рот. Между его пальцами сочилась кровь, и ей показалось, что он, должно быть, выплюнул зуб. Первый акт физического насилия стал отправной точкой кризиса.

Она утратила контроль.

С ее стороны было бы величайшей дерзостью крикнуть: ‘Не стреляйте! Ради всего святого, не используйте боевые патроны’. Убийство было бы катастрофой. Ранение и госпитализация были бы катастрофой.

С синяками, отсутствующими зубами и ссадинами можно было справиться.

Им показали ножи, когда большая группа, шесть или семь человек, побежала к машинам с разных направлений – это было ближе всего к координации. Если бы первый удар ножа пришелся в цель и один из них упал, они были бы мертвы – все до единого. Смерть означала, что Хардинг никогда не вернется, чтобы увидеть тетю, которая вырастила его в трейлерном лагере, и никогда больше не получит соотношение цены и качества от русских шлюх в Дубае. Мертвой для Корки стала телеграмма в жилой комплекс в западном Белфасте, которую открыли старики, которых он не видел двадцать лет, и двое детей, у которых не будет отца. Мертвая ферма в мире Шаггера так и не была куплена и вновь заселена пожилой парой, породистые овцы никогда не паслись на полях с видом на горы. Погибла разведенная жена Хамфиста, получившая крупный чек от Proeliator Security и, возможно, зашедшая так далеко, что откопала его фотографию и поставила ее на сервант на неделю. И мертва была Альфа Джульетта – суррогатная мать мальчиков Джонс – никогда больше не смотревшая в лицо Барсуку, ничего не понимавшая, узнавшая еще меньше и видевшая в глазах послание самодостаточности и ни на кого не полагавшаяся. Это захватило ее ... И мертвая заставляла вонючих тряпичников ползать по ней и, вероятно, трахать ее тело. В лучах факелов виднелись ножи, которыми, возможно, потрошили крупного карпа или освежевывали мертвого теленка буйвола, или рубили тростник, из которого были построены их дома.

Альтернативой смерти было уволиться.

Если они уйдут, то оставят Барсука и Фокси, и миссия, на подготовку которой ушли месяцы, будет сорвана. Она вспомнила сержанта, который застенчиво объяснил, что его работа была рутинной, довольно скучной – он провел три с половиной часа на коленях, пока разбирал устройство, оставленное в неглубокой яме возле шоссе 6, обезопасил его и дал криминалистам возможность отследить образец ДНК и найти продавца фиников и подметальщика дорог. Она бы не сдалась.

Руки были на ней. Она почувствовала кислый запах изо рта и почувствовала, как длинные ногти впились в пояс ее халата, а затем давление толкнуло ее вниз. Рядом с ней в луче Шэггера блеснул нож, и, возможно, он был готов вонзиться в грудь Хэмфиста. Подошел Корки. У него был железный прут. Возможно, когда-то его использовали для укрепления заграждений из колючей проволоки. Корки был родом из поместья, где знания об уличных боях пришли примерно в то же время, что в начальной школе и к первому причастию. Он хлестал вокруг себя. Послышались стоны, крик. Руки были оторваны от Эбигейл. Лиц не было, только кисти, и на некоторых была их собственная кровь. Три ножа лежали в ряд. Они были на границе света факела Шаггера. Она узнала это. Они были вместе, чтобы придать друг другу смелости броситься вперед, и ножи были смело подняты. Если один из ее Парней падал, все было кончено.

За ножами собралось еще больше людей. Они затопчут Мальчиков и ее – их было так мало, четверо парней и их мэм, потому что мудрость гласила, что чем меньше тел на земле, тем больше шансов войти и выйти незамеченными. Она не стала спорить с мудростью – и лезвия ножей сверкнули. Она не знала, кто именно, но либо Корки, либо Хардинг бросили первую газовую гранату, и она покатилась среди них. Дым вырвался из баллона и окутал их. Это были бледные фигуры, окруженные белым облаком, и казалось, что они танцуют, задыхаясь. Была брошена еще одна граната, и облако сгустилось. Разглядеть их было труднее, но легко было услышать удушье и кашель.

Они забрали с собой своих раненых, пятерым из которых помогли добраться до ворот.

Она знала, что должна делать. У нее болела голова, а газ попал в глаза, заставляя их слезиться от рези в глазах.

Абигейл отошла от своих мальчиков и последовала за толпой мужчин к воротам. Она добралась до них и крикнула на хорошем арабском, что ей нужно. Она снова взяла на себя роль авторитета.

Она села в грязь и скрестила ноги посреди дорожки. Она ждала, пока они сделают, как она велела. Это была авантюра, как и все это чертово дело. Она ждала, и скоро должен был наступить рассвет.

Когда он узнает? - Спросил его Мансур. И застала его взволнованным, поскольку ему пришлось нырнуть обратно в дом, потому что там были бумаги, которые он читал рано утром, и он забыл положить их обратно в свой портфель. Знаешь что?

Мансур произнес это медленно, как будто разговаривал с сумасшедшим. Когда он узнает дату, в которую он путешествовал, и когда он узнает, куда он направлялся?

Дверца "Мерседеса" была открыта для него, и он бросил портфель на дальнюю сторону сиденья. Он сказал, что узнает об этом в тот же день – ему было обещано.

В доме было включено радио.

У офицера службы безопасности был прекрасный слух. Он понял, что жена Нагме не упаковала новый чемодан. Ночью его разбудил часовой, и он вышел полуодетый из своей комнаты рядом с общим общежитием казарм. Он видел, как они, омытые лунным светом, прогуливались у воды. Он понял, что эти двое были почти раздавлены. Ночью он подумал, что рана на его ноге зажила, и что разорванные мышцы и сухожилия хорошо срослись. Наблюдая, как они идут вместе, он размышлял о том, что скоро придет время, когда он снова сможет поступить на службу в "Аль-Кудс", в Ливан. Для меня было честью быть избранным защищать такого выдающегося инженера, и нельзя было сказать, что он легкомысленно относился к ответственности, но это не расширяло его кругозор. Водитель спросил его, какова была ситуация в то утро в центре Ахваза.

По радио передали сводку новостей.

Он мог ответить. Тем утром позвонил его отец. Повешение террориста накануне прошло успешно. На улицах были сотрудники милиции и Корпуса охраны; не применялось ни боевых патронов, ни газа; толпа спокойно разошлась после всего лишь одной атаки дубинками. Его отец сказал, что свидетелями повешения были родственники случайного прохожего, который погиб, когда взорвалась бомба, подложенная юношей; мать плюнула в приговоренного, когда его, дрожащего, поднимали на стул с петлей на шее и капюшоном на лице. Отец свидетеля сам бы отшвырнул стул, если бы его не удерживали. Его отец любил наблюдать за повешением . . . Его отец сказал, что на улицах было спокойно. Он сказал, что было бы безопасно выбрать более быстрый маршрут через центр города.

Он был удивлен. Вопрос потряс его. Никогда прежде его подопечный, Рашид Армаджан, не задавал подобного вопроса. Из-за открытой задней дверцы машины, словно спохватившись, спросили: "Верите ли вы, что правящий нами режим на самом деле похож на домик, построенный из игральных карт, который можно снести, разрушить?"

Офицер службы безопасности, истинно верующий человек, заткнул рот и, должно быть, выдал свой шок.

Инженер был резче: ‘Может ли режим рухнуть? Достаточно ли внутреннего инакомыслия и внешней агрессии в сочетании, чтобы сломить нас?"

Он почувствовал ловушку. Вопрос был близок к государственной измене. Мужчин и женщин вешали за государственную измену. Проверял ли вопрос его лояльность? В нем сомневались?

‘Можно ли свергнуть режим? Мы просто временные? Похожи ли мы на фашистов и коммунистов, на баасистов, на угнетение при апартеиде в Южной Африке и на...?"

Он, запинаясь, произнес: ‘Режим силен, это скала. Те, кто осуждает его и пытается предать, потерпят неудачу. Повсюду шпионы и опасность. Бдительность должна быть строжайшей. Говорю вам, если бы я столкнулся с таким врагом, он познал бы боль, подобной которой он никогда раньше не испытывал. Мы сильны".

- Спасибо. Ты хороший друг. Инженер тяжело опустился в машину, покачал ногами, и водитель закрыл за ним дверцу.

Мансур задумался. Он мог – и, скорее всего, должен – сообщить о таком разговоре. Кому бы поверили? Он сам, младший чиновник или человек, которого чествовало высшее командование бригады "Аль-Кудс" и который собирался отправиться за границу на государственное финансирование? Мог ли он косвенно обвинить такого человека в государственной измене? Машина свернула за угол рядом с казармами и исчезла, подняв за собой клубы пыли. При доносе на выдающегося человека всегда необходимо было быть уверенным. Он был готов колебаться.

Должно быть, это мать жены включила радио погромче, потому что она была частично глухой и страдала от того, что вражеская артиллерия обстреливала Ахваз.

Он подошел к своему креслу в тени и сел с биноклем в руках. Ему стало интересно, наступит ли тот день, когда Священный Ибис пролетит над камышами, окаймляющими лагуну, и сядет на обнаженную грязевую косу.

-Радио заглушило долгий разговор в машине, - отрывисто прошептал Фокси. - Я не могу слушать. Перед включением он сказал, что сегодня ему скажут “когда” и “где". Вот, пожалуй, и все. Для меня это будет немного сна.

Скоро он начнет храпеть.

Барсук почувствовал себя одиноким. Он потерял счет тому, сколько часов, дней и ночей прошло с тех пор, как их забрали из их жизни и увезли на север, в дом с видом на залив. Часы, дни и ночи с тех пор, как он встретил девушку, Альфу Джульетту, тоже слились воедино. Он взял наушники. Большая часть того, что они улавливали, было бормотанием радио. Жар внутри его костюма усилился, пот выступил ручьями, и он почувствовал слабость, вызванную недостатком физических упражнений. Те люди в доме с развалинами замка и воем труб были слишком далеки: он больше не мог вспомнить их лица. Время утекало, образы расплывались ... Он, черт возьми, не мог их вспомнить.

‘Мясо всегда хорошего качества, ’ сказал Гиббонс, - и рыба обычно сносная’. Он принимал у себя кузена, Друга и майора. Это была идея Сары. Она предложила это тем утром, позвонила по телефону с приглашениями, заказала столик и, похоже, считала, что ему нужна передышка от сидения в кабинете, созерцания увядающих цветов, картин на стене и молчания телефона. Когда он шел из офиса в клуб, в центре Лондона шел мокрый снег.

Принесли бутылку красного, бутылку белого и маленький кувшинчик с водой.

Он улыбнулся, немного осуждающе. ‘Самое тяжелое время для нас - ожидание. Мы все родом из этой глуши ... Я часто думаю, что другие, которые сидят за своими столами вместо нас и пишут эти аналитические статьи, имеют слабое представление о том, какое напряжение накладывает на нас работа на передовой ... очень слабое представление ".

Сара сунула ему в руку пачку наличных, подразумевая, что она потеряет их где–нибудь в бюджете - резинки, маркеры, скрепки. В ресторане клуба, которым он редко пользовался из-за дороговизны, она зарезервировала столик в углу, где они могли поговорить без посторонних ушей.

Двоюродный брат заметил: "В Лэнгли есть люди, которые полгода ездят по кольцевой дороге засветло, весь день смотрят в экран, а когда они возвращаются в машину и уезжают домой, уже темно. Они говорят маленькой женщине: ‘Это был адский день, милая, всего один адский день’. Они понятия не имеют и еще меньше беспокоятся о том, под каким давлением мы оказываемся, когда запускаем крутые штуки ... Но я черпаю утешение в ощущении, что мы приблизились к серьезному моменту. Я начну с белого, Лен, спасибо.

Друг сказал: ‘Я не собираюсь порочить свой собственный народ, но в Израиле самая высокая в мире доля завистливых ублюдков, которые думают, что знают лучше, чем опытный человек. У нас есть награды, которых хватило бы на целую стену за вмешательство и кидание дерьмом. То, что мы делаем, сложно и напряженно, и вы можете мочиться против ветра за все те оценки, которые получите. Красное подошло бы мне для начала, Лен, и я благодарен за приглашение.

Майор поморщился, потом улыбнулся. ‘Я помню день, когда я с рассвета до заката бродил по улицам Басры с открытой канализацией и уничтожил пять самодельных взрывных устройств. Каждый из них был сложным и должен был быть отправлен с этой чертовой производственной линии через границу, а один был для меня и сложным. На крыше были плохие парни, которые наблюдали, как я это сделаю, надеясь также увидеть большую вспышку и услышать хлопок. Я вернулся в бардак. Поверьте, пожалуйста. Там был полковник, который воспользовался Басринским дворцом, старым водопоем Саддама, для прощальной вечеринки. Он и его гости надели свои маскарадные костюмы и взяли гонги для изысканного ужина. Плюхнулся в кресло, ноги на стол, купил пива, а этот чертов полковник хочет знать, почему я не умылся, не побрился, не переоделся перед тем, как войти в столовую. Не понимал, что есть жизнь за пределами системы кондиционирования. Я послал его нахуй – моему бригадиру в Багдаде потребовалась неделя, чтобы уладить ситуацию. Люди понятия не имеют о реальном мире. Я начну с белого, а потом попробую красное. Спасибо, Лен.

Они сделали заказ, выпили и поели. Потребовалась еще бутылка красного, но воды хватило. В информационном вакууме были подтверждены обязанности и даны гарантии. Кофе был принят, но без бренди – признак серьезного отношения к работе.

Майор сказал: ‘Я просто хочу официально заявить об этом в этой довольно избранной компании ... В наши дни люди довольно щепетильно относятся к тому, что они называют ‘внесудебным’ запретом. Я думаю, что это отличный способ справиться с существующей трудностью. Определите, найдите и ... – Он хлопнул широкой ладонью с толстыми пальцами, которым, казалось, не хватало чувствительности, необходимой для демонтажа самодельных взрывных устройств, по столу. Чашки задребезжали на блюдцах, неиспользованные столовые приборы застучали по стаканам, и он сносно имитировал выстрел, потом еще один. Затем майор вытер рот салфеткой и опустил ее, как будто дело было сделано и процедуры согласованы.

Друг воспользовался зубочисткой. ‘У нас есть мантра, которую мы не подтверждаем и не отрицаем, и придерживаемся ее. Однако по многим каналам может проскользнуть информация о том, что у объекта были неприятности с его собственными людьми из-за того, что он трахнул жену более влиятельного человека или сфабриковал счета своих расходов. Это сбивает с толку широкую общественность многих стран, но не партнеров объекта. Они знают, они боятся ... Самый большой источник страха заключается в том, что в их маленький уголок, в ту самую секретную часть организации, где они существуют, проникнут ... Но мы должны ждать".

Он улыбнулся и негромко рыгнул, затем тщательно сложил салфетку и разгладил ее.

Кузен задумчиво огляделся по сторонам, словно существовал хоть малейший шанс, что в джентльменском клубе ему разрешат выкурить сигару. ‘Адский огонь, если он точно нацелен и содержит восемь килограммов заряда, усиленного металлом, может нанести изрядный ‘внесудебный’ удар. На данный момент у нас нет судьи и присяжных заседателей в северном Вазиристане, в горах Хараз в Йемене или в песках вокруг Кандагара, поэтому то, что мы делаем там, должно выигрываться от отсутствия контакта со зданием суда. Я не слышу громких воплей протеста. Вернемся на два десятилетия назад, и мы узнаем, что был убит гражданин Канады Джеральд Булл, застреленный – разумеется - неизвестными лицами, когда зарабатывал большие деньги за создание оружия, которое должно было стрелять химическими и биологическими веществами из Ирака в Израиль. Канадцы кричали? Оглушительная тишина. Ярость тех, кто заламывает руки, длится максимум неделю – и это заставляет ублюдков оглядываться через плечо. В этом бизнесе есть только один закон. Не попадайся. Его полезно запомнить. У него есть ноги, и он существует годами. Великолепный ужин, Лен.

Майор и его Друг согласились. Гиббонс поднял руку, подзывая официанта и выставляя счет, затем полез во внутренний карман за своим пухлым бумажником. Он сказал: ‘Сейчас не самое легкое время. Когда у нас будет – а я уверен, что так и будет – направление, в котором мы будем двигаться, все станет проще. Вы встречались с двумя мужчинами, которые работают впереди, и знаете о них почти то же, что и я. Однако я хотел бы сказать, что офицер, который их поддерживает, первоклассный. Очень преданный делу. Да, рискуя жестко приземлиться на задницу, я очень уверен в себе.

Кузен сказал: ‘И ты должен был бы знать об этом, Лен, насколько я слышал. Ты бы знал, как жестко приземляться на задницу.

Друг сказал – и наверняка прочитал бы отфильтрованные отчеты, поступающие в иностранные агентства: "Собаки убивают человека, не так ли, когда его приходится вытаскивать из дерьма?"

Гиббонс ничего не отрицал. "Мне это не понравилось, но уроки были усвоены".

Майор, не посвященный в секреты торговли и исторические скандалы, отодвинул стул и приготовился встать. ‘Я вижу, выглянув на улицу, что погода ничуть не улучшилась, мокрый снег перешел в снег. Трудно разглядеть их как следует, в уме, в жару. Это беспощадно, жара. Жестокая. В любом случае, что меня интересует, так это ваши хорошие слова об офицере на местах, который руководит всем этим, и ваша уверенность.

На корточках в одиночестве сидела Эбигейл Джонс. Позади нее, в пятнадцати ярдах, стояла Корки.

Он смирился, как и все они, с тем, что она снова взяла контроль в свои руки и будет делать ходы.

Где–то под халатом, который она носила - теперь заляпанным грязью и пылью, – была кобура, которая пристегивалась к ее талии. В нем лежал пистолет, а сбоку на одежде был разрез, в который при необходимости можно было просунуть кулак. Она засунула свой противогаз за поясницу, чтобы он был под рукой, но не был виден.

Она потребовала, чтобы прислали лидера. Тряпичники всегда любили – во время конфронтации – устраивать собрание, конференцию; тогда они ругались и буйствовали, давали себе возможность прихорашиваться и обычно уходили. Обычно они проводили собрание во время серьезных споров. Она сидела в грязи в центре ворот и ждала, когда появится лидер.

По наклону ее головы Корки могла видеть, что линия ее глаз опущена. Ее точка фокусировки должна была составлять примерно половину расстояния между тем местом, где она сидела, и шеренгой мужчин, стоящих перед ней. У одного лицо было замотано окровавленным шарфом, а другой мог стоять только с помощью двух других; у одного были кровоточащие ссадины на голени в том месте, где его ударили прутом, а другой засунул запястье между петлицами рубашки и сломал ключицу. Были и другие, у кого, возможно, были сломаны ребра или на скальпах засохла кровь, но никто не стрелял, и это было чудом. Он думал, что они справились хорошо.

Его винтовка была перекинута через грудь, и у него были два снаряженных магазина, скрепленных скотчем. Его бронежилет был надет поверх рубашки "Джонс Бойз", а противогаз висел на поясе. Если бы кто-нибудь из них побежал к ней, он бы их уронил.

Позади него шел Шэггер; Хардинг и Хэмфист сидели в "Паджеро". Чертовски нелепо, но у них все еще был установлен штатив с оптическим прицелом. Опознавательные фотографии лежали на земле, удерживаемые четвертью глиняного кирпича: к этому времени Корки, возможно, уже смог бы разглядеть Мраморную Утку. Он мог бы знать разницу между Уткой-Железисткой и Уткой-белоголовкой, и определенно мог бы сказать, которая из них басрская камышевка, а которая чернохвостый чудак. На нем была солнцезащитная шляпа камуфляжного типа, в то время как Шэггер и Хардинг носили кепки Proeliator Security с большими козырьками; Hamfist's принадлежал службе доставки пиццы на востоке Шотландии. На голове у нее не было ничего, кроме тонкого шарфа. Ее тело не отбрасывало тени, потому что над ней светило солнце.

Она ждала. Все это было блефом.

Взгляд Хардинга на это заключался в том, что, если бы это были американские спецназовцы, ночью был бы нанесен авиаудар непосредственной поддержки, и "Черные ястребы" прилетели бы, чтобы вызволить их. Шэггер сказал, что если бы миссией руководил кто-либо из Шести других офицеров из Багдада, они бы вызвали такси и уволились.

Она сидела очень тихо. Корки не могла видеть ее лица, но подумала о ней как о безмятежной, такой спокойной.

От жары он покачивался на ногах, от песка исходило мерцание, и лица перед ним искажались. В его глазах за обертками была боль, ему хотелось выпить, и он терял концентрацию. Хардинг, должно быть, видел, как он раскачивался.

Протяжный голос прозвучал у него в ухе: "Иди налей себе чего-нибудь выпить".

- А что с ней? - спросил я.

- Подойди к ней поближе, испорти ее настроение, и на тебя накричат.

- Полагаю.

- Она замечательная, - пробормотал Хардинг.

Корки сделала это уголком рта. "Никто не сравнится с ней, леди-тузом ... Ты хоть представляешь, сколько времени нужно на это тратить?"

Начинаю думать, что он приближается к нам. Не думаю, что у них впереди намного больше времени. Я видел, сколько воды они взяли, и все из-за жары ... Не думаю, что у них много времени.

Он пошевелил рукой и нащупал катушку.

Утро было лучше. Инженер ушел. Громила, офицер, уехал на своем джипе и, возможно, отправился в ближайшую деревню за покупками или в город. Жена так и не вышла, а детей отвела в школу пожилая женщина в униформе и с тяжелыми рюкзаками. Начальник охраны, сидевший на пластиковом стуле с винтовкой поперек ног, откинулся назад. Барсук медленно пополз к зарослям тростника. Это был первый раз, когда они двигались при дневном свете, и это было невероятно – как освобождение – просто стоять и потягиваться, выгибаться дугой. Он мог двигаться лучше, чем в темноте, и был свободнее, потому что мог видеть, на что приземляются его ботинки.

Рядом с ним слышалось ритмичное дыхание Фокси. Он спал. Рука Барсука скользнула под складки его костюма от Джилли и потерла – не поцарапала – один из многочисленных шрамов от клещей на бедре. Рука протянулась к бутылке с водой, и он почувствовал гладкую, холодную линию спирали.

Он не мог пить воду, которая стекала по нижней части стеблей тростника, но мог зачерпнуть ее руками, раздеться до ботинок и носков и умыться. Он увидел рябую кожу от укусов клещей и снял другие со своего тела, действуя настолько осторожно, насколько позволяло искривление, чтобы увидеть, что ни одна из кровавых штуковин не была близко к его заднице. Он был прохладнее и чище, редкая радость ... Их убила бы вода в бутылках: Барсук посчитал, что ее хватит на этот день и еще на один, но после мытья он почувствовал себя лучше, почти человеком. Он снова лег на живот, совершая ползание, которое привело его от линии камышей через открытую местность. Затем он прокрался под прикрытие листьев, продвинулся вперед, пока его голова и плечи не оказались на одном уровне с Фокси, и завладел наушником.

Он вздрогнул и резко отдернул руку. Прикосновение сказало ему, что это не дерево, не пластик и не резина. Спираль могла быть шести дюймов в поперечнике, но могла быть и девяти. Она заполняла промежуток между его телом и телом Фокси, была на уровне их бедер. Он думал, что его прикосновение к нему было всего лишь нежнейшим прикосновением. Фокси спал. Барсук знал, к чему прикасался. Он не видел этого, но текстура на кончиках его пальцев была достаточным доказательством.

Фокси ушел в камыши со складной лопатой, испражнился, помочился и закопал пластиковый пакет и бутылку. Барсук не знал, разделся ли он до ботинок и носков или просто вытер воду подмышками и в паху. Когда он вернулся, изо рта у него сильно воняло. Барсуки тоже так поступили бы, но запах их дыхания соответствовал бы общему зловонию болота и застоявшейся воды лагуны. Фокси был осторожен, возвращаясь, на это потребовалась целая вечность, но разгладил грязь позади себя и разбросал еще больше мертвого хлама, оставив его как попало разбросанным – проделал хорошую работу. Вместе они составили опись оставшейся воды: три бутылки, и при такой температуре ее должно было быть семь или восемь. После обмена наушниками Фокси заступил на вахту, а Барсук уснул.

Это могла быть только змея. Барсук в детстве видел змей в зоопарках, а в самые теплые дни в Бреконах водились змеи, о которых он узнал, когда выслеживал десантников на тренировках. Были также змеи в просветах вереска и на плоских камнях, которых он видел, когда приближался к благородным оленям в шотландских горах, проверяя их зрение, слух и качество ноздрей. Все, кто знал, говорили ему, что змеи наиболее опасны, когда их внезапно выводят из глубокого сна. Затем они набросились. Он повернул голову обдуманным, медленным движением и посмотрел вниз, в темную щель между своим телом и телом Фокси. Они оба были в выщербленном отверстии, а поверх него была натянута парусиновая сетка, замаскированная и легкая. Поверх сетки были ветки тростника, и сквозь них просачивалось немного света. Змея заполнила пространство между их телами и была туго свернута. Ее хвост был направлен к нему, и он не мог видеть головы ублюдка, где должны были быть клыки.

Это была очередная передача, о которой нечего было сказать, и Барсук мог слушать шелест ветра в верхушках тростника и крики птиц над лагуной. До того момента, когда он опустил руку вниз в надежде, что его пальцы смогут помассировать раздраженные струпья, он отчаянно нуждался в воде. Но правила гласили, что воду следует пить только тогда, когда оба бодрствуют и сменяется вахта. Он думал, что Фокси спит спокойно, запрокинув голову, дыша ровно и с легким похрапыванием в горле.

Для него было важно, чтобы Фокси спал спокойно. Если бы он был беспокойным, то мог перевернуться, перекатиться на змею и напугать ее. Он бы скользнул туда, где был сейчас, между их ног, и устроился. Если бы задница Фокси приземлилась на него, он бы нанес ответный удар, он мог бы пойти направо, а мог и налево. Он может вцепиться в руку Фокси или попытаться прокусить костюм и легкие брюки, или ногу под костюмом и над носками. Он может броситься на Барсука. Он лежал так неподвижно, едва осмеливаясь дышать, и прикидывал, что голова с клыками и мешочками с ядом находится напротив Фокси, но менее чем в футе от него. Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь чувствовал себя таким голым от страха.

И вспомнил ... Разговор в "Паджеро", но не с Альфой Джульеттой, а с парнем из Уэльса. Все это было сказано с ленивой небрежностью, которую ветераны используют, чтобы напугать новичков до смерти. ‘Пару лет назад они были наводнены змеями. Болота уменьшились, и воды там осталось всего на четверть от того, что было раньше. Змеи были дезориентированы и приходили в деревни, как будто искали людей и зверей. Остерегайтесь змей, злобные ублюдки. Главная из них, на которую следует обратить внимание, - это арбид. Она крупнее нашей валлийской гадюки, достигает около четырех футов в длину. Если вы это увидите, вы это узнаете, и я надеюсь, что вы этого никогда не увидите. Плотное тело, в основном черное, но с примесью красного. Не знаю, как взрослый, но мне сказали, что его укус убивает ребенка примерно за двадцать минут. У нас есть сыворотки? Извините, нет.

Теперь он помнил это слово в слово. В его бергене был нож, но не на поясе. Барсук попытался прикинуть, сколько усилий потребуется, чтобы изогнуться так, чтобы он мог залезть в один из мешочков и извлечь нож, но не имел четкого представления о нем. Его разум казался замкнутым, не способным находить решения. Шэггер еще немного поговорил о проблеме комаров, клещей, гнили на ногах. Пока "Паджеро" ехал на север, он просматривал список проблем, и одна казалась похожей на другую – до сих пор.

Как разбудить Фокси? Нелегко. Как разбудить его и при этом не заставить метаться? Он заглянул вперед, но у дома не было никакого движения.

Он представил себе укол клыков. Он набросился бы на эту гребаную штуковину, но она была бы быстрее и снова попала бы ему в запястье – туда, где были вены, – и яд начал бы вытекать ... Возможно, морфий, который у них был, убил бы его. Не мог допустить, чтобы он стоял на чистом участке грязи, в двухстах ярдах по воде от дома-мишени, используя все оставшиеся у него силы, чтобы сорвать костюм и нижнее белье, потому что боль от яда была невыносимой, и выл . . .

Он не знал, что делать. Наклонив голову, он мог видеть спираль.

Фокси, казалось, не пошевелился, но его голос был чистым, мягким, непринужденным: "Это, молодой человек, то, что вы ищете?"

Его рука вытянулась и оказалась рядом с рукой Барсука. Его бедра дернулись, а задница дернулась. Ноги подогнулись под костюмом, а тело накренилось. Барсук попытался остановить его, остановить движение, и зашипел, чтобы он не двигался, но был проигнорирован. Фокси перекатился на змею. Его вес навалился на нее.

- Это, молодой человек, то, что вам нужно было найти?

OceanofPDF.com

Глава 10

Раздался тихий смешок, без тени юмора.

Сжатая рука в трех-четырех дюймах от лица Барсука закрыла ему вид на дом. Он не мог говорить. В этот момент он ждал, что задница Фокси взлетит в воздух, костюм Джилли забьется в конвульсиях, раздастся крик, а затем тело отшатнется, и хихиканье змеи перерастет в смех.

Кулак под его глазами разжался.

Грязь запеклась на ладони. Барсук понял, что то, что связывало грязь, не давало ей распасться в пыль, было старой кровью. Ему показалось, что голова была длиной в дюйм, а шея - еще на дюйм.

Он не смог бы сказать, сколько времени прошло с тех пор, как змея была обезглавлена – возможно, час или больше, тушу оставили ночью, чтобы разыграть шутку. Блеск раны на шее исчез, и ткань побелела. Он увидел, что из пасти змеи, открытой в предсмертном жесте, торчит правый клык. Должно быть, он пытался защититься, когда умирал, и был заморожен в этом последнем акте попытки выжить. Он попытался оторвать от нее лицо, но кабель гарнитуры застрял в нем.

Фокси намеренно проговорился.

Голова змеи опустилась на руки Барсука, в которых они держали бинокль, и он почувствовал, что теряет самообладание.

Фокси сказал: ‘Видишь ли, Янг ’ун, ты такой крутой, что тебя нужно было снизить на ступеньку, может быть, на четыре или пять. Я встречаю слишком много детей, которые считают себя особенными и достигли всего, что меня впечатляет. Я считаю, что сейчас самое подходящее время привязаться к ним".

Он никогда не бил ни мужчину, ни ребенка, когда учился в школе. В полиции, за годы до того, как за ним установили наблюдение, он никогда не действовал в условиях общественного порядка, когда был отдан приказ выставить дубинки и разогнать толпу. Люди в секционном доме и те, кто был в команде, назвали бы это ‘временем красного тумана’, но он презирал этот вид насилия. Если бы психиатр, который имел общее представление о них и видел кроппи раз в год, знал, что он подвержен туману, учащенному дыханию и ожогу в мозгу, то, скорее всего, его уволили бы с работы и отправили домой. Возможно, ему сказали бы найти темную комнату, лечь и оставаться там, пока у него не остынет голова.

‘Ты правильно сделал, что привязался, янг ’ун, потому что у тебя изо рта, ушей и носа идет всякая чушь. Когда я вернусь, я собираюсь рассказать о тебе моей Элли, и мы хорошенько посмеемся. Она, я и бутылка. Я расскажу ей, что я сделал для парня, который думал, что знает ответы на все вопросы. Ты бы намочил штаны или насрал в них? Я хотел бы знать, чтобы рассказать моей Элли. Ты зашел в камыши, спустился к ватерлинии, и я видел следы твоих ботинок, когда шел, где ты сидел на корточках и где умывался. Некоторое время вы находились примерно в ярде от того места, где находилось это существо. Оно спало, и я готов поспорить на большие деньги, что вы его не видели.

Они проходили подготовку по рукопашному бою в команде, и ходили разговоры, что им, возможно, – вскоре – выдадут пистолеты Glock. Их вооружение вызывало разногласия среди местных, но были опасения, что джихадист в поисках ключа от Рая и ожидающего его конкурса красоты среди девственниц может получить взбучку, если поймет, что находится под наблюдением, придет за офицером и оденет его – изображение соответствовало – в оранжевый комбинезон, а затем снимет видео. Если бы был шанс пойти на суицид и "девственниц", или на Центральный уголовный суд и тридцать лет отсидеть в Белмарше или Лонг-Лартине, вполне вероятно, что он пошел бы на краткосрочную свободу ценой жизни офицера ... Но Дэниел "Барсук’ Бакстер не был классифицирован как жестокий, мало знал о самообороне и, скорее всего, отступил бы, улизнул. Он почувствовал, что ситуация достигла точки кипения. Он почти забыл, зачем он здесь и для чего у него на голове наушники.

‘ Это было там – там, где ты, черт возьми, чуть не наступил на него, судя по следам, – и я вытащил своего старика и собирался пописать, когда увидел это. Я достал нож из кармана, убедился, что на него не падает моя тень, и сделал это с первого раза. Могу вам сказать, что это был чертовски сильный удар. Малыш так и не понял, что его ударило. Только что ему снилось, что он ест крысу, а в следующую секунду у него не хватает головы. Один удар ножом, прямо вниз, немного подпиливания - и голова отсечена. Ты не сказал мне, намочил ли ты штаны или обосрал их. У меня хороший ум, юноша, новаторский, и я решил, что атмосфера в нашем маленьком любовном гнездышке была чересчур торжественной и нуждалась в разрядке.

Они сказали, что две основы управления нарастающим гневом заключаются в том, чтобы сосчитать до десяти – или пятидесяти, или ста - и медленно вдохнуть. Его кулак был сжат. Он не был уверен, какой удар сможет нанести в ограниченном пространстве. Скорее жест, но хороший. Оно того стоило.

‘ Так что слезай со своей высокой лошади, юноша, и держись подальше от этого. Держись рядом со мной и учись, считай, что тебе повезло и...

Что-то вроде удара справа. До удара оставалось всего каких-то девять дюймов. Если бы она попала прямо в щеку или в лоб, это было бы не более чем пощечина, но она задела кончик носа Фокси, и в ней было достаточно силы, чтобы заставить пожилого мужчину вздрогнуть. На мгновение в его глазах промелькнул шок.

Крови было немного, она текла из левой ноздри через усы, теперь неровные и не подстриженные, к верхней губе.

Ничего сказано не было.

Он не знал, что мог бы сказать.

Отец Бэджера продавал подержанные машины ... Не первоклассные, но такие, которые покупали мальчики, когда у них была первая работа, и за которые девочки раскошеливались, когда работали в Королевской больнице Беркшира и не было автобусного маршрута, чтобы их туда доставить. Пол Бакстер зарабатывал небольшую прибыль, покупал дешево и продавал дешево, был почти честен и держал пару хороших механиков, работавших на него в ремонтной мастерской за выставочным залом. Была своего рода гарантия, но ее трудно было обеспечить. Большинство машин оставались на дороге достаточно долго, чтобы его отца не смущала продажа, но некоторые этого не сделали. Он никогда не извинялся и ничего не объяснял – никогда не говорил, как ему жаль, что карбюратор взорвался на автостраде, и никогда не объяснял, что карбюратор девятилетней давности в этой модели Fiat был катастрофой для вождения.

Каков отец, таков и сын. Барсук не извинился за то, что ударил Джо "Фокси" Фоулкса по носу, из-за чего пошла кровь, и не объяснил, что жара и обезвоживание подтачивали его, уничтожали и что змеи были для него плохой новостью.

Он поднял бинокль.

Если бы они были в Англии и это было засвидетельствовано, было бы дисциплинарное слушание и суровый суд. Фокси был бы осужден за шутку со змеей, а Барсук был бы отстранен от работы на полном содержании до проведения дальнейших расследований за нанесение удара коллеге-офицеру. На самом деле это была довольно хорошая шутка со змеей.

Они устроились поудобнее, и тишина окутала их. Хорошая шутка, да, но он бы так не сказал, а Фокси не сказал бы ему, что он ‘сожалеет и не по порядку, не хотел никого обидеть’.

Возникнет еще одна горячая точка. Бэджер не играл в азартные игры, но как банкир он рассчитывал, что они снова взорвутся. В наушниках не было слышно голосов, и жажда царапала его горло. Они не позволят себе больше выпить в течение часа, как минимум. Пот забирал еще больше влаги из его тела, и дом, казалось, качался в линзах бинокля. Лагуна мерцала, и у него болели глаза. Ему пришлось впиться ногтями в ладонь, чтобы сохранить хоть какую-то концентрацию.

На веревке еле шевелилось белье, а охранник спал. Мимо лениво проплыла выдра, и время для них поджимало. Он не знал, что вызовет следующий взрыв гнева.

Хэмфист выступил вперед.

Она не пошевелилась, по-прежнему сидела, скрестив ноги. Он принес бутылку тепловатой воды и поставил ее рядом с ее бедром. Он видел, что ее взгляд не был направлен на толпу, а был направлен на землю немного впереди нее. Толпа только что помолилась, отошла от ворот и выстроилась в линию на восток. Противостояние началось снова.

Они посчитали – он, Шэггер, Корки и Хардинг, – что она временно успокоила толпу. Несмотря на все разбитые головы и, вероятно, сломанные кости, мужчины казались в коматозном состоянии. Возможно, из-за жары. У него был командир роты на шоссе 6 в аль-Амаре, который ежедневно благословлял дневную жару и благодарил Господа за любую температуру выше ста градусов по Фаренгейту, потому что это высасывало враждебную энергию из молодых парней. У толпы не было тени. У нее тоже.

Он держался прямо. Если бы не алкоголь, он был бы повышен в звании выше своего последнего основного звания, капрала, мог бы дослужиться до сержанта взвода. Выпивка подействовала на него, и достаточно часто офицеры бросали на него полные сожаления взгляды, когда они арестовывали его. Он отрицал сам для себя, что у него были проблемы с выпивкой: Хэмфист слышал, как говорили, и вцепился в это, как пиявка, что алкоголик - это человек, который не может вспомнить последний день, когда он не пил. Это было вчера и позавчера. Если бы они напали на нее внезапно, он был уверен в быстрой реакции, которая сбросила бы их на грунтовую дорогу, прежде чем они проехали половину пути. Если оружие, висевшее на ремне поперек его груди, заклинило, у него были гранаты – газовые, фугасные и осколочные - и пистолет. Если бы оружие заклинило, а гранаты вышли из строя, он бы использовал свои руки и ботинки, чтобы защитить ее.

Им пришлось бы лишить его жизни, прежде чем они добрались бы до нее. Другие мальчики были такими же.

Ему был тридцать один год, и его тридцать второй день рождения должен был исполниться через одиннадцать дней. Она знала дату. Шэггер, Корки и Хардинг не знали. Она знала о нем в прошлом году, в тридцать первом, и он не распространял это по радио, но это должно было быть в досье, которое она бы просмотрела, прежде чем он присоединился к ее охране. Одному Богу известно, где она это купила. Он был завернут в шикарную бумагу, и на нем была маленькая открытка: Хамфист, С днем рождения, Лучший, Эй Джей, а внутри был рассыпчатый торт с фруктами, апельсиновой цедрой и нарезанным кружочками миндалем сверху. Лучший торт "Данди", который он когда-либо ел, несмотря на то, что он был испорчен при транспортировке. От его жены ничего не было. Он не поделился тортом, но наелся до отвала и готовил его целую седьмую неделю.

Он понял, что она сделала и как она надеялась вытащить их, ее решение использовать участок, где когда-то работали разведывательные группы по бурению нефтяных скважин. Ее решение также заключалось в том, что они были достаточно близко к мальчикам из службы наблюдения и находились внутри Золотого Часа защиты. Теперь ее решение - сидеть в грязи, под палящим солнцем, лицом к толпе и ждать. Если дело дойдет до драки, они не переживут еще одну ночь.

Хэмфист не мог понять, правильно она поступила или нет. Если бы пришел лидер, она, возможно, позвонила бы правильно, а если бы лидера не было, а была только темнота, она позвонила бы неправильно. Это был важный звонок, и это имело бы значение для мужчин впереди. Шли часы, и время шло. Солнце начало клониться к закату, и он больше не стоял верхом на собственной тени – она начала смещаться к его левому боку, и мягкие очертания его тела на земле были нарушены стволом винтовки.

Не ему говорить, что они перешли черту, натянутую проволоку, и что, возможно, они направились к катастрофе ... Не ему это говорить.

Она не стала пить воду, которую он принес ей. Она сидела и не двигалась.

Они запускали двигатели каждые два часа. Один экипаж "Блэк Хоук" выполнял процедуры, пока другой отдыхал, и через час все было в обратном порядке.

Каждый из них имел пару турбовинтовых валов General Electric T700–GE–70, и мощность каждого составляла 1890 л.с. Пока пилот и его коллега сидели впереди и проводили проверку, бортпроводники осмотрели пулеметы M240. Они были готовы, и каждый час несколько мужчин и женщин, которые еще не должны были вернуться в Штаты - или быть отправлены в Кабул, – стояли небольшими группками в тени, какую только могли найти, чтобы понаблюдать. До того, как вывод войск значительно продвинулся вперед, "Блэк Хоукс" с их черными фюзеляжами без опознавательных знаков, которые были отличительной чертой операций спецназа - секретных операций, - могли быть припаркованы вне поля зрения, где доступ имели только несколько избранных техников по техническому обслуживанию. Времена изменились. Дни конца империи диктовали, что значительная часть базы теперь находилась в руках местных сил, и американцам оставалась только территория внутри ограниченного периметра. Клерки, машинистки, повара, свободные от дежурства морские пехотинцы из списков службы безопасности смотрели, как выхлопные газы выбрасывают пары, ощущали тягу винтов и мечтали.

Жизнь в каждом американском поселении теперь была удручающе скучной. Никаких перестрелок, никаких патрулей, никаких находок тайников с оружием и никаких тел для фотографирования - они оставались за взрывоопасными стенами и не видели ничего вокруг, кроме неба, синего и безжалостного. Они ковали железо, играли в баскетбол и курили все, что могли найти. Вертолеты нарушили монотонность и заинтриговали их. В режиме немедленной готовности. Подготовлены к выполнению задания. Окутаны тайной. Они привлекли внимание. Когда двери кабины были открыты, стало видно медицинское оборудование и сложенные каталками.

Тристрам заглушил двигатели, и Эдди принялся звонить по мере того, как щелкали переключатели. Дуэйн обернул кухонным полотенцем казенную часть своего автомата и патроны в ремне, затем закрепил его скотчем. Федерико подражал ему.

Для тех, кто был на земле, для тех, у кого были резиновые шеи, привлекало то, что они могли увидеть – в последний раз - как птицы взлетают и низко перелетают стены и заборы, затем пересекают пустыню и вступают в настоящий, мать его, бой. Был бы вызван огонь на подавление из пулеметов, и на полу каюты была бы кровь, жизни были бы в опасности и ... Это был сон, и достаточно хороший для вуайеристов. В дни спада волнение было незначительным.

Они спрыгнули вниз, стукнув ботинками по асфальту перрона. На них было направлено несколько карманных фотоаппаратов, но их защитные очки служили достаточной защитой.

Тристрам сказал: "Я получил целую кучу карт и загрузил программное обеспечение для границы с Ираном".

Эдди сказал: "До границы, а не через нее".

‘ Это у меня. По ту сторону границы, и они предоставлены сами себе. Обсуждению не подлежит.

Откуда бы они ни пришли, как бы далеко ни перешли границу, они должны перейти ее по эту сторону. Для нас переход туда классифицируется как акт войны. В Иран, и когда мы приземлимся обратно, я предстану перед военным трибуналом, ставлю на твою жизнь и кастрацию. Никто не поверит, что навигация меня обманула.

- Но было бы хорошо полетать в последний раз.

Его голос понизился: ‘Проблема в том, что, если нас вызовут, они окажутся по уши в дерьме. На грани выживания. Ради этих ребят я наполовину надеюсь, что нам не придется летать в последний раз.

‘Мне не нужны государственные секреты, но продвинулись ли вы дальше?’ Она приехала в центр Лондона с пластиковым пакетом, наполненным чистой одеждой.

‘ Не могу сказать. ’ Лен Гиббонс выразительно пожал плечами. - Честно говоря, любовь моя, я не знаю.

Они сидели в том же кафе через Хеймаркет от его офиса, и она уже показала ему рубашки, которые привезла в поезде. Жаль, что у него не было обуви – единственная пара, которая была у него с собой, промокла от сильного дождя и мокрого снега, а теперь еще и от того, что посыпался снег.

‘ Просто пытаюсь составить план. Одри сказала, что в садовом центре назначена встреча, будут советы по защите кустарников зимой. Это в следующий понедельник. Я бы не хотел принимать ее приглашение, если бы ты просто пришел домой в тот вечер. Это вероятно?"

Он поморщился. ‘ В темноте, а у меня нет свечи. Перестрахуйся и уходи.

Они через многое прошли, прошли эти маршруты вместе, и он ценил ее как опору, когда мир рушился у него на плечах. Ее рука протянулась через стол и легла на его кулак. Ее кольца свидетельствовали об обязательствах, которые они взяли на себя друг перед другом до брака и до неудачи в карьере. Он бы не выжил без нее и часто размышлял, в какой унылой ветви власти он бы сейчас работал, если бы позволил себе уйти из Шестой: работа и пенсии, окружающая среда, сельское хозяйство и сельские дела, Образование и наука?

У нее была привычка понижать голос до заговорщической интонации. - Он большой?

- По моим стандартам.

- Люди на земле, на острие, в опасности?

- Ответственность несу я.

Она заглянула глубоко в его глаза. ‘ Это как в старые добрые времена ... Когда ты был молод, сражался с ветряными мельницами, мир был твоим, а я бежала, чтобы не отставать? Вот так?

Они могли быть одни на пляже Саффолка, в шотландском лесу или на склоне холма в Уэльсе, и только честность имела значение. Лен Гиббонс сказал: ‘Я могу довольно хорошо это скрывать, но я не испытывал такого волнения уже тридцать лет. Я жив этим. Я пойду до конца любого пути, лежащего передо мной, чтобы довести этот путь до конца и заставить его работать. Я прожил с тремя десятилетиями насмешек и хихиканья . . . Это в некотором роде делает его стоящим. Все эти ублюдки, которые унижали меня, я думаю, что пройдусь по ним. Я чувствую себя благословенным, что являюсь частью этого . . . Это произойдет? Божья правда, я не знаю. Я хочу, чтобы так и было ... Просто нужно верить, что так и будет.

Она улыбнулась, попыталась бы подбодрить. - Все будет хорошо, Лен.

"Если это не так и станет достоянием общественности, они распнут меня на Башнях ... Но тем, кто на острие, на земле, будет хуже".

Он поднял ее руку, поцеловал, передал ей другую сумку, грязный сверток, и вышел за дверь. Снегопад ослабел, но мокрый снег шел сильно. Они никогда не выходили у него из головы, те, за кого он нес ответственность, и человек, на которого он нацелился.

Это был конец его рабочего дня. Инженер стоял в приемной перед кабинетом бригадира, и секретарша протянула ему толстый конверт, сказав, что в нем его проездные документы. Он вскрыл конверт, взглянул на верхний лист и сказал, что маршрут утомит его жену. Она пожала плечами. Она потянулась за большим конвертом, лежавшим у ее ног, и сказала, что это рентген и результаты сканирования, запрошенные из Тегерана. Она открыла ящик стола. Из другого конверта она достала два паспорта, на обоих был герб Чешской Республики. Наконец она достала из пластикового пакета пачку банкнот евро и демонстративно отсчитала тысячу разного достоинства.

Он прочитал ее отношение. Неужели не было других запросов на иностранную валюту? Неужели в Исламской Республике не было системы здравоохранения, превосходящей любую другую? Почему к нему было проявлено столько почтения?

Вещи отправились в его портфель. Она позвонила, затем небрежно указала рукой, что ему следует пройти в офис. Его встретили. Было ли у него все? Был ли он доволен? У него было все, и он был доволен.

Он задавался вопросом, знал ли этот высокопоставленный офицер о вопросах, заданных ему коллегой, и была ли для него расставлена грубая ловушка, или режим действительно был карточным домиком. Но в тот ранний вечер его нельзя было испытать и обмануть.

‘Возвращайтесь к нам в целости и сохранности с лучшими новостями о Нагме ... Я бы хотел, чтобы вы подумали о том, кто вы есть, и поэтому поняли, с каким уважением мы к вам относимся. Вы для нас - наш Нобель, или наш Калашников, или даже наш Оппенгеймер. Ты отец бомбы на дороге ... Знаешь ли ты, Рашид, о городе в Англии, который останавливается, когда проезжают гробы, или о толпах, которые выстраиваются вдоль мостов Шоссе героев в Канаде? Ты знаешь о сообществах в Соединенных Штатах, которые замирают, когда местного солдата возвращают обратно? Ты подорвал их волю к борьбе, Рашид. Ты нарушил их обязательства. Когда время будет определено правильно, ваши устройства будут отправлены в Афганистан, и изощренность войны возрастет. Афганистан станет для вас благодатной почвой. Мы не потерпим вооруженных сил Великого сатаны – или Малого сатаны – у наших границ. Наши молитвы с вами".

Его расцеловали в обе щеки и вывели за дверь. Он поспешил на парковку и поискал глазами своего водителя. Он не мог позвонить ей, никогда не звонил, поэтому не мог сказать ей, что произошло, пока не вернулся к себе домой.

Появились желудочные пробежки, одна из многих разновидностей ‘Basra belly’. Был ранний вечер, воздух был прохладнее, но безветренный, поэтому от шкуры шел отвратительный запах. Запах распространился быстро.

Испражнения не были излюбленной темой для разговоров среди сельскохозяйственных животных. И вряд ли будут, сказал бы Фокси, среди астронавтов. То, как луноходы или наблюдатели вели свой бизнес, не занимало большого места в повестке дня разговоров среди коллег. Только что Барсук лежал рядом с ним во время отдыха, а в следующую минуту он извивался, пытаясь перевернуться, и верхняя часть маскировочной шкуры, над сеткой, подпрыгнула. Он нащупал пластиковые пакеты.

Не тот запах, с которым стоит жить. У Фокси – рельефно написанного крупного – было больше запоров, чем у других. Он ничего не мог бы сделать – даже если бы захотел – чтобы помочь. Диарея была неотъемлемой частью работы посевщика. Фокси не знал, сколько было в штанах Барсука, сколько в сумке и сколько высыпалось на землю из шкуры. Барсук вытирал ее усердно, почти яростно. У них были с собой тюбики гигиенического геля для мытья рук, который был следующим в списке Бэджера. Затем таблетки. Они не разговаривали с тех пор, как нанесли удар.

В наушниках слышался только хриплый голос диктора радио и музыка. Он наблюдал за фасадом дома и ждал, когда подъедет машина, когда дети выбегут и цель, Танго, вернется домой. Странную старую жизнь он прожил ... Из-за RIPA, Закона о регулировании следственных полномочий 2000 года, за торговлей правоохранительными органами зорко следили на предмет злоупотреблений. Нельзя было называть плохого парня ‘мишенью’ на брифинге, потому что это могло всплыть в ходе судебного процесса, а называть обвиняемого в суде "мишенью", скорее всего, было бы предвзято. Он наблюдал за объектом и его женой и гадал, отдыхает ли она или укладывает вещи в чемодан, который для нее привезли. Громила, офицер, сидел на своем стуле, когда солнце начало садиться. На груди у него висел бинокль, и, похоже, он наблюдал за птицами. Может быть, его возбуждали птицы ... Ему не к чему было прислушиваться, но его нос был наполнен запахом.

Барсук не извинился.

Возможно, извиняться за диарею было неуместно. Возможно, Фокси так бы и поступил, будь у него другой оппонент. Никаких извинений ... и никакого ветра, чтобы освежить воздух. Можно было в разумной тайне выйти из укрытия после наступления темноты, но до этого было больше часа пути. Барсук проглотил имодиум, который, в некотором роде, отключил бы его. Вероятно, принял достаточно, чтобы остановить Ниагару в полном объеме. Он не спросил, какой должна быть правильная доза. Фокси наблюдал за громилой и никак не мог избавиться от вони, ударившей ему в нос. Когда стемнело, Барсук смог передвигаться со своими сумками, всем, что было испачкано, и складной лопатой для рытья ямы.

Пришла свинья, свиноматка. Он знал истории о свиньях, слышал их от врача базы, специалиста-ортопеда, который рассказал о них после того, как восстановил переводчика - мужчина был на болотах с патрулем, когда ему предъявили обвинение; у него была сломана бедренная кость и раздроблено колено. Когда крупный зверь вышел из зарослей тростника справа от него и Барсука и, кряхтя, целеустремленно двинулся по открытому месту, Фокси подумал, что они столкнулись с проблемой.

Проблема усугубилась: кабан последовал за свиньей.

Барсук выругался.

Свинья вела. Старые соски обвисли у нее из-под живота, и грязь блестела на ней, застряв в усах у рта. У кабана были большие яйца и – что более важно – клыки, выступающие из нижней челюсти. Барсук подумал, что свинья выглядит тупой, голодной и любопытной, но кабан был угрожающим. Он мог видеть почему: с каждой стороны его рта, там, где были щеки, виднелись по два рубца – кожа была разорвана, и на ней виднелись мокнущие пятна. Барсук понял, что бивни выросли и вонзились в плоть, чего было бы достаточно, чтобы сделать зверя подлым.

Они подошли ближе, были на расстоянии двадцати футов.

Они остановились. Теперь они были настороже. Барсук подумал, что свинья, возможно, более осторожна. Маленькие глазки ярко заблестели, устремляясь к ним.

В последние годы к Барсуку прилетали птицы и садились на него, маленькие певчие птички, дрозды и голуби, а однажды бекас прошелся изящными ножками по его рукам. Кролики играли в нескольких футах перед ним, а лиса была у него за спиной, прыгая, чтобы перемахнуть через нее, как будто его позвоночник был упавшим бревном. Мыши и крысы использовали его костюм Джилли для тепла. Его способность сливаться с природой делала его хорошим в том, что он делал, не хуже любого другого – лучше, чем старый идиот рядом с ним. Крыса, отягощенная детенышами, которых она вынашивала, подружилась с ним настолько, что он забеспокоился о том, что ему, возможно, придется играть роль акушерки, когда придет время. Он мог оставаться неподвижным и не знал, насколько неподвижным может оставаться Фокси.

Вокруг него вились мухи.

Барсук мог смириться с тем, что крысы, мыши и птицы делят его пространство, но днем его донимали мухи, а по вечерам москиты были еще сильнее. Все это не имеет значения. Свинья была важнее всего. Барсук думал, что если она отступит или потеряет интерес, кабан пойдет дальше. Ее интерес был возбужден, но она, казалось, еще не чувствовала угрозы. Размеры кабана были устрашающими: он был больше ярда в холке, а клыки достигали четырех-пяти дюймов в длину – существо, должно быть, жило в постоянном дискомфорте.

Фокси немного поерзал, производя достаточно шума, чтобы у свиньи поднялись уши. - У меня есть перцовый баллончик, - пробормотал он.

Барсуку показалось, что он прочитал это лучше. У него было четыре пластиковых пакета, все частично заполненные, одна пара вонючих трусов и воняющее тело. Он отвел глаза. Дети вышли из дома со старой леди, и громила встал со своего стула. Вдалеке между деревьями, там, где проходила дорога, поднималась пыль, и из казарм выходили охранники с винтовками, болтающимися на ремнях за их спинами и грудью. Подошла жена, опираясь на трость. Фокси передал Барсуку перцовый баллончик, затем еле заметными движениями плотнее прижал наушники к голове; он, должно быть, напрягся, чтобы расслышать любое замечание. Собственным движением Барсука было снять с пояса перочинный нож и расстегнуть его; лезвие было всего двух дюймов в длину, но он решил, что этого достаточно, и предпочел его аэрозолю.

Он увидел машину, седан "Мерседес". Она проехала мимо казарм и свернула к дому.

На таком расстоянии крики детей были слабыми, но отчетливыми. Их возбуждение передавалось.

С таким же успехом он мог оставить след из анисовых семян, зерна или помоев. Свинья вышла вперед. Барсук не мог встать, убрать одежду и камуфляж, достать пластиковые пакеты, выбросить их и помахать дезодорантом, чтобы заменить запах своего дерьма ароматом лимона. Он подумал, что теперь свинья знает, что он там.

Она стояла у края выемки, там, где его берген покрывали ветошь и опавшие листья. Она была в двух футах, возможно, на несколько дюймов больше, от него. Она ударила копытом по земле. Кабан последовал за ней.

Объект вышел из машины, и его водитель понес его портфель. Дети окружили его, и он поднял маленькую девочку. Громила смотрел на воду, и открытое пространство по обе стороны от зарослей тростника должно было быть в поле его зрения. Именно жена увидела свиней и указала на них. Кабан толкал свинью в плечо, пытаясь подойти поближе. Барсук видел глаза и каждый ус, каждую щетинку, острый обломанный конец бивня. Кабан тяжело дышал .

Теперь кабан шел впереди. Он оттолкнул свинью. Он двинулся носом вниз. Сумка зацепилась за бивень. Морда толкнулась. Зверь мог весить сто килограммов, сто пятьдесят. Оно потянулось к сумке для пакетов, и ... нож оказался у Барсука.

Вес кабана придавил его, и он левой рукой крепко сжал сумку, затем ткнул лезвием ножа вверх и попал по чему-то, на ощупь похожему на толстую резину или кожаный комок. Из промежутка между ноздрями хлынула кровь. Свинья попятилась. Ткань порвалась, листва опала, и он издал крик боли, громкий и пронзительный, показывая, что ему больно. Может быть, кабан не знал, что вызвало боль, кто причинил ему боль. Он побежал по грязи открытой местности, направляясь к лагуне. Свинья последовала за ним, выглядя неохотной и смущенной.

Они упали в воду.

Перед домом все наблюдали.

Свинья и кабан на большой скорости устремились к глубокой воде, пока не остались видны только их головы. Казалось, они направлялись к концу грязевой косы, где Барсук соорудил платформу, с тростниковой подстилки, где был установлен микрофон, смыло листву. Перед домом они отвернулись, как будто представление закончилось, и Барсук выбрал этот момент, чтобы поздравить себя. Свиньи поплыли к косе.

Голова Фокси дернулась вперед. Его очередь выругаться. Кабель гарнитуры натянулся. Кабан вынырнул на поверхность недалеко от грязевой косы, лягался, перекатывался и пытался сбросить препятствие. Трос был вытянут из грязи перед шкурой. Барсук увидел, как оно поднялось в воде. Последовала последняя судорога, и кабель от наушников Фокси оборвался . . .

К западу от Рединга и вдоль автострады были гравийные карьеры. Подросток Дэнни Бакстер знал их не хуже любого херона. Именно к одному из них он привел бухгалтера своего отца и привел его поближе к выдровой норе. Мужчина никогда не видел это существо вблизи и был настолько взволнован, что стал авторитетным судьей, когда Дэнни пошел работать в полицию. Рыбаки посещали гравийные карьеры. Однажды из укрытия, которое он соорудил для себя, он наблюдал за изогнутым, натянутым удилищем, натянутой леской и огромными водоворотами из глубины. Это продолжалось минут двадцать или больше, пока леска не уплыла обратно, ослабев, и ее нечем было удержать. Парень не знал, что за ним наблюдают, выругался, выгнал и отправил в воду свой табурет и рюкзак. Должно быть, большая щука оборвала его леску. Дэнни видел это.

Теперь леска обнажилась на илистой косе и плавала на поверхности воды. Он увидел, как она побежала вверх по косе и нырнула в заросли листвы, где находился микрофон.

Говорить с Фокси было больно, но он должен был знать. Он как будто сделал шаг назад. Один вопрос. "Это работает?"

Кивок, как будто он мешал сосредоточиться, а значит, чертовски мешал. Затем: ‘Да, но неужели ты не мог проделать хоть сколько-нибудь приличную работу с кабелем? Это чертовски очевидно, молодой человек, потому что ты не закопал его должным образом".

Так и было. Кабель представлял собой темную линию на желтом иле, затем черную нить над водой. Если головорез, офицер, вернулся к своему креслу и снова воспользовался биноклем, чтобы поискать птиц, выдр или свиней, он должен был увидеть кабель в грязи и то, где он плавал. Он думал, что преуспел в том, чтобы скрыть это, и еще больше в том, чтобы избавиться от свиней, но его усилия были проигнорированы.

Все, кроме охранника, были теперь внутри дома, и свет гас. У них ничего не было. У него болело горло от нехватки воды. Раздражение от струпьев клещей и укусов комаров было острым, а пластиковые пакеты лежали у его колен. Наступила тишина, и – почти забытый из–за свиньи и кабана - запах вернулся. Время поджимало, их тайный наблюдательный пункт в сельской местности был почти скомпрометирован, и им нечего было сообщить.

Ему сказали, что была проведена повторная оценка. Когда его вызвали в офис подразделения, он захватил с собой сумку.

Один из их водителей отвез его в аэропорт.

Было решено, что Габби вылетит в тот же вечер в Европу. К нейрохирургу тель–авивской больницы Ассута – самой дорогой и незаметной в стране - с опозданием обратились за советом. Медицинское заключение заключалось в том, что в нескольких европейских столицах возможности превосходят возможности Тегерана, что консультация в любом из дюжины мест может занять немного больше времени, чем требуется для обследования, рассмотрения и принятия решения оперировать или нет. Было объяснено, что пара может в течение двенадцати часов – максимум двадцати четырех – вернуться в любой аэропорт, в который они прилетели, и искать билет на самолет домой. Подразделение планировало, исходя из того, что им будет предоставлена информация о пункте назначения, и любой, кто был посвящен в миссию наблюдения, проводимую в юго-восточных иракских болотах, и у кого были сомнения, не разделял их.

Он не знал, работала ли Лия на этом последнем этапе подготовки. Прошлой ночью она нормально лежала в постели и ела легкий завтрак, а затем уехала на автобусе. Он планировал позаниматься в спортзале, и тут зазвонил телефон: ему позвонили, чтобы он пришел, и велели принести сумку. Она могла знать, а могла и нет.

Он поедет в Рим. Он забрал свой паспорт: Ирландская Республика была изюминкой того месяца. Дни крупных операций, как ему сказали, прошли. Никогда больше не будет задействовано столько людей, сколько отправилось в Персидский залив с теннисными ракетками и париками. Они также не искали зрелищ в виде взрывающегося подголовника автомобильного сиденья, детонирующего мобильного телефона, когда его подносят к лицу врага, или яда, брызжущего в ухо. Одна пуля, максимум две, была дневным распорядком.

По прибытии в Рим ему забронируют номер в отеле аэропорта, недалеко от терминалов, и поступит звонок с просьбой отправить его вперед или отвезти домой. Он был не из тех, кто жалуется на расплывчатость планов. Он принял то, что было поставлено перед ним. Если бы Лия знала, ее поцелуй в то утро, когда она шла на работу, ничем бы не отличался.

Они не задержали бы из-за него рейс "Эль Аль", если бы он опоздал: задержка взлета могла только привлечь к нему внимание. Машина быстро ехала по дороге в аэропорт. В голове у него вертелось стихотворение:

Дышит там человек с такой мертвой душой,

Который никогда не говорил себе:

Это моя родная земля!

Он был слугой государства и не сомневался в том, чего от него требовало государство.

Чье сердце никогда не горело в нем,

Он повернул по своим следам домой,

От скитаний по чужим берегам?

Он не стал бы оспаривать то, о чем его просили, и не верил, что сможет посмотреть в лицо человеку, увидеть жизнь и человечность и колебаться. Ему нравилась поэзия Вальтера Скотта, но больше всего он любил ‘Патриотизм’, и у него была вера. Он не задавался вопросом, куда ведет его дорога.

Когда он поднимался на борт, то забывал стихотворение и погружался в деловой журнал.

Все было подготовлено.

Это был вечер без галстуков.

Консультант воспользовался своими полномочиями, чтобы забронировать помещение для сканирования и рентгена без обычного требования указывать имя пациента. Как и следовало ожидать, к нему был задан вопрос. Он огрызнулся в ответ, что медицина - это нечто большее, чем заполнение бланков, и увидел, как увял его давний ассистент. Он не чувствовал себя в состоянии сообщить своим сотрудникам, что неизвестный иранец при сотрудничестве посольства в Берлине и вероятной поддержке разведывательного агентства, страдающий потенциально неизлечимой болезнью, должен был быть убит, поэтому он бушевал и был неестественно груб. Его статус на медицинском факультете университета был таков, что никаких жалоб подаваться не могло.

Ее родители не будут возражать против Магды в течение вечера. Поводом для "черного галстука" стало празднование дня рождения местного политика, влиятельной женщины из правящей партии, способной оказывать покровительство. Они с Лили будут с великими и добрыми людьми города. В такой компании его настоящее имя было Штеффен, а фамилия - в честь его жены. Его звали Штеффен Вебер, и вскоре к его имени должна была появиться приставка ‘профессор’. Он переоделся в спальне. Лили стояла у туалетного столика в нижнем белье и накладывала косметику. Он мог бы сказать, что до прошлой недели он был успешно поглощен немецкой мечтой – экономический спад, казалось, не затронул его, – но он привнес это настроение домой.

Если бы он поговорил с ней, это было бы общим бременем. Он этого не сделал. Он нес его один. Проще всего было бы посмотреть пациенту в лицо – он делал это достаточно часто, – изобразить на лице принципиальное сочувствие и сказать прямо: ‘Мне очень жаль, но я ничего не могу сделать. Я сожалею, что вопрос об операции не встает". Эти пациенты поспешили уйти, а он выпил чашку кофе и продолжил свой день. В тот вечер в Ратушебудет хорошая еда, марочное вино и струнный квинтет. Он был бы среди элиты и принят ... Он чувствовал, что над ним нависла тень.

За большой машиной тянулся шлейф пыли. Эбигейл Джонс слышала, как все четверо ее парней достали оружие.

Это был решающий момент. Толпа впереди расступилась, машина проехала сквозь нее и остановилась перед ней – пришлось, иначе BMW 7 серии проехал бы прямо по ней, лишив ее жизни. Водитель резко затормозил, и шины разбросали грязь, часть которой попала на нее. Речь шла о внешности и позах, и она не торопилась. Она не встала, пока мужчина не вышел из затемненного салона. Это было начало, хорошее. Она потребовала, чтобы пришел лидер, и он пришел. Он был толстым в талии, носил оттопыренный тобе, длинный, но скроенный как белая ночная рубашка, гутру на голове, клетчатую ткань с вплетенными веревками, удерживающими ее на месте, и сандалии. В одной руке он держал мобильный телефон, в другой - четки. На плече у него висела штурмовая винтовка, а поверх рубашки на нем была хорошо скроенная спортивная куртка с неброским рисунком, которая могла быть сшита лондонским портным или парижским. Чему еще Эбигейл следует научиться? Он пользовался сильнодействующим одеколоном. Он привел с собой юношу, возможно, сына или племянника, который нес портфель, и двух мужчин для охраны вместе с водителем.

Когда он подошел к ней, она встала. Сделала это легко – не выдала истощения, обезвоживания или скованности. Это прочитал Корки. Ирландец поспешил вперед с двумя старыми упаковочными ящиками из здания. Он поставил их на землю, как будто это были качественные стулья, и вытер рукавом ... Решающий момент. Она знала это, как и ее Мальчики. От ее умения зависело, останутся ли они на месте или их лишат копыт и в процессе они потеряют массу своего снаряжения. Если они были копытными, то парни впереди были вне досягаемости.

Она улыбнулась – у нее всегда это хорошо получалось. Казалось, она демонстрировала откровенность.

Она назвала его "шейхом" и пригласила сесть.

Это было над водой.

- Ты уже выпил.

Только качество микрофона и кабельного соединения были для них важнее воды.

- У меня нет.

Свет клонился к закату. Барсук выбрался из укрытия и собрал побольше сухих листьев в зарослях тростника. Он подождал, пока редкое облачко заслонит последние лучи солнца, а затем разбросал осколки по кабелю. Он не мог коснуться, не заходя далеко в воду, той части троса, которая плавала. Почему бы не перейти вброд? Слишком устал. Барсук никогда не знал такой усталости. Он мог идти пешком в плохую погоду, по мху и болотам и потерять сон. У него не было сил, которые были нужны ему несколько часов назад, когда он выскребал шкуру, убирал излишки земли в тростниковую подстилку, затем вышел в лагуну – его костюм джилли впитывал воду, его веса было достаточно, чтобы тащить его вниз – и собрал обломки на илистой косе, чтобы спрятать микрофон.

- У нас не будет выпивки в течение трехчетвертей часа – точнее, сорока трех минут.

-Не выдвигай обвинений, юноша, в том, чего не можешь доказать.

Он вернулся, ощупью пробрался в укрытие, и теперь облако закрыло солнце. Последний луч золотого света проник сквозь ткань, и он увидел блеск у рта Фокси, струйку на его щеке.

Понос ослабил Барсука. Он вернулся в укрытие, ползком, чувствуя слабость, находясь в худшем состоянии, чем ожидал, и выполнив работу по сокрытию кабеля лишь наполовину. Разговор шел резким шепотом, ни один из них не повышал голоса.

‘ Ты был у воды. Это у тебя на окровавленном лице.

- Вы не сможете этого доказать.

‘ На сегодня хватит, на завтра хватит. Предполагается, что в такую жару каждый из нас должен выпивать по семь-восемь литров в день. Если у нас есть по полтора литра на каждого, считай, нам повезло. Воровать воду подло.

-Закрой свой рот, юноша, пока я не заткнул его за тебя.

Он так и сделал, но предполагал, что это временно. Он зашел в свой "берген" и достал бутылку. Он поднял ее и, прищурившись, посмотрел на уровень. Это было примерно на полпути вниз – он не отметил это. На пластике не было вмятины там, где его ноготь провел линию. Была ли это слюна на щеке Фокси? Он считал, что нет. Его собственное горло было слишком сухим для слюны, и он был достаточно обезвожен, чтобы с него не стекал пот. Если бы он попытался сплюнуть, то оставил бы шрамы на коже пересохшего рта. Барсук был уверен. Он подтолкнул бутылку к Фокси, прямо к его лицу. - Хочешь пить, угощайся.

-Не играй со мной, черт возьми, юнец.

‘ Давай, выпей все. Возьми свое и мое.

-Осторожнее.

‘ Допивай эту бутылку и берись за последнюю. И эту тоже выпей.

-Ты давишь на меня, молодой человек.

- А когда все закончится, мы сможем отвалить отсюда ... если ты этого хочешь.

За сетку, скреплявшую головной убор, который он носил, кто-то ухватился. ‘Ты дерьмо, молодой’ ун. Когда все это закончится, я расскажу миру, каким дерьмом вы здесь были – расскажу всей компании Гиббонса. Рассказывайте им везде, где я буду проводить семинары. Я уничтожу тебя".

Барсук думал, что он прав, но свет погас, и он не узнает. Извиниться? Нет. Возможно, он ошибался? Нет – и не было худшего преступления, чем пить воду по норме ... Снаружи дома зажглись огни системы безопасности. Громила расхаживал взад-вперед, и дети вышли погонять мяч.

Фокси сказал: ‘Моим несчастьем было работать в команде с ребенком, который был настолько невежественным и так плохо понимал английский язык, что был на уровне идиота. Знаешь, что такое “идиот”, юноша, или это слишком громкое слово для тебя?

И снова он не смог удержаться: Барсук нанес удар короткой рукой.

Голова была повернута так, что от удара наушник треснул по правой стороне. Он развалился.

- Не просто идиот, а невежественный, - сказал Фокси.

Женщина вышла, и Барсук увидел ее сквозь очки - запотевшую фигуру на фоне фонарей. Дети все еще играли с мячом. Он подумал, что она выглядит гордой и храброй. В ней было достоинство. Он наблюдал за ней и восхищался ею. Она стояла одна, опираясь на трость, и не разговаривала с громилой. Он задавался вопросом, как бы это было для нее: кардинальные перемены в ее жизни, когда все висело на волоске, были в руках врача. Он не мог сказать, каково было бы ей, если бы этот подход был сделан и ее мужчина был обращен ... А он не мог дальше отдаляться от Фокси. Это было так, словно он был привязан к этому человеку.

OceanofPDF.com

Глава 11

Они выпили воды, по два глотка каждый, и настала очередь Фокси прикончить бутылку. Он с тоской поднес ее ко рту и высосал последние капли. Оставалась одна бутылка. Тишина не продлится всю ночь.

Взошла луна. Барсук понял, что Фокси вымотан и близок к срыву. Он не мог уснуть. Только после того, как в доме погасили свет и смолкли разговоры, Фокси снял наушники и закрыл глаза. Гнев, который каждый испытывал по отношению к другому, был, конечно, необузданным. Барсука назвали идиотом и невеждой, а Фокси обвинили в том, что он мошенник, укравший воду.

Свет исчез; луна набирала высоту. Объект, Инженер, вышел, курил и гулял, но он был один.

Впереди в воде плескались птицы, и Барсуку показалось, что однажды он услышал конвульсии свиньи и подумал, не инфицирована ли рана, которую он сделал в ноздре.

Он чувствовал, что Фокси первым нарушит молчание, чувствовал, что тот становится все более беспокойным. Хуже прослыть обманщиком, чем идиотом без образования. Был ли он уверен, что уровень воды был ниже, чем должен был быть? ‘Уверен’: громкое слово. Фокси не мог вылезти из укрытия и пойти в тростниковую подстилку, чтобы посрать. Прошло целых два дня с тех пор, как новый чемодан пронесли через главную дверь. Он был бы куплен не для того, чтобы его загнали в угол, а потому, что путешествие было неминуемо. Было бы – если бы им улыбнулась удача – одно замечание, половина предложения или отрывочный комментарий.

Он не думал, что Фокси продержится дольше ночи и еще полдня, и не думал, что у него самого хватит сил продержаться дальше конца следующего дня ... Он не видел шкуру Фокси. Он предположил, что она будет такой же, как его собственная, испещренная струпьями от клещей и укусов комаров. Невозможно было лежать спокойно, потому что зуд был таким сильным, а мухи залетали к ним в уши, носы и рты, могли забраться под сетку. Никогда больше Барсук не будет жаловаться на холмы Уэльса: дождь, низкий туман, ночной мороз, вид на фермерский дом с полем для кемпинга был бы раем – если бы он когда-нибудь был снова. Он дважды ударил товарища-офицера, еще одного проходимца, и позволил придираться к себе из-за звания и личности. Если бы его оппонент когда-нибудь узнал, что он дважды наносил удары и обвинил коллегу в мошенничестве и воровстве, этого больше не было бы.

Эта мысль пронзила его разум. Что делал с собой мелкий жулик после того, как его выгнали за грубое нарушение дисциплины? За нападение? За то, что облажался на поле боя и проявил непрофессионализм? Он пошел бы работать в местные органы власти, выслеживая людей, получающих пособие по инвалидности, которые бегали полумарафоны и играли в гольф дважды в неделю после того, как прихрамывали, чтобы собрать пожертвования ... Он бы разговаривал по телефону, обжигая уши бывшим полицейским, которые руководили частными фирмами и находили доказательства супружеской неверности, или обеспечивали внутреннюю безопасность компаний, из-за которых происходила утечка мелких наличных денег и оборудования ... Ему некуда было бы пойти, что его хоть сколько-нибудь устраивало. Согласился бы он на это? Он не стал бы унижаться. Он потерял бы работу раньше, чем ...

Фокси сломался. Послышался легкий скулеж: ‘Никто не призывал меня бить ..."

Барсук ничего ему не дал.

"... и никаких оснований выдвигать такое обвинение".

Барсук подумал, что Фокси сломался, потому что, едва двигаясь с тех пор, как была сделана шкура, он не сможет выбраться и доползти обратно до места извлечения.

- Я пытался хорошо выполнять свою работу в чрезвычайно сложных условиях и ...

Стоит подумать. Отступление из укрытия – потому что миссия провалилась, а цель была изгнана, или было завершено, потому что информация была передана по радио – заслуживало рассмотрения. В его сознании повторилось то, чего он боялся больше всего: приехала машина, новый чемодан был загружен, и на нем могла быть этикетка, которую они не смогли бы прочесть с помощью оптического прицела или бинокля, а Инженер и его жена, громила, мать жены и дети не сказали, куда они направляются. Сделать это просто так было бы унижением всей его жизни, и его обвинили бы в неподобающем поведении и профессиональной несостоятельности, потому что Фокси прижала бы его. Барсук не стал бы извиняться, не помог бы добраться до точки извлечения в обмен на то, что два удара были забыты, а мошеннический вызов вычеркнут из списка.

"... и я не получил от вас ни сотрудничества, ни поддержки, ни товарищества".

Барсук наблюдал за Инженером. Возможно, это была его четвертая сигарета. Он все еще был один и шел, уже не силуэтом на фоне огней позади него, выброшенным из дома, а удаляясь от маленького пирса, где была привязана шлюпка. Он миновал старый железный кран, который при дневном свете казался покрытым ржавчиной – он стоял у воды и, возможно, существовал еще в те времена, когда вода была главной магистралью, – и направился дальше, к более тусклым огням, окаймлявшим территорию вокруг казарм. Он направлялся к набережной насыпи справа.

‘ Конечно, мне не следовало ожидать от вас большего. Слишком легко для вас, новичков. А “слишком легко” порождает высокомерие, а высокомерие делает ребенка бесполезным. Кем, я сказал, ты был?"

Барсук осмотрел берег в бинокль, который был хорош для наблюдения за домом, но у него был наготове прибор ночного видения на случай, если Инженер направится к рельсовому участку насыпи. Он мог бы заранее продумать, что за этим последует.

Так и было. ‘ Я сказал, что ты идиот и невежда. Я был прав дважды.

Часы нарастающего негодования закончились; дамба была прорвана. "У Фокси словесное дерьмо", - подумал Барсук. Сам он почувствовал себя спокойнее и не собирался бить его снова. Было вероятно, что вода была выпита не вовремя.

‘ Разве я без веской причины сказал, что ты слабоумный и невежественный? Ты настолько глуп, чтобы так думать?

Его голова была в девяти дюймах от головы Фокси. Их плечи соприкоснулись, бедра. Их запах смешался. Непреодолимое желание почесать струпья на животе усилилось, и вокруг роились комары. Если они выберутся, доберутся до места эвакуации, загрузят "Паджеро", и "Фокси’ Фоулкс – напыщенный старомодец - не напишет о нем убийственный для карьеры отчет, его жизнь возобновится рядом с Гедом в шкурах, промокших канавах и сырых живых изгородях. Он с удовольствием рассказывал истории. Он проследил за Инженером в бинокль, затем отложил его и взял прибор ночного видения. Луна поднялась выше, и птицы стали громче шуметь над водой.

‘ Насколько ты идиот? Настолько идиот, чтобы купиться на то дерьмо, которое они тебе подсунули?

Громила, офицер, вышел из казармы и направился к дому. Вспышка зажигалки погасила изображение в приборе ночного видения. Он наблюдал за офицером службы безопасности в бинокль. Он почувствовал, как напрягаются его плечи, сжимается живот, и был сбит с толку.

‘ Ты купился на это и поверил. Они, должно быть, обоссались – Гиббонс, янки и еврей - смеялись над тобой из-за твоего невежества. Ты сидел на задних партах, да? Поднимите руку, не так ли? “Пожалуйста, сэр, что такое запрет?” Они дали вам ведро дерьма, и вы его проглотили. Хотите знать, что означает “запрет”? Хотите знать, что это не означает “приближение” и обращение врага? Хочешь знать, на что ты подписался, юноша?

Все мышцы напряглись, а желудок скрутило узлом. Холод пробежал по затылку, и он затаил дыхание.

‘ Ты вызвался участвовать в спонсируемом призраками наблюдении за тем, что находится чертовски близко к вражеской территории, без изящества объявления войны. Цель слежки - человек, который делает бомбы, убивающие наших мальчиков, и он подходит для пресечения, и вы думаете, это означает какой-то уютный подход, подлизывание в надежде, что ублюдок попадет к нам в руки? Ты несешь всю эту чушь о том, что сидишь в сельской местности, вокруг тебя дикая природа, радости чертовой природы, и, может быть, тебе удастся немного поплакать, потому что олень зацепился за колючую проволоку, кролик задыхается в силке или гребаная крыса вонзила колючку в лапку. Дроченый мечтатель, вот кто ты ... Военное употребление слова “пресечение” означает уничтожение с использованием огневой мощи. Это уничтожение боевого потенциала противника. Как это связано с этим парнем, Инженером, изготовителем бомб? “Запрет” для него означает, что он убит. Вот почему я здесь, и вот почему тыздесь ... Когда ты невежественен, может быть, идиот, трудно понять, что реально. Он за то, чтобы убивать, уничтожать, и ты - часть этого процесса, большая часть.

Ему показалось, что его ударили в живот. Но он держал бинокль и мог видеть, как громила возле дома разговаривает с охранником, указывая рукой в сторону набережной.

‘ В твоем образовании, том немногом, что у тебя было, тебе рассказывали об убийстве? Мы используем модные слова. Мы заготавливаем рыбу, отбраковываем оленей. Когда мы бомбим деревню и попадаем не по той цели, это не ошибка, а сопутствующий ущерб. Это чушь собачья, призванная смягчить реальность. Его собираются убить. Разве ты не знал этого, умник?"

Офицер удалялся от света, ускоряя шаг . . . .

Его могло стошнить. Это был удар такого рода, который он получил, тот, от которого человек сгибается пополам, а затем рвота подступает к горлу. Теперь он не знал, как мог проглотить то, что ему сказали. Он почти съежился.

Фокси насторожился, он бы почувствовал, что попал в цель. ‘ Это можно отрицать. Мы показываем на человека пальцем. Они работают в команде убийц, потому что мы сказали им, где искать. Его зарезали или задушили, отравили или застрелили, и ты - часть этого. Это выводит вас, молодой человек, за пределы вашей зоны комфорта?

Он опустил бинокль и крепко прижал прибор ночного видения к своему лицу. Линия глаз отвела его голову от рта Фокси, но голос продолжал звучать, и в нем звучал триумф. ‘ Не думай, что меня это беспокоит, юноша, потому что я старый ублюдок и со мной мало что может случиться. У тебя по-другому. Твой возраст, та стадия карьеры, когда ты считаешь себя собачьим дерьмом. Вместо этого ты можешь просто оказаться в дерьме. Неотъемлемая часть внесудебного убийства, которое, по меньшей мере, является соучастием в убийстве. Вы являетесь частью этого, и ваша защита заключается в том, что вы не знали, что такое запрет. Думаешь, они будут выстраиваться в очередь, чтобы поверить тебе? Внесудебный процесс - это то, чем ты занимаешься.

Он поравнялся с ним. Мансуру, из-за потери мышечной массы в ноге из-за ранения, было непросто поймать Инженера.

Этого не должно было случиться. Он поспешил, как мог, прочь от дома, мимо казарм, затем вперед, пока не увидел силуэт в лунном свете высоко на возвышенности набережной. Борьба за то, чтобы набрать воздуха в легкие, боль в ноге и гнев подпитывали его агрессию.

- Тебе не следовало здесь находиться.

Вызов Инженера, освещенный факелом Мансура: "Я хожу там, где хочу".

‘ Моя обязанность - защищать тебя. Ты спрашиваешь меня, где ты гуляешь и когда.

Сказал мягко, без тени обиды: "Ты забываешься, Мансур".

- Я не знаю.

- Ты забываешь, кто ты и кто я.

‘ Я не забываю, что мой долг - защищать тебя. Я выполняю свой долг, как могу. Я не смогу защитить тебя, если ты уйдешь далеко от своего дома ночью, а меня не предупредят.

– Здесь, в моем доме, есть угроза?

‘ Здесь есть воры. Могут быть контрабандисты, которые привозят наркотики. Есть болотные жители, которые перережут тебе горло за пачку сигарет или монеты в твоем кармане.

‘ Вы исполнительны, и я благодарен. Приравниваются ли подобные воображаемые угрозы к угрозе жизни моей жены? Назовем это вопросом перспективы.

- Это мой долг.

– А завтра – на какой срок я не могу сказать - ты освобождаешься от этой обязанности.

‘ Это неправильно, что меня там не будет. Я должен пойти с тобой.

‘Безопасность, я думаю, самая маленькая проблема, с которой сталкиваемся мы с Нагме. Я хотел прогуляться и подумать. А теперь, чтобы доставить тебе удовольствие, Мансур, мы пойдем обратно вместе.

Они так и сделали. Инженер закурил еще одну сигарету, и Мансур держался в полушаге позади него. Лунный свет падал на камыши и серебряными линиями отражался от воды; плескались птицы, по воде пробегала рябь от охоты выдры. Он извинился – для него могло плохо кончиться, если Инженер сообщит о его грубости. Это было принято, и Хэнд хлопнул его по плечу. Его раздражало, что ему не разрешили, как ему сказали, из-за дороговизны, путешествовать с ними.

- А когда мы уедем завтра, Мансур, что ты будешь делать?

‘ Убедись, что старая леди не нуждается в помощи ... А я буду следить за ибисом. Я надеюсь увидеть его ... и мои молитвы будут с тобой. Я поищу эту птицу. Что еще?"

Это был, подумал Хардинг, ее мастер-класс по избеганию.

Он был единственным из Мальчиков, кто находился достаточно близко, чтобы слышать. Он не все понимал, потому что они порхали между английским и местным арабским. Остальные вернулись, теперь расслабленные, и позволили бы своему оружию свободно болтаться у них поперек ног.

Это был странный способ ведения бизнеса: он говорил по-английски, а большинство ее ответов были на арабском, но Хардингу помогло то, что он повторил большую часть того, что она сказала, перевел это. В бизнесе она представляла благотворительную организацию из Европы, состоящую из эко-фанатов, которые не хотели ничего большего или меньшего от своих денег, чем получить максимально полное представление о флоре и фауне болот, уделяя особое внимание жизни птиц. Он не стал ей противоречить, но указал, что район болот, который она выбрала для своего ценного, желанного исследования, находился не внутри треугольника, вершиной которого является слияние рек Тигр и Евфрат и который был самой широкой и доступной частью водно-болотных угодий, а вплотную примыкал к иранской границе. Она говорила о важности среды обитания. Он говорил о деликатности пограничной зоны. Она рассказала ему о ценности, придаваемой дикой природе болот, ее уникальности, а также ее уязвимости. Он рассказал ей о подозрениях, возникших бы, если бы о ее присутствии стало известно, у Стражей исламской революции, которые патрулировали в нескольких километрах дальше по набережной. Она сказала, что у нее были рекомендации и рекомендательные письма от людей, входящих в правительственную элиту. Он сказал, что "интересно", что никто не сопровождал ее в исследовательской поездке.

Она держала свою линию, подумал Хардинг, и он держал свою.

Она сказала, что обучалась охране дикой природы. Он не обвинял ее в том, что она работает на британскую разведывательную службу.

Она сияла и льстила. В его глазах было озорство и юмор.

Она отметила, что благотворительная организация, поддерживающая ее, могла бы быть щедрой по отношению к тем, кто расчищает пути. Он ответил, что жители болот всегда будут благодарны тем, кто проявляет значимую щедрость.

Для Хардинг было очевидно, что в ее легенду не поверили, ничему из этого.

Они нравились друг другу. Шейх сообщил ей, что у него был брат, который продавал недвижимость в Калифорнии, и что другой брат был повешен по приказу старого режима в тюрьме Абу-Грейб, что он сам был заключен в тюрьму, затем освобожден и ему разрешили вернуться, чтобы возглавить свой народ, но, конечно, он никогда добровольно не служил Саддаму Хусейну и баасистам. Хардинг наблюдал за разыгрывающимся танцем. Шейх могла уехать, направиться в армейский лагерь в аль-Амаре, сообщить о своем присутствии и заслужить признание в будущих милостях. Кроме того, он мог послать кого-нибудь через границу к первому блокпосту на дороге Ахваз и сказать охраняющим его людям, что он привез сообщение для офицера Корпуса стражей Исламской революции. Это принесло бы ему деньги, а также обеспечило бы безопасный проезд контрабандистам, привозящим ему опиатную пасту для дальнейшей продажи.

Хардинг, семь лет проработавший в службе безопасности Proeliator Security и четырнадцать - в американской морской пехоте, не играл в карты на деньги – никогда не играл. Тетя, которая вырастила его, считала любую форму азартных игр делом рук дьявола. Карточные игры, как он предполагал, были связаны с блефом и обманом. Кто же теперь кого обманул? Кто мог положиться на то, что блеф не будет раскрыт? Он смотрел, слушал, и его мысли уносились прочь от шейха, сидящего на ящике, и его леди Джонс, которая сейчас сидит, скрестив ноги, в грязи. Его мысли унеслись дальше ... Странные парни, которые ему не нравились. Он не думал, что мужчина постарше или помоложе присоединился бы к нему в охоте на шлюх в Дубае, или был бы с ним, когда он дрожал ночью на углах улиц, или разделял бы ложь, которой жил. Ни одна из них не заставила бы его смеяться или напиваться с ним до потери сил, но он пошел бы к своему Создателю, защищая их. Почему? Верность была кредо, по которому он жил. Такими же преданными, какими были люди из взвода морской пехоты, которые пробились к четверым из них, укрывшимся в доме, когда собралась толпа и отрезала путь к отступлению. Верность была долгом. Смогут ли они остаться на месте и проявить лояльность по отношению к двум мужчинам, которые были впереди, зависело от ее способности вести переговоры.

Радио молчало, и парням впереди было нечего сообщить. Часы шли, а времени оставалось мало. Он мог представить себе царапину, тяжесть камуфляжа, мух, клещей и москитов, запахи, голод и жажду.

Шейх мог бы продать их своим военным или иранцам через границу и получить хорошее вознаграждение от любого из них. Она могла бы выиграть им время. Они вели переговоры: местный образованный лидер, обладающий властью над толпой крестьян, и офицер разведывательного управления; они были равны. Он не играл в карты, но наблюдал за другими: у нее была только пригоршня долларовых банкнот и милое девичье очарование.

Он не мог сказать, как сложится игра. Он напряженно думал о парнях впереди, а луна уже взошла высоко, и комары собрались гудящими тучами. Если шейх посчитал, что лучшая сделка может быть заключена в другом месте, оттолкнулся от ящика и пошел обратно к своей машине, то для них всех все было кончено, и верность парням, далеко идущим вперед, была хорошо потрачена.

- Это нельзя отрицать, потому что ... ?

"Это нельзя отрицать, потому что это незаконно".

-Кто санкционировал это?

‘С высоты, с того, кто сидит на вершине горы, но не ищи написанную минуту, юноша’. Вы не найдете электронного следа и не думайте, что там есть расписание встреч. Оглянитесь назад.

"На что я оглядываюсь назад?"

‘Начните с людей, с которыми вы познакомились, с транспортом и местом, затем сосредоточьтесь на людях. Транспорт был без опознавательных знаков, и вы можете поставить хорошие деньги, или плохие, на то, что каким-то образом записи о рейсах были затеряны, и маршрут полета вертолета не был зарегистрирован и не может быть найден, и большой дом принимает гостей, но никто не расписался в реестре. Если кто-нибудь вернется в тот дом и попытается доказать, что мы были там, несмотря на вежливые опровержения, это будет недоказуемо. Их внук погиб от одной из этих бомб, самодельных взрывных устройств на обочине дороги, и они предпочли бы, чтобы ублюдок, который это сделал, был убит, положен на плоскую гранитную плиту в дикой местности, оставлен как падаль для птиц. Ты улавливаешь картину?

-А как насчет людей? - спросил я.

‘ Был ли там кто–нибудь по старшинству, кто-нибудь, кто отличался авторитетом, обладал естественной властью, ожидал, что к нему прислушаются? Если бы это была полицейская операция, там был бы командир, возможно, помощник главного констебля. Их там не было. Не было никого по званию . , , Если бы один из них был назначен, он бы сослался на болезнь. Любой ублюдок, у которого есть достойная карьера, пенсия, о которой нужно заботиться, и надежда на гонг, остался бы в стороне – и они остались.

‘ Ты называл его Гиббонсом, а я - “Босс”. Кем он был?

‘ Подмастерье. Они стоят плечом к плечу, этот тип, у Ложи и Шестой. Они достигли плато продвижения по службе, выше не поднимаются и слишком напуганы, чтобы уволиться, уйти и найти работу на рынке. Они слоняются без дела, делают то, что им говорят. Они благодарят Бога, что все еще приезжают в Лондон на пригородном грузовике для перевозки скота, им разрешено иметь при себе чертов портфель с эмблемой EIIR из старого золота, и они все еще – почти – принадлежат этому месту. Может быть, в его время – прощенное, но не забытое, занесенное в архивы – было одно из тех мелких неприятностей, о которых ему можно было напомнить, когда они хотели, чтобы кто-то спустился в канализацию. Американское агентство was предоставило бы наличные и пошло бы на последнее ура, прежде чем отправиться во Флориду к жизни в кондоминиуме. Затем был израильтянин, маленький ублюдок без чувства юмора, связующее звено с хитом – он заключил субподряд, и израильтяне рады выделить достаточно чувствительных иранцев, которые, вероятно, стоят в очереди за шансом. Майор именно такой, не генерал или бригадный генерал, а человек, который запачкал свои руки в песке, обезвреживая эти бомбы. Я хочу сказать, молодой человек, что это люди, которые ведут войны, а не те, кто их начинает или заканчивает. Затем есть мы.

- Кто мы такие? - спросил я.

‘ Нас нельзя отрицать. Мы никогда не существовали и сюда не приходили, и о нас нет никаких записей ... И потом, есть только прекрасная Альфа Джульетта. Я бы не стал задерживать твое дыхание.

- Задержать дыхание для чего?

- За веру в то, что она отличается от всех остальных.

-Объясни.

- Это ее крик. Мисс Альфа Джульетта - зачинщица. Соедини это воедино. Она хорошо подвезла тебя, правда, юноша?

- Не твое дело.

‘ Мое дело в том, что она занималась восстановлением устройства, из которого можно было извлечь ДНК, и отправила на землю оборудование для проверки соответствия объекта образцу. Почему бы не оставить тех же самых людей болтаться там и слушать сплетни, что угодно? Потому что они мертвы, и потому что такие, как они, быстро перегорают. К счастью, мертвые, потому что у них украли, могло быть и хуже. В Ахвазе, по дороге отсюда, есть служба безопасности, где они умеют делать всякие штуки с ногтями и яичками. Они знают, где тело больше всего подвержено боли. Если вы слышали чушь, которую рассказывают дома о пытках, правда в том, что это работает. Местные жители не владеют полевым мастерством - у них нет необходимой подготовки и навыков, поэтому они привлекают вас и меня. Я тщеславен и люблю, когда меня спрашивают, а ты идиот, который не знает, какие вопросы задавать. Вся операция зависит от хорошенькой мисс Альфы Джульетты, которая тверда, как металл, и готова врать сквозь зубы ради дела.

- В чем причина? - спросил я.

‘Мы приехали в Ирак в поисках цветочных лепестков, брошенных под гусеницы танков. Мы были освободителями. Политики купались в этом, и это длилось несколько недель, но мы продержались несколько лет. Мы дестабилизировали ситуацию и поставили новичка у руля в том, что касалось власти. Мы передали влияние Ирану. Они, добрые муллы, не хотели, чтобы кавказские войска вплотную подходили к их границам, и поручили своим умным людям поработать над тем, чтобы вытеснить нас. Это сделали их бомбы. Они превратили нас в полки мужчин и женщин, прячущихся в казармах, и наши военные операции закончились как “силовая защита", что на армейском жаргоне означает заботу о собственной заднице и собственной базе и поиск "стратегии отхода” с налетом респектабельности. Но когда тебе причиняют такое, предсказуемо, что ты возненавидишь. Кого ненавидишь? Ненавижу ублюдка, который дернул старого льва за хвост. Лев теперь изъеден молью, у него плохие зубы, и по нему ползают блохи. Цель держала его за хвост и издевалась над ним. Лев хочет показать, что у него все еще есть несколько полезных когтей.

- Ничего общего с тем, чтобы обратить ученого, привлечь его на свою сторону, заставить перейти на другую сторону и предоставить разведданные?

-Ничего.

-Насчет мести?

Акт мести. Одни предостерегают, а другие наслаждаются этим. Но мы, молодые люди, не в руках осторожных. Те, кто одержал победу, говорили бы о “длинной руке” и о том, что “заставляют ублюдков оглядываться через плечо”. Больше всего они говорят об “отправке послания”, и израильтянам нравится их отправлять, и именно поэтому они на борту".

- Ты все это знаешь, потому что?

Фокси зарычал: "Потому что я достаточно умен, чтобы слушать – и пока ты болтаешь с ней в машине, а потом трахаешь ее, я разговариваю с ее охранниками, довольно грустными парнями, которые стареют, но не знают, как это сделать, которые вышли из семьи военных и не могут ее заменить. Они любят поговорить. Не думаю, что ты много говорил или слушал, пока трахал ее.

- Это незаконно?

- Конечно, это так.

- Согласно международному праву?

- В соответствии с международным правом и, вероятно, в соответствии с законом, применяемым на Хай-стрит в Вулверхэмптоне, Уоррингтоне или Веймуте.

- Это не было объяснено, - безжизненно сказал Барсук.

- Похоже, ты был готов к этому, жизнерадостный доброволец.

- Я был.

"Посей семя и пожнешь бурю".

‘ Да. Спасибо, Фокси.

- Жаль, что у тебя никогда не было образования, юноша, и ты оказался таким невежественным.

Пришло время открывать последнюю бутылку с водой.

Он упаковал чемодан. Она села на край кровати.

Они почти не разговаривали. Она заговаривала только тогда, когда ей нужно было указать ему, какую одежду он должен взять из гардероба, а какое нижнее белье - из сундука. Ранее она спросила его, что ей следует взять, и он ответил, что было бы лучше, если бы она не выставляла напоказ свою веру: она должна быть скромной, но в определенных пределах. Она позволила ему выбрать то, что подходило. Это был единственный раз за всю их супружескую жизнь, когда он решал, что ей надеть. Он был обеспокоен тем, что она потеряла завещание ... Ее последнее решение касалось детей. Он тихо расхаживал по комнате, и голос его звучал приглушенно. Дети, Джахандар и Аббас, были в его и Нагме постели: в ту ночь они с женой должны были проспать до рассвета, когда приедет машина, вместе со своими детьми. Это было ее решение. Он не спорил.

Жалюзи были подняты, и в открытые окна проникал свет от ламп системы безопасности. Ей следовало закрыть окна, включить кондиционер, не пускать мух и москитов – она бы лучше спала. Он не бросал ей вызов. Комар пролетел рядом с лицом Джахандар, но она не отмахнулась от него. Он предложил Нагме раздеться и лечь в постель, но она покачала головой. Это было потому, что он, находясь в смотровом кабинете больницы в Тегеране, потребовал большего внимания специалистов. Возможно, он отказывался принять неизбежное, возможно, он отказывал ей в достоинстве и давил на нее.

Было уже за полночь.

Он закрыл чемодан и защелкнул маленький висячий замок. Он вынес его из спальни и поставил у входной двери. Он выглянул наружу. В серебряных полосах лунного света была чистота, а в мычании лягушек - грубость. Говорили, что болота, воды и заросли тростника были колыбелью цивилизации. Он чувствовал себя униженным - и недостойным. Это было место великих художников и ученых, великих ученых и великих лидеров: он был создателем бомб, которые убивали молодых людей.

Он вернулся в их комнату.

Она спросила: "Как тебе будет в этом городе?"

‘ Это место, где делают марципан со вкусом миндаля. Его делают там уже двести лет. Я увидела это в сети. Марципан, который там делают, очень знаменит. Мы привезем немного для детей".

Он больше ничего не мог сказать. Он бы задохнулся от рыданий. Он отвернулся от нее, чтобы она не увидела слез на его лице, и она обняла его.

Это должен был быть триумфальный вечер, но из-за того, что еда была едва съедена, разговоры едва начались, представление не завершено, консультант сослался на головную боль.

Он не мог бы сказать, что его жена Лили, элегантная в недорогом платье, проявила хоть какое–то сочувствие. Он сказал, что хочет домой, на виллу на Рокштрассе. Голова не болела. Его не волновало, что она записала этот прием в свой светский дневник примерно четыре месяца назад, что там были друзья и сверстники и что для нее это была возможность продемонстрировать своего мужа в атмосфере богатства и привилегий. Он крепко сжал ее руку, сказал, что головная боль лишила его удовольствия от мероприятия, и потребовал, чтобы она проводила его домой. Она стояла на своем, вонзив свои шпильки в пол Ратуши.

Он не принадлежал этому миру. Никогда не хотел и не смог бы. Днем или ранним вечером следующего дня ему было продемонстрировано, что его жизнь протекала не в красивом, богатом городе Любек, столице исторического Ганзейского союза знаменитых торговцев, родине писателя Томаса Манна, внесенного ЮНЕСКО в список объектов Всемирного наследия. Это был не его дом. Это было место, где он жил благодаря браку, и где его имя было изменено, чтобы сделать его более приемлемым, а от его происхождения отказались. На следующий день его должны были ‘позвать обратно", как будто снова открылась давно неиспользуемая дверь. Его домом был не Любек – рестораны, пиво, поездки по реке, причудливые переходы и дома, с такой любовью восстановленные после военных разрушений, бутики и университет, – а другой континент. Человек, пришедший из посольства в Берлине, с заросшими щетиной щеками, вытащил его из сна. Ему здесь было не место. Он был из Тегерана. Его отец и мать были мучениками войны с Ираком, отдали свои жизни Исламской Республике, погибли на линии фронта, оказывая помощь раненым. Он получил образование в Тегеране; государство обучало его. Профессор онкологии Медицинского университета дал ему любовь и семью. Он продемонстрировал свою преданность государству, работая в трущобах южного Тегерана. Он думал, что вокруг его лодыжки была обвязана веревка и ему была предоставлена определенная степень свободы, как лошади разрешают пастись. Затем за веревку дернули, и его потащили обратно в лагерь.

Его жена Лили затеяла резкий разговор с женой застройщика, у которого были большие участки и крупные контракты на строительство домов для отдыха вверх по реке и в Травемюнде на побережье. Его головная боль не имела большого значения. Он мог забыть о ней, изобразить улыбку и вернуться к ее плечу, или он мог уйти от нее.

Он пошел к своей машине. Он обернулся в последний раз в надежде, что она поспешит за ним, но она стояла спиной и раздавался ее смех. Он ехал домой и не знал, сможет ли вообще вернуть себе свободу. Он даже не знал имени этого гребаного пациента ... И головной боли не было, только гнев.

Телефонный звонок означал бы подписание ордера на лишение жизни человека – вынесение ему приговора.

Гиббонсу очень хотелось, чтобы телефон зазвонил, как будто он умолял разрешения убить этого человека самому. На Воксхолл–Бридж-Кросс все еще оставались несколько человек - с легким ревматизмом в суставах, оставшимся с давних времен, – которые поняли бы его чувства. Немного. Они были неисправленными воинами Холодной войны и рассматривали кровавое месиво, которым был Ближний Восток, как нанесенную самим себе рану, породившую множество неопределенностей. Эта группа братьев осталась в тени коридоров "тауэрс", а молодое поколение – чаще всего одетое скромно, в джинсы или брюки чинос, рубашки без галстуков или откровенные блузки – проповедовало этический манифест, как будто такие вещи были уместны в новом мировом порядке. Гиббонс сомневался в этом. Некоторые разделяли его точку зрения; многие - нет. Система коммуникаций была сложной, но это делалось для того, чтобы скрыть их за дымом. Сообщение от передовых наблюдателей будет отправлено по коротковолновому радио - короткая передача, потому что задержаться означало оставить след – Эбигейл Джонс и ее резервному местоположению. Она должна была связаться с ячейкой Агентства в Багдаде, которая должна была перейти на базу НАТО в Виченце, у подножия Итальянских Альп. Оттуда сообщение попадет к специалистам, подотчетным кузену, в его служебную квартиру за Гросвернор-сквер. Он попробует сообщение на вкус. Отрицательный отчет будет передан электронным способом, но утвердительный, достаточный для запуска операции, поступит по телефону. Сложный, но необходимый для процесса отказа.

Он смотрел на телефон.

Она спорила, но он настоял. Лен Гиббонс приказал Саре взять ключ от его номера в клубе и воспользоваться забронированной там кроватью. В тот день он все больше чувствовал, что вот-вот будет достигнута точка успеха или неудачи, и ему хотелось присутствовать при том, как кости упадут, загремят и остановятся. Сейчас ему было пятьдесят девять. Его жена Кэтрин была бы обезоружена, узнав, что ее партнер по постели, родственная душа, жаждала, чтобы зазвонил телефон и, следовательно, обрек человека на смерть – не в шикарной больнице с доступными обезболивающими препаратами, а на улице, разбрызгивая кровь, когда прохожие спешат своей дорогой. Она бы никогда не поверила, что он пытался совершить что-то настолько вульгарное, как спонсируемое государством убийство. Она не знала его, и это было хорошо. Если бы его дети в колледже узнали, что их отец замышлял убийство, они могли бы отречься от него и со стыдом улизнуть. Соседи по тихой улице, состоящей из двухквартирных домов в стиле псевдотюдоров в пригородном поместье в Мотспур-парке, на линии Эпсом-Ватерлоо, поморщились бы, если бы узнали, что было сделано от их имени, как и члены клуба садоводов и хора, к которому он надеялся присоединиться когда-нибудь в будущем. Он хотел, чтобы телефон зазвонил.

Ему нужно было съесть сэндвич и выпить кока-колы. Он сидел за своим столом, и его вселенной был телефон перед ним и его тишина.

Это была мечта, но она не осуществилась. Он хотел бы посетить древний исторический Рим. Он мечтал пройтись по старым камням и оказаться среди залитых светом храмов и площадей; для Габби это было бы путешествием паломника.

Он не мог. Некоторые из прикрепленных к подразделению, которых отправили за границу, выскользнули бы из машины и быстро добрались на такси до центра старого города, а затем пешком дошли бы до туристической тропы. Он бы этого не сделал. Великолепие великой цивилизации было в сорока пяти минутах езды по дороге, чудом света, но он был простым чиновником. Поэтому он не стал выходить из своей комнаты, выходить в вестибюль и вызывать такси.

Ему под дверь подсунули записку. Он не видел курьера. И курьер не видел Габби. С полуночи, поскольку время текло быстро, реактивный самолет представительского класса находился в режиме ожидания. Если бы это было необходимо, ему бы сказали.

Он сидел в темноте своей комнаты, на неубранной кровати, и ждал.

Она сказала, и свет камина падал ей на лицо: "Для целостности исследования и его научной основы очень важно, чтобы мы могли работать здесь без помех еще три дня, может быть, два, но уж точно один".

- Что значит “нетронутый”? - спросил он, и яркие отблески пламени запрыгали по его куртке. Насколько это важно?

Эбигейл Джонс сказала: "Прибытие сюда военного подразделения нарушит дикую природу, за которой мы наблюдаем, и помешает нашим усилиям по серьезному изучению".

Вождь болотного племени шейх спросил: "А ваша близость к границе с Исламской Республикой Иран, ваша работа вблизи границы, требует ли это сотрудничества наших иранских друзей?"

-Лучше, чтобы о сотрудничестве не просили.

- И лучше, чтобы информация о вашем присутствии, поскольку вы добиваетесь “целостности опроса”, не передавалась?

"Лучше".

‘ Так много моих людей здесь смущены твоим присутствием. Некоторые из тех, кто невинно подошел близко, были ранены, а некоторые возмущены появлением незнакомцев рядом с их деревнями. Для них настали трудные времена, времена больших лишений. Я пытаюсь руководить, но найдутся люди моложе меня, с горячим характером, которые скажут, что военные заплатят за информацию об этой экспедиции, которая исследует нашу дикую природу, а другие поверят, что иранские власти также щедро заплатили бы за информацию о вооруженных людях, приближающихся к их границе с целью оценки флоры и фауны болот. Я должен руководить, а я не могу руководить, если я препятствую молодежи".

Хардинг прошел мимо нее с дровами для костра из сломанных упаковочных ящиков. Она услышала блеяние овец. Животные находились за стеной людей, ожидавших рядом с шейхом. От их лидера должен был поступить сигнал. Нож ждал в руках человека, стоявшего впереди. Эбигейл Джонс считала, что теперь операция висит на волоске. Если был подан сигнал о разделке в соответствии с халяльными методами, переговоры были завершены удовлетворительно. Если овцу увели с неповрежденным горлом, а нож вложили в ножны, переговоры провалились, и она сомневалась, что они продержатся там всю ночь. Она не собиралась отступать, а в Эбигейл Джонс было сильное чувство ценности возмездия. Она служила в Аммане и Абу-Даби, а также в Сараево в качестве второго офицера на станции. Она знала истории об осаде Сараево и совершенных зверствах, о резне в Сребренице и о том, что мусульманам удалось удержать позиции в Горажде; она участвовала в группах спецназа, которые выслеживали военных преступников. Там был знакомый ей маленький сербский городок под названием Фоча. Она действовала там открыто и искала подлых ублюдков, совершивших основную часть убийств: двое были арестованы, недостаточно важные, чтобы отправиться в Гаагу, но осужденные местными судами. Она считала, что это хорошо, что они коротали свои дни и ночи в холодных сырых камерах ... У нее была интрижка с боснийской художницей в Мостаре, которая думала, что она работает по оказанию помощи. Он хорошо рисовал, но у нее больше не было ни одной его работы – последняя отправилась в магазин "Христианская помощь" по соседству с ее квартирой. ‘Возмездие’ не вызвало у нее никаких затруднений. Он был человеком, который делал бомбы. Этого было достаточно.

Она спросила: "Какова стоимость?"

- Ценой чего?

Она хлопнула в ладоши, как будто спектакль закончился и дело следовало уладить. Она считала, что перемена настроения необходима. ‘ Сколько вы заплатите за то, чтобы позволить нам завершить наше исследование без вмешательства военных в аль-Амаре и аль-Курне и без ведома Корпуса стражей Исламской революции по ту сторону границы? Во что мне это обойдется?"

Шейх облизал губы, и овцы пронзительно заблеяли – она считала, что у них были на то чертовски веские причины. Тогда она могла бы убить ради пива.

Сказать больше было нечего, поэтому никто из них ничего не сказал.

Теперь Фокси спал. Барсук лежал рядом с ним, и легкое похрапывание другого мужчины успокаивало, чуть больше, чем шелест ветра в камышах. Если он и хрюкал, то производил меньше шума, чем когда плескались птицы. Лучше всего думать о чем-нибудь другом ... О струпьях на его бедре, задней поверхности бедра и животе, из-под которых сочились раны и, возможно, была инфекция. О долгом и, казалось бы, серьезном разговоре между Инженером и громилой, который был слишком далеко, чтобы его можно было расслышать. Маленький вопрос: ‘А когда мы уедем завтра, Мансур, что ты будешь делать?’ Куда уедешь? Не сказано. Фокси напечатал это на маленьком экране, который носил с собой, в своем блокноте, и подтолкнул его к Барсуку, чтобы тот прочитал. А под ним было написано: ‘Ищите Священного Ибиса [кто бы это ни был, что бы это ни было]’. Чемодан был уложен в спальне напротив, и рядом с большой кроватью горела лампа. Барсук видел, что в нем спят дети. Снаряжение было хорошим, но в нем не было магии, и у них не было Мерлина. Родители говорили потише, чтобы не разбудить своих детей. На экране блокнота Фокси ничего не появилось. Дважды Барсуку передавали гарнитуру, и он мог слушать через наушник, где у него было сломано пластиковое покрытие, но он не мог разобрать голосов. Родители шептались, что-то бормотали, а дети спали.

Это было самое печальное, что Барсук когда-либо видел. Ничто в его жизни не могло сравниться с этим. Родители собрали чемодан и приготовились улететь – куда– утром, а она умирала, и дети остались позади. Они решили – мать и отец – уложить детей в свою постель этой последней ночью. Он мог смотреть на свою жизнь, как и положено утопающему, и не мог вспомнить ничего более душераздирающего, чем то, что он увидел в освещенной спальне. Его мать и отец, Пол и Дебби Бакстер, были здоровы, за исключением того, что четыре года назад ему сделали операцию по удалению грыжи, а у нее болело колено, стоило ей пройти пешком больше пары миль. С одной стороны умер дедушка, с другой - бабушка, но у них были хорошие годы, хорошая жизнь, и конец был долгожданным для обоих. В семье не было автомобильных аварий и рака. У него не было лучшего друга, поэтому никого, с кем он был бы близок в трудную минуту, и Гед, его лучший оппонент, был в хорошей форме, и Фрэн, с которой он жил, была в хорошем состоянии, а ее отец занимался в спортзале три дня в неделю. Он слишком давно не служил в общей форме, чтобы помнить, каково это было, когда его отправили с синими огнями и сиренами в RTA и обнаружили голову парня, размазанную по ветровому стеклу, или женщину, сброшенную с велосипеда. Что отличалось, когда он был на обочине дороги, так это то, что он не видел жертву раньше, не был свидетелем того, как мужчина целовал свою женщину на ступеньке, обнимал своих детей и садился в свою машину. У него не было места у ринга, когда женщина вышла мокрая из душа, а ее мужчина хихикал, щекотал и теребил узел, удерживающий полотенце. Он не видел, как они поглощали завтрак или следили за тем, чтобы счета не попадались на глаза и не портили их драгоценное время вместе. Они, создатель бомбы и его жена, были самой печальной парой, которую он когда-либо видел.

Он мог видеть стрелки своих часов. Если чемодан был собран, значит, они уходили рано. Когда они уходили, все было кончено. Задерживаться было не на что. Неудача. Если они отправятся, а адресата не будет, это будет провал. Сообщение будет отправлено. Он достанет микрофон и подсоединит кабель. Бергены будут упакованы, и он, скорее всего, пронесет Фокси половину гребаного пути до точки извлечения. Что он будет помнить о ней? Может быть, когда она сидела на кровати, дети спали, а чемодан был заполнен – или когда комитет по разминированию пришел в дом, сел в тени, чтобы попрощаться, и некоторые заплакали ... Или когда она стояла одна в свете у пирса и лодки, опираясь на палку и наблюдая за птицами. Возможно, она увидела выдру или проследила взглядом за свиньями и наслаждалась покоем.

Это было незаконно.

Дэнни ‘Барсук’ Бэнкс поднял руку, вызвался добровольцем, подписался, и это можно было отрицать, вне закона. Не о сборе урожая и не о выбраковке, и не о невидимых пустых изображениях между животными в рыночных загонах и мясом, подвешенным на крюках в мясной лавке. О незаконном убийстве. Они говорили о бомбах в дерьме у дороги и увечьях. Майор сказал: Самодельное взрывное устройство - это оружие, которое вырвало победу у коалиции и заменило ее очень честной имитацией поражения ... Есть небольшое количество умных, изобретательных людей, способных так последовательно подставлять нас, что мешки с трупами продолжают возвращаться домой, а раненых с ранами они уносят в могилы ... Мы называем врага "Браво". Рашид Армаджан - большой плохой Браво, и мы должны использовать любую возможность, чтобы найти его, и ... Это было бы убийством, и те, кто помогал в убийстве, были бы обвинены как соучастники.

Ночь вокруг него была тихой.

Свет в доме был погашен, а шторы на окне спальни задернуты. Он не видел, как она раздевалась, не знал, с какой интимностью ее муж, возможно, помогал ей с бретельками и застежками. Этот человек не был джихадистом, который взорвал бы себя в вагоне в подземном туннеле, и он не был контрабандистом товаров класса "А", загрязняющим улицы, молодежь и плодящим наркоманов. Он не был новичком расколовшейся ирландской республиканской команды. Этот человек, Инженер, не угрожал Дэнни "Барсуку" Бакстеру или кому-либо из его знакомых.

Они говорили о городе, через который проехали гробы, о военном крыле больницы Селли Оук, о месте в Суррее, где устанавливали протезы и заново обучали подвижности. Это не входило в его планы.

Барсук считал, что ходит по зову других. Как будто он был собакой, которой дали свисток. Фокси сказала ему, что он отрицает свою вину и является соучастником, что это незаконно, и он ответил: "Спасибо". Что делать?

В голове у него все перемешалось, а глаза болели от изнеможения. Струпья болели еще сильнее, а последняя бутылка с водой была сухой. Комариные укусы зудели, кишки были полны, но он не мог их опорожнить. Он не знал, где искать ответы.

Это было последнее утро. Он надел наушники и ждал, когда в доме зажжется первый свет. Потом он разбудит Фокси, которую поблагодарил. Он увидел вспышку зажигалки справа, и громила вышел из казармы. На горизонте появилось небольшое пятно, и день начался.

OceanofPDF.com

Глава 12

Когда стало светло, чтобы разглядеть, куда она летит, птица покинула свой насест на сломанном дереве. Его место, излюбленное в течение двух лет, теперь высохло, и грязь под ним превратилась в высохшую мозаику, так что он больше не мог переходить ее вброд и охотиться. Она не ела три дня, но птица была существом строго управляемых привычек, и ее инстинкты сохранили ей верность этому месту. Голод заставил ее покинуть свой насест.

Он с трудом поднялся в воздух, ослабев от недостатка пищи. Он поднялся до того, как разошелся рассветный свет и орлы поднялись высоко в поисках добычи. Он изо всех сил старался набрать высоту и почувствовать дуновение ветра под своими широкими крыльями.

Он пролетал над участками обожженной солнцем грязи, когда-то покрытыми пленкой воды, и над тем, что теперь было узкими водостоками, а когда-то глубокими водными путями, и огибал скопление хижин, которым, когда птица была молодой, грозило ежегодное наводнение, но теперь они были брошены на произвол судьбы. Под ним несколько тощих, недоедающих водяных буйволов бродили в поисках озер и лагун.

Ибис полетел к воде, на восток, где ему предстояло найти пищу: мелкую рыбу, лягушек, мышей или незрелых крыс, жуков, пауков, бабочек и мотыльков. Птица была самкой. В прошлом году ее яйца испортились. Голод выгнал ее из гнезда на дереве, и она провела слишком много часов вдали от дома в поисках пищи, которая могла бы прокормить ее. Земля была засушливой и безжизненной, и деревня, где в предыдущие годы она собирала мусор, теперь опустела. Однажды она увидела труп своего самца, но не слетела вниз, чтобы полакомиться им, а оставила воронам поклевать кучу костей и перьев.

У нее были широкие крылья, белые с черными кончиками перьев. Когда она летела, набирала высоту, к взмахам крыльев возвращался ритм, который уносил ее вперед. Она устала лететь на любое расстояние, но в своих поисках она зайдет так далеко, как позволят ее силы. Столб дыма поднимался спиралью рядом с какими-то зданиями, и она увидела там людей, развернулась и описала вокруг них полукруг: она не любила людей.

Когда солнце выглянуло из-за горизонта, она почувствовала первые лучи дневного тепла на своих крыльях и спине с белыми перьями, а также на шее и голове с черными перьями и черным клювом. Солнце побудило ее сильнее махать крыльями, и вскоре она нашла ручеек, по которому можно было плыть. Потом он превратился в ручей, и от земли, казалось, исходил другой запах. Там были тростниковые отмели.

Она полетела ниже.

За тростниковыми берегами простирались водные просторы, не прозрачные и не темные, какими они были бы, если бы уровень воды был глубже, чем длина ее ног. Она искала воду, в которой отражалось бы небо и в которой она могла бы увидеть илистое дно, а не густые водоросли.

Она увидела здание, вокруг которого горели маленькие огоньки, зелень камышей и голое пространство засохшей грязи, на котором скопился мусор, а также небольшой мыс прямо над водой и в конце кучу сухих листьев. Она совершила неуклюжую посадку из-за большого времени полета. Она приземлилась, едва удержалась на ногах, затем приготовилась нанести удар. Она была занесена в список птиц, заслуживающих статуса ‘вызывающей озабоченность охраны природы’ и ‘находящейся под угрозой исчезновения’. При последнем обследовании болотистых земель, в то время как вокруг преданных любителей ибиса бушевала война, было подсчитано, что в этой среде обитания обитало всего двадцать шесть взрослых особей. Она ударила клювом. Удар был жестоким, быстрым: у нее была лягушка.

Это была жирная лягушка, и она боролась, но ее существование уже было обречено. Его положили на листья тростника и держали клювом до тех пор, пока когти на левой лапе птицы не смогли прижать его к земле.

Его съели, проглотили целиком и живьем. Переваривание пищи заняло бы время, а уровень воды вокруг места, где она поселилась, был хорош для перехода вброд.

Она сидела на корточках, прихорашивалась, клевала настоящих и воображаемых насекомых. Она огляделась вокруг и почувствовала себя комфортно.

Барсук наблюдал. Он наблюдал в бинокль за птицей, когда она дважды облетала место приземления, каждый раз снижаясь по кругу. Он гадал, к какому виду это относится, но подумал, что это красиво – и эффективно в искусстве убивать.

Птица, сгорбившаяся, прокалывающая клювом перо на своем теле, была желанной – избавление Барсука от вариантов, от нарушения дисциплины и царапающих укусов. Комары уже улетучились, собирались мухи, а ветер, дувший со стороны Фокси, был отвратительным. Дважды он толкал локтем мужчину в грудную клетку, чтобы тот перестал храпеть, но тогда вариантов было больше всего.

Этичный человек? Офицер полиции, воспитанный на морали? Бэджер не знал, был он таким или нет. Он верил в выполнение работы и не более того. Он никогда не фабриковал улики, никогда не утверждал, что не видел, как другой констебль ударил человека дубинкой, и никогда не фальсифицировал расходы. Он никогда не делал ничего, за что ему было бы стыдно, никогда не рисковал своей карьерой из-за уголовных дел. Культура грабежа в полицейском участке в Бристоле, где он начинал, прошла мимо него. Фактически, его почти выгнали за недостаточное количество арестов, поскольку он полагался на предостережения и устные предупреждения, а не на фальсификацию статистики арестов для отдела. У него был моральный кодекс, которым он не выставлял напоказ, когда был в форме или без нее, не основывался на каком-либо религиозном учении и не носился на рукаве. Код придавал ему – теперь он это понимал – своего рода наивность. Возможно, наивность усилилась с тех пор, как он занялся наблюдением за сельскими районами, и после того, как он выпытывал у отдела кадров возможность пройти курсы по выращиванию урожая. Варианты? Они приставали к нему всю ночь, пока Фокси спал, и единственным фактором, делавшим ситуацию терпимой, было то, что ничего не материализовалось, о чем он мог бы сообщить. Он наблюдал, как птица царапает своими большими лапами, чтобы лучше ухватиться за листья тростника, которые он туда положил. Более серьезным, чем "варианты", был удар по созданному им камуфляжу.

Птица усердно рубила, засовывала сушеные кусочки обратно и, казалось, стремилась добраться до твердой поверхности. В бинокль он увидел тонкий, длинный корпус микрофона, и однажды привод правой лапки приподнял кабель ... Если птица продолжит движение, микрофон упадет в воду. Вплоть до вариантов, которые имели значение. Он сошел с ума Я, сэр, всего лишь выполнял приказы, которые считал законными. Хватит болтать о я не готов быть вовлеченным, Фокси, во внесудебное убийство. Я не какой-нибудь гребаный израильтянин. Я не позволю передавать какие-либо сообщения, которые способствуют убийству цели. На повестке дня стояло следующее: Я ухожу и больше не принимаю в этом участия, а в самом низу списка было "Я идиот и невежда, и я ничего не понял". Важнее всего было то, как остановить симпатичную птичку – чертовски надоедливую птичку – вышибающую микрофон и заглушающую его. Не мог встать и закричать, не мог пойти прогуляться, найти камень и швырнуть его. Он снова поцарапался. Теперь форма микрофона была четкой, и кабель был хорошо виден, и ... Он остановился, казалось, сжался сам по себе.

Дверь открылась – входная дверь.

Громила шел от казармы к дому. Внутри горел свет и негромко играло радио. Дверь была широко открыта, и дети вывалились через нее. Затем чемодан вытащили. Может быть, его принес Инженер, а может быть, пожилая женщина.

Футляр не выпирал. К ручке была привязана зеленая лента. Барсук увидел, что маленькая девочка плачет, а мальчик подошел к кромке воды, бросил в нее камешек с дорожки, посмотрел, как он подпрыгивает. Птица низко присела на то, что осталось от листвы. Может быть, он думал, что это место для отдыха, где лягушек можно заказать. Может быть, он и не собирался уезжать. Он ткнул Фокси.

Он и Фокси? Между ними теперь существовало что-то вроде терпимости, вроде прекращения огня. Не мир и не война. Когда приехала машина, чемодан был загружен, и они уехали, миссия была выполнена, независимо от того, было у них что передать по радио или нет. Он сомневался, что они с Фокси будут много разговаривать на обратном пути к месту эвакуации или пока их везли на базу, и совсем не тогда, когда их вертолетом доставят в Эль-Кувейт. Скорее всего, во время полета они сели бы в разные ряды, чего Фокси мог бы потребовать и на чем он сам мог бы настоять. В терминале можно было бы обменяться рукопожатием, но это было бы мимолетно, и ни один из них не попал бы в список рождественских открыток другого. Они никогда больше не встретятся.

Одного удара было достаточно. Он передал ему наушники. Когда птица ударила ногой, в его ушах послышался шум, взрывы, но грудь птицы – маленькое милосердие – не закрывала кончик микрофона, и он услышал плач маленькой девочки.

Ветер усилился, затем послышалось бормотание о том, что нужно отлить, а затем вопрос: сколько воды осталось? Нет. Затем заявление: без воды они облажались. Наушники надели Фокси на уши, и Барсук прошептал о птице. ‘ ... и ничего не могу с этим поделать. У громилы это видно по очкам, он выглядит достаточно возбужденным, чтобы подрочить. Что это? Ничего подобного я никогда не видел.

‘ Это африканский Священный ибис. Довольно редкий. Значимый в египетской мифологии. Сделай одолжение, просто заткнись.

Фокси выглядел изможденным, слабым, почти выдохшимся. За последние десять лет не проходило и дня, чтобы он не брился и не рассматривал свои усы в зеркале, не надевал чистую рубашку и начищенные ботинки. Он выглядел печальным, и на лбу у него прорезались морщины. Затем он полез в карман за блокнотом и щелкнул выключателем, чтобы осветить экран.

Пришла жена, и дети побежали к ней. Инженер посмотрел вверх по рельсам, мимо казарм, затем в ярости посмотрел на свои наручные часы. Громила уставился на птицу. Она прижала детей к коленям и, неловко согнувшись, крепко прижала их к себе, пытаясь утешить. "Какое утешение, - подумал Барсук, - она могла бы предложить?"

Подъедет машина, и птица улетит. Шума машины и плача мальчика будет слишком много для этого. Много недель, несколько месяцев Мансур мечтал увидеть птицу, Threskiornis aethiopicus, просто пролетающую низко над камышами и попадающую в объективы на несколько секунд, на полминуты, но она была внизу, и он прекрасно ее видел, и не мог поверить, что это мгновение продлится, но она утешала ребенка.

Он услышал ее. У него не было детей. Он не знал, его ли вина в том, что его жена была бесплодна, или ее. В их спальне в задней части дома, принадлежавшего его отцу, она сказала тихим голосом, чтобы ее не услышали, что он несет ответственность за ее неспособность забеременеть. Он не мог в это поверить. Он, конечно, отказался пойти к врачу и сдать анализы своей жене Сафар и себе самому. Итак, оставшись без присмотра за ребенком, она каждое утро отправлялась на рейсовом автобусе из их дома в Ахвазе в гарнизон Крейт Кэмп по дороге в Махшар, возвращалась каждый вечер и помогала его матери готовить еду, затем делала уборку и ложилась спать. Они занимались сексом каждые выходные, тихо, чтобы не беспокоить его родителей, но месячные у нее никогда не пропадали. Он видел, как Нагме, жена Инженера, утешала детей. Он отвел взгляд от птицы, которая сидела на чем-то похожем на обломки, зацепившиеся за конец грязевой косы.

‘ Вам не следует пугаться. Она крепко прижала к себе детей. - Вам нечего бояться.

Он подумал, что она не заплакала, потому что это напугало бы детей.

‘ Мы идем к очень умному врачу, и он поможет мне выздороветь. Он поднял глаза, но птица не шелохнулась.

Он не знал, увидит ли ее когда-нибудь снова.

‘Мы привезем тебе сладости, потому что ты будешь очень хорошим, когда о тебе позаботится твоя бабушка...’ Если бы она умерла в Германии, дети отправились бы к ее матери, а их отцу нашли бы аскетичную комнату в гарнизоне тюремного лагеря. Он навещал их только в конце недели и по государственным праздникам и зарывался в бумаги и печатные платы на своем рабочем столе. "Награда за то, что ты хороший и храбрый, - это совершенно особые сладости".

Затем Мансура отозвали бы в ряды бригады "Аль-Кудс", и, скорее всего, для него нашли бы стол, бумаги для обработки и клавиатуру, по которой можно было бы стучать. Он мог быть в Тегеране, Тебризе или в горах на границе с Афганистаном... если она не вернется. Она успокоила их. Машина опаздывала. Это отразилось на нем. Это уже должно было быть в доме.

‘ Мы едем в далекую страну, в Германию. В Германии есть город, где делают чудесный марципан... ’ Солнце поднялось выше, и он увидел, что Нагме больше не дрожит. Первое тепло коснулось его – и птицы. До него было всего метров двести, но он смог поднести бинокль к глазам и разглядеть ее отметины. Он почитался в Древнем Египте, считался настолько ценным, что его приносили в жертву богам, а на одном из археологических раскопок были обнаружены мумифицированные останки полутора миллионов ибисов. Он считал себя благословенным и отвернулся от этого. Оружие, висевшее у него на шее, звякнуло о магазины в подсумках кителя. ‘ ... которое сделано из миндаля и сахара.

Она резко взглянула на него. Он не замечал этого раньше. Казалось, она презирает его. Возможно, ее внимание привлекло оружие, или магазины, в которые были вставлены патроны, или две гранаты на ремне у него на поясе, или блеск эмблемы аль-Кудса, нашитой на его оливковых рукавах. Возможно, это было потому, что она знала, что его отец помогал вешать людей, или потому, что его рана сделала его калекой, или потому, что у него не было детей. Он хотел, чтобы они уехали, но машина не приехала.

- Самый лучший марципан делают в городе, куда мы едем, Любеке, и там мы пойдем по магазинам и купим тебе марципановых конфет, потому что ты будешь хорошей и будешь присматривать за своей бабушкой. Твой отец говорит, что Любек - очень красивый город и славится марципанами, которые мы собираемся привезти домой. У тебя все получится.

Он отошел от нее и детей и направился к машинисту. Тот пожал плечами и сказал, что машина не опоздала к назначенному времени отправления, но уже должна была прибыть. Если бы прошло еще несколько минут, а ответа не последовало, он бы связался по радио и потребовал ответа. Инженер посмотрел на него так, словно он был собачьим дерьмом на каблуке ботинка. Взошло солнце, унося с собой дневное тепло, а птица все еще сидела на ворохе листьев. Ему показалось, что он слышит вдали шум машины.

Это повторил Фокси в третий раз. ‘ Я слышал это. Я не сомневаюсь в том, что слышал. “Лучший марципан делают в городе, куда мы ездим, Любеке”. Она так и сказала. Также она сказала: “Твой отец говорит, что Любек - очень красивый город и славится марципанами, которые мы собираемся привезти домой”. Настолько ясно, насколько это вообще возможно.

- Ты собираешься отправить это?

"Конечно, я, черт возьми, собираюсь это отправить".

Это было так, словно рядом с Барсуком материализовался новый человек. Чертов мальчишка забил гол. Фокси узнал, где может быть убит намеченный человек, и Барсук задался вопросом, имеет ли это значение больше, чем забитый гол.

"Незаконность, отрицание, внесудебное убийство".

Пренебрежительно: "Сделай мне одолжение, юноша, и передай аптечку".

Его руки зарылись в одеяло рядом с ним, а Фокси щелкал пальцами у него перед лицом, как будто нельзя было терять время впустую. Барсук был ошеломлен. Момент истины настал со скоростью ракеты в чистом голубом небе над сеткой. Были секунды, когда разгорался кризис, – как сказала ему вооруженная полиция, – когда ожидание и подготовка уступали место реальности. Одно дело думать об этом, говорить об этом или практиковать это, другое - когда это происходило. В обязанности Барсука входило следить за коммуникациями: коммуникаторы должны были быть готовы, оставаться на месте для немедленной передачи, требовалось только активировать аккумулятор. Их не было. Щелчок пальцев Фокси и раздражение говорили о том, что они были там, летали высоко, а его голос был тихим, но он не делал никаких попыток скрыть свой восторг: Я это услышал. Я не сомневаюсь в том, что услышал ... Конечно, я, черт возьми, собираюсь отправить это. Барсук держал в руке устройство связи и вытаскивал его из "бергена".

‘ В чем дело, молодой человек? Просто сдвиньте его.

Ему пришлось отодвинуть в сторону бутылку, наполовину наполненную мочой, и два листа фольги, которые были там на случай, если действие имодиума закончится. Он поднес аптечку к животу, а затем к груди.

Барсук мог бы сделать это сам – нажать кнопку, дать ей прогреться, создать ссылку, отправить материал, все равно что вынести смертный приговор. Набор был бы вырван у него из рук. Фокси не упустил бы момент славы. Он мог видеть этого человека: еще одна сигарета, еще один взгляд на часы, еще одно вращение на каблуках в знак гнева из-за того, что машина не приехала. Громила разговаривал по рации или мобильному телефону, прижимая его к лицу, его оружие и бинокль стучали у него по груди, когда он доводил до сведения какого-то бедолаги, что машина опаздывает. Она стояла рядом с матерью, и дети были спокойны. Птица все еще была на месте.

Эмоции смешались с профессионализмом, охватившим его.

Его взгляд переместился с отдаленного вида женщины и ее мужа на ближнюю землю, где птица сидела на корточках, частично прикрывая микрофон. Кусок кабеля, который был обнажен перед тем, как он ушел в воду, змеился из-под его хвостовых перьев.

В его ухе раздался тихий скулеж, когда комплект связи набрал мощность. Загорелся красный огонек, и он почувствовал возбуждение Фокси. Он почувствовал какую-то пустоту.

У них была связь. Фокси пробормотал свой позывной "Фокстрот" и что-то еще, чего Барсук не расслышал. Запрос по Альфе Джульетте, пауза. Барсук почувствовал, что Фокси на грани срыва, и это вырвалось у него наружу.

Город был назван. Это было произнесено по буквам. Лима – Униформа – Браво – Эхо - Чарли - Кило. Они собирались ‘выехать в любое время, маршрут неизвестен’. Барсук отвернулся от дома, семьи, ее охранников и птицы и украдкой взглянул на лицо Фокси. Что-то почти маниакальное, что-то вроде достижения, которого не достигали в прошлой жизни, и он увидел сжатый кулак с побелевшими костяшками пальцев. Затем, немного подумав, Фокси сказал что-то короткое о возвращении кита, еще одну передачу об извлечении и отключил ее.

Подъехала машина. Это был "Мерседес". Громила заорал на водителя, который указал на покрышку и заорал в ответ. Чемодан отнесли в машину и открыли багажник. Дети снова начали плакать. Птичка сидела на микрофоне. Он мог себе представить, что после получения их отчета разразился настоящий хаос, а он ничего не предпринял в отношении повестки дня, не просмотрел варианты.

Они с Фокси совершили нечто грандиозное, и реакция будет потрясающей. Он знал это. Фокси, должно быть, забылся: рука протянулась и обхватила Барсука за плечи. ‘ Мы сделали это. Несмотря ни на что, несмотря на все шансы, мы сделали это. Мы забили гол.

Там была фотография. Рамка была достаточно дорогой, чтобы на ней был выбит клеймо, гарантировавшее ее родословную. Он лежал на столике рядом с кроватью.

На фотографии было послание, написанное от руки жирными черными чернилами: Элли, С любовью к моей дорогой девочке Фокси. На фотографии в рамке был Джо ‘Фокси’ Фоулкс с намазанным камуфляжным кремом лицом и в костюме от Джилли, но без головного убора. Он ухмылялся. Это был портрет человека действия.

Ни один из них в постели не был смущен или отвлечен его присутствием. Он лежал лицом вниз.

"Я не хочу, чтобы он бросал на меня холодные взгляды, старый хрыч", - сказал Пирс.

"Все, на что он способен в наши дни, - это наблюдать", - сказала Элли.

Он приехал поздно ночью, и его машина была припаркована сбоку от гаража, далеко за воротами. Она была практически скрыта от случайного взгляда. Она думала, что бутылка вина на ковре перед камином в гостиной – стул Фокси отодвинут назад, чтобы освободить больше места, – поможет им пережить важный момент в их отношениях. Это был первый раз, когда он был там. Они были у него дома и в тамошних пабах, где она была анонимной, на противоположной стороне автострады за Бассеттом.

Все вышло не так, как она планировала. Время не было потрачено впустую на коврике Фокси перед камином, в котором пылали поленья, нарубленные Фокси, и ни капли вина не было выпито из бутылки, которую Фокси ценила. Прямо вверх по лестнице, мимо коллекции мультфильмов "Полицейские штучки", которую собрала Фокси, в спальню и на кровать Фокси. Они разделись, и в комнате горел свет, и он переполз через нее и заглянул Фокси в лицо. Его рука появилась между ног Элли, дотянулась до рамы и перевернула ее. Ее рука соскользнула с его поясницы и толкнула ее. Теперь он был по большей части скрыт радиочасами, которые будили Фокси, когда он был дома. Элли решила, что Пирс придет к ним домой.

Где он был? Она не знала. Что он делал? Она получила только сообщение. Что ей сказали? Практически ничего, а парни, которые вернули машину, были просто крестьянами. Он просто объявится? Всегда звонил первым, что-то насчет доведения вина до комнатной температуры или приличного охлаждения.

Они спали, измотанные, а когда наступил рассвет, она разбудила его.

Дождь барабанил по колоннам. Рассвет был серый, унылый.

‘ Не волнуйся, ’ сказала Элли. - Сегодня ты снова здесь.

‘ Это я? Ты уверен?

- Чертовски верно.

Это было в одиннадцатом часу, и она встала, когда пробили куранты. Ей пришлось бы порыться в кармане халата, чтобы достать трубку, она бы показала массивную ногу, но ей было все равно. Торг, настоящий базар, продолжался всю ночь и до рассвета.

У нее в руках не было ничего, кроме денег. Вероятно, они могли бы проигнорировать обмен, прийти и забрать деньги силой и потеряли бы нескольких человек в драке. Она и ее ребята, если бы все еще были в вертикальном положении, не смогли бы предотвратить это. Итак, деньги были на столе, и овцы успокоились – возможно, по мере того, как ночь подходила к концу, они думали, что их глотки в безопасности. И ошибались.

Последовали голые извинения, первые лучи солнца и серый туман над грязью пустыни, и она слушала эту гребаную штуку, а потом побежала к переднему "Паджеро" и своему ноутбуку.

С овцы сняли шкуру, затем насадили на вертел и приготовили на огне. По кругу передавали миски с рисом, а из деревни принесли хлеб. Овца была зарезана, когда сделка была заключена. Это было нелегко для нее: не было возможности подключиться к спутниковому телефону, позвонить начальнику своего участка в багдадском районе и спросить его, до какого потолка она может дотянуться: он был вне зоны действия сети и хотел бы там остаться. Это было ее единоличное решение, и она пообещала многое. Ее пачка доша, каждый последний доллар, пойдет в карман шейха. Это не давало гарантии честности – он мог забрать то, что она ему дала, затем уехать, позвонить своему другу, который был бы полным полковником, и передать информацию о Джонс и ее мальчиках другому полковнику по ту сторону границы. Никаких гарантий, за исключением того, что – она достала ноутбук, и он включался – она отбросила его в сторону. Наземные войска коалиции больше не выполняли тяжелую работу в полевых условиях, но огневая мощь военно-воздушных сил все еще была доступна. Она могла бы вызвать F-16 Fighting Falcon с грузом ракет и, возможно, парой бомб CBU-87.

У нее было включено питание, и спутниковый сигнал был заблокирован.

Это было бы видно по ее глазам, освещенным огнем: у нее были координаты того места, где жил шейх и где собралась его большая семья, и подразумевалось бы, что бомба может сбиться с пути, и ей было бы наплевать, если это произойдет . . .

Эбигейл Джонс подключилась к Агентству в зоне связи станции, в укрепленном, продезинфицированном секторе столицы. Ей ответили. Могла ли она назвать себя? Она была Альфой Джульеттой. Она передала свое сообщение, повторив его по буквам, но с кодифицированным изменением. Кило – Танго - Альфа - Дельта – Браво - Джульетта. Она добавила одно слово ‘В пути", затем ‘0647’. Процесс вырезания начался. Она не знала, с кем разговаривает, а техник не знал, кто отправил ему это короткое сообщение, или личность получателя на базе Виченца. Вырезки порождали отрицание и затуманивали след.

Она выключила ноутбук и вернулась к камину. Эбигейл Джонс, возможно, приветствовала бы мысль о том, что весть об этом просочится сквозь брандмауэры службы "нужно знать" внутри Башен. Для нее это было бы то же самое, что для старого Лена Гиббонса: перешептывания, кивки и отсутствие полной картины. Ее заметили бы в холле атриума, в столовых и коридорах. Она почувствовала легкий прилив гордости.

Шэггер нарушил молчание. Он спросил: "Когда они выходят?"

‘ Они должны забрать снаряжение, затем крикнуть и тронуться в путь. У меня пока нет времени. Теперь давайте отправим этих ублюдков в дорогу и то, что осталось от баранины. Большая часть дела сделана, и мы знаем, куда он направляется. Это фантастический результат".

Он вошел в их затемненную спальню, надеясь, что она все еще спит, но голос Лили был резким: ‘Штеффен? Как у тебя с головной болью?

Когда он вернулся домой из Ратушиодин, ее родители уже были в постели. Он ушел в оставшуюся комнату для гостей, где долго ворочался. Далеко за полночь он услышал хруст шин по дороге, затем смех – ее и мужской – разговоры и, наконец, звук ключа в замке. Машина уехала. Возможно, мужчина, которого она знала с детства, привез ее домой.

У кровати зажегся свет, и она села, откинувшись на подушки, натянув простыню до горла. На ней ничего не было.

Ему было девять лет, когда его отец и мать погибли в битве за Хорремшехр. Они погибли при освобождении города после почти года иракской оккупации. Ему говорили, что они могут радоваться смерти мучеников. Он изо всех сил пытался вспомнить их, представить их лица и услышать их голоса. Его отец однажды сказал ему, что для исповеди никогда не бывает хорошего или плохого времени. Это было связано с тем, что он взял пригоршню пиастров из маминой сумочки, чтобы купить сладости другому ребенку в школе. Отец сказал ему, что исповедь - прекрасное очищающее средство. Он пошел к своей матери, прервал ее работу над историями болезни и увидел, как она раздраженно нахмурилась. Он сказал, что взял немного денег и купил сладостей. Она пожала плечами и вернулась к своей работе.

Теперь он сказал: "Головной боли не было".

- Что, во имя всего святого, ты задумал?

- Я не хотел там быть.

‘ Это трогательно. Это было важно – мы говорили об этом.

Что-то от его боли отразилось бы на его лице. Он был закутан в халат и пришел в их спальню, чтобы подобрать одежду на день: он надевал костюм, рубашку, галстук и начищенные ботинки, когда принимал пациентов; он одевался скромнее только в те дни, когда проводил время со своими студентами. Он сел на край кровати. Он глубоко вздохнул – он был не Штеффеном, а Сохейлем. Он был не из Любека и не из Германии, а из Тегерана и Ирана. Он сказал правду, обнажил себя.

Он рассказал о телефонном звонке из Берлина и встрече с иранцем, который, возможно, был офицером разведки ВЕВАК. Он сказал, что освободил помещение для пациента, который мог прийти на консультацию, и был груб со своим персоналом, который поинтересовался, почему он согласился принять безымянного пациента без истории болезни. Он сказал, что оказался в ловушке, что его прошлое и происхождение взяли верх над ним.

Простыня упала. Она протянула руки и схватила его за плечи. ‘ Ты немец! Ты не обязан...

"Неправильно".

‘ Вы немец. Вы Штеффен Вебер.

‘ Был, но теперь нет. Я Сохейл – дитя своих отца и матери.

‘ Вы не знаете, кого лечите? Вы не знаете, кого привезла их тайная полиция?

- Я не знаю.

Она выгнула спину, и он увидел верхний изгиб ее груди, который был выставлен напоказ в Ратуше. По дороге домой он был бы накрыт только свободной пленкой.

Она встряхнула его. ‘ Позвони в полицию или в службу безопасности. Это не банановая страна. Ты не можешь позволить головорезам манипулировать тобой.

—Я...

Она вспыхнула: ‘Ты женат на мне? ДА. Ты их слуга?"

Он не мог ей ответить. Он поднялся с кровати и подошел к шкафу. Он достал костюм и сложенную рубашку, свежие носки и выстиранное нижнее белье, неброский галстук и туфли, блестевшие от полировки, нанесенной горничной. Он закрыл шкаф, повернулся и понял, что увидит.

Его жена Лили высоко подняла простыню, прикрываясь. Он подумал, что женщина всегда прикрывает свое тело, если сталкивается с незнакомцем. Он пошел одеваться. Ему предстоял долгий день в Гамбурге, прежде чем он вернулся в медицинскую школу в Любеке на вечернюю встречу с пациентом, имени которого ему не сообщили. Тогда он не думал, что ее брак с незнакомцем можно спасти.

Он подошел к двери и сказал. ‘ Они будут охотиться за мной, выследят меня, найдут меня, если я откажусь. Они выберут меня по праву рождения. Я предполагаю, что пациент имеет важное военное значение или занимается сбором разведданных. Если ты хочешь, Лили, осудить меня, ты могла бы снять телефонную трубку и поговорить с полицией или органами безопасности. Я прошу тебя не делать этого ... У них длинные руки и дальний охват, а я бы провел остаток своей жизни, вглядываясь в тени за своей спиной.

Он закрыл за собой дверь.

Сара знала.

Зазвонил телефон на столе. Он сидел на столе, свесив ноги, когда телефон криком привлек его внимание. Он поднял его.

Она знала эту историю.

Его лицо, казалось, исказилось, когда он слушал. Его кожа посерела, сменившись бледностью, и Гиббонс провел языком по губам. Она поняла, что было указано местоположение. Затем Гиббонс встряхнулся, словно сбрасывая ненужную кожу, тяжесть, и его спина выпрямилась. Его единственный вопрос: из какого аэропорта они вылетали, городского, Хитроу или военного? Казалось, что к тому времени, как он повесил трубку, он уже взял себя в руки.

Она была в приемной, и не в ее правилах было давить на него, выпытывая информацию, поэтому она не поднимала головы.

Он сообщил ей, что город, указанный в качестве пункта назначения объекта, - Любек. Она спросила, позаботились ли о транспорте, и он кивнул, но без энтузиазма. Что ж, возможно, предвкушение "волнения" было нереалистичным, подумала она, глядя через открытую дверь на Лена Гиббонса, чьим офисом - и профессиональной жизнью – она руководила. Она знала, почему название Любека остановило его на полпути. Она знала эту историю.

История, хранящаяся в архиве Тауэрс, называлась "Дерьмовая затея", и немногие знали об этом, но она знала.

Когда Сара перешла на работу к Гиббонсу, ее подруга Дженнифер потихоньку рассказала ей о том, как эта лажа повлияла на его карьеру, о борьбе, которую этот человек предпринял, чтобы сбросить ее со своих плеч. Будучи ветераном архивного дела и умея рыться в закрытых помещениях, Дженнифер раскопала эту историю. Насколько Саре было известно, Лен Гиббонс никогда не возвращался в этот северный уголок Германии, на побережье Балтийского моря, недалеко от реки Траве. Неудивительно, что бедняга побледнел. Боль от этого провала кислотой отпечаталась бы в его сознании.

Она замаскировала свои привилегированные знания кажущимся безразличием: "Вы хотите, чтобы я поехала с вами, мистер Гиббонс?"

‘ Я так не думаю, Сара, но спасибо тебе. Любек - довольно обычное место, и вряд ли оно создаст проблемы. Это не то место, где можно стоять толпой на земле.

Она задавалась вопросом, каким бы он был – в современном мире предполагаемой честности, – когда был бы там, в Любеке, и отрицание могло быть трудновыполнимым. И она задумалась, сколько лет назад было хихиканья за спиной у хэндса в предыдущем доме Службы и насколько масштабный провал ожесточил бы мужчину - такого мужчину, как Лен Гиббонс. Он не упомянул людей в Ираке, не выразил похвалы или восхищения их работой, не выразил сочувствия по поводу условий, в которых им пришлось бы действовать, и не упомянул группу поддержки. Она могла использовать жаргон лучших из них: Сара считала отсутствие похвалы, восхищения, какого-либо признания того, чего достигли другие, частью "сопутствующего" провала и шрамов, которые он оставил.

‘ Как скажешь. Я спросил...

‘ Любезно с вашей стороны. Довольно простой материал и опытная команда вокруг меня.

В городе было холодное утро, но раннее солнце придавало небу красоту. Синеву прорезали выхлопные газы, выбрасываемые двигателями самолета Boeing 737, направлявшегося в шведский паромный порт Мальме. Габби не спрашивал, был ли выбран для него наиболее эффективный маршрут, или самый быстрый, или тот, который обеспечит наибольшую безопасность. Он приземлится к полудню, его встретят и отвезут к месту отправления. Слои людей работали над проблемами и пришли к ответам, которые он не стал бы пересматривать. Габби было приятно осознавать, что за его спиной трудились так много людей. Он был запущен и не думал о тех, кто получил информацию, которая направила его по этому пути.

Их забрала машина.

Произошла еще одна задержка, когда Мансур посмотрел на ближнее заднее колесо Mercedes и подумал, что оно слишком гладкое, едва укладывается в установленные законом рамки и не подходит для перевозки пассажиров такого статуса. Он усомнился в безопасности шины. Он почти обвинил водителя в том, что тот отвез хорошую шину на рынок в Ахвазе, продал ее и заменил на более плохую, а затем прикарманил деньги. Они спорили до тех пор, пока Инженер не хлопнул в ладоши и не потребовал, чтобы они с женой ушли.

Облако пыли, поднятое позади машины, поредело, и дети довольно бодро отправились со своей бабушкой в школу.

Птица осталась. У него был настолько хороший обзор, насколько он мог надеяться. Он не уставал наблюдать за ней. Его отец, или его жена, или его мать этого бы не поняли. Сам он, пока его не приставили к охране Инженера, никогда бы не поверил, что человек может наблюдать за птицей, которая сидит в ста пятидесяти метрах от него, и молиться, чтобы этот момент не упустил. Фокус очков был сосредоточен на перьях крыльев и шеи, чистых линиях клюва – и на просторе грязи за ним, который нарушали только обломки сухого тростника.

-А что особенного в этой птице?

– Это вымирающая, редкая - его навязчивая идея.

‘ Нам крышка. Мы не можем двигаться, пока он там.

- Констатируй очевидное, юный ун.

- Мы не можем оставить это, но и не можем пойти за этим.

Он не мог оставить место происшествия и двинуться в костюме джилли по голой земле к зарослям тростника, затем войти в воду, перейти вброд грязевую косу и толкнуть окровавленную птицу, пока на него был направлен бинокль. Он не мог вытащить микрофон, потому что кабель был бы виден из воды. Он также не мог оставить его там, потому что это нарушило бы дисциплину. Это было бы равносильно оставлению семафорного знака о том, что "Великобритания была здесь", когда микрофон был найден – как это и было бы.

‘ Тогда остаемся на месте. Ночь следует за днем, верно? Мы отправляемся в путь с наступлением сумерек.

- На это нужно убить целый день.

- Так что поспи немного, думай о воде.

- У нас их нет.

‘ Тебе когда-нибудь надоедало констатировать очевидное, юный ун? По-видимому, нет.

‘ Я должен пойти вперед и забрать вещи. Я должен получить... - Барсук не договорил. Фокси что-то проворчал, вздохнул и повернулся к нему спиной. Возможно, прошло девять часов, прежде чем он смог отправиться за снаряжением. Он мог поразмыслить и оценить ситуацию. Он мог сосчитать мух, которые роились над сеткой. Он мог наблюдать за громилой на пластиковом стуле и удивляться, как у взрослого мужчины может быть такой пустой череп, что ему приходится сидеть с винтовкой на коленях и наблюдать за птицей, которая мало чем отличалась от цапель, которых Барсук видел в Уэльсе, и вполовину не так интересна, как знакомые ему орлы из Шотландии. Он мог думать об Альфе Джульетте и о том, как удерживал ее, об отправке позывного для встречи в точке эвакуации и ... Времени для допроса.

Барсук спросил, чем мы обосновали свой приезд сюда?

Он ответил сам себе: они сказали, что это государство-изгой, и посчитали, что там есть оружие, которое может сбросить на нас ядерную бомбу, отравить нас газом.

Были ли мы удивлены, что они хотели нас убрать, поэтому стреляли в нас и взорвали?

Он ответил сам, причмокнув.

Неужели никто не усомнился в неизбежном? Что умные бомбы могли быть предоставлены соседом и заложены местным жителем? - спросил он. Неужели никто не подумал, что это может быть не наше дело?

Он ответил: Многие так и делали, но их игнорировали, что шло вразрез с политикой.

То, что мы пришли сюда, было сделано от моего имени? - Спросил Барсук.

Он ответил, и его слова зазвенели у него в голове: "Кому нужно мнение идиота?" Большие люди знали, что в ваших интересах.

Большие люди – были ли они правы, когда говорили, что человек, на которого я указал, был нашим врагом?

Не имеет значения. Дело сделано, его не отменить.

Барсук спросил, горжусь ли я тем, что я сделал – добрался сюда, выжил здесь, выполнил миссию – или мне стыдно?

Он помолчал, затем ответил: Роскошь и снисхождение. Пустая трата места - и дыхания. Сделано, и отменить его невозможно. Ты, Дэнни Бакстер, маленький человечек, которому говорят, что делать, и он это делает. Мужчине снесут голову, а хорошая женщина, которая расчищает минные поля – которая умирает – овдовеет. Вы являетесь частью этого, и это делается от вашего имени. Возможно, они дадут тебе гребаную медаль для полировки.

Солнце стояло все выше, и ему ужасно хотелось воды. Его желудок был раздут таблетками имодиума, а язвы гноились. Их миссия была завершена ... За исключением того, что птица села на микрофон. Барсуку больше не на что было смотреть. Он мог видеть спину птицы, и ему показалось, что небольшая петля троса натянулась и находится рядом с ее согнутыми лапами.

Громила сел в свое кресло. Охранник принес ему кофе и тарелку с бутербродами.

Нужно убить несколько часов до того, как он нырнет в воду. Они выполнили свою работу и сейчас должны были быть с парнями из "Паджерос" и "Альфы Джульетты". Следовало бы грубо поздравить его и смазать кремом струпья и язвы. Он прикинул, каким маршрутом пойдет, и прикинул, насколько темно должно быть, прежде чем двинуться в путь. Время тянулось, а Фокси спал. Потом пришли свиньи, и мимо прошла выдра. Там были утки и лысухи, и часы ползли. Тело Барсука сотрясалось от боли. Он знал каждый шаг, который сделает, когда войдет в воду.

OceanofPDF.com

Глава 13

Солнце зашло и начало клониться к закату.

Барсук пошевелился. Когда он пошевелился, некоторым болячкам стало лучше, другим хуже. Мухи все еще роились, и было еще недостаточно темно для москитов. Он мог видеть циферблат своих наручных часов.

- Слава богу, ненадолго, - пробормотал он.

-Что? -спросиля

- Я сказал: “Ненадолго”.

Когда он выберется из этой адской дыры, подумал Барсук, ему захочется кричать. Ему нужно было бы – может быть, на аэродроме в Басре или в кувейтском аэропорту – взобраться на стол в кабинете призраков или в кофейне и орать во все горло, вопить, визжать, сотрясать стены. Он кричал в душе и еще громче в операционной, когда медик осматривал раны, нанесенные ему кусачими существами. Сейчас ему хотелось накричать на громилу, который сидел в кресле лицом к лагуне и спокойной воде.

Еще одна вещь, которую он сделал бы, вернувшись к какой-нибудь имитации цивилизации, - это взял бы костюм джилли и жилет, который он носил под ним, брюки и носки, может быть, даже ботинки, и бросил бы все это в одну из тех бочек из-под масла, которые используются в качестве мусоросжигательной установки, плеснул немного топлива и бросил туда зажженный рулон газеты. Они бы сгорели: вши и блохи, клещи, муравьи и маленькие красные паучки. Наблюдать за ними было бы сплошным удовольствием. В течение всего дня мысль о том, чтобы снять это снаряжение и о пламени, прыгающем в барабане, была для Барсука приятной. Он мало чему завидовал в Фокси, кроме его способности спать где угодно и когда угодно.

Он слегка поерзал. Любое движение, казалось, усиливало раздражение от укусов насекомых. На следующий вечер те, кто не был зарегистрирован в иске Джилли, приходили и обнаруживали, что талон на питание расторгнут. Его разум метался между реальностью и фантазией, как раньше, чтобы убить время: блохи, клещи и муравьи, которые нашли пустую шкурку, должны считать, что им повезло, что они не были в костюме, когда его отправили в барабан ... Может быть, он немного сошел с ума. Возможно, ‘привкус безумия’ был частью описания работы мелкого торговца. Но было хорошо позволить безумию овладеть собой, потому что тогда тревоги о том, что это от твоего имени и что это сделано, что этого не воротишь, были отодвинуты на задний план. Он до предела вытянул ноги, и его левое бедро свело судорогой.

- Примерно через час, потом я тронусь в путь.

- Это так, молодой человек?

- Птичка проснулась, кажется, к ней возвращается жизнь.

‘ Должно быть, проголодался. Его нужно будет покормить.

- Чем дальше, тем лучше, черт возьми, и ему вместе с этим.

Громила, офицер, наконец встал. Он взял последнюю сигарету и бросил пустую пачку на землю рядом с причалом. Он потянулся и прошел к дальнему концу короткого пирса, но почти не смотрел ни направо, ни налево. Его взгляд оставался прикованным к птице. Теперь она стояла вертикально и, казалось, прощупывала почву и мусор под ногами. Он немного потоптался и перенес вес с одной ноги на другую. Затем его голова поднялась, шея выпрямилась, и он хрипло прохрипел. Крылья раскрылись и захлопали.

‘ Давай, ублюдок. Вставай и уходи.

Шум снова утих.

- Там он или нет, - пробормотал Барсук, - думаю, через час я смогу сходить и забрать его.

- У тебя есть глаза, юноша?

-Да.

- Видишь в них что-нибудь, или они дерьмо?

Барсук взнуздал себя. - Я вижу лучше тебя.

Наступила тишина, и на лице Фокси появилось самодовольство. Тишина означала, что произошло что-то, что он должен был увидеть, но не увидел.

Барсук попятился. Он не был готов просить объяснений. Он закусил губу и посмотрел снова. Птица дважды подпрыгнула, затем тяжело опустилась. Громила почти докурил последнюю сигарету и пнул пачку ногой по краю причала. Впервые за этот долгий день он, казалось, не был полностью поглощен птицей. Женщина – мать жены инженера – вышла через парадную дверь со стаканом в руке, подошла к громиле и протянула ему. Они поговорили. Дети могли бы перекусить или почитать сказку, могли бы посмотреть телевизор. Они были оживлены, когда возвращались домой из школы в середине дня – один играл с мячом, другой со скакалкой.

Тени удлинились

Дневная жара спала.

В горле у него пересохло.

Теперь Фокси был в полной боевой готовности и с помощью бинокля осмотрел птицу, дом и громилу. Его взгляд скользнул между пирсом, к которому была привязана шлюпка, и казармами и линией набережной за ними.

‘ Там, где все это началось ... Я сказал, что через час станет достаточно темно, чтобы я мог выйти вперед и принести микрофон и провод. Мы что, спорим?

- С первого раза тебя услышал, - сказал Фокси.

Много часов мертв, нужно убить еще одного, затем путешествие к месту эвакуации.

Он тяжело дышал.

Он бросил сигарету, растоптал ее.

В недавней жизни Мансура были месяцы скуки, недели однообразия, в которых, казалось, не было ни ярких моментов, ни печальных, а просто обыденность. Ему пришлось подавить учащенное дыхание. Его охватило напряжение.

Он не мог этого показать.

Теперь он повернулся спиной к лагуне, когда стало светло и тени далеко растянулись позади него, он шел резким, медленным шагом – как будто его больше не интересовало то, от чего он отвернулся, – к двери дома. Он вернул матери стакан, затем позвал детей. Один играл в футбол с двумя охранниками, а у другого была игрушечная детская коляска. Он завел их внутрь и постарался подавить любой намек на властность в своем голосе, который мог бы их напугать; он не подал виду, что отдает приказ.

Когда дети оказались внутри, он сказал их бабушке оставить их там, подождать две-три минуты, а затем закрыть дверь. Он считал ее сильной женщиной – любой человек ее возраста пережил бы сражения в Сусангерде, Ахвазе или Хорремшехре и не выжил бы, если бы был склонен к панике: это были жестокие сражения, в которых было взято мало пленных – женщины были убиты, женщины были изнасилованы. Ей следует закрыть дверь, запереть ее на засов, увести детей в заднюю часть дома, но оставить радио или телевизор включенными в передней части и не задергивать шторы.

Теперь он шел по грязи, увидел пачку сигарет, подобрал ее и направился к казармам. Он не заговорил с двумя охранниками, которые все еще сидели в тени деревьев. Он не доверил бы ни тем, ни другим разыгрывать расслабленную и типичную сцену – ее скуку, – если бы сказал им о тревоге службы безопасности. Они бы носились вокруг, как безголовые цыплята. Он держался линии деревьев, где тени были наиболее густыми, и шел к казармам через боковой вход. Его никто не видел, и он не предупредил наблюдателя.

Птица переместилась, встала.

Трос был натянут и образовал петлю. Он бы не увидел этого, если бы его бинокль не был направлен на птицу. Из петли поднимался кусок металла с черным покрытием, длина которого, по его оценкам, составляла от тридцати до сорока сантиметров.

Мансур был в Ираке. Он был там в трудные дни, когда войска Великого сатаны пытались оказать максимальное давление на сопротивление и на отряды аль-Кудса, посланные для руководства и консультирования. Ему и его коллегам прочитали лекцию о том, что они всегда должны быть бдительны в отношении слежки: не пользоваться мобильными телефонами, не встречаться с ответственным персоналом вне зданий, где их могут идентифицировать беспилотники в небе, – мера предосторожности в виде изменения мест встреч, чтобы не устанавливались схемы и жучки, – и он не думал, что глаза обманули его. Он видел проволочную петлю и отрезок трубки, и они были среди опавших листьев на грязевой косе. Как долго там лежали обломки? Два-три дня, не больше. Был ли три или четыре дня назад сильный шторм, чтобы смыть эти листья и разбросать их высоко и сухо? Не было.

Он вошел в казарму и разбудил спящих солдат, поднял со стульев тех, кто играл в карты, и выключил телевизор. Он сказал оружейнику, чего тот хочет и сколько патронов должно быть выдано каждому человеку. Свет угасал, и на столбе у казарм, где он тянулся вдоль дальнего конца набережной, зажегся высокий фонарь. Приближался вечер, а он лишь мельком увидел петлю и трубу. Он не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы требовать подкрепления от Ахваза, и не хотел передавать это дело более старшему офицеру.

Он слышал, как в конце коридора загремели цепи, когда винтовки – штурмовое оружие тип 56, произведенное в Китайской Народной Республике, – снимали со стеллажей оружейной.

- Мне взять "Глок"?

- Он тебе не понадобится.

- Это будет вне досягаемости вашего оружия.

-Я не буду стоять у тебя за спиной.

Барсук сплюнул: “Я не буду отставать от тебя!” Отлично. Кажется, я помню, что почти нес тебя сюда на руках".

Спокойный, властный, голос, привыкший, чтобы его слышали, которому не перечат: ‘Тебе не понадобится "Глок". И я не буду отставать от тебя.

-Я не понимаю, с каким дерьмом ты приходишь.

- Все дело в качестве глаз.

– Мои ничем не хуже других - это показывают все тесты.

- Это то, чего ты не видел, юноша, когда птица двигалась.

‘ Птица пошевелилась, не взлетела, а села. Возможно, на рассвете она поймает лягушку и...

‘ Ты ничего не видел. Тебе не нужен "Глок", и я не стою у тебя за спиной. Ты не так хорош, как тебе казалось.

- Что это значит?

‘ Я иду вперед - и я решу, когда – и я заберу микрофон и кабель. Понятно?

‘ Это моя работа. ’ Спокойствие выводило Барсука из себя, заставляло чувствовать себя неуютно – всегда трудно спорить, когда человек отказывается злиться. Он задавался вопросом, способен ли пожилой мужчина пересечь чистую местность, продраться через заросли тростника, затем пройти вброд пятьдесят ярдов и проделать обратный путь. Барсук прикинул, что, когда они выйдут, он будет нести двух бергенов и, вероятно, Фокси будет у него на спине. - Я ухожу.

- Это я принимаю решение.

‘ Нет. Я занимаюсь подобными вещами. Это мое дело.

‘ Я собираюсь сказать тебе две вещи, и окажи мне любезность, закрой рот и послушай. Если бы я мог совместить это с остатками профессионализма, которые у меня есть, я бы попросил тебя загрузить "бергенс" – сейчас – и мы бы улизнули. Мы бы оставили на месте микрофон и кабель. Их находят, и шарик взлетает. В результате этого поступают звонки, которые попадают в Любек и обрабатываются на каждом этаже Министерства информации и безопасности. Его вытащат, а это значит, что все, что мы делали, было ни к черту, ни про что, и он сможет сделать еще несколько своих маленьких игрушек. Слышишь меня?"

‘ Что они найдут снаряжение в течение следующих двадцати четырех часов?  Серьезный вопрос.

‘ Ты не знаешь, что искать, и ты слеп. Это уже найдено.

Его могли ударить в промежность. Барсук сложился. Он все еще мог видеть птицу, и она, должно быть, была недостаточно голодна, чтобы отправиться на охоту за другой лягушкой для себя, а перья на ее спине были розовыми от последних лучей солнца, которое должно было опуститься, похороненное, в ближайшие пятнадцать минут. Приближается время замены. Мухи, должно быть, устали после того, как бомбили сетку в течение всего светового дня, а комары отдохнули, изголодались по мясу и вышли на охоту. От него воняло. Его живот раздулся от таблеток, он с трудом мог дышать, и очень малая часть его тела была свободна от укусов, струпья наросли кровью, а язвы сочились. Он поискал глазами громилу и не смог его увидеть, потом кабель и не смог его найти.

‘ Ты уверена? - спросил он.

- Если бы это было не так, я бы этого не сказал.

‘ Если они знают об этом, то почему ты? Почему это твоя работа?

На них лежали тени, и он не мог разглядеть лица Фокси. Ему показалось, что он услышал рыдание, но не сдавленное, а что-то более мягкое, печальное.

- Мне потребуется некоторое время, юноша, чтобы обдумать то, что я хочу тебе сказать, - сказал Фокси.

- Предполагается, что у меня есть ответы на все вопросы, - сказала Эбигейл Джонс.

Рядом с ней была Корки. ‘ Почему они не пришли? Это все, мисс?

- Сойдет.

‘ У них перед глазами аптечка, и они не смогут забрать ее до темноты. Это подойдет?

‘ Уютно, Корки. Но тяжело, не так ли? Они хотят уйти больше, чем мы. Мы хотим этого сильно, они хотят этого еще больше. Ждать пришлось целый день. Для нее было необычно предаваться размышлениям на публике, скрывая разочарование. Обычно она скрывала подобные чувства, что, возможно, отчасти и было причиной того, что, когда она жила в Лондоне, она жила одна в своем двухкомнатном мезонете. Это обошлось ей в целое состояние, и было бы полезно иметь там парня, живущего на ее условиях, чтобы скинуться на расходы. Она не знала никого, кому могла бы позволить скопировать ключ от своей входной двери и получить доступ в свое жилище. Мужчина, который был старшим клерком в старом Банке Ирака, теперь присматривал за случайными финансами отделения в Зеленой зоне. Он снабдил ее долларовыми купюрами, которые она подарила шейху. Он также составлял счета за продукты питания, топливо, одежду и мог легко менять почерк. В конце экскурсии она отнесет пачку наличных уважаемому торговцу золотом и драгоценными камнями и купит качественные вещи, но не настолько, чтобы привлечь внимание таможенника. Она наденет их и будет выглядеть дорого, когда будет возвращаться через Хитроу, и продаст эти вещи в Лондоне. Таким образом, Эбигейл Джонс сможет позволить себе мезонет с видом на реку. Она изучила эти методы во время своей первой поездки в Персидский залив и во время командировки в Боснию.

Это быстро приближалось к ней, сообщение о "жучке" из Багдада. Достаточно скоро начнется череда вечеринок – ее люди, сотрудники Агентства, посольства, отобранные вручную офицеры иракской армии и разведчики, а также общая толпа многонациональных шпионов. Лучшей частью было бы знание, которым поделятся в узком кругу, о "ликвидации’ Инженера. Было бы приятно узнать, что он мертв, и что она сыграла в этом свою роль. Из Хитроу до ее дома доберется служебная машина, она подпишет протокол и попросит водителя отнести сумки к входной двери, затем достанет ключи и войдет в свой дом одна. Она подумала, не поменяются ли в тот вечер, когда они выедут на Басра–роуд, шоссе 6, номерами мобильных телефонов ведущего "Паджеро", если он будет там, - хихиканье о том, где это было в прошлый раз, и . . .

- Поскольку их снаряжение перемещено вперед, - сказал Корки, - им нужна темнота, чтобы вернуть его обратно. Это ненадолго.

– Должен сказать, Корки, у меня возникло бы искушение избавиться от этого барахла, и мы убрались бы отсюда семь или восемь часов назад, если бы они успели вовремя.

Толпа разошлась вслед за облаком пыли от большого "БМВ", в котором ехал шейх. За ними должны были наблюдать те, кого Корки называла "торговцами", но сейчас пачки банкнот заполнили пустоту по периметру. Лампочка на ее наборе связи не мигала. Ни сообщения из Лондона, ни подтверждения, ничего, что говорило бы ей о том, что удар был нанесен по курсу. Ничего впереди, из-за горизонта, покрытого грязью и мягкими камышами.

Они потратили весь день на уборку здания, которым пользовались. Теперь все было так, как они нашли, каждый окурок подобран и упакован. Машины были загружены спальными мешками и противомоскитными сетками, оптическим прицелом для наблюдения за птицами, запасным оружием и боеприпасами. Она совершила обход и осталась довольна. Она остановилась в дверях комнаты, где он спал, и увидела гладкий участок бетонного пола, с которого движением его бедер была смахнута пыль. Она ни о чем не жалела.

- Единственное, мисс, что хуже, чем бросить снаряжение, - это поступить так с товарищем, со своей половинкой.

- Мне кажется, я понимаю это, Корки.

-Не смей, молодой человек, перебивать или противоречить мне.

Барсук решил, что теперь он спокоен и готов. - Слышал тебя.

- Ты будешь прикрывать мне спину, а я заберу вещи.

Барсук не перебивал и не противоречил.

- Я уйду минут через пятнадцать, когда погаснет свет. Оставлять снаряжение неприлично, поэтому мы не будем. Мы берем вещи и оставляем шкуру прикрытой. Мы должны надеяться, что так будет продолжаться достаточно долго. Этот громила весь день наблюдал за птицей. Он, должно быть, увидел телеграмму, а теперь вернулся туда, где находятся его ребята. Его собственные люди низкого качества, но я сомневаюсь, что он такой. Вы видели хромоту, что означает, что он был ранен – я бы предположил, что это боевое ранение. Он может действовать со своими людьми или, что более вероятно, он послал за приличным подкреплением с дороги. Когда стемнеет, я уйду.

Барсук лег на живот и прислушался. Солнце коснулось верхушек зарослей тростника на западе и неба над пальмами по ту сторону лагуны и над домом, где ничего не двигалось и горело мало огней.

‘ Когда я вернусь к тебе, я, возможно, кончу быстро, и мы не будем трахаться, молодой человек. Мы ориентируемся на скорость и дистанцию, и я думаю, что первая четверть мили - критический момент. Мы справляемся с этим и пользуемся связью. Мы пытаемся найти, не утонув, черт возьми, точку эвакуации. Вот что должно произойти.

По-прежнему никаких противоречий, никаких помех.

‘ Я пойду вперед, чтобы забрать вещи, потому что не знаю, что меня там будет ждать. Когда я не знаю, я не буду просить никого другого делать то, что должен делать я. На случай, если между нами возникнут какие-либо недоразумения, юноша, никогда не забывай, что я главный. Я веду и я решаю. Вы - нет. Прежде чем вы спросите, я запомнил, что штекер от кабеля к микрофону - это прямое гнездо, ненадежное. Дернув за трос, вы сделаете свое дело, и они развалятся – удивительно, что свиньям это не удалось. Я ухожу, а ты приготовь все, бергенов и остальное, для быстрого побега.

-Ты на это не способен.

"Я иду вперед – это бремя руководства".

‘ Потому что тащить кабель и микрофон с расстояния пятидесяти ярдов опасно? Это чушь собачья.

‘ Это опасно, и ты бы понял, если бы у тебя были глаза. И...

-И что?- спросиля

Последовала пауза.

- Будет лучше, если это сделаю я.

‘ Ради Бога, Фокси, у тебя есть жена, дом, уважение. Любовь.

"Неправильно".

‘ Мой дом - полицейское управление, свалка. Я скваттер. У меня нет женщины.

— У тебя есть Альфа Джульетта, и что-то может просто...

– У тебя есть жена ... жена. Дом и жена. Почему...

Попробуйте эту пословицу Джона Хейвуда. Он написал ее в 1546 году, то есть в последний год жизни Генриха Восьмого. “ Старый дурак – это худший из дураков, который женится на женщине на пятьдесят лет моложе его. На самом деле мне всего восемнадцать лет, но я худший из дураков.

‘ Что ты такое говоришь, Фокси? Барсук выругал себя. Он знал, что Фокси имел в виду, и ему следовало бы прикусить губу.

Дрожь в голосе. - Есть бывший полицейский, который несколько лет назад перевелся в службу безопасности Министерства обороны в Бате. Он сказал мне. Парень, с которым она, работает в бухгалтерии. Все в военно-морском отделе закупок знают, и, вероятно, большинство в бухгалтерии, но я был одним из последних. Она трахается с ним. Хочешь еще, молодой человек? Моя жена вряд ли будет дома, сидеть перед телевизором с едой из супермаркета на одного и тосковать по тому, чтобы я был дома. Скорее всего, она окажется в моей постели, выпьет все до дна из моего погреба, раздвинув ноги. Это ранит сильнее, чем все, что я когда-либо знал. Я притворяюсь, я говорю о ней, и все это ложь.

- Тебе не обязательно было говорить мне, Фокси.

‘ Они наблюдают за мной на работе, люди, которые знают, что я женат на ней, и которые видели ее фотографию. Я знаю, что я осунулся, побледнел, а они хихикают, что это потому, что я получаю это ночь за ночью. Но они не из военно–морских закупок - они знают. Это будет их ежедневный эпизод из мыльной оперы. Она ходит в Бассетт – вы понимаете, о чем я? Вуттон Бассетт. Она видит, как они приводят солдат из Афганистана по Главной улице, и использует это, чтобы подразнить меня. Это “герои”, а я старый дурак, который читает лекции и наполовину похоронен в кровавом прошлом. Я думаю, они занимаются сексом, когда она утверждает, что больна и не ходит на работу. По дороге домой она проезжает Бассетт. Похоже, она считает, что ты ничего не стоишь, если не заработал для себя работу в Бассетте. Никогда не забывай об этом. Нет глупее старого дурака. Я думаю, этого достаточно, юный "ун".

- Тебе и не нужно было этого делать.

- Я благодарен вам за то, что выслушали.

Свет еще немного потускнел.

В бинокль он больше не видел птицу, и тусклые огни на дальнем берегу лагуны лишь очерчивали стены дома. Большая лампа, та, что стояла высоко перед казармой, зажглась, но движения, казалось, не было. Барсук подумал, не указывает ли это на время приема пищи охранниками. Он не знал, то ли он упустил то, на что должен был обратить внимание, то ли Фокси потерял самообладание из-за жары и обезвоживания. Никто раньше не доверялся ему так. Он чувствовал себя неуютно. Они вместе доберутся до Эль-Кувейта, затем разделятся и займут разные ряды в самолете. Они направятся к Зеленому каналу порознь, и машины развезут их в противоположных направлениях. Он также подумал, что есть большая вероятность того, что он войдет в воду, чтобы вернуть Фокси. Никто прежде не разговаривал с ним с таким неприкрытым несчастьем.

Он повернулся, чтобы лечь на бок, спиной к Фокси, и начал искать в лежащем рядом с ним "бергене" то, что ему могло понадобиться, когда Фокси пошел за микрофоном и кабелем.

Они добрались до Франкфурта. Над Гамбургом стоял туман, и тамошний аэропорт был временно закрыт, но должен был открыться в течение двух часов.

Она была измучена. Они сидели в безмолвном неподвижном самолете с полным салоном других пассажиров и ждали объявления о том, что пилот скоро запустит двигатели. Теперь у них был четвертый этап. Ахваз - Тегеран. Тегеран - Вена национальным перевозчиком. Вена - Мюнхен австрийской авиакомпанией. Мюнхен - Гамбург. Она была напряжена и молчалива. Инженер мало что мог сделать, чтобы утешить ее, и старые запреты тяжело умерли в нем: он думал, что было бы ‘неприлично’, если бы он держал ее за руку, когда все места были заняты и возникало ощущение, что за ним наблюдают. Паранойя – что еще? Она была одета так, как он никогда не видел ее раньше. В туалетах VIP-зала тегеранского международного аэропорта имени Имама Хомейни ей выдали другую одежду, которую, по ее словам, она никогда раньше не видела. Теперь она сидела в юбке, доходившей чуть ниже колен, плотной хлопчатобумажной блузке и плотном жакете из темно-зеленого шелка. Было высказано предположение, что ей больше не нужно носить платок на голове. У них были чешские паспорта. Она хрипло прошептала: ‘Должна ли я отказаться от своей национальности, которой я горжусь, и от своей религии, которой я предана?’ Он нерешительно сказал, что заинтересованные чиновники в министерстве считают, что она привлекла бы меньше внимания, если бы не была очевидной гражданкой Ирана. ‘Неужели привлечение внимания так важно? Неужели нам стыдно за самих себя?"

Теперь ее дыхание участилось. Он позвонил в колокольчик над своим креслом, и когда вошла стюардесса, попросил воды для своей жены. Это было принесено без всякой любезности.

Через иллюминатор Инженер увидел, что на перроне поблескивают огни и что на землю падают капли дождя. Он посмотрел на свои наручные часы и произвел расчеты. Он сказал, что к этому времени дома уже стемнеет. Она с трудом сглотнула и сказала, что надеется, что дети уже в кроватях и будут хорошо спать, и ... Говорить было не о чем, в любом случае, уместно. Его единственный предыдущий рейс за границу был в качестве студента, который отправился в Будапешт. На коленях она держала портфель, в котором лежал полный сборник ее истории болезни с рентгеновскими снимками и распечатками снимков. Внезапно музыка оборвалась, и прогремел женский голос. Под непристойные возгласы самолет затрясло, когда заработали двигатели.

‘ Я думаю, до Гамбурга час езды. Мы садимся на местный поезд до центра города, затем на более быстрый до Любека.

Они были хорошими парнями, крестьянами, но не обученными, как бойцы бригады "Аль-Кудс".

Он трижды втолковывал им, что они должны делать, где будет находиться каждый. Они были из рядов басиджей и смотрели на него с тем благоговением, которое было предсказуемо у простых юношей, оказавшихся под командованием ветерана войны из элитных войск.

Они сидели на полу в главном общественном помещении казармы и не задавали вопросов, но, казалось, впитывали то, что он им говорил.

‘Долгом защитников государственных границ всегда было быть в постоянной боевой готовности, чтобы предотвратить вторжения шпионов, террористов, преступников, всех, кто стремился подорвать революцию имама и предать ее. Возможно, сегодня вечером такой риск исходит от наших врагов, но мы готовы.’ Он понизил голос - трюку, которому научился много лет назад, когда служил в "Хезболле" в ливанской долине Бекаа у офицера сирийской разведки. ‘ Я мог бы медлить, ничего не предпринимать, послать за помощью из Ахваза, и тамошние старшие люди поняли бы, что я не верю в тебя, что я не думаю, что басидж способен противостоять шпионам, террористам, преступникам. Если угроза существует, мы уничтожим ее, а утром пошлем за помощью из Ахваза.

Используя песок из пожарного ведра и цветные листы картона, он нарисовал на столе план, на котором были изображены дом, набережная и пирс, лагуна, казармы и линия дамбы, тянувшаяся вдоль южной кромки воды. Он использовал траву там, где должен был быть камыш, и синюю карточку для воды. Он трижды просмотрел план. Он думал, что его жена, работающая за компьютером в лагере аль-Кудс, услышит, как его хвалят.

Это был простой план, и он подумал, что он хорош. Мальчики внимательно слушали и крепко держались за свои винтовки.

Берег пропал у них за спиной, растворившись в тумане.

Паром перевозил грузовики дальнего следования и их прицепы и следовал из шведского порта Треллеборг, расположенного к югу от Мальме. Он прибудет в пункт назначения, Травемюнде, после отправления в 16.00, чтобы в 23.00 пересечь Балтийское море. Это было нелегкое дело, но представитель в шведской столице за восемь часов добился того, о чем его просили. Паспорт был извлечен из сейфа посольства, и фотография Габби была вставлена на место. Он был киприотом-греком, жил в Норвегии и работал в транспортной отрасли. Он был помощником машиниста при перевозке лесоматериалов навалом. Создание паспорта, биографии и получение необходимого места в кабине было триумфом представителя, а у помощника водителя был билет для пеших пассажиров, чтобы вернуться на пароме следующим утром или на дополнительном рейсе ближе к вечеру. Сам он бы этого не сказал, но представитель компании "Стуруп Интернэшнл", встречавший его в аэропорту Мальме, сказал ему, что ни одно другое агентство по сбору разведданных в мире не смогло бы так быстро подготовить подобный пакет документов. Им нравились грузовые паромы, от которых не допускались автомобили и отдыхающие, пассажиры, не связанные с междугородними перевозками. Таможенный и иммиграционный проверки, а также проверки при посадке на борт были простыми формальностями, и представитель сказал, что это идеальный маршрут.

Над ним кружили чайки.

Он стоял у поручня в меркнущем свете и смотрел на длинную прямую линию кильватерного следа лодки. Он вздрогнул, втянул воздух и применил свое ремесло. На нем была бейсбольная кепка с длинным козырьком, шарф, закрывающий рот, и перчатки, и он проводил все плавание на палубе, а не внутри, где это было бы заметно, если бы он остался в кепке, шарфе и перчатках, – а на палубе никакие камеры его не зафиксировали бы. Дул сильный ветер, в воздухе висел мокрый снег, но он оставался у поручня.

Люди были на месте, где он их расставил. Он был готов. Последним действием Мансура было вытащить из сарая за казармами небольшую надувную шлюпку, способную вместить четырех человек.

У него не было прибора ночного видения – такое оборудование хранилось в боевых частях, – но у него было хорошее зрение, а скоро взойдет луна. К тому же у него был хороший слух.

Он наблюдал и слушал. Он не знал, что может увидеть или услышать, но чувствовал уверенность. Если он ничего не видел и не слышал, если он вообразил проволочную петлю и трубку, на которой сидела птица, значит, он не вызывал взвод из Ахваза и не мог быть осмеян.

Наступила темнота, и из лагуны донеслись звуки, издаваемые птицами, лягушками и парой свиней, и он поверил – сосредоточив свой взгляд в темноте, – что Священный Ибис, птица, почитаемая на протяжении трех тысячелетий, не шелохнулась. Это был ключ.

Он стоял посреди дороги и давал волю своим воспоминаниям.

Дорога – когда-то северный магистральный маршрут из старой территории Западной Германии в Германскую Демократическую Республику – проходила между Любеком и Шверином. Восток и Запад встречались здесь, разделенные белой линией, нарисованной поперек асфальта. Было естественно, что Лен Гиббонс приехал в деревню, расположенную вдоль дороги и называвшуюся Шлутуп.

Он уставился вдаль. Медленно сгущались сумерки, и ветер хлестал его. Он видел только пустынную пустошь, где не росло ни единого дерева: мертвую землю. Это было его место, его территория. Тогда он был ‘Гиббо’ и считался достаточно сообразительным в свои двадцать девять лет, чтобы его отправили из Лондона на работу в Боннское отделение и возложили ответственность за управление активами в северном секторе. Не такая захватывающая, как в Берлине, но хорошая работа, которой позавидовали бы сверстники, поступившие на службу вместе с ним. У мужчины было кодовое имя Антилопа.

Там, куда он сейчас смотрел, тогда был Таможенный пост и база, с которой были развернуты Гренцтруппен и Штаатсшихерайт. Когда–то это был комплекс зданий, к которому вел коридор между высокими проволочными заграждениями, минным полем, собаками, сторожевыми вышками – всеми атрибутами, необходимыми этому ужасному штату, чтобы удержать своих граждан от бегства, - а теперь он был сровнен с землей. Казармы пограничников, из которых они перебрасывались на сторожевые вышки и патрулировали зоны уничтожения, были снесены с лица земли; камеры и комнаты для допросов Штази были снесены бульдозерами. Это была территория Гиббо, когда он гонял Антилопу. Он признал, что ошеломляющее совпадение привело его обратно в Любек, необычное и непредсказуемое. Он думал, что Судьба протянула ему прекрасную руку помощи, предоставив шанс стереть старые воспоминания и раны. Успешное убийство начисто перечеркнуло бы всю эту Чертовщину.

Они путешествовали – он, двоюродный брат и Друг – разными рейсами. Его самолет летел через Брюссель, а затем с пересадкой в Гамбурге. Двоюродный брат тоже отправился в Брюссель, но чартерный самолет доставил его на меньший аэродром за пределами Любека. Друг путешествовал бы своим собственным таинственным способом, своими собственными маршрутами и каналами. Скорее всего, еще один нанятый самолет и документация, которая ввела бы в заблуждение большинство экспертов и, безусловно, была бы принята местными чиновниками. Они встретились на берегу канала в Любеке, недалеко от садов между мостами Мюлен и Данквартс, и сели на скамейку. Израильтянин курил сигареты, а американец маленькую сигару – Гиббонс страстно желал покончить со своим воздержанием. Кусочки головоломки сложились воедино.

Именно здесь пастор рассказал историю об Антилопе. Молодой Гиббонс, румяный и упивающийся работой, которая привела его на острие боевых действий времен холодной войны, стоял почти на том месте, где он находился сейчас, и смотрел на дорогу за барьерами. Собаки прыгали на него с привязи, и он оказался бы под пристальным взглядом полудюжины пар биноклей. Три или четыре камеры Zeiss и Praktica были бы направлены на него. Тогда он так мало знал о Востоке. Однажды он ехал по автобану прямо в Западный Берлин и в военном поезде, который следовал через коммунистическую территорию в Берлин из Хельмштедта на Западе. Он мало что мог узнать, наблюдая за пустой дорогой, землей, где не пасся скот, и невыразительными лицами охранников, поэтому он повернулся и пошел вниз по холму.

Пастор подошел к нему, прижался боком к плечу ... У пастора был друг, который попал в ловушку на Востоке. Чуть дальше по дороге, от которой проходила старая граница, было кафе, и они зашли туда. Пастор отказался от алкоголя и пил чай. Он больше говорил о своем друге. Где этот друг работал? На телефонной станции в Висмаре – где же еще? Гремели трубы, волнение достигло предела. Советские воинские части были близко, военно-морские силы имели причалы на Мекленбургербухте к северу и в Рерике и Варнемюнде к востоку, а телефонная станция могла предложить мешочки с золотым песком, столь желанные Службой. Он отправил свой отчет о встрече на рассмотрение в Бонн и Лондон. С оговорками и инструкциями о должной осторожности со стороны Гиббонса, Антилопа ожила.

Он стоял на дороге, не обращая внимания на движение. Сумерки сгустились достаточно быстро, чтобы встречные огни ослепили его. Машины, фургоны и грузовики проносились мимо, потоки воды задевали его. Он стоял на своем. Кусочки головоломки хорошо соединились. Он заметил, без видимого юмора, что марципановая фабрика выбрала именно это место - Любек. У американцев была база данных, и они смогли назвать имя нейрохирурга иранского происхождения, проживающего в Любеке, который там практиковал. Он проводил сложные операции либо в медицинских школах города, либо в Гамбурге; у него был домашний адрес на Рокштрассе. Израильтянин сказал, что из Берлина приедет мужчина и привезет с собой необходимое оборудование. Посредник находился в пути и прибудет в город поздно вечером, но не поделился подробностями о планах мужчины на поездку. Они разошлись своими путями и встретятся снова поздно вечером. Были пожаты руки. План действий был запущен и теперь не будет отменен. Они встали, и Кузен небрежно заметил: ‘Я говорю это, Лен, с настоящим удовольствием. Твои парни, которые вышли вперед – тот старик и юноша, – они заставили нас гордиться. Мои искренние поздравления им ’. Он ответил, что они не смогли победить сразу, потому что нужно было восстанавливать форму, но сейчас они будут в движении, и, да, это была первоклассная попытка. Он не думал о них ни до, ни после того, как Кузен заговорил о них.

В некотором смысле Гиббонс совершил паломничество в Шлютуп прямо с той скамейки в своем взятом напрокат "ФОЛЬКСВАГЕНЕ". Там был небольшой центр, заброшенный, но в нем доминировала церковь, где пастор, ныне ушедший на покой, стоял, пока исполняющий обязанности отсутствовал. Затем были жилые улочки с бунгало, в садах еще виднелся первый зимний снег. Он припарковался и прошел мимо озера – с него разбежались утки. Он вспомнил озеро и бетонные бункеры, которые британские военные инженеры соорудили, когда были определены границы и возведены заграждения; теперь сооружения были разрушены и заросли. Там был загон для лошадей. Одна из них была старой, пегой, и ее голова была опущена от усталости. В его памяти остался след молодой лошади, возможно, чалой на сером. Он вышел на полосу смерти, где должен был быть ровный песок, стреляющие устройства и патрули, и банкротство режима было на виду. Он нашел яблоню. Несколько гнилых плодов пережили осень, и он представил себе скучающего молодого охранника, новобранца вдали от дома, который бросил сердцевину и вырастил дерево. Полоса смерти теперь была в распоряжении туристов и любителей выгуливать собак, и он встречал детей на улице с учителем, мужчиной со шнауцерами и женщиной с желтым лабрадором. Он шел по полосе, где заборы и вышки были демонтированы два десятилетия назад, где сохранилось лишь несколько знаков, подтверждающих его прошлое и тот Поганый провал.

Это место и Антилопа управляли его жизнью, формировали ее и сделали его тем человеком, которым он был. Так много можно было ожидать – основываясь на рекомендациях молодого Гиббо - от предателя, работающего на телефонной станции Висмара. Мало кто избежал своего прошлого и действий много лет назад, и Лен Гиббонс не был среди тех, кто это сделал. Пастор представил его – мучительно кратко – мужчине в кафе и пробормотал, что он действительно с биржи, которому разрешили пересечь границу, чтобы посмотреть футбольный матч между Дрезденом и Гамбургом. Передавались пачки телефонных расписок с красными крестами на них, если они находились между воинскими частями, и катушки скотча. Он пробыл с этим человеком не более пятнадцати минут и счел его храбрым, преданным делу и почти героем. Он видел, как тот подошел к машине пастора возле кафе, и его увезли. Затем пастор получил доступ на Восток и стал постоянным и надежным курьером, пока, как говорили, его здоровье не пошатнулось. Был поднят вопрос: были ли у Службы потенциальные курьеры на Востоке, мужчины и женщины, которым можно было доверять? На вопрос был дан ответ, и родилась эта Чертовщина. Это были старые раны, но они еще не зажили.

То, что Лен Гиббонс приехал сюда, было для него большой удачей. Он знал все истории о побегах с этого участка Внутренней границы Германии: самодельные воздушные шары, планеры, построенные в садовых сараях, таблетки с транквилизатором, зарытые в мясо и брошенные собакам, затем оплата торговцам людьми, которые пытались спрятать клиента под задним сиденьем машины, с успокоительным для ребенка и обманным путем обойти пограничные войска и Штази. Один из них ему очень понравился. На следующий день, пока киллер работал и пока его собственное присутствие на улицах было излишним, он отправлялся немного на север, туда, где тридцать лет назад бродил в поисках комфорта и умиротворения, и думал об Акселе Митбауэре из восточногерманской национальной команды по плаванию. Он должен был быть там на следующее утро, потому что ему не нужно было быть свидетелем убийства, просто чтобы принять участие в его организации.

Он отвернулся. Машина просигналила ему, но он проигнорировал это и направился к церкви Шлютупа, посвященной святому Андрею. Он провел там много времени и думал, что пребывание там вылепило его, сделало тем человеком, которым он был, которого кто–то ненавидел, кто-то презирал и которым мало кто восхищался.

- Ты не должен был, - прошептал Барсук.

Низкий, но почти бесцеремонный голос Фокси: “В этом не было необходимости”?"

‘ О тебе и о ней. Ты мог не рассказывать мне.

- Не помню, чтобы я тебе что-нибудь говорил.

- Делайте что хотите.

- Обычно я так и делаю.

Этого было достаточно, и больше откладывать было нельзя. Сожалел ли он теперь о сеансе с тетушкой-мучительницей? Они не разговаривали последние четверть часа, и свет погас. Барсук вышел бы на улицу, отсоединил кабель, а потом шарил бы вокруг, пока не нашел микрофон. Он бы вернулся, смотал кабель и не слишком задумывался об этом. Фокси придал этому большое значение: он говорил об опасности, о проволоке и предположил, что громила все видел и заметил. По правде говоря, Барсук не заметил ничего такого, что могло бы вызвать тревогу, и он думал, что у него на это хороший нюх.

- А тебе и не нужно.

- “Не обязательно”?

‘ Тебе не обязательно уходить. Я могу это сделать.

‘ Насколько я понимаю, ты едва умеешь подтирать задницу. Делай то, что я тебе сказал, и будь готов. Тогда мы сразу же выдвигаемся.

- Все сделано и проверено.

- Что ж, проверь еще раз.

Фокси начал медленно отползать назад, используя для движения локти и колени, и его голова пролетела мимо груди Барсука. Барсук пригнулся – не должен был говорить, но все равно сказал. "Это из-за того, что она ругает тебя, насмехается над героями и Бассеттом, дает тебе понять, что ты второсортный, это больно?"

‘ Ты не в порядке, молодой человек, и позволяешь себе вольности. Не помню, чтобы я тебе что-то говорил. Думаю, я буду минут через пятнадцать.

Он ушел, и Барсук остался один. Пространство рядом с ним зияло. Он начал убирать внутренности "скрэпа" и запихивать их мусор в свой "берген". Он достал "Глок" и мог действовать на ощупь: проверил магазин и почувствовал, что предохранитель на месте. Он услышал, очень слабо, как Фокси крадется к зарослям тростника. Он вытащил их снаряжение из шкуры, молча лег на живот и стал ждать.

OceanofPDF.com

Глава 14

Фокси вышел вперед. Никаких прощаний: ни прощальных рукопожатий, ни ударов сжатых кулаков по плечам. Он отполз вправо, оставляя за собой кучу сухих листьев, и направился кончиками пальцев. Он протянул руку вперед, чтобы проверить, нет ли препятствий, чего-нибудь, что могло сломаться, когда он переступал через это.

Луна взойдет позже. Сейчас она была не намного больше серебристого клина за туманом, который поднимался над лагуной. Это было лучшее время для движения, и существа в воде помогали ему: лягушки, птицы и свиньи, которые двинулись дальше и были почти у приподнятой линии дамбы, разделявшей лагуну за грядками. Хрипы, всплески и хрюканье нарушали тишину, и он чувствовал себя хорошо от звуков вокруг – не то чтобы громила или охранники, находившиеся более чем в двухстах ярдах от него, могли услышать треск ломающейся ветки.

Он зашел в камыши и пополз, опираясь на локти, живот и колени. Он чувствовал сильную скованность в каждом суставе. Он предполагал, что будет трудно снова сделать свои мышцы эластичными после нескольких часов, проведенных в укрытии, но не предполагал, что это будет так плохо. Он никогда раньше не проводил такого долгого времени в тесной палате лежачего типа. Это было бы хорошей копией в лекционном зале с теми же старыми задернутыми занавесками, что и раньше: ‘Извините и все такое, ребята, но я не вправе сказать вам, в каком уголке мира я был – достаточно сказать, что там было жарко и ослиным дерьмом пахло совсем недавно. Я не успел пройти и нескольких ярдов, как каждый мускул напрягся и ... Не могу сказать, где именно, но его слушатели были бы полными идиотами, если бы не понимали, что он был в тылу врага, один, и шел вперед. Элли была забыта, как и Барсук, как и унизивший его монолог. Он подумал о лицах в сером свете, удаляющихся от него в зрительном зале. На него был направлен прожектор, и мужчины и женщины в аудитории – из пехотного подразделения, полка материально-технического обеспечения, кавалерии или разведывательной семьи – слушали то, что он хотел сказать. Не будет указано, когда и почему, но в итоге они получат хорошее представление о том, каково это - лежать в укрытии из толстой ткани костюма джилли. В конце, возможно, будет небольшой намек на то, ради чего все это было: ‘Вы, конечно, не ожидаете, что я нарушу Закон о государственной тайне, но на этой унылой пустоши, где светит солнце и нас мало кто благодарит за принесенные жертвы, мы жили с проклятием самодельного взрывного устройства, этого жалкого маленького свертка на обочине дороги, в теле мертвой собаки, за бордюрным камнем, и всегда искусно изготовленного. Давайте просто скажем, что один человек, который сделал эти чертовы штуковины, теперь выращивает маргаритки. Спасибо вам всем за внимание.’ Он бы слегка улыбнулся и отступил на шаг от кафедры, и они бы узнали о лишениях, которые несет в себе профессия рабочего. Он ожидал бы краткого момента ошеломленного молчания. Затем полковник или бригадир вставал и устраивал овацию.

Он был там, где камыши редели и впереди была открытая вода. Он не знал – не спрашивал Барсука, – насколько глубока вода и как далеко ему нужно пройти от укрытия до грязевой косы. Большую часть времени он держал бинокль перед лицом, и увеличение увеличило расстояние до скрытого микрофона. Вода набралась ему в ботинки и пропитала носки. Так чертовски устал, потому что питьевая вода закончилась примерно двадцать два часа назад, и его телу больше нечего было терять с потом. Его рот и горло были как наждачная бумага, а мышцы были вялыми, невосприимчивыми. Он шел вброд. Каждый шаг вперед он делал с огромным усилием, которое с каждым шагом становилось все больше. Он мог видеть спину птицы впереди, небольшое пятно мягкого цвета. Если бы Фокси мог найти трос, он бы дернул за него.

Он бы пренебрег старой дисциплиной, согласно которой все оборудование должно быть извлечено. Он бы дернул за кабель, разорвал соединение и бросил микрофон. Птица улетела бы, напуганная суматохой. Он бы тоже придумал какое-нибудь оправдание насчет того, что взял микрофон на обратном пути, споткнулся и уронил его. Но в руке у него не было кабеля.

Фокси не стал бы оборачиваться, возвращаться по своим следам через клей, образовавшийся из грязи, и прятаться – признавать неудачу, истощение, хрупкость – и просить Барсука выполнить работу. Он не мог. Он открыл рот и ляпнул какую-то чушь, выставил себя полным дураком. Он изо всех сил пытался снова сдвинуть ботинки с места, а уровень воды был ему по пояс. Его желудок заурчал, требуя еды, а горло перехватило, требуя воды. Он ослабел настолько, что рассказал историю своего брака, затем ослабел еще больше и вызвался добровольцем. Теперь грязь была ему по щиколотку, а костюм Джилли налился свинцовой тяжестью. Запах грязи ударил ему в лицо, и ему показалось, что он производит больше шума, чем свиньи, когда те бросились наутек. Лысухи разбежались от него по поверхности воды и с криками обратились в бегство.

Далеко перед ним, за очертаниями грязевой косы – его цели – виднелся дом с фонарями системы безопасности, а подальше от него - старый фонарный столб на набережной перед казармами. Когда он отдыхал и было тихо, он слышал, как в казарме тихо играет радио. Было глупо говорить, что он это сделает. Он был чертовски близок к тому, чтобы застрять, не в силах пошевелиться.

Он сделал еще шаг. Внезапно он оказался в открытой воде, а заросли тростника остались позади.

Фокси понял, что ему следовало обсудить с Барсуком, как лучше подойти к косе, где находился микрофон. Ему следовало бы забраться правее и ближе к линии дамбы, где он избежал бы более глубокой воды. Но он этого не сделал – он был слишком горд.

Еще шаг, и он потерял левый ботинок.

Он мог бы закричать, но сделал еще шаг.

Церковь представляла собой прекрасное здание из выветренного красного кирпича. Лен Гиббонс спускался с холма от старого пограничного пункта, мимо домов с садами, покрытыми инеем и снежным ливнем. Он обнимал тени и чувствовал, что путешествие в Шлутуп было демонстрацией снисходительности и слабости. Он помнил это так ясно. Иногда Лен Гиббонс встречался с пастором, работающим неполный рабочий день, статус которого так и не был до конца определен, внутри церкви, а иногда и за ее пределами. Они разговаривали рядом со старой спасательной шлюпкой, законсервированной и установленной на деревянных блоках поверх гравия, и перезванивали отреставрированные часы с позолоченными часовыми символами и стрелками. Церковь Святого Андрея казалась безопасным, заслуживающим доверия местом для встреч, а пастор казался честным человеком ... Молодой Лен Гиббонс увидел возможность для продвижения и хотел доверять. Он зашел на церковный двор и прошел мимо древних надгробий. Внутри горел свет, звучала органная музыка. Он хотел верить и убеждал своих старших принять его суждения. Многие позже говорили, что вопреки здравому смыслу они согласились и переложили вину за катастрофу на хрупкие плечи молодого Лена Гиббонса. Но актив на телефонной станции в Висмаре имел первостепенное значение. Был усвоен старый урок: большая опасность подстерегала офицеров разведки, если они верили только в то, во что хотели верить.

Часы пробили положенный час, двери открылись, и наружу хлынул свет. Музыка закончилась, но из-за двери донеслись голоса, чистые и звонкие.

Он не мог бы сказать, почему оказался здесь, почему уехал из Любека в место, которое изменило его трудовую жизнь и восстановило его ценности. Сначала пастор мог путешествовать в Германскую Демократическую Республику и обратно. Ходили слухи о пожилых родителях, живущих за Занавеской к югу от Шверина, и о пропусках, выдаваемых чиновником, который был давним другом семьи. Пастор привез распечатки номеров, названных подразделениями Советской Армии, Военно-воздушных сил и Военно-морского флота. Пригодилось? Вряд ли это имело значение. Присутствие агента, Антилопы, в таком щекотливом положении было важно.

Он наблюдал за дверным проемом, когда появились первые из собравшихся в тот вечер и на мгновение остановились на ступеньке, их дыхание было резким на холоде. Они вздрогнули, но не прервали своих разговоров.

К активу и истории, которую он рассказал, не было применено достаточной строгости. Однажды майским днем пастор объявил, что больше не сможет ездить туда и обратно на Восток, поскольку чиновника перевели. Возможно ли, что агент, Антилопа, мог доставить украденные материалы курьеру, которого хозяева шпионов считали честным и надежным? В течение следующих пяти месяцев были идентифицированы три курьера, затем были даны имена и адреса, чтобы пастор передал их активу.

Мужчина вышел из церкви в небольшой группе, что-то серьезно обсуждая. Гиббонс держался поодаль, не позволяя свету падать на его лицо. Силуэт его тела был скрыт стволами платанов. Тогда мужчина всегда тщательно брился и его волосы были коротко подстрижены. Теперь он был одет в старое пальто, защищающее от вечерней прохлады, а его волосы были собраны в хвост, скрепленный резинкой. Борода беспорядочно росла по всему лицу. Последнее, что он слышал об этом человеке, которого еще можно было узнать, было то, что он начал отбывать шестилетний срок тюремного заключения в гамбургской тюрьме Фульсбюттель. В конце первой недели октября на Востоке отмечался День Республики. В тот день решение арестовать пастора было принято после совместных консультаций между офицерами британской и немецкой разведок: британцы в Бонне пошли навстречу своему союзнику и пресмыкались перед ним из-за провала операции, которая стоила свободы, возможно, жизней, четырем курьерам. С неохотой была принята информация о том, что "Антилопа" была спецоперацией, проводимой Штази из Берлина, что вероломного телефонного оператора в Висмаре никогда не существовало. Возможно, доверчивость старших по званию Гиббонса спасла его собственную шкуру. Другие пошли бы с ним на гильотину, если бы он был слишком сурово наказан за такое тяжкое преступление, как наивность. Он выжил на волоске, но стал другим человеком.

Он не бросился навстречу мужчине, чтобы поприветствовать его.: Как, черт возьми, дела? Неплохо выглядишь, учитывая обстоятельства. На работе или зависите от подачек? Вы все еще верите в обанкротившуюся империю, которая в одночасье обратилась в прах? Стоило ли все это человеческих жизней, тех, кого вы приговорили к годам тюремного заключения или к повешению? Он наблюдал, как человек, некогда бывший пастором, выходит за ворота, и окружающие смеялись над тем, что он сказал ... Все это было так давно, но имело отношение к Лену Гиббонсу.

В ту ночь он встретил этого человека, ушел с пачкой в руке, затем закурил сигарету, что послужило сигналом. Немецкие полицейские в штатском вышли вперед и защелкнули наручники. Он убил в своей душе последние остатки человечности. Он больше не верил в милосердие. Теперь, будучи слугой Службы, он подчинялся приказам. Именно поэтому его выбрали. Всем агентствам в этой области работы нужны были такие люди, как Лен Гиббонс.

Он развернулся на каблуках и пошел обратно к автостоянке, где оставил "фольксваген".

Фокси добрался до грязевой косы. Один раз он уже упал. Нога в сапоге зацепилась за ту, на которой был только носок, и он упал в воду, где было неглубоко. Его голова ушла бы под воду, если бы руки не нащупали дно, но вода – отвратительная на вкус - плеснула ему в лицо.

Он был там. Фокси втянул воздух. Он в отчаянии хлопал крыльями. Птица замахала крыльями, но ей не удалось взлететь. Фокси не у кого было спросить, что, черт возьми, происходит. Он понятия не имел, почему птица просто безнадежно захлопала крыльями. Он мог бы догадаться об этом, если бы его разум был более ясным.

Оно издало карканье, похожее на предсмертный хрип, и он поднял руку, защищая глаза от крыльев. Кабель хлестнул его по щеке. Его пальцы нащупали его и пробежались по всей длине, затем наткнулись на тело птицы. Оно забилось в судорогах, затем замерло. Клюв ударил его.

Африканский Священный Ибис зацепился за трос. Он отпустил его, и птица поднялась на фут со своего насеста. Трос натянулся. Ибис квакнул, и когти на его лапах вцепились в руки Фокси и разорвали их. Плоть разорвалась. Клюв вернулся к нему, был использован как копье. Он снова ухватился за трос, и птица повисла у него на руке.

Фокси замахнулся свободной рукой. Для него не имело значения, что птица находилась под угрозой исчезновения, что ее присутствие было драгоценностью в экосистеме болот. Он нанес удар, использовав всю силу. Он не мог разглядеть ее за смутными очертаниями крыльев, когда они били по нему, но вспомнил длинную, тонкую шею – он видел ее, когда птица прилетела и чистила перья у себя на груди. Он знал, что его целью была шея, и удар был сильным.

Это был Джо "Фокси" Фоулкс: он принял на себя всю мощь африканского Священного ибиса, которому поклонялись как божеству в цивилизации Пирамид и фараонов, и сломал ему шею.

Она свисала с его руки. Не было ни рефлексов, ни предсмертных судорог. Фокси убил ее. Она висела на опутавшем ее тросе. Он казался большим, когда бил крыльями, рубил лапами и колол клювом, но теперь он был сморщенным.

Он слышал только плеск воды, возможно, в камышах позади себя или далеко справа. Он слышал журчание. Возможно, с наступлением темноты поднялся ветер. Он попытался высвободить трос, но тот врезался в ладонь, а обмякший каркас помешал ему вытащить его. Фокси опустился на колени на кос грязи. Он слышал свое сердце, дыхание и журчание воды, но не видел ничего, кроме белого пятна, перьев на крыльях и спины птицы. Он начал освобождать труп от троса. Оно, должно быть, поняло, что не сможет оторваться, и сидело неподвижно, надеясь, что приближающийся зверь каким-то образом избежит его. Только в последний момент, когда трос вокруг его левой ноги и тела натянулся, выдавливая из него воздух, он отреагировал.

Фокси не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он покинул укрытие, даже как долго он стоял на коленях на грязевой косе. С некоторой нежностью он ослабил трос и начал освобождать тело птицы. Он обнаружил микрофон, застрявший среди камышей и веток, которые Барсук использовал для придания ему устойчивости. Освободив птицу, он положил ее на землю и прикрыл листьями тростника. Он глубоко вздохнул и сунул микрофон в браконьерскую сумку под костюмом Джилли. Затем он начал сматывать ослабевший кабель.

Он не знал, почему тогда кваканье лягушек смолкло, но он слышал журчание воды.

- Ты думал, что все будет именно так?

- Я этого не делал, - ответил Инженер.

Автобус-шаттл привез их из аэропорта Гамбурга, и они были выброшены вместе со своими сумками на тротуар возле Hauptbahnhof. Толпы в час пик хлынули мимо и навстречу им. Он познакомился с конечной станцией европейской магистрали в Будапеште, когда был студентом, когда ему было чуть за двадцать. Он знал толпы людей по Тегерану, но там он владел языком и имел статус водителя транспортного средства; Нагме шарахнулась от толпы людей вокруг нее.

Он видел, как она смотрела, приоткрыв рот и широко раскрыв глаза, на проституток у вокзала и под уличными фонарями, с обнаженными на морозе талиями, юбки едва прикрывали верхнюю часть бедер, с накрашенными лицами. Он ничего не сказал; она тоже. Они вошли в высокое сводчатое здание, и их приветствовала громкая музыка. Он знал, что это был Бетховен. Она спросила, почему они так громко играют на станции.

‘Это отпугивает наркоманов – я это читал. Героинщикам не нравится такая музыка", - сказал он.

-Почему они позволяют этим людям выходить на улицы в общественном месте?

Он изучал табло, искал поезд, идущий в Любек. Она оперлась на его руку, нуждаясь в поддержке. Он сказал, что так решаются дела в Германии, Франции, Испании и Великобритании. Она фыркнула.

Знал ли он, что все будет именно так?

Он не солгал: он этого не делал.

- Неужели они нас совсем не уважают?

‘ Я не могу с ними спорить. Мы здесь. Мы сядем на поезд до Любека. В Любеке мы отправимся в отель. Я больше ничего не могу сделать. Вы хотите, чтобы я разглагольствовал в посольстве, позвонил в министерство или командующему аль-Кудсом? Вы хотите, чтобы я пожаловался?"

Она посмотрела ему в лицо, но не смогла встретиться с ним взглядом, который был прикован к табло вылета. - Нам не следовало приходить.

Он сказал, с какой платформы отправляется поезд, и направился к ступенькам, ведущим вниз, на ходу вытаскивая их сумку.

‘ Ты меня слышал? Нам следовало остаться там, где находится наш собственный Бог.

Он сказал ей, сколько времени пройдет до отправления поезда в Любек. Было бы ересью предполагать, что они могут повернуть назад, и они медленно спустились по ступенькам.

Он начал с возвращения.

Теперь невозможно было идти тихо. Каждый шаг вперед напрягал его до предела. Он собрал трос и намотал его на руку. Возможно, Барсуку придется оттащить его на последние несколько ярдов в глубину тростниковых зарослей, и там ему, возможно, понадобится плюхнуться и отдохнуть. Однако, прежде чем он примет какую-либо помощь или отдохнет, он доберется туда. У него была упрямая гордость.

Загорелся свет.

Он был слишком измучен, его разум затуманился, чтобы в первые секунды понять, что означает свет, поймавший его в ловушку.

Никакой паники, по крайней мере, в первые мгновения после того, как луч настиг его. Для Фокси это было время невинности. Для него это длилось целую вечность, но не дольше пяти секунд. Затем паника прошла, и он начал биться. Он был по пояс в воде, и тяжесть костюма джилли тянула его вниз. У него был один ботинок для хорошего сцепления с грязью и одна нога с носком, который скользил и не давал зацепиться. Он замахал руками, как будто это могло помочь ему двигаться вперед, но грязь удержала его в ловушке так же эффективно, как и балка. Откуда-то совсем рядом, рядом с источником света, доносились крики, и справа, где проходила линия насыпи, отвечали на крики.

Луч приблизился к нему, и он услышал плеск лопастей, затем гортанный кашель подвесного мотора. Фокси понял. К нему подогнали какое-то судно, а затем позволили подплыть поближе. Если бы он смог добраться до зарослей тростника, у него был шанс ... Он подтянул колени одно за другим, попытался топнуть, но вода удерживала его, костюм джилли волочился за ним, а грязь глубоко просачивалась под ноги. Фокси отсидел срок в Провинции, был прикреплен к 3-й бригаде, город Арма, в канавах, зимой прятался и маскировался в густом летнем кустарнике, иногда с противником рядом, иногда полагался в своей безопасности на подкрепление, которое будет ‘по дороге’. Во всех тех, кто выполнял эту работу, был фатализм, что парни, которые якобы прикрывали их спины, никогда не отреагировали бы вовремя, если бы они появились. Он боролся с костюмом, задрал его повыше и смог засунуть кулак в сумку для браконьеров. Его рука сомкнулась на микрофоне. Он вытащил его и бросил. Он почувствовал, как она легонько стукнула его по колену, затем по лодыжке. Нога без ботинка воткнула ее в слизь.

Луч фонаря был направлен в сторону от него. Он плескался, вздымался, атаковал и думал, что каждый шаг - последнее, на что он способен. Луч осветил заросли тростника, затем опустился на открытую землю и укрытие. Там ничего не было. Он не увидел Барсука, который присел на корточки, сжимая "Глок" обеими руками для точной прицеливания. Он также не видел Барсука в положении для броска, чтобы выпустить дым или газ в его сторону и в сторону лодки. Он увидел только снующую пару лысух, затем селезня, убегающего прочь.

Он выронил кабель.

Его ноги запутались в ней, затем он преодолел ее, сделав еще один шаг. Луч света оторвался от открытого пространства и пересек то место, где было укрытие, проследовал по воде и остановился на нем. Прозвучали два выстрела.

В провинции было прочитано, что жулик, показавшийся ПИРЕ, будет схвачен, подвергнут пыткам, чтобы получить информацию о его работе, позывных и целях, затем связан, с завязанными глазами и посажен в кузов фургона. Предполагалось, что последним звуком, который они услышат, будет скрежет металла о металл при взведении курка пистолета, и что смерть будет ‘чем-то вроде кровавого облегчения" после того, что было раньше. Это был пьяный разговор, приглушенный и невнятный. Ни один ублюдок не нашел бы микрофон, а кабель оборвался. Он потерял его из виду.

Где был Барсук, и где была гребаная кавалерия?

Прозвучало еще два выстрела. Это могло быть из винтовки или карабина, но не из пистолета. Свет хорошо освещал его. Пули были нацелены достаточно близко к нему, чтобы брызги воды из лагуны попали ему в лицо. Двигатель заработал, и свет стал ближе. Он услышал крики более отчетливо.

Ему следует сохранять спокойствие. Голос был пронзительным, и он почувствовал, что адреналин выплеснулся наружу. Это был бы громила, гребаный офицер, который сидел бы в кресле и наблюдал за птицами. Неправильно: наблюдал за одной птицей. Он глубоко вздохнул и плюхнулся в воду. Она попала ему на живот, затем на плечи. Его голова ушла под воду, и мерзкая жидкость попала ему в нос, рот и уши. Он попытался оттолкнуться, и свет оказался над ним.

Фокси уперся руками в грязь и оттолкнул трос в сторону. Он почувствовал, как воздух с силой выходит из его груди. Комок застрял у него в горле, и он знал, что больше не сможет сдерживаться – да и не должен был.

Чья-то рука с силой вцепилась в костюм джилли. Это было жалко: когда он подсчитал, что нырнул, то оказался бы не более чем в футе под поверхностью воды, двигаясь со скоростью огромного окровавленного слизняка и оставляя за собой грязный след. Руки подхватили его, приподняли, и голова его показалась над водой. Он услышал смех – не насмешливый, а презрительный, – и дыхание вырвалось у него изо рта. Затем он закричал, потому что не смог достаточно быстро заменить его, и задыхался.

Свет ослепил его. Он не мог видеть, кто держал его, кто смеялся над ним. Смех оборвался, и крик был по–настоящему гневным - как будто он причинил боль – в ответ ему нанесли удар сбоку по голове. Он не знал, что вызвало у нее гнев и подавило смех.

Веревка была обмотана петлей у него под мышками и поперек груди, затем туго затянута рывком, который выжал еще больше воздуха из его легких. Боль пронзила, и другая рука ухватилась за ворот скафандра. Шум двигателя усилился, и лодка набрала скорость. Его потащило по воде. Если бы кулак не поддерживал его голову, он бы провалился под воду.

Ему было интересно, где Барсук и что он видел.

Шум двигателя стих. Он почувствовал, как его ноги, одна в ботинке, другая в носке, шаркают по грязи. Двигатель был заглушен, и большой фонарь погас, но в лицо ему светил фонарик, и он крепко зажмурился. Он не знал, сколько потребуется времени, но думал, что это займет много часов.

Веревка использовалась, чтобы стащить Фокси с причала на землю. Он лежал на животе, но ботинок врезался ему в грудную клетку и опрокинул его. Он перекатился на бок и улегся на спину, как рыба, которую рыболовы затаскивают в лодку, а затем оставили задыхаться на палубе. Вокруг него раздавался гул голосов, а стволы винтовок были совсем рядом с его лицом.

Требовалось много часов, и Фокси не знал, сможет ли он уделить им в Любеке достаточно времени.

Он сидел в своем кабинете.

Для тех, кто допоздна работал в процедурных кабинетах медицинской школы университета, он был Штеффеном Вебером. Для себя он был Сохейлем, что на фарси означает "звезда".

Ему не нужно было спрашивать. В тот день он осмотрел трех пациентов и провел продолжительное обследование их состояния. Одному он мог помочь хирургическим путем, но у двоих были заболевания, неподвластные его навыкам. Он должен был вынести вердикты, положительные и отрицательные, на следующий день. Он осмотрел пациентов, заходил в офис и выходил из него, прошел мимо стола, за которым сидела его секретарша. Она не оставила записки на его столе, чтобы сообщить ему: Звонила ваша жена и просила вас позвонить ей. Она будет дома.

Он ей не позвонил.

Он мог бы; она могла бы; ни тот, ни другой этого не сделали.

Что ему делать? Он ничего не сделал. Он не позвонил к себе домой и не сказал ей, что сожалеет об их ссоре, что любит ее и их дочь, что нельзя допустить, чтобы что-то встало между ними. Он не спросил, хорошо ли у нее прошел день, не извинился за опоздание в тот вечер. Консультант, человек, пользующийся уважением в своих кругах, не снял телефонную трубку со своего стола. Она могла бы позвонить, рассказать о своей любви к нему и своей благодарности за то, что он приложил все усилия, чтобы купить их дом, эту кухню, эту жизнь для нее, и она могла бы сказать, что принимает его суждение о том, что он мог сделать и чего не мог избежать. Она тоже ничего не сделала.

Вокруг себя он чувствовал растущее напряжение среди своих ассистентов, как будто они считали его ответственным за ситуацию, в которой неопознанный пациент попал на прием без предварительного представления рентгеновских снимков. Это оскорбило их.

Он не мог ответить.

По мере того, как проходили часы дня, его самообладание становилось все острее. Последнему из его пациентов – сорокадевятилетнему старшему офицеру пожарной части в одном из городков Балтийского побережья к северу от города – явно нельзя было помочь, но визит к консультанту вместе с его женой стал бы завершающей точкой, после которой пациент мог бы подготовиться к смерти. К этому человеку следовало относиться с вежливостью, сочувствием и пониманием. Обследование было коротким, почти бесцеремонным, и пациенту сказали, что консультант может вынести окончательный вердикт на следующий день, но ему не следует задерживать дыхание. Он заметил, что медсестра пристально смотрела ему в лицо, когда пара уходила, демонстрируя крайнюю враждебность. Недоверие оказалось широко распространенным среди его персонала. Следующей мишенью для злобного ответа стал кроткий клерк из отдела сборов. В его дверь нерешительно постучали. Он жестом пригласил мужчину войти. - Да?

- У вас сегодня вечером на приеме пациент, доктор?

-Да.

- Изначально номера были забронированы на утро следующего понедельника, но теперь изменились?

-Какое отношение это имеет к вашей конторе?

— У пациента пока нет ни имени, ни адреса, ни...

"Правильно".

‘ У нас нет записей, доктор, о том, как будет оплачен счет. У нас нет ни номера дебетовой карты, ни банковского поручения.

-Нет.

- Пожалуйста, доктор, как будет оплачен счет?

‘ Понятия не имею. Поживем-увидим. А теперь проваливай из моей комнаты.

Клерк так и сделал.

Он увидел Фокси на набережной и направленное на него оружие. На "Фокси" были фонарики, а картинка в видоискателе усилителя изображения была бледно-зеленой, размытой по краям и прожженной в точке фокусировки. Барсук наблюдал.

Что он мог сделать? Мог ли он вмешаться? Мог ли он спасти Фокси? Он выбросил это из головы. Барсук подумал, что это проявление снисходительности - подумать о том, что он мог бы сделать. Он ничего не сделал. Было бы нечестно утверждать, что Фокси ему нравился, он его любил, даже что он проникся к нему некоторой степенью уважения. Он не был нечестным, никогда им не был. К сожалению, Барсук говорил так, как оно и было на самом деле. Он не мог бы сказать, что это было что-то иное, кроме выворачивающего наизнанку зрелища через мягкий фокус объектива человека, с которым он делил шкуру – спал бок о бок, ел, испражнялся и мочился рядом, и от которого он получил громкое признание в жизни с женщиной, которая трахалась со всеми подряд.

На набережной они обыскивали Фокси, задрав костюм, обнажив его ноги, руки и грудь. Затем руки, казалось, опустились в трусы Фокси и принялись шарить там в поисках чего-нибудь спрятанного. Ботинки подошли к нему, чтобы опрокинуть, и они ощупали его зад, обыскали там. Он ничего не мог поделать, потому что почти не видел, как похитили Фокси – он был на дальнем краю расчищенной площадки, подальше от укрытия, и держал бергенов рядом с маленьким суденышком с воздушным баллоном, использованным для его надувания. Он рассчитывал, что потянет, и Фокси поедет верхом. Он не видел, как загорелся свет, и осознал кризис только после того, как прозвучали выстрелы. Затем он вскарабкался, ползком леопарда, и увидел масштабы этого. На лодке горел свет, и еще больше огней горело вдоль приподнятой линии дамбы справа. У них должно было быть автоматическое оружие, штурмовые винтовки с точной дальностью поражения в четыреста ярдов, а у него был "Глок" с эффективной вероятностью попадания в тридцать ярдов. Он видел, как Фокси с помощью усилителя изображения отключил микрофон и кабель.

Барсук подумал, что они похожи на детей, вставших рано рождественским утром. Громила расхаживал вокруг своей пленницы, а пожилая женщина вышла из дома.

Он принялся за работу. Трос подошел легко. Он вытащил его из шкуры и вытащил из небольшой траншеи, в которой он был зарыт. Основная длина сверкала из воды лагуны и создавала небольшую волну, которой было достаточно, чтобы втянуть тушку птицы. Оно было мертво, и он не знал, как оно умерло.

Пожилая женщина подошла вплотную к Фокси, который теперь лежал почти голый, на спине. Она пронзительно вскрикнула и ударила его ногой. Барсук увидел, как дернулась голова Фокси. Ей удалось ударить еще раз, прежде чем ее оттащили от него. Двое охранников сопроводили ее обратно в дом. Ему стало плохо. Он продолжил работу. Он смотал трос, пересек открытое пространство, спустился по пологому склону, скрытому от лагуны, и уложил его в надувной мешок. Из другого Барсук достал свой "Глок" и запасные магазины, газовые и светошумовые гранаты. Он не знал, что будет с ними делать. Если бы у Фокси был "Глок", гранаты и бензин, маловероятно, что он выбрался бы из грязевой косы.

Когда больше ничего нельзя было сделать, он сел. С помощью усилителя изображения он плохо видел набережную, здания вдоль нее, огни и группу людей, стоящих над распростертой фигурой. Он размышлял о масштабах катастрофы. Одно слово все время приходило ему на ум: можно отрицать. Он увидел разбитое лицо, окровавленное, один или оба глаза закрыты, сокрушенный взгляд человека, потерявшего надежду, и монотонный голос, разоблачавший шпионскую миссию. Вряд ли, совсем нет, это можно отрицать. Время сообщить новости.

Он получил сообщение, установил связь, сказал все как есть. Не ожидал вразумительного ответа от Альфы Джульетты и не получил его. Повисло молчание. Через несколько секунд ему показалось, что соединение было открыто слишком долго.

Ее напряженный голос: что он намеревался сделать?

Барсук сказал: ‘Побудь здесь, пока я под прикрытием темноты. Посмотрим, что произойдет, что будет видно. Не выходи, пока я не буду вынужден".

Они были бы готовы к эвакуации, но на своей стороне границы. Дерьмо было в вентиляторе, мрачно сказала она ему – без всякой необходимости.

- Полно, - сказал Барсук и отключил связь.

Они читают свои статьи.

Когда дверь рубки открылась, второй пилот Тристрам не поднял глаз от Ветхого Завета. Дуэйн уронил свою книжку-головоломку к себе на колени и принялся грызть огрызок карандаша. Бортовой стрелок Федерико углубился в журнал "Аэрокосмическая промышленность и инженерия", но переступил с ноги на ногу, не отрывая взгляда от страниц, чтобы позволить пилоту подойти к двери, где техник связи вручил ему зашифрованный приемник-передатчик.

Когда он вернулся, не более чем через минуту, Федерико снова взмахнул ногами, чтобы дать пилоту Эдди пространство для прохода. Дуэйн и Тристрам не поднимали глаз, но ждали.

Пилот сказал: ‘С этого момента мы можем взлететь в любое время. Если мы взлетим, то окажемся во враждебном окружении и приблизимся к границе. Там, наверху, двое парней, и прямо сейчас для них неподходящее время. Мы будем участвовать в эвакуации – если потребуется, – а остальные будут прикрывать сверху. Это будет неподходящая ночь для сна.

Пилот, его помощник и артиллеристы оторвались от чтения и выпрямились в своих креслах. Они заглянули в открытое окно и увидели вертолеты, освещенные прожекторами, на перроне, заправленные и вооруженные.

Старуха, мать жены Инженера, показала им дорогу. Когда Фокси оттащили от причала, в его сторону были направлены удары ногами. В него проклинали и плевали.

Все его чувства отреагировали. Он чувствовал боль от пинков и влажность слюны. Он чувствовал запах пота на их телах и еды, которую они съели, в их дыхании, и он мог слышать их. Понять было нелегко, потому что они использовали жаргон сельских жителей с юга, и он думал, что их набирали на фермах и в деревнях, а не в крупных городах. Его тащили. Они сняли с него костюм Джилли, и он остался в трусах, носках и единственном ботинке. Веревка все еще была у него под мышками и поперек груди, обжигая кожу. Он лежал на спине, и большая часть плоти была содрана до крови на ягодицах и задней поверхности бедер. Он предположил, что пятка без ботинка кровоточила из-за острых камней, вонзившихся в землю. Они думали, что он шпион. Они не знали, был ли он один. Некоторые говорили, что он был там, потому что не было предпринято никаких попыток спасти его или стрелять в них, когда лодка приближалась к нему - они спорили об этом. Он мог оценить волнение тех, кто его похитил. Был ли он американцем, британцем или бледнокожим иракцем – суннитским ублюдком из Багдада или курдом с севера? Это тоже было предметом споров. Громила Мансур важно вышагивал рядом с ним. Фокси отбросило на грунтовую дорогу прочь от дома, и он увидел в окне старую женщину-ворону в черном, которая наблюдала за ним в рамке. Его глаза встретились с ее, и в них читалась ненависть. Он чувствовал растущее оцепенение от боли.

Это ненадолго. Он видел людей, которых забрали.

Веревка туго стягивала его грудь и обжигала его. Он видел, как в Провинции хватали людей, оставался в укрытии и использовал свои зашифрованные сообщения, чтобы руководить группой по задержанию. У него были усилители изображения, если было темно и ранним зимним утром, или бинокль, если было лето и уже рассвело. Все захваченные были опытными людьми, хорошо владевшими приемами сопротивления. Все пришли бы в себя в течение полуминуты после того, как дверь распахнулась, дети начали реветь, солдаты загнали собаку на кухню, а женщина расцарапала лица под шлемами. Все – к тому времени, когда их вывели за дверь на свежий воздух, замерзших или уже согревшихся – были спокойны, и их самообладание проистекало из знания того, что они могут выдержать пинки или пощечины, но не намного хуже, а затем отправиться в клетки в Лабиринте и ждать, пока не придет свобода. Он не видел, чтобы хоть один прово умолял и плакал - у них не было для этого причин: они не собирались быть убитыми или подвергаться жестоким пыткам. Они могли бы сделать это в самом начале, в старые времена, когда война набирала обороты и когда "надежные методы’ поставили ПАЙРУ на колени, но остановка была объявлена задолго до появления Фокси. И однажды он наблюдал из дальней канавы, в Сомерсет-хиллз, к западу от Тонтона, за Куэнтоками, когда на рассвете из коттеджа похитили борца за права животных: он дотла сжег лабораторию и довел работающих там ученых до самоубийства, но, похоже, мало думал о том, чтобы попасть под стражу. Он не собирался проходить через какой-либо обруч и знал это.

Это был бы звездный час головореза. То, о чем мечтал каждый сотрудник службы безопасности.

Голова Фокси дернулась, перекатилась, и от задней части его черепа отскочили камни; некоторые из осколков были острыми, как бритва, и порезали его. Он мог быть благодарен, что боль на данный момент притупилась. Он отсидел срок в группе допросов на базе в Басре. Он видел, как иракцев выводили из камер Объединенной передовой разведывательной группы – отдельного лагеря в лагере, неподотчетного местным командирам: эти люди познали страх и съежились. У них были шрамы, показывающие, что с ними сделали. Фокси сидела за пустыми столами рядом с мужчинами и женщинами, которые организовали причинение боли. Он сидел напротив заключенных, которые дрожали и бормотали ответы, которые ему приходилось напрягать слух, а затем послушно переводить. Это, конечно, могло быть оправдано. Допрашиваемые знали внутренние секреты главного оружия кампании противника: самодельного взрывного устройства. Они могли знать, кто их изготовил, кто ими торговал, кто их заложил, и их ответы могли бы – громкое слово, мог, часто используемое командой, – спасти жизнь девятнадцатилетнему стрелку, конечность подростка-водителя или зрение младшего капрала. Люди говорили издалека, из безопасного Лондона, что пытки не дают правды. Фокси сказал бы, что они ошибаются. Он бы заявил, что, будучи поставленным как вид искусства и исходя из руководств, это вызывало у человека кашель. Ему не давали свободы в общении с командой, но они не могли работать без его языковых навыков, поэтому его терпели, время от времени поили пивом и говорили, что добытая и переведенная информация привела к обнаружению и обезвреживанию оружия, или рейду на конспиративную квартиру, или перехвату курьера.

Он знал, что боль творит чудеса.

Итак, Фокси понял, что его ждет. Когда его голова повернулась, он увидел казарму, и свет от уличного фонаря упал на дверь. Веревка ослабла, и громила попросил принести тряпку. Внутрь вбежал охранник. Фокси не открывал глаз. На базе были специалисты по побегу и уклонению, и они сказали, что зрительный контакт - это плохо, что лучше всего быть мешком картошки. Они прошли курсы SERE и говорили о выживании, уклонении, Сопротивлении и побеге. Мало кто слушал внимательно, потому что лекции, казалось, усугубляли кошмар – как это было, когда мужчины обсуждали в столовых, что делать, если их заберет ПИРА.

Голова Фокси была приподнята, и чья-то рука попыталась вцепиться ему в волосы, но не смогла, поэтому схватила его за ухо, приподняла, и ткань закрыла ему глаза. Его туго затянули, и узел сзади болел. Его ухо отпустили, и голова ударилась о землю. Затем веревка снова натянулась у него под мышками, и его потащили еще немного.

Они вышли на бетон. Он покачнулся на ступеньке после того, как его макушка врезалась в выступающую часть – это вызвало смех. Пинков больше не было, и он подумал, что уже стал меньшим поводом для веселья. Был гребаный кот, который жил через две двери от его дома, и ему нравилось забираться в его сад, вырывать певчих птиц и выводить их из строя. Потом оно уходило, интерес угасал ... Его тащили по коридору, затем налево. Дверь была не заперта. Предсказуемо, что у них будет карцер: для преступника, негодяя по дисциплинарному обвинению или агента иностранного происхождения, которому нельзя отказать.

Он лежал на полу, и бетон был прохладным. Он ждал, когда начнется боль, и гадал, как долго в Любеке ему придется сопротивляться и как долго он сможет продержаться. Чиркнула спичка, и он почувствовал запах сигаретного дыма. Она приблизилась к нему, еще ближе, пролетела мимо его головы и над грудью. От прикосновения зажженной сигареты у него заныло в животе. Фокси закричал.

- Он выключил эту чертову штуку, - сказала она.

- Ну, он бы так и сделал, мисс, - сказала Корки.

Она пыталась в четвертый раз, и в четвертый раз ей ответил треск статических помех. На ее плечи легла тяжесть. Она будет нести славу успеха и бремя неудач. Проблема этих жалких отрицателей заключалась в том, что ответственность не была разделена. Было многое, о чем Эбигейл Джонс теперь сожалела. Она согласилась, что он должен оставаться на месте, наблюдать и учиться, а не выходить. Не делиться, потому что в офисе с открытой планировкой не было банка бюрократов, которые все владели частью операции. Она справилась с этим сама. Она могла разговаривать только со своими телохранителями, но не со своими наставниками или аналитическим центром: ни у кого из них не было диплома Уорика по политике, экономике и современной истории или подготовки Сикс по борьбе с ‘последствиями действий’ или "резке и бегству на ирано-иракской границе‘. Если бы проблема касалась отцовства с одним родителем на расстоянии, Хэмфист мог бы внести свой вклад, а Корки - если бы речь шла о возрождении Прово-хартлендс (Западный Белфаст). Шэггер разбирался в экономике фермерства на холмах, а Хардинг - в жизни трейлерных парков.

Это было резко, почти дерзко.

Она была резка, как будто теряла контроль над собой: "Что это значит, что именно?"

Они могли прикидываться дурочками, быть на грани. - Он бы отключился, не так ли, мисс?

‘ Почему? Вряд ли это профессионально.

У них был пожар в обгоревшей бочке из-под масла, и из построек было достаточно древесины, чтобы поддерживать его горение. Они сидели вокруг него, и она прикинула, что утром толпа снова соберется у ворот, а взятка, брошенная шейху, рассчитана недолго. Послышалось ворчание, почти насмешливое, и она решила, что оно принадлежало Шэггеру. Что-нибудь из этого было профессиональным? Что-нибудь из этого?

Она сказала: ‘Непрофессионально отключать связь. Это тема для обсуждения?"

Хэмфист помолчал, размышляя: "Его напарника схватили, мисс, и если бы он оставил радио включенным, есть шанс, что вы бы приказали ему убираться".

У Шэггера был хороший голос, возможно, соответствовавший стандарту, которого требовал хор: ‘Он уйдет, когда больше ничего не сможет сделать. Не уйдет раньше, чем будет вынужден. Он бы подумал, мисс, что самое непрофессиональное, что он может сделать, - это повернуться спиной к партнеру, уйти раньше времени.

От Хамфиста: ‘Ему пришлось бы жить с этим до конца своих дней. И это преследовало бы его каждый час каждой ночи".

- Но он ничего не может сделать, - с горечью отрезала она.

От Хардинга: ‘Это все равно что нести вахту, и это то, чем человек обязан другому. С первыми лучами солнца, мэм, он придет. Забудь о Барсуке, думай о Фокси. Барсук будет хорошим, а Фокси будет плохо. Сколько времени нужно провести в том немецком городке? Во сколько ему обойдется это время? Время, которое Фокси купит, обойдется недешево. Вы со мной, мэм?

Она чувствовала себя маленькой, съежившейся. Они заглушили ее раздражение из-за того, что выключили радио, и полностью переключили ее внимание на мужчину с подстриженными усами и резким голосом, который был вне досягаемости и нуждался в молитвах. Языки пламени играли на ее лице, и она вздрогнула.

OceanofPDF.com

Глава 15

Он ничего не сказал.

Вопросы задавались на фарси и арабском, с запинками на английском и пушту. Английский всегда был последним в серии.

Он ни на что не ответил.

Кто он был? Как его звали? Когда был использован весь языковой хаос, а он ни на один не ответил, его избили.

Громила не пользовался никаким специальным оружием: не было ни дубинки из твердых пород дерева, ни дубинки со свинцовым наконечником, ни кнута в кожаной обивке. Инструмент представлял собой кусок строительного дерева. Ничего изысканного.

С него сняли трусы. Они воняли. Он подумал, что они испачкаются. Его ботинок тоже стащили, но носки оставили. Они тоже воняли, промокли и плотно сидели на ногах. Он мог видеть. Повязка с глаз была снята. В комнате не было окна, и свет горел в потолочной нише, закрытой решеткой из проволочной сетки, которая поглощала часть мощности лампочки, поэтому комната была в тени. У двери стояли двое охранников. Он предположил, что это были басиджи, призванные на военную службу, воины на полставки и самые низшие из низкопробных охранников. У них были автоматические винтовки, которые они держали настороженно. На стене было кольцо, и к нему была привязана веревка. Дальний конец был привязан к его правой лодыжке. Он не представлял для них угрозы, и у него не было шансов спастись. Он не мог подняться на ноги, прорваться мимо громилы, вывести из строя или разоружить двух охранников, открыть дверь и броситься прочь по коридору. Несмотря на это, охранники были напряжены и вооружены. Он ничего не мог сделать, потому что его руки были заведены за спину, а запястья связаны фермерской бечевкой, причем узел был достаточно тугим, чтобы ограничить приток крови.

Он не ответил и не смог защититься.

Когда его били, если он пытался вывернуться, лечь на бок, лицом к стене и подставить позвоночник, его хватали за голову или предплечье. Его оттащили назад и перевернули ботинком на спину, так что половые органы и нижняя часть живота стали мишенями для дерева. Он получил ожоги еще дважды.

Кем он был? Как его звали?

На его лице была кровь из порезов на щеках ниже глазниц, из носа – как ему показалось, уже сломанного – и из рассеченной верхней губы. Он не ответил, хотя мог бы ответить. Я детектив-сержант Столичной полицейской службы и в настоящее время прикреплен к ячейке 500. Его звали Джозеф Фоулкс, родился 8 апреля 1960 года, женат первым браком на Лиз, вторым - на Элли, у них двое детей от первого брака.

Однако ответить на этот вопрос было бы трудно: осколки его зубов валялись на бетонном полу, а язык распух вдвое. Если бы он назвал свое имя, вполне вероятно, что больше осколков его зубов отклеилось бы, и их пришлось бы выплевывать.

Он ничего не сказал. Неповиновение было для него естественным. Пока что – сигареты, воткнутые ему в живот, удары деревом и пинки – он мог это терпеть. С кровавой болью можно было справиться. Это не продлится долго. Неповиновение смешивалось с явным упрямством. Он был в том возрасте, когда дети ходили смотреть черно-белые фильмы, читали книги, напечатанные крупным шрифтом, и знали об Одетт Хэллоуз, Йео-Томасе, который был Белым Кроликом, и о Виолетте Сабо. Он был в том возрасте, когда выносил приговор военно-морскому персоналу, захваченному в плен на водном пути Шатт-эль-Араб, который, казалось, благодарил ублюдков из Корпуса стражей Исламской революции за унижения и инсценировки казней и почти извинился за ошибки в навигации. Истории из детства остались с ним. Воспоминания о сводках новостей и отвращении пожилых людей были острыми. Он ничего не сказал громиле.

В комнате был стол. В какой-то момент с его глаз сняли повязку, и он увидел на столе чистый блокнот с двумя карандашами. Верхняя страница была пустой. Этот ублюдок рассчитывал заполнить ее, когда он, Фокси, исполнит роль канарейки. Страница осталась пустой. Его целью было сохранить это таковым.

Громила не знал, кто он такой. Громила двинулся дальше. В чем заключалась его миссия? Его спросили на фарси, арабском и английском, затем снова на фарси и, наконец, на пушту. Вопрос был поднят, поскольку ему дали секунду, чтобы показать готовность ответить. Он мог видеть дерево, но его глаза затуманились и сузились от ударов. Он мог бы сказать: Мы с коллегой выполняем миссию, которую нельзя отрицать, по наблюдению за домом Рашида Армаджана, изготовителя бомбы, и используем методы наблюдения, практикуемые на скрытых сельских наблюдательных пунктах, с помощью микрофона для ружья. Мы узнали , что Армаджан и его жена направились в Любек , где у нее назначена медицинская консультация , а у него назначена встреча с ...

Это было похоже на дрейф времени, и он не знал, сколько его потребуется. В чем заключалась его миссия? Возможно, Инженер уже добрался до Германии. Возможно, на следующее утро, днем или вечером он станет мишенью – если Фокси ответит на вопрос, В чем ваша миссия?. Будут разноситься телефонные или радиовызовы, текстовые сообщения или электронные письма, а перед человеком будет установлен щит. Он окажется внутри пузыря безопасности, и шанс будет упущен. Говнюк сказал бы, что Фокси Фоулкс не доставил товар, и под рукой нашелся бы членосос, который согласился бы. Свинья упрямая, и он знал это, потому что Лиз – первая жена – сказала ему об этом.

Дерево рухнуло. Громила замахнулся им со всей силы. Проблема Фокси – их было много, но одна возглавляла список: он не знал, куда нанесут удар, и не мог увернуться, чтобы избежать его удара. Удар пришелся по голени. Плоти там нет, только кожа на кости. Сделано плоской стороной дерева, чтобы причинить боль, а не острием, которое могло сломать большеберцовую кость. Он мог бы ничего не говорить, но был близок к тому, чтобы закричать.

Дерево снова приподнялось. Фокси взглянул в лицо. Он не увидел ненависти, только разочарование, и дерево упало. Он ударил ножом, потому что удар пришелся в пах, в то сморщенное маленькое существо, над которым Элли – два месяца назад – смеялась, когда он голым вошел в спальню из ванной. Она повернулась к нему спиной и вернулась к своей книге. Сильные волны рвоты сотрясали Фокси в конвульсиях. Дерево снова поднялось, и он ничего не мог с собой поделать. У него больше не было сил скрестить ноги. Он был унижен, беспомощен, и источники боли конкурировали, от ступней до макушки черепа. Он не знал, сколько времени им нужно.

Его снова ударили туда.

Вопросы сыпались на разных языках. Он не ответил.

Он использовал тактику, о которой ему рассказали.

Он снова ударил пленника деревом. Он не мог видеть половых органов мужчины, но мог целиться в живот, и был вознагражден хрюканьем. При дыхании кровь пузырилась во рту. Когда он был на севере Ирака, до ранения, люди были захвачены сопротивлением – под наблюдением аль-Кудса - и объявлены коллаборационистами. Те, кто служил Великому сатане, были осуждены, но сначала их поощряли – с помощью досок, ботинок, зажженных сигарет и удаления ногтей – рассказывать о своих контактах, конспиративных квартирах, где они встречались с офицерами разведки, и целях, за которыми они шпионили. Некоторые преждевременно скончались на допросе. Другие говорили хриплым шепотом, и их пришлось вынести на улицу, чтобы расстрелять. Некоторые выдали нужную информацию при виде спички, зажигающей первую сигарету, и направились к месту убийства. Иногда, но не часто, использовалось электричество, или человека надевали капюшон и ставили на колени, после чего он слышал, как стреляют из пистолета. Он чувствовал дуло у себя на затылке, затем слышал щелчок, когда спускался курок. В патроннике не было патрона, но он пачкал брюки и мочился. Они делали это не столько для развлечения, сколько для того, чтобы сломить человека.

Он вспотел. Окна не было, дверь закрыта, вентилятора не было. Он начал с ударов, которые не заставили его напрячься, и ничего не выиграл. Теперь он бил со всей силой, на которую был способен. Их было очень мало, коллаборационистов, которые не согнулись под ударами.

Его отец рассказал Мансуру о том, что творилось в тюрьме в Ахвазе. Террористы и убийцы – арабы–ахвазы - сильно пострадали, когда следователи сделали снимки контролирующих их сетей, и на них было неприятно смотреть перед тем, как они отправились на виселицу.

Мансур не сомневался, что боль развязывает языки и ломает решимость. Разочарование: он не знал, кто у него есть.

Мансур предполагал, что мужчина, раздетый и распростертый перед ним, неспособный защитить себя, заговорит после краткой демонстрации неповиновения. В сообщении, отправленном по радио в отдел безопасности КСИР, не было указано, что он офицер бригады "Аль-Кудс", хотя в нем было указано его имя и его местонахождение на пограничном посту в секторе, обращенном к иракскому городу аль-Курна. Там был задержан злоумышленник. Расследование продолжается, и завтра утром должен быть отправлен офицер с сопровождением, чтобы взять заключенного под стражу в Ахвазе. Все намеренно расплывчато.

Разочарование росло с каждым нанесенным им ударом и тишиной, которая следовала за ним. Дважды он наклонялся к окровавленному лицу и прикладывал ухо к тому месту, где были выбиты передние зубы, потому что был уверен, что человек ответит ему. Он слышал кашель и стоны. Он не знал ни личности этого человека, ни цели его миссии. Мансуру помогло бы, если бы он вышел на улицу, на вечерний воздух, сел в кресло поближе к огню, который разогнал бы комаров, и никого не подпускал к себе близко. Если бы он сел, выпил немного сока и успокоился, ситуация, которая сейчас была туманной, прояснилась бы. Он остался в комнате, снова воспользовался дровами и выкрикнул вопросы. Кто был этот человек? В чем заключалась его миссия? Ответа не последовало.

Это была мечта о славе.

Во сне утром из Ахваза приходили люди. Заключенного выводили из камеры в задней части барака и отдавали им. С заключенным был бы конверт, содержащий полное признание, с перечислением его имени, его операции, его контролера. Загорался бы свет. Его люди будут вооружены и готовы, и он скажет старшим следователям, приехавшим из Ахваза, что у него больше нет времени на разговоры с ними, поскольку сейчас он будет проводить комплексный обыск в этом районе и проведет тщательное расследование. Во сне его поздравили за усердие и проявленное уважение. Позже во сне еще одна похвала пришла от его собственного подразделения. Он мечтал о похвале, даже произносил в тишине слова поздравления, которые сыпались на него градом.

Он ударил мужчину снова, и снова, и снова, пролив еще больше крови и оставив еще больше синяков. Мансур утратил контроль над своим голосом, и вопросы звучали уже не тихо, а пронзительно.

Он закурил еще одну сигарету.

Он начал снова, с самого начала, и задал первый вопрос: кто он такой? Как и в начале, он затянулся сигаретой, дал кончику раскуриться, затем наклонился к животу. Его рука скользнула по коже и потянулась к волосам. Потекла моча. Он придавил сигарету. Мужчина закричал.

Барсук услышал его.

Крик – крик Фокси - резанул ножом по темноте. До этого были слышны приглушенные звуки лягушек, лысух и уток, а также пары свиней, которые все еще копошились на краю тростниковой подстилки. Были спринты водоплавающих птиц и потасовки за территорию, но крик Фокси был словно перерезанная проволока, и за ним последовал другой.

Он сидел очень тихо и очень напряженно.

Барсук уходил, когда это было необходимо. Затем он включал связь и делал последний отрывистый звонок. Он сообщил бы "ожидаемое время прибытия" в пункт эвакуации, но не сейчас.

Он ожидал, что наступит рассвет, выглянет солнце, предвещая еще один зловонный жаркий день, и он увидит – в увеличенный бинокль – прибытие военного транспорта, грузовиков и джипов. Солдаты, не эти дерьмовые парни, а обученные мужчины, высыпали бы наружу, и начались бы поиски, с линиями оцепления и другими, посланными вперед по бокам для прикрытия огнем. Тогда для него было бы правильно уволиться. Он также мог видеть, прежде чем соскользнуть в воду позади себя и в густые заросли тростника, как они уводят Фокси. Он мог быть на носилках или его могли тащить волоком. Если бы он стоял прямо, его голова была бы опущена и обвязана тканью. Кровь, порезы и ушибы было бы легко увидеть даже на таком расстоянии. Он бы сделал все, что мог, придерживался пределов своих обязательств и вернулся бы по следу к месту эвакуации. Он был уверен, что опередит последующие силы - и в двух вещах был уверен наверняка.

Двое? Только двое.

Первое: ни одна яркая молодая искорка из отдела продаж Prudential Insurance не собиралась выписывать полис страхования жизни для Фокси. На лице Барсука заиграла медленная улыбка. Были похороны инструктора по растениеводству, янга, умершего от рака желудка еще до Барсука, но о нем все еще говорили. Когда гроб выносили из переполненной церкви, чтобы отправить в крематорий, заиграла трескучая запись того, как Грейси Филдс исполняет свой хит "Пожелай мне удачи, когда помашешь мне на прощание", и все прихожане начали хлопать. Многие плакали навзрыд, и они держали ближайший паб открытым за полночь. Говорили, что это был лучший момент похорон за всю историю. Барсук всегда улыбался, когда думал об этом – ему было интересно, был ли там Фокси.

Второе: операция проваливалась, и ее безопасность была нарушена. Будут инструкции поотменеAbort работы. Юмор был хорош для патрульных и рабочих, пожарных команд и работников скорой помощи, но посторонние – за исключением психиатров – считали его оскорбительным и хамским. Они ни хрена не понимали.

Крик раздался еще раз.

Более тусклый, с более тупым режущим краем. Это не означало бы, что боль была меньше: это был признак того, что его силы на исходе, а борьба истощает.

Теперь у него не было защиты от москитов. Ровная земля, на которой была сделана шкура, находилась примерно в четырех футах над уровнем воды. Место Барсука теперь находилось на противоположном склоне от того места, где раньше лежала шкура, и его сапоги были как раз над водой. Его тело лежало на склоне, и только голова, покрытая камуфляжной сеткой, выступала над линией верха. У него были с собой бинокль и прибор ночного видения. Один из бергенов был прижат к его ботинкам, а тонкая веревка, удерживающая маленькую надувную лодку со вторым бергеном внутри, была обвита вокруг его лодыжки. Он был готов уйти, но не раньше, чем придет время.

Барсук вспомнил времена, когда он был молодым полицейским и они сопровождали машины скорой помощи при авариях с жертвами ножей и огнестрельного оружия. Он видел мужчин и женщин, сидящих на пластиковых стульях в коридорах, и знал, что за дверями или ширмами жизнь угасает; они были там, чтобы выразить солидарность, своего рода любовь и дружбу. Он останется здесь так долго, как сможет. Барсук мог представить их сейчас: они были вежливы и полны достоинства и, казалось, были благодарны ему за заботу. У него часто перехватывало горло, когда он ускользал, чтобы вернуться к своим обязанностям, и уходил из их жизни. Остаться было обязанностью – здесь, а также в Королевском Бристольском лазарете или "Ройял Юнайтед" в Бате.

Когда он уходил, место, где была спрятана шкура, должно было быть очищено. Он почистил ветками тростника то место, где раньше была шкура, сгладив отпечатки ботинок и ладоней, затем разбросал тростник, которым они прикрывались. Он прошел по тропинке в заросли тростника, по чистой земле, которая вела через край, где он сейчас находился, вниз, к воде. Микрофон был утоплен в грязи, а отрезок кабеля был извлечен. Тушка птицы была выброшена на берег прямо перед ним.

Он больше ничего не мог сделать.

Все прошло хорошо – достаточно хорошо, чтобы прекратить размолвки между ним и Фокси, – и теперь это было хуже, чем что-либо вообразимое. Фокси захвачен. Он заговорит, конечно, заговорит. Крики, которые он слышал, говорили о том, что Фокси заговорит. Через неделю или две Барсук будет в своей комнате в полицейском общежитии, а в углу будет включен телевизор, наполовину скрытый за холмиком одежды, и он услышит голос, поднимет голову и увидит на экране лицо Фокси. Он услышит признание Фокси ровным, отрепетированным голосом и запомнит крики. Крики говорили о том, что он заговорит.

Он тебе не нравился, да? Никогда не нравился – не то чтобы сейчас это имело большое значение.

Фокси едва мог видеть. Опухоль под глазами и над ними почти закрыла ему обзор. Ему было трудно что-либо слышать, потому что его уши были избиты, а звук приглушен. Но он был в сознании и мог анализировать боль. Сигареты были хуже всего. Избиения повторялись и сказывались на нем. Закричать его заставило то, что сигареты обожгли его кожу. Каждый раз, когда это делалось, он мочился. Это было хуже всего, потому что его глаза могли уловить вспышку спички, а нос - запах дыма, и он мог разглядеть, как опускается рука, держащая сигарету. Он начал кричать еще до того, как кончик сигареты коснулся его.

Образ возник в его сознании, был четким, затем затуманился и поблек. Это был маленький, скрюченный парень, которого привезли поговорить с ними на базу под Басрой. Он был экспертом по СЕРЕ, американцем. Он был одет в военную форму США, а на левой руке у него был значок. На нем были изображены щит и армейский нож с двойным лезвием, вертикальный, которым перерезали два отрезка колючей проволоки. Мужчина сказал с нарочитым южным акцентом, что это символ Выживания, Уклонения, Сопротивления и Побега через проволочные баррикады вражеских тюрем и территории. Он указал на щит, а его правая нижняя часть руки отсутствовала, замененная многоцелевым крюком.

Никто из британцев не заходил в лекционный зал, если у них не было дежурства; единственные присутствующие были достаточно счастливы, чтобы хоть немного отвлечься от своей работы. Остальные, которые отдыхали или были в столовой, сочли, что это не стоит их времени. Фокси сидел в задней части небольшого лекционного зала и слушал в полусне; как и большинство из них, он не предполагал, что столкнется с ситуацией, в которой ему нужно будет знать, как выжить, Уклониться, оказать Сопротивление и сбежать. Начало было ясным: мужчина, эмблема на щите, крюк, представление британского офицера, а также история о том, как мужчина, которому сейчас за пятьдесят, и, следовательно, ветеран, потерял руку три десятилетия назад и извлек из этого достаточно уроков, чтобы оставаться в армии намного дольше обычного срока выхода на пенсию.

Следующая часть воспоминания была смутной. Что-то о том, как он был пилотом номер два на F-4 Phantom и был сбит самолетом класса "земля-воздух" недалеко от Ханоя, хромал назад и приблизился к демилитаризованной зоне, затем ему пришлось катапультироваться, и он был схвачен со сломанной рукой и сбежал до того, как местные медики устранили повреждение. Он был с пилотом военно-воздушных сил, тот шел пешком и заработал гангрену, после чего пилот, используя осколок стекла из разбитой бутылки, вымытый в ручье, ампутировал запястье. Они прошли через это.

Парень был главным экспертом в своей области, но на аудиторию оказали давление, и она сочла то, что он сказал, не имеющим отношения к жизни на базе. Что исчезло, так это то, что сказал парень с крюком. Фокси изо всех сил пытался вспомнить и наблюдал, как из кармана вытаскивают чертову пачку сигарет.

Громила бросался к нему, поднимал его голову, хватал рукой за волосы или ухо, затем бил кулаком по лицу.

Фокси изо всех сил пыталась вспомнить, что сказал ПОЖИЛОЙ парень, но воспоминания исчезли. Громила, Мансур, хромал. Он не мог дать никаких указаний на то, что понимает хоть слово на фарси. Также он не мог намекнуть, что наблюдал за домом и подслушивал разговоры. Он пытался выиграть время.

Время между выкуриваниями каждой сигареты казалось самым важным показателем. Не стрелки часов или циферблат, а время между последним затяжкой сигареты, затем ее бросают и топчут, а следующую достают из пачки, кладут в рот, спичка царапает коробок, иногда не успевая зажечься, и задержкой, пока достают другую. Ради всего святого, Фокси, только не смейся, блядь. Убирайся из этого гребаного места и подай заявку на получение франшизы, чтобы построить в этих краях приличную фабрику по производству качественных спичек, По предварительной записи к аятолле. Возможность для бизнеса – ради всего святого, Фокси. У громилы была повреждена грудь, а также тяжелая рана.

Многое было утрачено, но не логика. Фокси было трудно разглядеть его из-за опухших век. Громила облокотился на стол и уставился на свою жертву сверху вниз, казалось, обдумывая, как еще причинить боль и получить ответы. Страницы в блокноте остались чистыми, карандаши неиспользованными. Логика подсказывала Фокси, что военный раненый был отправлен подальше, с глаз долой. Ни одно армейское подразделение не хотело, чтобы по гарнизону ковыляли инвалиды. Одному из них досталась работа по надзору за безопасностью производителя бомб, его отправили в Неухересвилл, он исчез с карты и был забыт. Хорошее для него имя: ‘Захолустный мальчишка’. Парень из захолустья не был глуп, он был достаточно возбужден, чтобы уловить любые знаки, оставленные для него. Он сделал ловушку и оставил ее на спусковом крючке. Фокси ввязался в это дело, ведомый своим окровавленным подбородком. Логика подсказывала, что Мансур, Парень из Захолустья, запоздал с вызовом подкрепления и больших парней из Штаба. Он хотел попасть в центр внимания благодаря заключенному и страницам, заполненным признаниями. Возможно, он позволил тщеславию затуманить здравый смысл. Но они придут. Утром они будут там. Он выиграл немного времени, но не представлял, как сможет выиграть достаточно – ему нужен был полный мешок этого.

Вопросы... Кем он был?

С трудом говорящий по-английски с ученическим акцентом ... Как его звали?

Вспыльчивый... В чем заключалась его миссия?

И логика подсказывала – поскольку больших парней там еще не было – что он будет переживать из-за своей неудачи. Это ему не помогло. Это привело к путанице и нарушило ясность. Фокси цеплялся за его молчание. Казалось, альтернативы не было. Он не мог поверить, что любая чушь о том, что он любитель птиц, антрополог или эколог, может иметь вес. Его поймали, когда он барахтался в темноте недалеко от дома объекта слежки, одетый в камуфляжный костюм Джилли, предназначенный для снайпера или наблюдения за сельской местностью. Он не знал, как долго сможет сдерживать признание.

Недолго... Он был голый, если не считать носков. Его руки были связаны за спиной; веревка приковывала лодыжку к кольцу в стене. Он описался и лежал в луже. С его спины стекала слизь, а среди укусов комаров и язв от клещей виднелись свежие следы ожогов от сигарет.

Пакет достали, встряхнули, кончики фильтра подпрыгнули вверх . . .

Фокси отпрянул и прижался к стене, скрутив живот, чтобы скрыть свои интимные места от громилы. Он попытался вспомнить, что человек со знаком отличия на руке – ножом и перерезанной колючей проволокой – говорил о Сопротивлении. Он не мог и боролся изо всех сил.

... и фильтр прошел между губ. Спичечный коробок кончился. Фокси почувствовал, что вот-вот закричит. Его сильно прижали к стене, которая не давала ему убежища. Вспыхнула спичка, и сигарета была зажжена. Появилось свечение, повалил дым, и Фокси увидел, что мужчина тяжело дышит от гнева, усталости и разочарования. Он шагнул вперед, и его поврежденная нога волочилась по полу. В глазах была ярость. Мужчина, Мансур, присел. В нем не было жалости. Сильно затянулся, и кончик сгорел. У Фокси не было сил сопротивляться, он не мог освободиться.

Рука опустилась ниже. Фокси закричал раньше, чем почувствовал боль, и в крике все еще звучал голос, когда боль вспыхнула в нем. Он не думал, что крик был услышан, и ему было все равно.

Он опоздал из-за пробок на дороге и перенасыщенной встречи. Тропинку заливал дождь. Элли пожала плечами, объяснила, и он сделал то, о чем его просили.

Она рассказала ему, куда Фокси складывал бревна, когда их доставили в августе прошлого года, за гаражом, и дала ему наполнить корзину. Когда он это сделал, она велела Пирсу наполнить ведро для угля из бункера, который Фокси целый день собирал в дальнем конце гаража. Она объяснила, что сделала бы это сама, но дождь был таким сильным.

Огонь горел.

Что изменилось в тот вечер, так это то, что его машина не стояла сбоку от гаража, рядом с углем и вне поля зрения с переулка. Он сказал ей, что наполовину утонул бы, если бы припарковался там, где припарковался прошлой ночью. Она сказала, что это не имеет особого значения.

На столе стояла еда на двоих из супермаркета. Фокси не любил готовые упакованные блюда и ворчал, если ему их предлагали, а она не готовила ему ужин. Бутылку привезли из винного магазина, который Фокси постоянно доливал. Была зажжена пара свечей. На самом деле не имело значения, выгуливала ли женщина Ноукс свою собаку последним, увидев лишнюю машину и горящий только наверху свет, или мужчина Дэвис вышел на своей, увидел машину Пирса и понял, что ее облапошили. Это не имело значения: Элли не собиралась оставаться.

Пойдет ли она с Пирсом? Поселится с ним дома? Может быть, а может и нет.

Это было приличное чилийское вино: Фокси оценил чилийские виноградники и сказал, что они по разумной цене. Они ели и пили; языки у них развязались. Разыгрывалась гроза, хлестал дождь. Ветки с голых деревьев летели на черепицу и, падая на мощеную дорожку, гремели. Она сказала, где будет утром и что уже позвонила им на работу, сославшись на инфекцию горла, которая была ее самой распространенной отговоркой, и он спросил, по-прежнему ли они ее покупают. Она пожала плечами, как будто это было неважно.

- Ты собираешься заняться этим делом? - спросил Пирс.

- Я мог бы.

‘ Если бы ты хотел уйти, ты мог бы перевестись на другую работу. Я мог бы ... оказаться в том же месте.

-Например, где?

‘ Эдинбург, Престон, Плимут? Две зарплаты. Такого размера местечка не найдется. Ты бы его пристрелила.

"Стоит подумать".

‘ Ты мог бы сказать ему. Что он собирается сделать? Откусит тебе голову? Просто скажи ему.

‘ Когда? Она посмотрела на входную дверь, и ветер сотряс ее. Мгновение она напряженно прислушивалась, словно ожидая услышать хруст шин по гравию. - Я мог бы, а мог и не делать этого.

‘ Когда? Когда он вернется? Ты знаешь, сколько времени пройдет, пока...

‘ Не знаю, когда он вернется, или где он, или почему ... Мы собираемся говорить о нем весь вечер? Это то, чего ты хочешь?"

В ее глазах плясали огоньки. Пламя свечи осветило их, и она протянула свой бокал через стол. Он наполнил его, и она подняла его, словно произнося тост. Казалось пустой тратой времени разжечь камин, а потом бросить его. Она оставила тарелки на столе и повела его за руку к лестнице. Она могла остаться с Пирсом, а могла и нет. В чем Элли была уверена, так это в том, что завтра она будет стоять на тротуаре, оплакивая возвращение героя домой. Казалось важным быть там каждый раз, как будто это был наркотик. Она не была готова отучить себя от этого. Она повела его вверх по лестнице, а он толкал ее. Последние несколько шагов до спальни Фокси они почти бежали.

Если бы на стене сидела муха, она могла бы заметить, что Лен Гиббонс за угловым столиком ресторана неподалеку от Хольстерхафена – одна бутылка разбита, другая повреждена – сказал: ‘Я просто не могу в это поверить. Мы организовали самую успешную операцию, и все это оказалось под угрозой срыва, потому что один из них оказался настолько идиотом, что вернулся за микрофоном и кабелями. Меня чуть не хватил апоплексический удар. Мы получаем в ответ искаженную интерпретацию, в которой говорится, что оставлять оборудование без присмотра было бы непрофессионально и противоречило обычным процедурам. Беспокоит ли иранцев, что их ДНК есть на бомбах, которые калечат наших солдат сегодня, и калечили на протяжении последних восьми лет? Конечно, нет. Им было наплевать. Можно было бы подумать, если бы была хоть капля здравого смысла, что они взяли бы в руки клюшки и пробежали как можно быстрее, но это не так. Результат: катастрофа. Другой болтается где-то там, ничего не может сделать, и ему следовало бы поторопиться несколько часов назад. Говорю вам, тому, кто из этого выйдет, надерут задницу на весь Уайтхолл. Как они могли так поступить с нами? И я скажу вам кое-что еще, друзья мои: отдуваться за это будет не Лен Гиббонс – верный пес в темных делах Ее Величества. Извините за разглагольствования, но я просто не могу понять, как могут происходить такие идиотские вещи ... Ну, это то, что получается при использовании надбавок, привлечении случайного труда. Столько проделано работы, и все впустую.

Если бы в розетке рядом со столом был "жучок", он смог бы уловить и передать более тихий тон Двоюродного брата. ‘ Я бы, конечно, постеснялся, Лен, возразить тебе, но, прости меня, я это сделаю. Где мы? Мы в Любеке. Также в городе, или скоро будут, герр Армаджан, специалист по бомбам, и его фрау. Сейчас, на полпути к другому концу света, глубокая ночь, и в каком-то болоте группа крестьянского ополчения захватила в свои руки важную цель. Они звонят по телефону, их соединяют с каким-то идиотом, дежурящим на коммутаторе, который знает, что его командир надерет ему яйца, если его потревожат. Я хочу сказать, что местный житель не сумеет ночью вызвать кого-нибудь действительно важного. Так работают эти заведения. Где-нибудь завтра утром есть вероятность, что оно попадет на стол человека, который знает, кто такой Армаджан, где он находится, кто несет за него ответственность. Очень немногие в ВЕВАКЕ будут знать, и, возможно, только один человек в посольстве в Берлине. По моему анализу, если мы завтра подойдем вплотную, у нас будет явный наезд.

Если бы за столиком подальше в ресторане сидела официантка, наделенная острым слухом, она услышала бы тихий голос человека по имени Друг, который сказал: ‘Я больше склоняюсь к оптимисту, чем к пессимисту, стакан наполовину полон, а не наполовину пуст. Я думаю, он будет у нас завтра утром. Мы отправляемся, джентльмены, и занимаем позицию. Мы старики, но неудачный вечер в Любеке - достаточно хорошая возможность стереть пыль со старых навыков. Я уверен, что мы найдем его, и тогда представится возможность нанести удар. Лучше всего было бы завтра утром. Я хотел бы сказать, что для меня было настоящим удовольствием быть коллегой вас обоих. Если мы отправимся в путь завтра, рано утром, у нас не будет возможности попрощаться. Я делаю это сейчас, джентльмены.

Они вышли в морозную ночь: один - на Рокштрассе, другой - в медицинскую школу в университетском городке, а третий - встретить паром из Теллеборга, чтобы поприветствовать человека, считавшегося экспертом в своей работе.

Они приехали в Любек. Поезд шел медленно, с остановками, и вагон был переполнен. Часть пути он стоял, а она сидела. Первые двадцать пять минут после вылета из Гамбурга она была зажата между темнокожей девушкой, которая ела выпечку, разбрасывая крошки, и умудрялась непрерывно разговаривать по мобильному телефону, и юношей с выкрашенными в оранжевый цвет волосами, собранными в стоячую полоску на макушке, с выбритыми боками, с металлическими кольцами в ушах и веках. Когда они вышли из экипажа, девочка смахнула оставшиеся крошки со своих коленей, но мальчик вежливо сказал что-то, чего она не поняла, и переступил через ее ноги.

Она была измучена. Он искал лифт, чтобы доставить ее с платформы в вестибюль, но его не было, и ей стоило немалых усилий подняться по ступенькам.

Инженер достаточно владел английским, чтобы спросить отель в справочном киоске. Он сказал, что отель, в котором они с женой остановились, находится на Линденштрассе. Женщина подпиливала ногти и посмотрела на него так, словно он мешал ей; она указала, куда им следует пойти, и протянула ему маленькую карту с улицей, жирно подчеркнутой.

Его жена спросила, нельзя ли им взять такси, и он сказал, что по карте это всего в сотне метров или около того ... Им следовало воспользоваться такси. Она сильнее оперлась на его руку, и чемодан завизжал на колесиках. В воздухе шел мокрый снег, и тонкая пленка осела на ее плечах и волосах. Они прошли мимо скамейки, на которой сидел бородатый старик с открытой бутылкой рядом с ним, затем мимо статуй Вильгельму I и Отто фон Бисмарку. Он не знал, кто они такие и почему их увековечили. Он снова посмотрел на карту и понял, что зашел слишком далеко по улице и должен повернуть направо. Она тяжело вздохнула, обвиняя его.

Им пришлось перейти главную дорогу, но они пошли вместе с другими пешеходами, и вот они оказались на Линденштрассе. Отель представлял собой старое здание, выкрашенное в белый цвет. Он ожидал увидеть что-нибудь современное, из стекла и стали. Он помог ей подняться по ступенькам и потащил чемодан за собой.

Они были в приемной. Там была девушка, молодая и светловолосая. На ней была блузка с глубоким вырезом, и она наклонилась к нему через свой стол. Он почувствовал отвращение Нагме. Она поинтересовалась, чем он там занимается, и он ответил, что у него забронирован столик. Она, конечно, спросила, на какое имя. Во имя чего? Он отвернулся от нее. Он чувствовал себя дураком. Ему пришлось сунуть руку во внутренний карман пиджака, достать чешские паспорта, открыть один и посмотреть на имя. Он должен был запомнить его в первом рейсе, во втором или третьем, или в поезде. Он ухмыльнулся, прикинулся идиотом и показал страницу паспорта, на которой стояло его имя и его фотография. И то, и другое было взято, скопировано и возвращено обратно. Им выдали регистрационные формы. Он сказал на своем трудном английском, что его жене нездоровится. Он сделал бессмысленную пометку в своем бланке в графе для подписи и попросил ключ. Оно было передано ему вместе с запечатанным конвертом.

Они поднялись на лифте, прошли по коридору и услышали звук телевизора. Он отпер дверь. Это была обычная комната с двуспальной кроватью и шкафом, небольшим письменным столом и телевизором на стене. Дверь вела в ванную комнату с душевой кабиной.

Она огляделась вокруг и поникла. В отеле в Тегеране стояли ваза с фруктами и цветы из-за того, кем они были. Не здесь. Он вскрыл конверт, когда она тяжело опустилась на кровать. Письмо было написано от руки, без подписи, на бумаге отеля, и в нем говорилось, в какое время их заберут. Он взглянул на часы. У них оставался час и десять минут. Она была голодна? Она покачала головой.

Она легла, закрыв глаза. Боль, казалось, сковала ее. Он создал ее истощение, потерю достоинства, потому что не мог смотреть жизни в лицо без нее. Ее дыхание было прерывистым.

Инженер нашел журнал и прочитал о Любеке, о том, что предлагает посетителю старый ганзейский торговый город и где можно купить марципан.

Как долго он сможет продержаться? Были зажжены еще две сигареты, но он видел в пачке по крайней мере еще шесть. Он мог бы хранить молчание до следующего раза, а возможно, и до следующего. Фокси не знал, как долго его тело выдержит дальнейшее сопротивление. Боль от ожогов, порезов, ушибов, трещин и разрушенных десен распространилась по его мозгу.

Громила, как понял Фокси, не был обучен. У него не было опыта в темных искусствах допроса. Он понимал только физическую силу и причинение боли. Но придут люди, вытеснят его локтями. У них будут те же навыки, что и у следователей из Объединенной передовой разведывательной группы в Басре, с которыми он сидел бок о бок и выполнял "тяжелую’ работу. Британские следователи использовали все основные приемы: лишение сна, стрессовые позы, часы под колпаком, который представлял собой толстый мешковину, сделанную вместо мешков с песком, пощечины, пинки и визг в ушах. Большие, гордые мужчины были сломлены ими, как и он сам. Фокси был бы сломлен, потерял бы решимость ... Так ради чего была вся эта боль? Разве он не мог с самого начала сказать, кто он такой, его имя и миссия ... Он выиграл время.

Он не знал, сколько еще сможет купить. Измученный мужчина напротив него тяжело дышал. Его глаза были широко раскрыты и налиты кровью. Его пальцы дрожали, и дерево дрожало в руке. Очевидное разочарование нарастало в голове громилы. Следующей вспышкой насилия будет неконтролируемая агрессия, и Фокси будет страдать ... знал это. Но не знал, как долго будет иметь значение его молчание. Когда он был переводчиком у джафитов в Басре, он никогда не видел, чтобы кто-то из них проявлял гнев, терял хладнокровие. Он знал рутину: вопросы, молчание, побои и пинки, тишина, жжение – знал это и ждал этого. Сколько времени им понадобилось? Больше часа? Больше, чем еще одно избиение и две сигареты? Фокси не мог вспомнить, что говорил этот тощий маленький американец с крюком вместо руки или что называлось "кодексом поведения" с заключенным.

Он лежал на полу камеры, связанный, привязанный веревкой к стене, и знал, что скоро это произойдет: жестокие избиения, пинки и ожоги.

Решение, которое мог принять только Мансур: махнуть на него рукой и дождаться прибытия старших офицеров или попробовать еще раз.

Он был измотан и проводил время, прислонившись к столу, а не сидя. Один из крестьян-басиджей принес ему стакан сока; охраннику не понравилось то, что он увидел - заключенного на бетонном полу, и его вырвало после последнего приема пищи. Он выпил сок, который освежил его, придал ясность мыслям. Двое охранников в камере, охранявших дверь, не проронили ни слова в течение долгих часов. Он думал, что они были в ужасе от того, что увидели. Он знал, что они отвели глаза, когда он прикурил сигарету. Они не помешали его растущему пониманию.

Когда его разум прояснился, это было так, словно он сильно ударил себя по лицу. Он сам был разоблачен. Он мог быть голым, лежать рядом с мужчиной на полу. Его могли избить и обвинить.

Речь шла о человеке, которого ему было поручено защищать - ясность пришла внезапно. Головоломка, которая была упрямой, встала на место: так просто. Тем, кто проанализирует его действия, может быть, будет трудно поверить, что простой энтузиазм и тщеславие побудили его создать обстоятельства, при которых заключенный оставался под его стражей, а не под стражей офицеров с опытом и званием. Ему было поручено защищать Рашида Армаджана, человека с большой чувствительностью. Он вытащил из воды агента в камуфляжном костюме, который ничего не объяснил, и он предположил, что пара теперь путешествовала анонимно, без кордона охраны. Он думал, что подверг их опасности – возможно, убил их. Некоторые сказали бы – подозрительные люди с холодным взглядом следователей, – что опровержение информации о поимке само по себе было актом государственной измены.

Он мог выйти из камеры, пройти по коридору в свой кабинет, включить свет и позвонить в гарнизон Крейт-Кэмп. Он мог потребовать сначала поговорить с дежурным офицером, а затем разбудить командира бригады "Аль-Кудс" и подвести его к телефону. Он рассказывал об аресте, произведенном пять с тремя четвертями часов назад, о неудавшемся допросе, и ни одно сообщение о таком важном деле не прошло ни по одной цепочке и. . .

Глубокий вздох. Почти всхлип отчаяния.

Он бросил сигареты на стол, откинул клапан пачки, щелкнул коробком спичек и потянулся за дровами.

Мансур верил, что спасение для него - в признании заключенного. Затем он позвонит в гарнизон Крейт-Кэмп и соединит с дежурным офицером. Он собрался с духом, неуверенными шагами пересек камеру, отошел от стола и направился к человеку на полу.

Крик пронзил Барсука до мозга костей. Он снова посмотрел на восток, вдаль, в черноту ночи, и не увидел первых проблесков рассвета. Он не собирался уходить, пока ранний свет не возвестит о начале дня.

До самой своей смерти он будет слышать крики Фокси и никогда не освободится от них. Даже в мире, где все можно отрицать, будет проведено расследование – как гребаное дознание – и вопросы будут задавать те, кто никогда не попадал в мелкие переделки, не прикрывался защитной сеткой и не наблюдал за передвижениями охраны вокруг дома объекта, который изготовил бомбы, убившие парней, доставленных обратно через уилтширский городок. Вероятно, эти вопросы будут задавать те, кто никогда не обходился без воды, когда столбик термометра показывал плюс 110 градусов, никогда не лежал в передряге и не мочился в бутылку. Они не знали бы о встрече группы разминирования с неизлечимо больной женщиной, которая мужественно держалась во весь рост, и не видели бы, как маленькие дети пинают футбольные мячи и катаются на трехколесных велосипедах, не подозревая, что их мать скоро умрет, но что их отец забьет ее до смерти. Они бы ничего не знали, но потребовали ответов на свои вопросы.

Разве не ваша работа, констебль, заключалась в том, чтобы доставить сержанта Фоулкса на позицию, затем поддерживать его всеми возможными способами и проделать ослиную работу по его извлечению? ... Вы знали, констебль, что сержант Фоулкс почти вдвое вас старше? ... Как получилось, констебль, что вы позволили сержанту Фоулксу, человеку старше и менее здоровому, чем вы, пройти вперед, чтобы забрать кабель и микрофон? . . . Разве вы не чувствовали, что поиск - это ваша работа? . . . Вы, констебль, приложили все усилия к выполнению этой миссии?

Крик вырвался из глубины его груди, поднялся в горле, вырвался изо рта, смолк и был направлен в сторону лысух, уток, мародерствующей выдры и свиней, пасущихся на краю тростниковой заросли.

‘ Тебя там, блядь, не было. Если тебя там не было, ты не знаешь.

Он пробудет здесь до рассвета, но на востоке еще не было ни проблеска света.

OceanofPDF.com

Глава 16

Это было похоже на запоздалую мысль. Громила Мансур ходил взад-вперед по дорожке перед тем местом, где лежал Фокси, и прибивал дерево к стене. Однажды охранник отпрянул, но был схвачен ремнем по плечу и вскрикнул. Расхаживание продолжалось, наносились удары, и краска откололась от бетона. Затем, без предупреждения, произошло нападение и вышел на новый уровень насилия.

Другое: сначала удары деревом, а не вопросы. Он пытался, логически сбитый с толку, предугадать, куда ударит его следующее шоу, в какую часть тела. У Фокси больше не было возможности вычерчивать узоры, и он не мог извиваться, свернуться в позу эмбриона, потому что удары были случайными.

Крови было еще больше, и еще один зуб выпал у него изо рта. Деревяшке пришлось продираться сквозь рой мух, которые теперь облепили его. В промежутках между ударами они набрасывались – с каждым разом все смелее – на новую рану.

Как долго? Его ударили по щеке. Сколько времени нужно было ждать? Из его легких вышибло мало воздуха. Он был согнут и задыхался. Он вспомнил ... Его ударили по правой коленной чашечке, затем по левой лодыжке. Избиение достигло неистовства, и громила захрипел.

Он увидел свет на крючке: крюк поймал солнечный свет, который просочился через окна и распространился по аудитории, и Фокси вспомнил слова Кода ... И никто в комнате не воспринял всерьез то, что было сказано. Когда американец заговорил о Коде, послышалось почти слышное хихиканье за спиной. Неловкость, потому что каждый раз, когда пожилой человек говорил о Соединенных Штатах Америки, наступала пауза, а затем предложение переделывалось с добавлением ‘Соединенного Королевства"; там, где было "американское", было "британское". Он был воскрешен. Он мог сосредоточиться на фразе, которая пережила побои и боль, была острой: Я британец, сражаюсь в рядах войск, которые охраняют мою страну и наш образ жизни. Я готов отдать свою жизнь, защищая их ... Я никогда не забуду, что я британец, несу ответственность за свои действия и предан принципам, которые сделали мою страну свободной. Я буду уповать на моего Бога и на Соединенное Королевство. Некоторые говорили, что этот человек был придурком, другие - что он нес всякую чушь. Один из них заявил, что маленький парень уместен, как вырезка из диснеевского мультфильма ... Последовало еще больше ударов. Никто из тех, кто хихикал, не был здесь и не причинял боли, не зная, сколько времени нужно выиграть.

Он через слишком многое прошел, чтобы терять сейчас. Посыпались вопросы.

Разные вопросы.

Кричал. Что он знал об Инженере и его путешествии? Кричал. Знал ли он, куда направляется Инженер? Вскрикнул. Был ли он из Моссада, ЦРУ или британских агентств? Хриплый. Что он узнал об Инженере? Что он сообщил? Они пронеслись в голове Фокси. Затем наступила тишина, и он услышал, как громила тяжело дышит. Двое мужчин у двери заерзали, едва переводя дыхание, и воцарилась тишина. Фокси не мог сказать, где в его теле не было боли. Он услышал чирканье спички, и оно повторилось - как будто сигарета зажглась не от первого чирканья. Послышался шорох разматываемой фольги, затем звук падения упаковки обратно на стол. Фокси знал, что в пачке больше двух сигарет, и понимал, что не сможет выжить и придерживаться Кодекса, если обожжется больше двух раз. Он съежился. Мужчины и женщины, которые использовали его в качестве терпа в команде JFIT в Басре, любили говорить, что есть определенный способ сломить самого сильного человека, того, кто полон решимости бороться.

Обстановка была такой, что не существовало никакой надежды на спасение или освобождение, но самым важным было то, что рядом не было сочувствующего, который мог бы засвидетельствовать и утешить. Деградация одиночества ломала мужчин и женщин. Фокси не мог питаться за счет другого заключенного – не нужно ни имени, ни предварительного контакта – в соседней камере, который прошел через подобный ад. У него не было одежды, чтобы прикрыться, поэтому нельзя было спрятать его сморщенный пенис и сморщенные яички. Он мог кричать от боли от сигарет, и никто бы не подошел. Такой одинокий ... Он вспомнил маленького человечка, который говорил ребятам, как они должны себя вести, реагировать – и был там, сделал это и выжил – и мог вспомнить вспышку света на крючке, снова услышать хихиканье.

Это было так, словно Фокси потянулся к низкорослому парню, надеясь, что крюк сомкнется на его руке и схватит ее. Запах горящей сигареты снова был ближе, и он ожидал боли. Там была темнота.

В темноте, без шума в ушах, без сигаретного дыма в ноздрях, он не мог видеть, как светящийся конец приближается к его животу. И ощущение времени, купленное такой ценой, было утрачено.

‘ Вы иранец. Это такое утешение для нас. Нам нужен комфорт ... Дома уже за полночь, а мы проснулись в пять утра, почти не спали. Три перелета, поездка на поезде, мы так устали. Для меня большое утешение знать, что мы с иранцем, говорим на нашем родном языке и встречаемся с человеком, который пользуется поддержкой важных людей. Вы из Тегерана? Или Шираз – Или, может быть, Исфахан? Мы так быстро собрали вещи, что мне и в голову не пришло привезти тебе что—нибудь из дома, какой-нибудь торт или...

Чтобы не возникло недопонимания, я теперь немец. Я живу в Германии, моя жена немка. Я не собираюсь когда-либо возвращаться в Иран".

‘ Но если ты родился иранцем, ты всегда останешься иранцем - и не одним из предателей, монархистов, иначе нас бы здесь не было. Я не понимаю".

‘ Ты должен понять, что у меня тоже был долгий день. Я устал так же, как устала твоя жена. Я не хочу сидеть здесь и сплетничать о сегодняшней жизни в Иране, о том, сколько демонстраций было разогнано на этой неделе басиджами, сколько слезоточивого газа было применено Корпусом стражей в Тегеране в этом месяце и сколько человек было арестовано в университетском городке".

-Почему ты встречаешься с нами?

‘ Потому что раздавались угрозы, и я боялся за свою семью. Потому что режим, в котором вы, без сомнения, занимаете высокий пост, обладаете влиянием, известен в Европе своей жестокостью и длинными руками. Нас, независимо от кровного родства по национальности, не связывает ничего, кроме того, что я врач и я должен осмотреть вашу жену. Вы гарантируете вознаграждение, необходимое в соответствии с немецкой практикой".

Консультант повернулся к жене. Он счел ее привлекательной женщиной, но согнувшейся от усталости и болезни. Он прикинул, что ей около сорока. Он улыбнулся и тихо спросил ее: "Есть ли имя, которым я могу воспользоваться?"

- Я Нагме.

Мужчина перебил: "Нам запретили путешествовать под нашими собственными именами".

- Я мог бы спросить, что за характер вашей работы запрещает использовать ваше собственное имя, - сказал он с натянутой улыбкой, - но это пристыдило бы меня. Вы не пациент. Твоя жена здесь. Нагме, ты привезла документы, рентгеновские снимки? Да?"

Его жена собиралась ответить, но мужчина вмешался быстрее. ‘ У нас есть рентгеновские снимки из Тегерана, из университетской больницы, и последние результаты лабораторных анализов на гемоглобин. Название было стерто, но они наши".

Был передан конверт. Консультант не стал его вскрывать, а отложил в сторону на своем столе. - Они дают тебе стероиды для борьбы с головными болями?

— В прошлом месяце ей увеличили дозу, но на прошлой неделе, когда мы снова ездили в Тегеран, они признались, что недостаточно квалифицированы, чтобы предложить дальнейшее лечение, и...

- Они сказали тебе, Нагме, от какого состояния, по их мнению, ты страдаешь?

‘ Они ей не сказали. Они сделали биопсию, потом сказали нам, что новые процедуры невозможны и...

Он сказал: ‘Хотели бы вы, неизвестный человек, чтобы у вас была опухоль мозга? Я полагаю, она размером с голубиное яйцо. Хотели бы вы, чтобы это было внутри вашего черепа? Если нет, пожалуйста, позвольте вашей жене ответить, когда я обращусь к ней.

- Ты оскорбляешь меня.

‘ В Германии женщины имеют право говорить сами за себя. Пожалуйста... Нагме, процедура такова...

- Ты не проявляешь ко мне никакого уважения.

‘Я говорю со своими пациентами с большим уважением - и без особого уважения к тем, кто слишком напуган, чтобы назвать мне свои имена’. Консультант, чувствуя, что теперь он Штеффен, а не Сохейль, был уверен в победе, причем дешевой. Он сказал: ‘Нагме, нам нужно будет сделать еще несколько рентгеновских снимков, а также магнитно-резонансную томографию. Он идентифицирует атомы водорода, которые находятся в мягких тканях, и покажет, что там находится. Для этого вы подходите к сканеру и ложитесь во весь рост. Вы не двигаетесь, это очень важно, и снимете все украшения и металлические предметы. Затем нам расскажут то, что нам нужно знать. Нагме, я откровенен. Мы посмотрим. Я знаю свои навыки и то, что находится за их пределами. Есть два этапа. На основе того, что я узнаю сегодня вечером, я пойму, смогу ли я действовать. Я могу верить, что смогу, но я не даю никаких гарантий успеха, если решу это сделать. Если я не чувствую, что мне нечего вам дать, я скажу вам об этом честно. Они ждут вас. Мария проводит вас. Я полагаю, Нагме, что вы не говорите ни по-английски, ни по-немецки.

Она покачала головой. Он попытался улыбнуться и успокоить ее. Почему? Они приходили в его кабинеты для консультаций в университете в Любеке каждую неделю, люди напуганные, непокорные, цепляющиеся за какую-то маленькую надежду и верящие в него. Почему? Речь шла о достоинстве ее лица, о мужестве, и в ее чертах было что-то от Мадонны, изображенной на статуе, перед которой его жена и дочь преклоняли колени каждое воскресенье во время служб в Мариенкирхе. В ее глазах были глубина и величие. У него не было матери или чего-либо от нее, чем он мог бы дорожить, кроме смутных воспоминаний о том времени, когда он был маленьким ребенком; несколько фотографий остались в Тегеране и теперь будут утеряны. Он думал, что Нагме была такой, какой он хотел бы видеть свою мать.

Подошла медсестра, взяла жену за руку и вывела ее из палаты. Муж направился было за ней, но медсестра резко прогнала его. Дверь закрылась.

Он сказал с агрессией: "Какую работу вы выполняете в Иране, которая требует такой секретности – или мне не следует говорить?"

Часть ответа он уже знал. Этот человек не обладал телосложением солдата. Он был недостаточно взрослым для высокого звания в Корпусе стражей Исламской революции и не обладал холодом в глазах, который, по мнению консультанта, свидетельствовал о работе в разведке. Когда он сам говорил о магнитно-резонансной томографии и атомах водорода, на лбу этого человека не было никакой растерянности. Он был ученым или инженером.

"Моя работа заключается в обеспечении успешной защиты моей страны – нашей страны".

Пациента не будет три четверти часа. Консультанту показалось, что он пнул открытую дверь. ‘Ядерные работы? Вы создаете ядерное оружие?"

- Не ядерный.

‘ Химический, микробиологический? Вы работаете с газами, болезнями?

-Нет.

Что осталось? Что такого деликатного, что вы путешествуете по Европе с фальшивыми документами и без имени, а люди из посольства выполняют ваши поручения? Что там еще есть?"

- Моя жена - хорошая женщина.

-Очевидно.

- Она возглавляет комитет, ответственный за разминирование минных полей в секторах Ахваз и Сусангерд.

‘ Прекрасная работа. Он не ожидал, что ему доверят, но его тянуло к этому. Фарси внушал доверие, и подозрительность угасла. ‘Мои отец и мать были убиты во время взятия Хорремшехра. Они были вместе, оба врачи, лечили раненых на передовой. Они были мучениками. Ваша жена делает благородную работу... А вы?

Мужчина колебался. Консультант обратил внимание на его пальцы, на пятна. Он спросил мужчину, не хочет ли тот закурить, принял кивок – были дни, когда он сам тосковал по запаху свежего табачного дыма, – и повел его из офиса мимо пустых столов вспомогательного персонала. Он отвел его к задней пожарной лестнице и выпустил на платформу из стальных листов. Была зажжена и выкурена сигарета. Мокрый снег забрызгивал их плечи и стекал по лицам.

- Чем ты занимаешься?

Простой и бесстрастный ответ: "Я делаю бомбы, которые кладут у дороги".

‘ Хорошие бомбы? Умные бомбы?

‘Мне сказали, что контрмеры в области электроники сложны, что я опережаю американских ученых и британцев. Мне говорили, что я лучший".

- Тогда я понимаю, почему вы путешествуете тайно и не имеете документов, удостоверяющих личность.

"С какой целью я хочу быть лучшим, пока моя жена умирает?"

‘ Вы правы, что действуете тайно, не называя имени. Ирак и Афганистан?

‘ В Ираке более изощренные, но мы обучаем афганское сопротивление основным приемам. Там им не нужны такие передовые устройства, какие я создал для иракского театра военных действий, это моя лучшая работа, но я имею влияние на то, что используется в Афганистане".

И мы видим по телевизору множество похорон в странах НАТО из-за бомб у дороги. Если бы они узнали о тебе, они бы тебя убили. Одобряю ли я, не одобряю ли я то, что вы делаете? Я не вмешиваюсь в дела, на которые не могу повлиять. Вам не следует опасаться, что я позволю каким-либо чувствам диктовать мои решения относительно вашей жены. Спасибо, что позволили мне подышать дымом.

Луна была в зените, и на чистую землю падал хороший свет. Барсук поймал двух крыс на периферии своего зрения, в крайней правой части 150-градусной дуги, на которую был способен. Когда луна заходила за горизонт, Барсук забирал два бергена и не оставлял ничего, что указывало бы на то, что он присутствовал здесь, был свидетелем этого места. Крысы выскочили из зарослей тростника справа от него и направились прямо к нему.

Были люди, которые не любили крыс, и люди, которые были напуганы ими до смерти. Были люди, которые считали крыс паразитами, подлежащими уничтожению.

Барсук не испытывал к ним особых чувств. Они поспешили к нему, и тот, что был сзади, издал легкий писк. Он не мог бы сказать, прошло ли двадцать минут, полчаса, больше или меньше с тех пор, как он в последний раз слышал крик – в прошлый раз он был слабее. Свет в доме был погашен, но горели окна охраны. Не было слышно никакого движения, кроме расхаживания двух охранников, наблюдавших за одноэтажным зданием, и еще одного охранника в форме и со штурмовой винтовкой, который сидел под деревом. Еще один стоял, прислонившись к наружной двери казармы. Охранника у двери он видел отчетливее всего, потому что тот находился в зоне действия самого яркого света, падавшего с фонарного столба.

Они подошли к нему.

Тот, что поменьше ростом, более серый, чем другой, подошел к Барсуку, вскочил ему на поясницу, навис над ним и исчез, даже не оглянувшись. Он едва почувствовал его вес. У другого была более рыжая шерсть и более длинный хвост, покрытый хорошей чешуей и такой же длинной, как и его тело. Благодаря тренировкам Барсук мог наблюдать и отмечать каждый момент события, которое в то время казалось незначительным. Они сказали, что в мире джихадистов и особо ценных целей организованной преступности маленькие моменты, которые, казалось бы, не имеют значения, были теми, которые могли бы сложить кусочки головоломки на место. Маловероятно, что движение крысы по его телу имело какое-то значение, но он заметил это. Она пришла по слегка измененному пути и повернула к его плечам. Она опустилась на руку Барсука, прошла по его подмышке с краткой остановкой на обнюхивании, оказалась на правом плече, затем на затылке. Там он остановился, приблизившись к его уху, и послышались слабые звуки его дыхания. Она двинулась вперед, пересекла макушку Барсука, и коготь, казалось, зацепился за сетку его головного убора. Она опустилась на его предплечья, затем на руки, покрытые камуфляжным кремом, в которых держал бинокль. Там она остановилась, он увидел блеск ее глаз, пожелтевшего янтаря. Возможно, в этот момент он осознал, что за ним наблюдают большие глаза, или почувствовал биение сердца Барсука, но это его не смутило. Оно соскользнуло с него и прошло мимо усилителя изображения, легло на землю и исчезло. У него было много таких встреч и...

Раздался крик.

Для Барсука не имело значения, что звук был еще слабее, чем раньше. Он схватился за бинокль, ему больше не за что было держаться.

Крысы снова собрались вместе и лежали перед ним на открытой земле, освещенные лунным светом. Разница в окрасе была утрачена, их размеры, казалось, слились воедино, как и длина их хвостов. Барсук мог бы поклясться, что обе крысы напряглись от крика, как будто это был звук, чужеродный в их мире.

Он прислушался, не раздастся ли крик снова, чтобы немного разделить боль. И он увидел далекие огни на другом конце лагуны. Затем его внимание привлекли крысы: они нашли тушку птицы. Ее протащили между ними, и полетели перья. Он смотрел, как они терзают его, но другого крика не последовало.

Он понял, что потерял сознание. У него не было ощущения прошедшего времени. Первым его образом было ведро. Громила взял его, взмахнул, и вода окатила его. Должно быть, это было второе или третье ведро, потому что вода каскадом стекала с него в растущую лужу в углу. Пуля была нацелена ему в голову и врезалась в стену прямо в него, сильно разбрызгиваясь. Она попала ему в нос, в рот, а часть попала в глаза, которые были щелевидными из-за опухоли.

Фокси, должно быть, поднял голову. Автоматический рефлекторный жест, который он не контролировал. Его зрение было искажено, и хотя он посмотрел в лицо громиле, он не смог разглядеть выражения: гнева, разочарования, паники из-за того, что его пленник мог на него напасть? Раздался смех. Фокси не знала, было ли это юмором или маниакальностью.

На него посыпался шквал вопросов, ни один из которых не был новым. Он не знал, как долго его защищал обморок. Вопросы ошеломляли его, но у него не было возможности ответить. Он думал, что громила так же слаб, как и он сам, и ... Сигарета лежала на столе, поверх пачки. Спичка была вынута из коробка и лежала на куске дерева, которым его чиркнули. Он бы упал в обморок, когда сигарета уже была готова закуриться, – как будто ему дали отсрочку, потому что причинять боль, если он был без сознания, не стоило.

Вопросы и ответы на них: Я сержант Джозеф Фоулкс из Столичной полицейской службы. Я выполняю задание, которое Секретная разведывательная служба Великобритании не может отрицать. Мне, как эксперту по тайному наблюдению за сельской местностью, было поручено наблюдать за инженером Рашидом Армаджаном. Я хорошо владею фарси и установил микрофон в доме Армаджана. Я слышал, что Армаджан, инженер, поехал в немецкий город Любек со своей больной женой. Я передал эту информацию своей группе поддержки, которая находится по ту сторону границы в Ираке. У меня нет расписания, но в ближайшие несколько часов будет начата операция по уничтожению Армаджана в Любеке. Мне сказали, что убийство оправдано из-за таланта Армаджана в создании электроники придорожных бомб. Это были ответы, которых он не дал, и которые дал бы. Там был порог.

Он увидел, что сигарету подняли, фильтр застрял во рту громилы. Поднесли спичку и подняли коробку.

Он был на пороге боли и не мог вернуться туда снова. Сквозь опухшие веки текли слезы ... Они были в офицерской столовой, после ужина с напитками: То, что я слышал, не хочу повторять, мы видели их звездного специалиста по СВУ в Европе после тайной операции на границе с Ираном, и этот парень, Фоулкс – самозваный мастер слежки – был схвачен, допрошен, ему пришлось продержаться всего несколько часов, держать рот на замке, но он все проболтался. Мы не купили "боффин", ради которого стоило бы откупоривать пробки. Разнообразная тема прошла бы между кроватями и кабинетами в палате в Селли Оук, где ухаживали за ранеными военными: То, что мне сказали, этот ублюдок был чертовски близко к прицелу, но этот парень говорил ... И в спортзале в Плейс к югу от Лондона, где они обучали людей с ампутированными конечностями определенной степени подвижности: Он хорошо рассказал о себе, но выплюнул это и не дал нашим людям времени, в котором они нуждались. Это было то, что они сказали бы и где они это сказали.

Вспыхнула спичка, и сигарета была зажжена. Громила достал из кармана испачканный носовой платок, и Фокси знал, что им нужно будет вытереть место на его интимных местах, чтобы оно высохло, чтобы сигарета не погасла от воды, которой на него плеснули.

Фокси не съежился и не попытался зарыться в угол между бетонным полом и цементными блоками стены. Он знал, что порог будет преодолен, когда он обожжется. Все, что он скажет, когда боль обожжет его кожу, было в его голове.

Громила подошел ближе, заметно обмякнув, и склонился над ним.

Руки Фокси были связаны за спиной, а правая лодыжка привязана веревкой к кольцу в стене. Он был очень спокоен. Фокси лежал на спине и, казалось, вытянул левую ногу. Это было так, как будто он разоблачал себя еще больше, был более обнаженным, не мог защититься и был близок к критической точке, порогу отрицания принципов Кодекса. Ему нужно было только дать на чай.

Громила навис над ним. Осталось чертовски мало сил, и все это было так ценно. Синяки, порезы, ожоги, укусы насекомых, теперь инфицированные и свежие, казались менее живыми. Он напряг мышцы левой ноги. Громила, Мансур, присел, и носовой платок опустился примерно на дюйм выше волос на животе Фокси. Его кожу сильно растерли, высушили, и изо рта громилы повалил дым. Носовой платок вернулся в карман. Сигарета была вынута из губ и прижата к коже.

Оно коснулось. Фокси отреагировал.

Не почувствовал боли, по крайней мере в тот раз. Это отняло у него все силы, и даже больше, из источников, о существовании которых он и не подозревал. Его нога выпрямилась. Затем он изо всех сил перевернулся на спину, нога резко согнулась в колене, и от удара громила опрокинулся. Его вес пришелся бы на поврежденную ногу, и он споткнулся. Сигарета упала, он потерял равновесие и растянулся на земле.

Фокси ударил его ногой.

У него не было оружия. Его руки были заведены за спину, чтобы он не мог ударить. Его лодыжка была перевязана веревкой, чтобы он не мог ударить. Он не мог схватиться с ремнем громилы или добраться до его горла. Он нанес удар головой.

Молодой полицейский, которого вызывали на драки перед закрытием пабов и ночные потасовки на улицах, узнал, что уличные драки - это удары разбитой бутылкой или костью в передней части черепа. Он видел, как это делается, и знал о боли, которую это причиняет сильным мужчинам. Он прижал громилу к себе, обхватив ногами его талию, и ударил его головой в лицо. Он услышал визг.

Паб и уличные драчуны, которых он видел, когда был молодым полицейским, пришлись ему по вкусу.

Фокси бил снова и снова. Охранники появились из-за двери, и ему зажали уши. Поясница его была незащищена, и сапоги хлестнули его по позвоночнику. На мгновение ухо громилы оказалось совсем близко ко рту Фокси.

Фокси было трудно говорить из-за разбитых губ, распухших десен и щелей на месте зубов. Он заговорил на хорошем, правильном фарси прямо в ухо: ‘Кто сегодня трахает твою мать, Мансур? Кто на ней верхом? Есть ли очередь по всему кварталу, чтобы трахнуть твою мать?" Что ты делаешь, Мансур, пока твоя мать трахается на улице? Ты заставляешь детей отсасывать у тебя? Мерзкая брань, выученная хорошо. Его оттащили в сторону и ударили по лицу. Его нога была отогнута назад, чтобы можно было стащить с него громилу. Он знал эти предложения на фарси наизусть и часто их произносил. Следователи Разведывательной группы Объединенных сил проинструктировали его, когда он занимался терпингом, что он овладел репликами, гарантированно заставляющими арабского пленного или захваченного иранца терять остатки хладнокровия. Следователи знали свое дело, и Фокси много раз был свидетелем его успеха.

Громила вскочил на ноги. Он замахал руками, отгоняя охранников, его грудь вздымалась, а из перекошенных ноздрей текла кровь. Он топал ногами, а в руке у него был деревянный прут.

Первый удар обрушился на него – Фокси был бы уже на пороге, если бы там была еще одна сигарета, – и на него обрушились новые. Он ничего не увидел в камере. Стол исчез, как и пачка сигарет, спичечный коробок, стул, охранники у двери и лампочка на потолке. Наступила темнота. Фокси больше не сопротивлялся избиениям. Он был подавлен, и силы покинули его.

Наконец он увидел человека на темной улице. На нем был черный сюртук, в одной руке он держал цилиндр, в другой - трость, и шел он гордо. Это было последнее, что увидел Фокси – и голова мужчины была почтительно опущена.

"Все по-прежнему хорошо получается, не так ли, Дуг?" - спросили его.

Им повезло, что в его деревне было собственное отделение Британского легиона, и здание было подходящим, нуждалось в ремонте, но ткань была прочной. Дуг Бентли всегда заходил пропустить стаканчик-другой вечером перед репатриацией.

В его кружке было четыре кружки пива, все некрепкие, что соответствовало возрасту его друзей. Он встал и собрал стаканы, чтобы отнести их обратно в бар. Они больше не могли позволить себе нанять платного стюарда, и было принято, чтобы стаканы использовались повторно, а не чистыми для наливания каждого напитка. "Их там еще много. Он хорошо держится.

‘ Третий за две недели? Верно, Дуг? От старого члена Пионерского корпуса.

Он помолчал. ‘ Верно, третий. Прошло уже пять. Кто-нибудь хочет чипсов или арахиса?

‘Моя Энни не будет это смотреть’. От десантника, побывавшего на Кипре и в Адене. ‘Расстраивает ее. Раньше я смотрел "Обычный", но сейчас не смотрю. Достаточно неприятно смотреть это по телевизору, но это, должно быть, довольно сложно, Дуг, неделя за неделей - для тебя, я имею в виду. Да, орехи, спасибо.

В баре об этом мало говорили – это было в первые дни, но заведение работало уже три года. Все это время Дуг Бентли нес их знамя, и никто другой не подталкивал его к этой работе. Он не говорил об этом, пока кто-нибудь не поднимал тему Бассетта и катафалков, проезжавших по Хай-стрит. Он хотел бы делиться этим чаще – не только с Берил, – и такая возможность представилась. Он согласился. ‘Для нас это гораздо менее огорчительно, чем для родителей и бабушек, братьев, племянников, всех детей из нашей семьи. На прошлой неделе женщина выплакала все свое сердце. Все было тихо, если не считать ее рыданий. Это пробирало до самых кишок. Она плакала навзрыд на дороге. Мы все это чувствовали, все в нашей команде. Что я помню неделей раньше, так это то, что все руки были просто приложены к стеклу катафалка, как можно ближе к гробу с флагом, и в тот же день – большая группа семьи и друзей приехала с востока Англии – пожилой мужчина крикнул: “Молодцы, ребята”, когда они вдвоем проходили мимо, и другие подхватили его. “Молодцы, ребята”, и все они захлопали. Это проникает в кости, как ревматизм. Я бы не пропустил это. Я говорю это честно.

‘ Я за чипсы и бекон, Дуг. Он был ветераном Суэцкой артиллерии. ‘Им действительно нравится быть там и видеть, как весь мир наблюдает за ними? В наши дни ничего подобного – их вытащили оттуда. Мне это кажется неестественным, как будто это спектакль – я не критикую тебя, Дуг.

‘ Вполне справедливо. В прошлом месяце я разговаривал с сержантом из подразделения, и он сказал, что военные и их семьи ценят присутствие людей – как признание. Это можно было бы назвать признательностью. Это то, что говорят ... Говорю вам, когда они закончат доставлять через Бассетт, я не знаю, что я буду с собой делать ... Ладно, четыре пинты, один чипс и два орешка.

Он направился к бару.

Его соседи сочли это отвратительным и сказали Берил об этом, поскольку они с ней регулярно отправлялись первым автобусом в Суиндон, вторым - в Вуттон Бассет и долгим обратным путешествием. Пока он был в Легионе, в ночь перед репатриацией, она проглаживала утюгом его угольно-черные брюки, чтобы получить приличную складку, и разглаживала плечи его блейзера, того, что со значком Военной службы. Если бы у нее было время, она бы начистила три его медали, а перед уходом он бы почистил свои ботинки до блеска и нанес отбеливатель на парадные перчатки. Напоследок она проверяла, не помялась ли черная лента, которую она завязала пышным бантом на верхушке стандартного шеста. У его соседей были пустые, никчемные жизни, и ничто не могло их поднять. Дуг Бентли считал себя благословенным, а также то, что дыра, достаточно широкая, чтобы из нее мог извергнуться вулкан, останется в его оставшиеся годы, когда репатрианты перестанут поступать на базу Лайнхэм, и катафалки больше не будут въезжать на холм в город.

Он принес напитки обратно к их столику, чипсы и орешки, и ветеран артиллерии спросил, есть ли время для игры в криббидж, и десантник, который в последний раз прыгал тридцать девять лет назад, сказал, что есть; солдат из Отряда пионеров, который два года копал отхожие места на танковых полигонах в Германии, согласился. Затем все трое посмотрели на Дуга Бентли, ожидая его мнения: не пора ли поиграть в криббидж? Им пришлось подтолкнуть его локтем.

Он был далеко, всего лишь на Хай-стрит от Кросс-Киз, ожидая команды повысить стандарты и ... Он сказал, что ему это понравится.

Лен Гиббонс наблюдал.

Слишком много лет прошло с тех пор, как он был в длинном плаще и фетровой шляпе, прижимался к теням в дверном проеме и прислушивался: этого было достаточно, чтобы сделать из него нового человека. Он увидел цель, жену жертвы и врача. Они остановились на ступеньке, и мокрый снег пошел на убыль. Он также увидел машину, стоявшую поперек тротуара, рядом с бордюром. Водитель протянул руку назад и распахнул заднюю пассажирскую дверь.

Машина стояла там, на линии ограниченной парковки, все то время, пока Гиббонс находился на месте, но открывшаяся дверца и заливший салон свет позволили ему разглядеть водителя: вряд ли это требовало проверки документов. Темноволосый, смуглый, заросший щетиной, в рубашке, застегнутой до горла, без воротника. У машины, седана "Опель" гранитно-серого цвета, не было номерных знаков Дипломатического корпуса, но Гиббонс предположил, что это машина посольства. Он, конечно, незаметно обошел квартал, заглянул в кафе на другой стороне улицы кампуса. Машина была единственной защитой, предложенной объекту и его жене. Он применил немного мастерства ветерана. У него был хороший слух, он мог слышать, – сказала Кэтрин, – каждую кошку, которая приходила в сад почесать новые растения на подстилке; он носил слуховой аппарат. Это был совет, который он позаимствовал у Прово: они надевали их, когда их ударные группы продвигались к местам потенциальных атак и им нужно было знать, прикрываются ли они военным или полицейским оружием; с их помощью они могли лучше слышать, когда оружие взведено. Гиббонс позаимствовал один из них у технического персонала в пристройке на цокольном этаже. Он был удобным и стоил недорого.

Сначала это было сказано по-немецки, как будто консультант высказывал свою точку зрения на этом языке, затем повторено по-английски, но не на фарси. Консультант лично проводил их до двери и сказал: ‘Я посмотрю МРТ и рентген ночью. Завтра я смогу сказать вам, что возможно, а что нет. Пожалуйста, ваша встреча со мной назначена на восемь тридцать. Вы понимаете, что я ничего не могу обещать.

Он ушел. Объект помог своей жене спуститься на одну ступеньку и перейти тротуар, затем помог ей сесть в машину. Гиббонс увидел ее изможденное лицо и увидел оцепеневшую цель. Хлопнула дверь, погас свет, и машина уехала, без церемоний ... Невероятно. Отсутствие охраны, отсутствие полноценного сопровождения поразило Гиббонса. Это говорило ему о том, что власти пока никак не отреагировали на поимку на болотах. Экстраординарно. Он не следил за машиной, и ему не нужно было знать, где цель будет ночевать той ночью. Он не хотел проверять профессионализм водителя и давать ему возможность распознать слежку на месте. Но это был приятный вечер, который ничто не омрачило. Он получил информацию, которая облегчила бы убийство, его местоположение и время. Его походка была почти небрежной, когда он шел к своей машине.

Двоюродный брат находился на другой стороне улицы и сидел в своей машине низко – это было недалеко от автобусной остановки, где родители ждали своих детей, чтобы вернуться на Рокштрассе. Он не привлек к себе внимания. Он увидел, как большая машина, символ триумфа человека в избранной им области, съехала с дороги на подъездную дорожку, разбрасывая шинами гравий. Дом был темным, очевидно, пустым и не предвещал радушного приема. Дверца машины была захлопнута.

Кормилец был дома, и никто его не поприветствовал. Это задело за живое старого вояку из Агентства: теперь он большую часть времени проводил на травке, и его тащили обратно – не в комплекс Лэнгли, конечно, – только тогда, когда требовалась работа, которую нельзя было отрицать. В его собственной жизни, до того, как она окончательно ушла, было достаточно случаев, когда он возвращался домой поздно, уставший, и обнаруживал, что она сбежала к своей матери, к своей лучшей подруге, к своей худшей подруге, в любое гребаное место. Он понимал. Проблема с женщинами: не могла жить с ними и не могла жить без них. Он видел, как консультант, который не задернул шторы и не опустил жалюзи, расхаживал по комнате на первом этаже и ел что-то похожее на кусок холодной пиццы. Там ему больше нечему было учиться.

Друг отвез молодого человека в город, припарковался недалеко от собора, затем пригласил прогуляться.

Хорошо ли он добрался на пароме? Да. Была ли плохая погода на Балтике? Не проблема. Как он провел долгие часы? На палубе, читает. Что он читал? Просто журнал. Это утвердило Друга во мнении, что копьеносцам государства лучше быть предоставленными самим себе, и этот банальный разговор не имел смысла.

На обоих были кепки с глубокими козырьками, лица обоих были замотаны шарфами, но это было естественно при холоде, окутавшем город той ночью, при угрозе первого сильного снегопада. Они проехали мимо собора с его массивным, освещенным прожекторами остроконечным шпилем. Улицы были узкими, и старые дома жались к ним вплотную. Небольшие боковые повороты вели в короткие тупички с маленькими домами, которые, возможно, были построены четыре столетия назад, когда его родной страной были пески, верблюды и бедуины-мигранты. Он не сказал мужчине, что кажущийся возраст улиц, по которым они шли, был фиктивным, что британские бомбардировщики прилетели в начале пасхального праздника и уничтожили город зажигательными шашками; что Любек был отстроен заново с заботой о его истории. Они прошли мимо модернизированной церкви Святой Анны, францисканского здания, и он остановился, чтобы на мгновение заглянуть через окованные железом ворота, которые были не заперты и слегка приоткрыты. В конце мощеной дорожки была дверь в кирпичное здание, и над ней горел тусклый свет. Он сказал, что это любекская синагога, и показал дорогу.

Подойдя к двери, он постучал молотком, затем нажал на звонок. К двери с шумом подошли ноги, отодвинули засов, повернули ключ. На них упал скудный свет, и их впустили в широкий зал.

Друг сказал: "Все, кого вы здесь видите, русские. В Любеке нет немецких евреев, только русские. Ельцин продал евреев правительству Германии. Они здесь, и мало кто говорит по-немецки. Они создали еще одно гетто, где находимся мы. Те немногие, кто знает, что вы едете, верят, что вы политический активист еврейской веры, преследуемый экстремистами и нуждающийся в убежище. Сегодня вечером из Берлина приедет человек и привезет ... ну, он привезет то, что вам нужно. Я заеду за вами утром. Что вам делать и как - решать вам. Тогда мы убираемся к чертовой матери. Я буду здесь в семь. Приятных снов.

Смотритель, пожилой мужчина, направил их в кабинет, где стояла раскладушка с двумя сложенными одеялами и подушкой. Друг тронул молодого человека за плечо. Возможно, это был жест ободрения, поддержки, но в этом явно не было необходимости. За свою жизнь в подразделении он встречал многих мужчин и женщин, убивавших за государство: одни говорили без умолку, другие молчали, как будто у них вырвали языки; одни были беспокойными и суетливыми, другие холодно-неподвижными. Все были тронуты тем, что они сделали, изменились. Не этот молодой человек. Последовал кивок, бормотание благодарности, произнесенное на иврите, затем все повернулись к нему спиной, как будто аудиенция была закончена.

Друг вышел из машины и пошел по улице в сторону Кенигштрассе и пансиона, где он хотел бы переночевать, если бы это было возможно. Он не сомневался, что убийца хорошо выспится на складной кровати с проволочным каркасом и вафельным матрасом.

- Они снова вернулись, мэм, и их число растет, - сказал Хардинг.

Она раздраженно ответила: "У меня есть глаза, я вижу".

По правде говоря, Эбигейл Джонс мало что могла разглядеть за сломанными воротами. Тени метались впереди. Слабый лунный свет придавал теням бледный оттенок. У американца было лучшее зрение из всех, и он, вероятно, знал, сколько из них были вооружены винтовками или дробовиками и сколько вернулись с дубинками или копьями, которые они использовали для рыбной ловли там, где лагуны не были осушены. Ей следовало извиниться за свой тон, но она этого не сделала. Он, казалось, не обиделся. Возможно, он понял, какое напряжение роилось в ее голове.

- У нас могут возникнуть проблемы, когда придет время выбираться отсюда, мэм.

Очевидно. В то время, после полуночи и задолго до следующего дня, она одна несла ответственность в этом маленьком уголке мира - сфере ее влияния. Она несла ответственность за себя и за четверых мужчин, которым платили за ее защиту, а также за дальнейшую ситуацию – черную информационную дыру, отрезанную от контактов. У нее были вертолеты в режиме ожидания, которые можно было использовать только один раз. Она не могла позвонить в участок в Багдаде и попросить совета: Извини, Эбигейл, не понимаю, о чем ты говоришь. Это не то, что пролетело через мой стол. Что делать? Лучшее, что вы можете. И она также не могла установить спутниковую связь с Лондоном и Тауэрсом. Позвоните ей на домашний: Я всего лишь скромный служащий, ночной дежурный, и мне запрещено связываться с вашим HDO до 06.00 по местному времени . . . Я могу чем-нибудь помочь, или это продлится следующие семь часов? И она вряд ли могла связаться с Леном Гиббонсом, который, скорее всего, в Германии и ведет атаку на цель: Я никоим образом не могу внести свой вклад, Эбигейл, потому что ты там, а я нет, а это значит, что твое суждение будет иметь значение. Я уверен, что какое бы решение вы ни приняли, оно будет правильным и выдержит тщательную проверку. Если бы она попросила совета у Корки или Шэггера, или пошла к Хэмфисту и передала это дело ему в руки, если бы она посмотрела в лицо Хардингу и спросила, что ей делать, она потеряла бы авторитет.

– Если они будут мешать, когда нам нужно будет выбираться, мы пройдем через них - в зависимости от того.

Он пожал плечами, соглашаясь. Эти люди были счастливее всего, когда им говорили, что делать и когда. Они будут гнать изо всех сил и метко стрелять, и именно ей – Эбигейл Джонс – придется столкнуться с последствиями. К черту все. Проблема заключалась в том, что деньги были переданы, и на них было куплено несколько часов, но их было недостаточно. Радио молчало, и она не получила ни слова из форварда, с другой стороны границы. Она могла ругаться, топать ногами, богохульствовать и ругаться, но радио молчало. Количество людей с болот, находившихся сейчас за воротами, за ночь увеличилось, и к утру их снова запрут, а долларовые купюры иссякнут. Это было короткое окно, и они им не воспользовались. К черту это было едва ли не лучшим ответом, который она смогла придумать.

- Если это то, что вы хотите сделать, мэм, мы так и сделаем.

Она мрачно улыбнулась. ‘ Значит, договорились. Хардинг, один из ваших рейнджеров сказал мне, когда я впервые приехал сюда, что его отец служил в парашютно-десантном подразделении армии Южного Вьетнама и отбывал срок в качестве советника в Центральном нагорье. Старик сказал своему сыну, что то, что делало первые дни там "комфортными", было определенной гарантией того, что, если бы он был ранен или убит, небо и земля сдвинулись бы с места, чтобы вытащить его оттуда на носилках или в мешке. Можно было бы воспользоваться услугами взвода, который нуждался в усилении ротой, которая затем должна была вызвать батальон для переброски, и вылетом вертолетов с авиакрылом поддержки с воздуха. Чего бы это ни стоило, это было доступно, и ребята на местах знали это, поэтому им было ‘комфортно’. Я не могу пойти за Фокси и не могу зайти так далеко, как, вероятно, Барсук, но я буду сидеть на месте его добычи – и мы двинемся в путь до рассвета, независимо от того, получу я от него известия или нет. Как я уже сказал, ‘над ними или через них’. Кофе был бы кстати.

Она изнашивалась, возможно, уже начала распадаться.

- Я принесу вам кофе, мэм.

—И мы можем...

Он перебил ее почти ласково, как будто пытался поделиться, но не смог. ‘Упакован и готов сжечь немного резины. Мы отправимся, когда вы скажете, мэм.

- Повесьте его, как свинью, повесьте повыше.

Офицер отдал приказ. Ему показалось, что его люди едва узнали его. Незадолго до этого он руководил убийством арабов, которые пересекли границу в поисках брошенного военного имущества, и его люди – из рядов басиджей – не проявляли ни колебаний, ни эмоций, стреляя, а затем копая ямы. Теперь они боялись его. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к стене. Заключенный находился по другую сторону стола и стула. Он понял, что это сбило бы их с толку. Почему здесь не было старших офицеров из Ахваза? Почему им не передали этого человека под опеку? Почему мужчину избили так жестоко, что он лежал ничком, не двигаясь? Почему верхний лист блокнота был чистым, а карандаш аккуратно лежал рядом с ним? Почему они не знали, кого захватили в плен, и почему их не похвалили за успех их усилий? Почему их офицер прижался к полу и стене, опустив голову? Он тяжело дышал и сцепил руки, но не мог унять их дрожь. Почему? Чудовищность того, что он натворил, поглотила офицера Мансура. Он не повернулся к людям, столпившимся в дверях.

‘ Выведите его. Повесьте.

Они заколебались. Все они, а не только те, кто охранял дверной проем, услышали бы крики пленника и его собственные выкрикиваемые вопросы, глухие удары деревом и плеск воды из ведра. Басиджи были опорой режима: они разгоняли демонстрации против власти государства; они устанавливали кордоны при операциях по аресту; они сдерживали толпу во время казней; они приводили в исполнение указы о одежде и музыке. Они не решались подойти к мужчине. Мансур не знал, кто он такой. На мужчине не было ни цепей, ни колец; на его одном ботинке не было бирки, а тот, что был на трусах, был отрезан. Только в конце он заговорил, да и то с такими оскорблениями, что ... Уронив голову на колени, он осознал всю чудовищность бедствия, навлекаемого на него потерей самообладания. Лежащий ничком мужчина привел их в ужас.

Его руки царапали стену. Ногти впились в штукатурку на бетонных блоках, и он выпрямился. Он прошел мимо стола и пинком отбросил стул со своего пути. Он перешагнул через своего пленника и не знал, двигается ли грудная клетка, но не увидел пузырящейся крови у рта. Он не мог смотреть в глаза мужчины, потому что опухоль сверху и снизу закрыла их. Когда он наклонился, чтобы протянуть руку мимо мужчины и отстегнуть веревку от кольца на стене, он увидел нанесенные им раны и ушибы, шрамы от укусов насекомых и язвы, вызванные клещами. Этот человек уничтожил его. Он почувствовал – почти – изумление, замешательство. Его лицо было очень близко к лицу мужчины, и он пробормотал вопрос, на который нуждался в ответе больше, чем на любой другой: ‘Почему ты пришел в это место, которое ничто? Почему ты был здесь? Почему для тебя это стоило того? Он освободил веревку, потянул за нее, и мужчина заскользил по полу, по крови, моче и воде, на спине и ягодицах. Другая его нога была согнута, но он не вскрикнул. Мансур бросил конец веревки в дверной проем, где его поймал охранник, и снова отдал свой приказ. Тело протащили мимо него и застряло в двери. Его освободили, а затем унесли по коридору.

Он снова обмяк и обхватил голову руками.

Барсук наблюдал. Возможно, лысухи тоже наблюдали, лягушки и свиньи. Он не спал, не ел и не пил. Он был без сна, еды и воды больше часов, чем мог подсчитать. Он был близок к бреду, на грани срыва.

Они вывели Фокси. На канате были двое, и они двигались в хорошем темпе, Фокси подпрыгивал позади них. Они вышли через главную дверь в казарму и повернули к воде. Они вошли в лужу света, отбрасываемого высокой лампой. Когда камень попадал Фокси в плечо или бедро и он застревал, его освобождали пинками те, кто был с флангов. Если его задняя нога зацеплялась, его пинали снова. Барсук видел это в свой бинокль, поэтому переживал каждый толчок головы Фокси. Один из тех, кто шел следом, пинал Фокси, независимо от того, был он пойман или нет; другой наклонялся каждые три-четыре шага, чтобы зачерпнуть грязи и камешков, а затем с силой швырял их Фокси в лицо. Барсук с помощью своих линз мог видеть раны, порезы и засыхающую кровь. Он также мог различить – среди струпьев – красные отметины там, где кожа была обожжена. Теперь он знал, почему Фокси мучил темноту своими криками агонии.

Он огляделся в поисках громилы, Мансура. Он не понимал, почему тот тоже не вышел наружу.

Но Барсук – на грани самоконтроля – мало что понимал.

Веревка была перекинута вверх и перекинута петлей через рычаг лампы - полоску железа, приваренную к основному столбу. Его свободный конец был пойман, потянули вниз, и вся банда из них приняла на себя это усилие. Голова Фокси в последний раз ударилась о землю, затем тело поднялось и освободилось. Свет падал на узел веревки вокруг его лодыжки и на ногу, принявшую на себя вес. Другая висела под безумным углом. Руки были свободны в плечевых суставах, запястья касались земли. Он медленно, осторожно повернулся.

Барсук наблюдал.

Он наблюдал больше минуты и увидел, как некоторые охранники били кулаками по телу или ногами по голове. Он подождал, пока усталость не взяла верх и они не направились обратно к казармам. Тень под Фокси медленно повернулась, затем вернулась на прежнее место. Барсук подошел к бергенам и взял у них все, что ему могло понадобиться. Похоже, это не подлежало обсуждению.

OceanofPDF.com

Глава 17

Он отправил сообщение, затем снова выключил прибор. У него не было желания обременять себя расследованием.

Он вошел в воду. Костюм Джилли вздулся, и прохлада коснулась его ног и живота. Он сделал то, чего, как он надеялся, было достаточно, чтобы защитить "Глок" и четыре магазина, которые он забрал у бергенов, и запечатал их в пластиковые пакеты, в которые были упакованы Готовые к употреблению блюда. Газовые гранаты и дымовые шашки были в других мешках, и все они были туго завязаны. Луне теперь было недалеко падать, и она посылала копье света через лагуну. У дальнего причала было место, где она сливалась с другой, более тусклой полосой. Серебро и тусклое золото встретились и прорезали друг друга недалеко от набережной и примерно на полпути между домом и казармами. Лунный свет был сильнее и не прерывался, но свет высокой лампы прерывался тенью, всегда закручивающейся по спирали, от фигуры, подвешенной к веревке.

Барсук оставил позади себя, на дальней стороне расчищенной площадки, готовые и надутые бергены и катер.

Он вошел в воду рядом с обломками птицы; крысы не оставили ничего, за чем стоило бы возвращаться. Он прошел вброд первые несколько шагов и вскоре оказался по грудь в воде, оружие, боеприпасы и гранаты были под поверхностью и глубоко засунуты в браконьерские подсумки скафандра. Он пытался оценить, что его ждет впереди. Напрасные усилия. Это мало что значило. Там могла быть рота пехоты, оснащенная современным снаряжением, накормленная, напоенная, отдохнувшая и бдительная, окопавшаяся в щелевых траншеях и обложенная мешками с песком сангара между причалом и высоким фонарем, к которому был подвешен Фокси. Он переехал, потому что был обязан. Для него это не было важным решением. Уйти в отставку, ничего не делать, повернуться спиной к Фокси, вращающемуся на легком ветерке от веревки, – он об этом не думал.

Он добрался до грязевой косы, лег на живот и, опираясь на локти и колени, прополз по открытой земле, минуя небольшую кучу листьев, веток и грязи, которую он использовал в качестве тайника для микрофона. Он позволил себе короткую мысль о том, что все было сделано хорошо. Прибытие птицы, красивого длинноногого создания, которое так очаровало полицейского-головореза, вероятно, трахнуло их. Если бы внимание громилы не было приковано к нему, где он, должно быть, что–то увидел – вспышку света на снаряжении или перегиб троса, - они бы выплыли наружу, очистились и ушли ... Он снова погрузился в воду. Утки появились из темноты слева от него, были напуганы им и бросились врассыпную по воде, пытаясь взлететь. Шум казался достаточно громким, чтобы разбудить мертвых. Но они были уже наверху, вдали, рябь утихла, и помятые серебряные и старые золотые линии отражений успокоились.

Дно лагуны казалось более твердым. Возможно, это был старый водный путь, и дно осело, выветрилось. Пока он находился на своей глубине, он добился значительного прогресса. Барсук понятия не имел, сможет ли он перейти вброд или придется плыть. Естественное освещение было хорошим, и он мог хорошо видеть. Конечно, его тоже можно было увидеть. Он двигался уверенно и оставлял за собой след.

Барсук появился бы, если бы его увидели, когда он переходил вброд или плавал, в виде обломков, плывущих по слабому течению. Он старался держаться подальше от полос света, отбрасываемых луной и лампой. Сквозь сетку головного убора он внимательно разглядывал охранников, их позиции, их готовность. Один из них находился рядом с домом, недалеко от главного входа, и освещался сигнальными огнями; в поле его зрения был короткий пирс, к которому была привязана шлюпка. Другой сидел на пластиковом стуле у входа в казарму, напряженный и прямой. Его голова была неподвижна, словно в шоке, и он был крепкого телосложения. Барсук думал, что это он пнул Фокси по голове, когда они тащили его по грязи. Он не видел, как громила вышел из здания. Еще один охранник находился дальше справа от казарм, недалеко от возвышенной насыпи, окаймлявшей лагуну.

В полицейских лекциях о наблюдении в условиях осады подчеркивалось, что количество лиц, захвативших заложников, должно регистрироваться. Почему? Потому что немцы здорово облажались во время Мюнхенской Олимпиады, и урок, извлеченный из ошибок тридцатидевятилетней давности, все еще действителен. Суть заключалась в том, что немецкая полиция на дорожке перед домом израильской команды в деревне спортсменов видела палестинцев в дверных проемах и окнах, а политики заходили в дом, но не было произведено надлежащего подсчета того, сколько парней находилось там со своими автоматами. План спасения был основан на предположении, что вооруженных людей было четверо, но когда вертолеты доставили спортсменов и их арабских похитителей на военную авиабазу, где должна была произойти перестрелка, выяснилось, что нейтрализовать нужно было не четыре цели, а восемь. Рецепт провала. Барсук насчитал трех охранников снаружи, что означало, что внутри было еще пятеро и громила. Важно. В его голове прокручивались стратегии ... Скоро забрезжит первый рассвет.

Выдра плыла рядом с ним – в десяти или дюжине футов – в течение полуминуты и не выказывала никакого страха, но затем нырнула, и он увидел ее еще раз, в пятидесяти или шестидесяти ярдах от себя. После того, как она нырнула во второй раз, он больше ее не видел. Кутс обогнул ее, но не убежал. Хорошо, что он мог ходить по дну ... Барсук представил, что столетие назад здесь велась торговля, а на границе был пункт пропуска для паломников и торговцев, контрабандистов и наркоторговцев. Вот почему был построен причал, но тогда ватерлиния была бы на ярд выше и доходила бы почти до верха сооружения.

Свет на воде стал ярче, смешались серебро и золото. Он двигался медленнее. Теперь он проверял каждый шаг, чтобы не поскользнуться и не расплескать воду. Если бы уровень воды доходил ему до нижней части груди, он бы присел в воде, и был бы виден только его головной убор. Он мог ясно видеть Фокси. Свободная нога была согнута в колене, искривлена в бедре и, казалось, подрагивала, словно в судорогах жизни, а на ранах засохла кровь.

Это было то, что он мог бы назвать – подобно возвращению микрофона и кабеля – "правилами торговли‘. Дело было не в эмоциях. Он никогда бы не сказал, что ему "нравился" старый ублюдок, что ему нравилось общество Фокси.

Он ушел под воду. Без предупреждения. Сделал шаг и нырнул. Вода попала ему в нос, горло и уши. Он не мог сопротивляться, не смел. Его окружала темнота, и прохладная вода касалась его лица. Он опускался все глубже, вес скафандра тащил его за собой. Боль разлилась в его груди, и он попытался подняться.

Там был свет. Он задыхался и наступал на воду. Никто из охранников не пошевелился и не закричал ... Фокси повернулся к веревке.

- Когда, мисс?

- Когда у нас будет немного света, - ответила Эбигейл Джонс Шэггеру.

Он уже в третий раз задавал этот вопрос и был вознагражден тем же ответом. Хардинг, Хэмфист, Корки и он сам с растущим беспокойством наблюдали за растущей у ворот толпой молодых людей. За пять минут до этого Корки завел передний "Паджеро" и включил полный свет; фары осветили толпу. Было предопределено, что Корки поведет переднюю машину, Хамфист - вторую. Оба продумали, как им проехать, потому что дорогу, похоже, преграждал хлам – деревянные поддоны, старый холодильник, несколько ржавых бочек из–под масла.

- Спасибо, мисс. Мы готовы, когда вы захотите.

‘ Приятно это знать, ’ ровно сказала она. К сожалению, у них больше не было денег, чтобы раскошелиться. На двоих у них не было и сотни долларов, а для того, чтобы убрать это место, могла понадобиться тысяча. - Пока нет, но скоро.

Она развернулась и отвернулась. Она подумала, что еще слишком рано. Здесь они были загнаны в угол, но имели свободу прорываться, могли ехать жестко и прямолинейно. К черту то, на что они наткнулись – на баррикаду или толпу кричащих людей, – но если бы они прибыли к месту эвакуации слишком рано, то застряли бы на возвышенной дороге, и им некуда было бы идти, кроме как назад, потому что впереди была граница.

Звуковой сигнал на автоответчике у нее во внутреннем кармане. Звук повторился. Она задрала халат, показав лодыжки, колени и бедра, сунула руку в карман и достала аппарат. Еще несколько гудков, и она показала только большие пальцы и почти отключила связь. На экране появилось сообщение: Выехал вперед, чтобы забрать Фокси, затем направляюсь домой. Больше ничего. Она вернулась к ‘Передаче’, ввела необходимые коды, которые произвели шифрование, и была вознаграждена продолжающимся воем, сообщавшим, что получатель ее вызова отключился. Она стояла в темноте и выла от отчаяния – как гиена или волк. Была ли она еще большей помешанной на вое, чем ее мальчики Джонс? Маловероятно. Они бы поняли. Они носили футболки с логотипом группы и были братством. Они бы знали, почему Бэджер отправил сообщение, а затем отказался отвечать на любой звонок, который мог бы его запросить. Они бы болели за него. А Эбигейл? В глазах была глубина, что-то вроде бездны, уходящей далеко ... Она сказала, что надеется, что они уйдут, несмотря ни на что, через час, и это будет за несколько минут до рассвета. Шэггер оставил ее. Она будет под прицелом и присмотром Корки, пока он вернется в "Паджеро", чтобы сказать Хардингу и Хамфисту, что они не двинутся с места по крайней мере в течение часа.

Если им удастся выбраться – если – они разойдутся тем же вечером, самое позднее на рассвете следующего утра. Она сомневалась, что когда-нибудь в своей жизни снова сможет пережить такие моменты, как встреча с Барсуком; борьба с болотными жителями на территории нефтеразведки; переговоры с шейхом; переправка агентов через границу, зная, что они будут осуждены за свою жадность; и видя, как две фигуры удаляются к враждебной границе; нести ответственность и слишком долго ждать их возвращения за пределами Золотого часа. Такого больше не повторится. В Басре будет младший сотрудник, присланный из Багдада, который заберет снаряжение и выдаст авансы на зарплату на расходы. Там будет еще один парень из службы безопасности, и футболки Джонсов отправятся в мусорное ведро в качестве первой остановки на пути к мусоросжигательному заводу. Затем они разделятся. Она прожила с ними много месяцев, большую часть года, и это было быстрое, смущенное рукопожатие, немного формальное. Потом она уходила. Не имело значения, было ли это с Барсуком и Фокси, или она была одна. Они вылетят другим рейсом в Катар, а оттуда шаттлом в Персидский залив. Хамфист шел в свою комнату с шестью упаковками пива и напивался до бесчувствия в одиночестве. Корки ходила по магазинам за всяким хламом и отправляла посылки, стоившие целое состояние в виде почтовых сборов, женщине в Колчестере с одиннадцатилетним сыном и женщине в Дарлингтоне с пятилетней дочерью. Шэггер гулял по пляжу и смотрел на море, звонил в свой банк, чтобы узнать, сколько он стоит, ел фастфуд и тратил как можно меньше. Хардинг был бы в шестизвездочном отеле, в номере с задернутыми от солнца шторами. Он сидел бы на ковре в углу и дрожал. Они, ни один из них, не соблюдал этику; они выполняли свою работу. Она будет скучать по ним, никогда не заполнит ту пустоту, которую они оставят для нее. В общем, все они были безродными, играли в солдатиков, отказывались признавать возраст. Они были фальшивыми. . . Она любила их всех.

Вернулся Шэггер. - Все готово, мисс.

- Через час сделаем перерыв и найдем все, что сможем.

- Как скажете, мисс.

- Это дерьмовый мир, Шэггер.

‘ То же, что и раньше, мисс. Как скажете.

Им придется пробиваться с боем, чтобы добраться до места эвакуации. Она сделала еще один звонок, установила связь и высказала опасения.

Они сидели, полностью одетые, на кровати.

Инженер сказал: "Он показался мне честным человеком".

Его жена сказала: "Порядочный человек".

- Человек, которому можно доверять.

‘ Без высокомерия. Он обращался с нами не просто как с клиентами.

‘ Я был груб с ним и приношу извинения. Завтра начнется будущее, и мы, возможно, снова поверим.

-Как мы будем спать, ожидая вердикта?

"Мы в руках Божьих".

‘Всегда... Это долгая ночь’. Улыбка, печальная и почти храбрая. "Для детей это завтра, и скоро для них настанет время, когда мы пойдем к нему, чтобы ему все рассказали".

- Тебе надо поесть.

Человек из посольства привез их обратно в отель на Линденштрассе, недалеко от Главного вокзала. Он проводил их в номер. Его глаза блуждали по интерьеру, и он пренебрежительно взглянул на их багаж, на то, что она распаковала. Затем он подошел к окну, отдернул шторы, осмотрел открывающийся вид и снова задернул шторы. Он заметил, что им не следует стоять там, когда за ними горит свет, и смотреть на улицу. Жена инженера ничего не знала о вопросах безопасности: почему? спросила она. Он закатил глаза, глядя на Инженера, как будто ожидал, что тот просветит его жену. Они не должны покидать отель ночью, не должны выходить из номера, если этого не требует неотложное дело: сигнал пожарной тревоги. Они не должны подходить к телефону или совершать какие-либо звонки. Затем он оставил их. Инженер полагал, что он был из ВЕВАКА, человеком, привыкшим пользоваться властью. Большинство боялось бы его. Инженер имел дело с такими людьми большую часть своего рабочего года. Его называли "Калашниковым", Нобелевским лауреатом, и он сомневался, что бюрократа из ВЕВАКА когда-либо так хвалили.

Он сказал: "Я сделаю предложение, Нагме, если ты выслушаешь его".

‘ Мы поедем домой, ’ сказала она. - Мы закончим это и поедем домой.

– Ты не будешь слушать - ни сейчас, ни когда-либо еще?

Если завтра врач скажет нам, что он не чудотворец, мы отправимся домой во второй половине дня. Если он будет наделен необходимыми навыками, мы останемся на операцию. Я поправлюсь, и мы отправимся домой в первый же день, когда он разрешит мне путешествовать. Я больше ничего не хочу слышать.

-Да, конечно.

‘ Мы вернемся домой, сколько бы времени мне ни осталось. К нашим детям, нашей семье, нашей работе.

-Да.

"Я не стану слушать никаких предложений, кроме того, что я могу вернуться домой завтра или когда это будет разрешено".

Пробили церковные часы, звук был приглушен двойным остеклением окна и задернутой занавеской. Он был уверен, что мог бы снять телефонную трубку и на своем ломаном английском попросить портье соединить его с американским консульством, которое, вероятно, находилось в Гамбурге, или с британским. Он мог бы внести свой вклад ... Но ему не хватило смелости сделать предложение, стоя лицом к ней напротив. Он разгладил постель и увидел, как она поморщилась. Он выключил прикроватную лампу, откинулся на спинку кровати и обнял ее.

Ни один из них не смог уснуть в ту ночь.

Он был у края причала.

Было трудно не захлебнуться и не выкашлять воду. Веревка пела, почти стонала, изгибаясь под тяжестью груза.

Погружение под воду и борьба за возвращение на поверхность прояснили голову Барсука, прогнав усталость. Он был готов к тому, что ему предстояло сделать. Сначала он медленными шагами двинулся по руслу канала, которое было завалено камнями, битым бетоном и металлическими конструкциями, к внешнему концу пирса. Он наклонил голову, держа рот и ноздри над водой, и ослабил узел, которым шлюпка крепилась к опоре, поддерживающей доски пирса. Сумку с "Глоком" и магазинами он положил на единственное деревянное сиденье. Он прошел вдоль пирса, под ним, затем уперся в боковую стену, сложенную из гниющих бревен и бетонных блоков. Он позволил себе заглянуть через край, поднял голову достаточно высоко, чтобы сделать снимки. Трое охранников не двигались. Фокси повис на фонарном столбе и повернулся на легком ветерке. Он не видел ни громилы, ни других пистолетов.

Впереди была тишина. Позади себя он слышал ночные крики птиц, их плеск в воде и непрекращающееся кваканье лягушек. Он свернулся кольцом. Его руки опустились в подсумки и достали пластиковые пакеты. Он молился, чтобы вода не пропитала гранаты.

Бревна удерживал столб, который был отпилен на несколько дюймов выше верха причала. Высокий фонарь оставлял небольшое пространство густой тени рядом со столбом. Он сложил их там: гранаты и нож с коротким лезвием. Он свернулся поплотнее, положив руки на верхнюю часть причала. Он должен был находиться в пятнадцати-двадцати футах от того места, где висел Фокси, и в сорока пяти-пятидесяти от охранника, который сидел у двери в казарму. Это было самое близкое к нему оружие, и в радиусе двухсот футов было еще два, у которых радиус поражения составлял более тысячи футов. За входом в казарму у мужчин должны быть винтовки. Барсук вспомнил, что говорили ему военные. В горах Брекон в Уэльсе он служил с десантниками; в зарослях вереска, дрока и папоротника Вудбери-Коммон, южный Девон, он был с коммандос морской пехоты. Он наблюдал за ними, чтобы испытать свои навыки. Он завоевал их уважение, и они разговаривали с ним поздно ночью на своих бивуаках. Они были штурмовиками, а он был мелким жуликом, вуайеристом, которому не следовало вмешиваться. Идея, которую проповедовали парас и морские пехотинцы – редкий случай, когда они в чем-то соглашались, – заключалась в том, что атака всегда достигнет краткосрочных целей, если будет начата с безжалостной скоростью, с разрушительным фактором внезапности. Вряд ли это казалось уместным парню, который зарабатывал на жизнь тем, что передвигался незаметно, не беспокоя диких существ, настроенных на опасность.

‘ Кто ты? - Пробормотал Барсук. - Фокси, ты тупой ублюдок.

Он отпустил пружину. Он согнул колени, выпрямил их и тем же движением подтянулся на руках. Его колени сильно ударились о причал. Вода каскадом лилась с него, и еще больше хлюпало в ботинках. Он пытался бежать быстро, прямо, но его движения были бы подобны движениям ковыляющего медведя, а он был огромным и широкоплечим в костюме джилли. Он бросил первую из гранат, ‘светошумовую’, которая сработала как оглушающая, и увидел, как она полетела вперед, когда охранник откинулся на спинку своего опрокинутого стула, а затем завалился набок. Он выронил оружие. Вспыхнул яркий белый свет, и вместе с ним раздался оглушительный шум, который прорвался сквозь его головной убор под парусиной. Он добрался до двери, и охранник лежал на боку, схватившись за голову. Барсук бросил в коридор еще две светошумовые шашки, а вслед за ними две газовые. Если бы они выполнили свою работу, то оглушили бы, ослепили, вызвали рвоту и создали дымовую завесу, через которую мужчины вряд ли захотели бы прорываться. Другой, газовый, полетел в охранника, который сидел рядом с домом. Он метнул еще две светошумовые шашки в направлении человека за казармами, направлявшегося к надземной насыпи. У него самого была некоторая защита от накидки, с которой капала вода и закрывала его лицо. Достаточно? Он не знал – скоро узнает.

Он пинком отбил оружие у дрожащего охранника, лежавшего у его ног, и услышал залпы криков – ужаса – изнутри казармы. Он повернулся спиной и побежал – заковылял – к лампе.

‘ Знаешь, кто ты, Фокси? Я тебе скажу. Идиот.

Руки висели в футе или полутора от земли, голова была на уровне пояса Барсука. Фокси был крупнее его. Даже встав на цыпочки, Барсук не смог дотянуться до веревки, привязанной к лодыжке Фокси. Наступать было не на что, поэтому он прыгнул. Он поймал ногу. В руке у него был нож, и он яростно пилил веревку.

Он не знал, сколько у него времени – секунды, не минуты. Газ внутри казармы был бы хорош, но тот, который он бросил в охранника у дома, растекся бы и истончился, и слепота от вспышки была бы кратковременной. Оставались секунды, а у него не было свободной руки, чтобы бросить еще гранат. Он увидел, как натянулась веревка.

Послышались крики – возможно, это был громила, офицер или кто-то из охранников постарше.

Они упали. Он был сверху Фокси, и тело Фокси приняло на себя тяжесть его падения, но воздух вышел из его легких, и ему пришлось задыхаться. ‘ Ты чертов идиот. И больше ничего. Чуть не влепил Фокси пощечину. Барсук бросил последние гранаты: дымовую в сторону казарм, одну со вспышкой и взрывом в направлении дома, а другую в сторону последнего охранника, который был снаружи. Он взвалил Фокси на плечо в лифте для пожарных и пошатнулся.

Барсук не умел бегать. Ему удалось перейти на резкую рысь, но не по прямой, которая вела бы прямо к пирсу.

Ему показалось, что он шел медленно, и его спина была обнажена. Он уклонялся не потому, что стремился сбить прицел стрелка, а из–за веса этого человека - идиота. А Фокси был тупым ублюдком. Он ожидал услышать, как этот протяжный голос унизит его, ответит презрением, но услышал только крики позади. Он спустился с пирса.

Он сбросил Фокси. Он опустил плечо и позволил Фокси упасть в шлюпку. От удара судно тряхнуло, и вода забрызгала его, когда оно перевернулось. Он оттолкнул его от пирса и зашел в воду, которая доходила ему до пояса, протянул руку, схватил "Глок", который был у Фокси за спиной, и вытащил его. В руке у него была бечевка, привязанная к переднему концу шлюпки, и он ударил, выставив вперед ногу. Он не мог бы сказать, сколько времени прошло, прежде чем он оказался за пределами потока света от верхнего фонаря, когда в него были сделаны первые выстрелы, не прицельные, а беспорядочный автоматический залп. Затем он выбрался из глубины и ухватился за борт лодки, чтобы не упасть, брыкаясь ногами и гребя рукой.

‘ В хорошенькую кровавую кашу ты нас втянул, Фокси. Идиот.

Раздались еще выстрелы, и два прозвучали совсем близко. Перед лодкой забулькала вода. Барсук нащупал что-то позади себя, но не обернулся. Он нашел руку Фокси, сжал ее, вложил "Глок" в ладонь и сказал Фокси, что может помочь. Он мог либо стрелять в ответ, либо двигать ими руками. Теперь они набрали приличную скорость, и, должно быть, в голове Барсука зародилась надежда. Он думал, что его цель приведет их поближе к грязевой косе, где только что была птица, и пересечет ее или обогнет. Потом они добирались до мелководья и переходили его вброд, перебирались через открытую местность и добирались до надувных лодок и бергенов, и — У этого была целая жизнь впереди. Сзади, в шлюпке, не раздавалось выстрелов, но это не беспокоило Барсука, и он подумал, что у Фокси хватит ума и опыта выстрелить, когда потребуется.

Он знал, что пройдет совсем немного времени, прежде чем за его спиной восстановится организованность. Он топнул ногой, чтобы получше ухватиться, но вода была ему по грудь, а дно под ним было грязным.

‘ Это будет плохо, кроваво, по-лисьи, когда они возьмутся за дело. Как ты втянул меня в это? Не дуйся на меня.

Он мог видеть плевок, и пройдет совсем немного времени, прежде чем они будут организованы.

Сапогами, кулаками и прикладом винтовки Мансур выгнал своих крестьян-басиджей из казарм на набережную.

Это было насмешкой над ним. Он был офицером бригады "Аль-Кудс", ветераном тайных операций в оккупированном Ираке. Он был ранен на службе Исламской Республике и носил шрамы от этого. Ни его звание, ни его опыт не могли изменить чудовищность того, что он увидел. Это смеялось над ним. Это был кусок веревки с неаккуратно обрезанными прядями, свисавший с фонарного столба. Она была хорошо освещена, и ветер раскачивал ее в метре над его головой. Там было нечто большее, чем перерезанный канат, чтобы посмеяться над ним. Пирс, в стороне, где должна была быть пришвартована шлюпка, тоже посмеялся над ним.

Яростно хлеща вокруг себя, Мансур внушил себе страх, который был сильнее страха, вызванного гранатами. Он вбил в них свой авторитет и прервался только один раз. Он зашел в комнату связи, установил связь, набрал в грудь воздуха, чтобы придать себе храбрости, и сообщил, что заключенный сбежал, что его казарма подверглась нападению со стороны подразделения спецназа, которое сейчас отступает к иракской границе. Он и его люди отбили нападение, но пленник, которого считали раненым, был взят. Он отключил связь и вышел обратно на улицу. Из его глаз текли слезы, а слух был поврежден, но масштаб постигшей его катастрофы гарантировал, что Мансур восстановит контроль над собой. Иначе и быть не могло: если бы он забился в угол и дрожал, его бы повесили как предателя.

Он сильно бил кулаками, ногами, бил своих людей прикладом винтовки. Его голос был хриплым от рева, и он отрывисто выкрикивал инструкции.

Джип выехал вперед, и ему пришлось вывернуть руль, потому что водитель отпрянул от него. Когда машина повернулась лицом к лагуне и фары были включены на полную мощность, он смог разглядеть низкие очертания шлюпки и легкий кильватерный след, тянувшийся от нее. Очертания были видны на крайнем краю света, отбрасываемого автомобилем.

Стрельба была беспорядочной. Басидж, как знал Мансур, не смог бы поразить дверь фабрики ружейным огнем со ста шагов. Там были снайперские винтовки Steyr австрийского производства, которые были закуплены КСИР, и копия китайского дальнобойного оружия, которое, в свою очередь, было копией российского "Драгунова" – иранские военные называли его "Нахджир", – но у Мансура не было стрелкового оружия в небольшом арсенале. У него были только штурмовые винтовки ближнего действия. Они разрядили по обойме в сторону лодки. Он схватил одну из них и отобрал у охранника. Он видел, как сопротивление внутри Ирака стреляло на пределе точности. Он прижался к фонарному столбу. В прицеле винтовки не было оптического приспособления, только передняя стрелка и задняя V-образная скоба, через которые он мог прицеливаться. Он произвел расчеты и установил дальность прицела в двести метров. Прищурившись, Мансур разглядел шлюпку. Ему показалось, что через борт свесилась обнаженная рука и оставила борозды в воде, усилив кильватерный след, но он не мог видеть человека, который оттолкнул ее.

Он повернул рычаг, перешел с автоматического огня на одиночные выстрелы. Стрелять из "Штайра" или "Нахджира" было бы непросто; из штурмовой винтовки это было бы хуже, чем просто сложно.

Он не стрелял серьезно на полигоне под наблюдением опытного инструктора с тех пор, как его отправили в Ирак. Он изо всех сил пытался вспомнить старые уроки хвата и позы, распределения веса. Его дыхание замедлилось, и он начал нажимать на спусковой крючок. Старые воспоминания умирали с трудом. С предельной концентрацией он мог вспомнить все, чему его учили на полигоне, который использовался элитой аль-Кудса за пределами Ахваза ... Но Мансур больше не был членом этой элиты, сил специального назначения. Его тело было повреждено, он не спал, и его характер был сорван.

Одиночные выстрелы, три.

Первый был коротким, второй широким – не более двух метров в ширину и двух метров покороче, – а цель представляла собой темную, низкую, расплывчатую фигуру. Ему пришлось прищуриться, чтобы разглядеть это с какой-либо четкостью. Ему показалось, что третий выстрел изменил форму шлюпки и она немного встала на дыбы.

Новые приказы, новые удары. Он посадил своих людей в два джипа. Их фары проносились мимо казарм, когда они направлялись по тропинке к возвышенности, ведущей к линии дамбы, обрамляющей лагуну. Он считал, что попал в цель, что джипы пропустят его мимо их линии пролета, что он заблокирует их ...

Именно этот город сформировал Лена Гиббонса, сделал его тем человеком, которым он был, а не тем, которого соседи видели утром в выходные, когда выгуливали собак, катали детские коляски или прогуливались по тупику у железнодорожной ветки между Мотспур–Парком и Эпсомом.

Он сидел в своей комнате в пансионате на Альфштрассе с выключенным светом и раздвинутыми занавесками. Он придвинул маленькое мягкое кресло поближе к окну. Пьяницы разошлись, а поздние посетители ларька убрались восвояси. Он пользовался этим пансионом по рекомендации секретаря в Бонне, когда ездил на север в город по делам "Антилопы", и обычно бывал в этой комнате с теми же картинами, развешанными на новых, но похожих обоях, с тем же комодом и гардеробом, но более современным стулом. Он бы любовался тем же видом, теми же башнями великой церкви.

Соседям в тупике – все они хорошо знали Кэтрин и ожидали, что заговорят с ней, если она будет на улице, в саду или разгружать экопакеты, которые взяла с собой в супермаркет, – он показался бы человеком отстраненным, немногословным, но безобидным. Возможно, он мыл невзрачную японскую машину, пользовался электрической косилкой на небольшом участке травы у дорожки или ретушировал лакокрасочное покрытие. Он проводил с ними время дня и улыбался их собакам или детям. Его разговор касался состояния погоды, надежности поездов, следующих в Лондон, и цен на топливо ... Что он делал? Это были бухгалтеры, продавцы, учителя, больничный персонал, вдовы, которые оставались дома, и работники розничной торговли. Он? Какая-то унылая работа в Лондоне. Так и не было до конца объяснено, означало ли это Работу и пенсии или окружающую среду, продовольствие и сельские дела, но этого было достаточно, чтобы удовлетворить их и заставить его уехать ранним поездом в понедельник и вернуться поздно вечером в пятницу. Большинству показалось бы ‘печальным’, что "старина Гиббонс" трудился в ущерб досугу и развлечениям, и большинство почувствовало бы сочувствие к Кэтрин, которая жила бок о бок с таким скучным человеком со столь ограниченным кругозором. На нем были серые, ничем не примечательные костюмы, купленные в розничной сети, а галстуки были подарены ему на Рождество. Что они знали, соседи и случайные друзья его жены? Они ничего не знали. Не имела более полного представления о нем и масса тех, кто каждый день ходил на работу в Башни. Некоторые увлекались археологией, колокольным звоном или игрой в вист, или собирали замысловатые головоломки и считали себя реализованными. Лен Гиббонс успешно жил местной ложью. Хорошо скрытый от посторонних глаз, в нем чувствовалась беспокойная энергия, которую немногие распознали, а некоторые использовали. Теперь он без колебаний размышлял об убийстве врага. Дерьмовая заварушка в этом городе отметила, сформировала его: он был человеком в тени, но обладал безжалостной решимостью.

Он сидел в кресле и слушал бой больших любекских часов. Он не думал ни о погоде, ни о расписании пригородных поездов, ни о стоимости бензина, ни об отпусках. Он не думал о том, какой будет Кэтрин в тот вечер или преуспеют ли его сын и дочь в своих разных колледжах. Вместо этого он думал обо всем, что было сделано, чтобы гарантировать смерть человека. Он думал, что уже достаточно сделано.

Если бы они знали работу Лена Гиббонса, его соседи, возможно, задались бы вопросом, мучила ли его совесть, если бы в ту ночь – при точном знании того, что произойдет позже утром, от его собственной руки, отстраненного, но виновного – ему было трудно уснуть. Соседи не знали мужчину, живущего в двухквартирном доме в стиле псевдотюдоров в безопасном уголке пригорода Южного Лондона. Любая мысль о совести была выбита из него, когда он работал в этом городе, слушал бой курантов и возился с Антилопой. Никаких раздумий, колебаний. Важно было не прекращение чьей-либо жизни, а эффективность его работы и удовлетворение, которое он получал от хорошо выполненной работы. В сырой куче с видом на шотландское морское озеро были произнесены смелые слова, но они были сказаны во благо чужаков. Большая картинка была стерта, и первостепенное значение имела маленькая: на ней был изображен мужчина со своей женой, идущий по тротуару в кампусе медицинской школы университета, а другой мужчина приближался к нему. Это был предел картины, и его это не беспокоило. Он мог бы поспать, если бы захотел. Мариенкирхе была главной церковью Любека, перестроенной с необычайной самоотверженностью и мастерством после войны. Огромные колокола, разбитые вдребезги и освещенные единственной свечой, упавшей со шпилей, находились за пределами основного корпуса нефа. Они были там, когда он приехал в Любек тридцать лет назад, и они все еще будут там. Предполагалось, что они должны были схватить посетителя за горло и осудить зверство насилия. Гиббонсу было все равно, что произойдет позже этим утром. Не были бы обеспокоены и экипажи бомбардировщиков "Веллингтон" и "Стерлинг", которые устроили "огненный шторм", сбили колокола и заполнили братские могилы.

Он сидел в одиночестве и смотрел на горизонт - и его телефон с программным обеспечением для шифрования запищал. Не Сара – без сомнения, спящая на раскладушке, – а кузина. Он взглянул на маленький экран: что-то об эксфильтрации в руке. Он убрал его. Проникновение и эксфильтрация остались в прошлом. Работа сдвинулась с мертвой точки. На мгновение Гиббонс попытался вспомнить лица этих двоих мужчин, но не смог и сдался: они были из прошлого, а не настоящего, и не влияли на будущее.

Он улыбнулся про себя. Он решил, где будет утром, когда страйк отправится домой.

Низкие голоса насторожили его. Он не понимал речи, но подумал, что это русский.

Раздался легкий стук в дверь. Он встал с кровати, натянул брюки, подошел к двери и открыл ее. Смотритель синагоги зашаркал прочь. В дверном проеме появился мужчина с теплой улыбкой, на плече у него висела большая старая кожаная сумка. Кто-то протянул руку. Он пожал ее. Он никогда не встречался с этим человеком и произнес формальное приветствие, которое ничего не выдавало.

Мужчина заговорил на их родном языке, употребил слово, которое на их языке означало "инженер’, и снова улыбнулся. У него был легкий, мелодичный голос.

Транспорт должен был прибыть в семь утра, через четыре часа. Габби кивнула. Их было бы двое, из-за колес и удара – не пять, не десять и не двадцать пять. Усмешка искривила губы мужчины: это сказало Габби, что этот человек – с берлинского вокзала – не имел никакого отношения к подразделению в Дубае. Ему показали фотографию, сделанную при плохом освещении, и объяснили, что женщина была женой инженера. Мужчина в рубашке с короткими рукавами был нейроконсультантом. На переднем плане снимка была машина с открытой задней дверью. Ему сообщили регистрационный номер и марку, что для сопровождения использовался только один сотрудник службы безопасности. Он пристально вгляделся в фотографию, увидел лицо, глаза, форму очков, стрижку волос и одежду и запомнил это. Его рука так и не коснулась фотографии, и когда пальцы мужчины взяли ее, Габби разглядела тонкую текстуру латексных перчаток, которые он носил. Предполагалось, что появление Инженера спиной к улице будет трудным перехватом, но когда он уйдет, это будет более легкий выстрел в лицо и живот. Затем мужчина пожал плечами, как будто понял, что ему не следует читать лекцию эксперту по технике. По вероятному расписанию он должен был отправиться на обратном пароме поздним утром. Он верил в сложившиеся вокруг него порядки и не подвергал их сомнению.

Габби спросили, удобно ли ему. Он ответил, что удобно. Нужно ли ему знать больше о цели, почему цель была идентифицирована? Он не знал. Был ли он доволен достигнутыми договоренностями? Он был доволен.

Ему приносили все, что ему было нужно. Габби сказал, что нашел книгу с рисунками девушки, которая была свидетельницей в лагере в Терезиенштадте и выжила. Он сказал, что у него там была семья, которая не жила. Он не сказал, что это были бабушка и дедушка его жены, которые были заключены в лагерь и умерли от голода.

Пакет был открыт. Ему вручили пакет из жиронепроницаемой бумаги, скрепленный толстыми эластичными лентами, и такие же перчатки. Он знал "Беретту-92", и легкая усмешка тронула его губы, когда ему сказали, что это конкретное оружие и боеприпасы, которыми оно было заряжено, были проданы египетским вооруженным силам: незначительный факт, но, вероятно, вызовет путаницу в расследовании. Там было два магазина, всего восемнадцать патронов, и он собирался использовать два. Конверт был снова завернут и положен на столик рядом с кроватью.

Мужчина наклонился вперед, схватил Габби за плечи и слегка поцеловал в обе щеки. Затем он вышел, и дверь за ним закрылась. Габби услышала шлепанье тапочек смотрителя, затем стук закрываемой входной двери. Он вернулся в постель, надеясь еще немного поспать.

Кто-то легонько потряс его за плечо. Пилот, Эдди, скрючился на раскладушке. Его второй пилот навис над ним. ‘ Я подумал, вам будет интересно узнать, что мы заправлены, вооружены, все проверки проведены, готовы нажать на газ и взлететь. И, вероятно, мы взлетаем.

-Почему ты меня не разбудил?

– Ты спал как младенец - это было бы преступлением.

‘ Пошел ты. ’ Пилот протер глаза, прогоняя сон. - Что у нас есть?

Могли бы отправиться с рассветом. Как мы и думали. Группа прикрытия на границе, и, возможно, с ними прибудут жертвы. Другая птица набирает скорость. Мы летим вместе.

Он слышал, как вращаются винты обеих птиц, и люди из наземной службы, должно быть, ползали по "Черным ястребам". Вероятно, это будет последнее интересное задание, которое выполнит Эдди, прежде чем его затянет сокращение численности. Затем он может отправиться домой, или его могут отправить со своими ребятами и машиной в Афганистан. Он хотел бы хорошо финишировать. Он подтянул ботинки.

- О, и Эдди...

-Что? -спросиля

‘ Нас не существует, и любой полет, который мы совершаем, классифицируется как никогда не совершавшийся. Вполне вероятно, что люди-муллы сильно разозлятся, если нас все-таки вызовут и мы окажемся поблизости на их территории ".

-Пошли они к черту.

Моторы ’птичек" звучали сладко, и стекла дрожали. Если бы для эвакуации потребовался вертолет, у них были бы проблемы, серьезные проблемы, и это было бы на грани срыва. Со стороны парней было очень мило дать ему выспаться и подзарядиться. Возможно, это был их собственный инстинкт самосохранения. Пилот считал, что духи – сумасшедшие, а не люди, которых можно отвезти домой к своей матери, и он зашел бы так далеко, как только мог, чтобы спасти их.

Барсук прошипел: "Я не знаю, как ты оказался в этом месте, Фокси".

Шлюпка была пробита: пуля пробила металлический корпус примерно на дюйм ниже ватерлинии.

Она опустилась в нескольких ярдах от грязевой косы, где вода доходила Барсуку до пояса. У него было время взвалить Фокси к себе на плечо, как и раньше. Кожа на фоне щетины на его собственном лице была влажной, липкой и казалась белой в темноте, как будто под ней были ночники – вроде тех, что используются в детских садах и больничных палатах. Он перешел косу и миновал кучу, которую сам же и сделал из опавшей листвы, затем соскользнул обратно в воду.

- Не спрашивай, как у меня дела. На самом деле, у меня все в порядке. Просто не утруждай себя расспросами.

Он мог слышать шум двигателей джипов на набережной вдалеке от себя, но его бы замаскировали заросли тростника. Хорошо, что так оно и было. Он мог стоять прямо, что было лучше всего при том весе, который он нес. Уровень воды понизился и доходил ему до колен, птицы трепыхались, готовясь к взлету, а он тащился дальше, грязь прилипала к его ботинкам. Он делал глубокие вдохи, изо всех сил стараясь глубже втянуть воздух в легкие. Его ноги налились свинцом. Он еще не начал: Барсук был только на стартовой линии. Он вышел из воды и оказался на открытой местности. Он прошел мимо тушки птицы, в которой теперь нельзя было узнать прекрасное создание. Барсук не наблюдал за птицами, он не был помешан на экологии, но он научился уважать природу, когда жил в укрытиях и путешествовал пешком, проверяя себя, в Шотландии или в Бреконах Уэльса. Он знал ареал мелких певчих птиц, которые прилетали сюда от вереска и папоротника до крадущихся крошек, и хобби хищников - сапсанов и орлов; он также знал ныряльщиков на озерах. Учитель вдолбил в них стихотворение о птице, подстреленной моряком из болтера. Он был проклят за это, его товарищи тоже. Именно это и сделал Фокси: он убил ибиса и превратил его в пищу крысам.

‘Не следовало этого делать, Фокси. Посмотри, что это сделало с нами, когда ты убила его ... Ты могла бы сказать что-нибудь, Фокси, а не изображать чертову жалость.

Он бежал так быстро, как только мог, и его сапоги врезались в край щели, где раньше была шкура. Он пошатнулся, и вес Фокси переместился на его плечо. Барсук ахнул и тихо выругался. Это был значительный фрагмент его жизни, важный и, возможно, запоминающийся, клочок земли в два квадратных ярда, на котором они оба, и чета бергенов, жили часами, днями и ночами. Он запомнил бы это. Барсук не мог тогда сказать, сколько продлится его жизнь, но образ царапины, сети и камуфляжа, запаха пакетов, бутылок с мочой, тела и дыхания Фокси и самого Барсука останется с ним до последнего. Это могло произойти, когда был отдан приказ о расстреле или в далекой постели в том доме, который тогда принадлежал ему. Он прошел мимо неприятностей, и они остались позади. Он никогда не увидит этого снова, но и не забудет никогда.

‘ Скатертью дорога, Фокси, а? Как дела? Мы добираемся туда ...

Он немного пошатнулся, спускаясь по небольшому склону. Он подошел к бергенам и маленькой надувной лодке. На мгновение он задумался, не опрокинуть ли Фокси в надувную лодку вместе с бергенами. Только мгновение. Слева от него были камыши, а за ними расчищенное пространство, используемое для захоронения бедолаг, которые пришли порыться в мусоре, а затем - через еще большее количество воды – возвышенная тропа. Он мог видеть огни двух джипов. Они двигались медленно, но продвигались вперед, и впереди должно было быть место, где они могли бы свернуть направо и либо проехать по грязи, либо с трудом пересечь маршрут, по которому Барсук намеревался добраться до места добычи.

‘ Я думаю, тебе лучше со мной, Фокси. Бергены могут поехать сами.

Он не услышал ни согласия, ни критики. Лучше всего было держать Фокси на плече – если возникал кризис, что-то близкое к катастрофе, Барсук не хотел, чтобы он склонился над надувной лодкой, взваливая своего человека себе на плечо. Он галопом влетел в воду, которая выплеснулась ему на лодыжки, залила ботинки и подол костюма Джилли. Тяжесть на плече была невыносимой. К переднему концу надувной лодки была привязана веревка, и он держал ее в свободной руке. Другой рукой Фокси удерживал равновесие, упершись ему в ягодицы. Голова Фокси ударилась о заднюю часть бедра Барсука, а колени оказались над сердцем Барсука. Ноги пинали его в живот при каждом шаге.

‘ Дальше будет совсем не весело, Фокси, и было бы неплохо, если бы ты немного помогла себе. Понимаешь, что я имею в виду?"

Он погрузился глубже в воду. Уровень поднялся. Он понял, что голова Фокси, перевернутая вверх ногами, уйдет под воду. Он не сбился с шага, и грязь придала ему удобную хватку. Он немного повернул Фокси так, что его голова оказалась сбоку от надувной лодки. Они отъехали еще дальше, и он мог проследить путь подпрыгивающих огней двух джипов. Он подумал, что теперь они едут по неровной дороге, которой, возможно, не пользовались много лет – чем дольше, тем лучше – и которая раскисает. Они двигались медленно. Если он опередит их, несмотря на всю свою ношу, когда они развернутся и пойдут за ним, он посчитает, что у него есть шанс – небольшой, но шанс – добраться до точки эвакуации. Если они были впереди, загораживая его, и забрезжил рассвет, он не был склонен делать какие-либо ставки на то, что он прорвется, не говоря уже о шансах кошки в аду. Он видел тело Фокси и слышал его крики, и эти двое подбадривали его продолжать идти вперед. Дыхание вырывалось у него изо рта, и каждый шаг давался все труднее, а ноша - все тяжелее.

-Не вбивай себе в голову, Фокси, что я делаю это из любви к тебе.

Он был не в себе. Его ноги болтались, и ему не за что было ухватиться. Вес бергенов удерживал надувную лодку, которая должна была принять на себя большую часть его собственного веса и веса Фокси. Бэджеру казалось невозможным опрокинуть бергенов в воду и избавиться от них самому: инструкторы всегда говорили о требовании приносить с собой снаряжение, а в Магазинах ворчали, если это не учитывалось. Обязанностью было вернуть его после операции. Требования и обязательства были частью Библии, по которой он работал.

Фары джипов было труднее разглядеть. Важно? ДА. Это говорило ему о приближении рассвета, еще не наступившего, но и не за горами. Если они преградили ему путь, когда рассвет разлил свой свет, то все было напрасно. Он бил ногами и пытался грести свободной рукой, и они плыли вперед. Если бы они были заблокированы ... Кто бы их слушал? Может быть, какие-нибудь свиньи были заблокированы, выдра, птицы, но люди в джипах его не услышали.

Барсук резко сказал: ‘Не из любви к тебе, Фокси, нет. Ты мне даже не нравишься. А ты, блядь, пассажир, добирающийся попуткой.

Дважды они уходили под воду. Дважды он захлебывался и прочищал горло, затем выплевывал болотную воду. Но он не сбавлял темпа. Пришлось.

OceanofPDF.com

Глава 18

Поднялся ветер. Он дул с юга, возможно, с юго-запада, и рябил воду, по которой пробирался Барсук. Это был теплый, сильный ветер. Слева от него зашелестели кончики тростника. Дно под ним было неровным. Иногда его ботинки находили опору, и тогда он мог двигаться вперед быстрее с надувной лодкой и весом на плече. Он использовал бортик лодки для плавучести, когда кровать проваливалась под ним. Ветер помогал ему двигаться дальше.

Маленькие белые гребни теперь вздыбились, и вода перехлестывала через борта. Ему показалось, что бергены сдвинулись с места, потому что плавали в трюме. Ветер приблизил звуки двигателей двух джипов. Если бы ветер, неуклонно усиливающийся, дул с севера или северо-востока, он, возможно, не услышал бы, как они на малой скорости продвигаются по линии дамбы, которая представляла собой немногим больше, чем рыхлый утрамбованный песок. Если бы он не услышал их и не смог определить их местоположение, он, возможно, замедлил бы ход и уцепился за край надувной лодки, позволив своим ногам болтаться в воде.

Шум двигателя погнал его вперед. Если бы джипы смогли проскочить мимо него, затем свернуть направо и зайти слева, его путь к месту эвакуации был бы перекрыт. Отдохнуть было невозможно. Барсук не мог бы сказать, когда, если вообще когда-либо, он чувствовал такую усталость, такой голод и жажду. Однажды, очень мимолетно, он вспомнил картинки, которые видел на экранах телевизоров: беженцы в движении, толкающие детские коляски, нагруженные пожитками, или маленькие чемоданчики, или скелетообразные фигуры мужчин, пристально смотрящих на очевидца с другой стороны забора из колючей проволоки. В основном его разум был пуст, как будто экран был выключен, и дело момента заключалось в том, чтобы в следующий раз надежно закрепить свой правый ботинок на грязи, а затем последовать за ним левым. Кризис наступал, когда правый ботинок, или левый, соскальзывал и бросал его вперед, вес Фокси тянул его вниз. Триумф наступал, когда левый ботинок, или правый, имел хорошую хватку и он, казалось, поднимался. Это было похоже на бегство дикого животного. Возможно, олень, оказавшийся в одиночестве на Бодмин-мур в окружении приближающихся гончих, понял бы, что погнало Барсука вперед.

Он потратил дыхание, чтобы заговорить вслух. ‘ Не помогай мне. Ничего не делай. Ты Хитрый, большой человек. Предоставь это мне. Я мальчик, который должен ходить за покупками, тот, кто должен давать взятки. Ты лучший попрошайка, Фокси, верно? Порадуй себя сам. Предоставь это мальчику.

Возможно, со стороны Барсука было бы умно снять костюм Джилли и остаться в брюках, носках и ботинках, но он не мог. Это было связано с его культурой: он должен был привезти два бергена, костюм джилли, головной убор и Фокси. Барсук рассматривал возможность избавиться от костюма не больше, чем оставить бергена плавать по воде или бросить Фокси в надежде увеличить вероятность своего собственного выживания.

‘ Ты мне нравишься, Фокси? Нет. Что я получил? У меня была короткая соломинка. Я оказался не в том месте и не в то время, и какой-то говнюк написал не то в моем файле, и компьютер выбросил меня. Ты меня не заслуживаешь, Фокси. Есть несколько ужасных людей, которые делают мою работу, парни, от которых я бы не отказался ни от воды, ни от печенья, дерьмовые парни. Именно они должны были быть здесь, присматривать за тобой. Посмотрим, смог бы кто-нибудь из них поднять тебя и продолжать идти с тобой. Ты везучий ублюдок – скажи это, Фокси, скажи: ‘Я везучий ублюдок’. Лучше прокричи это. Фокси, крикни: "Мне повезло, что со мной Барсук. Я тебя не расслышал".

Взбитый тростник звенел у него в ушах, и он слышал плеск небольших волн, которые преодолевал, негромкие удары, когда надувная лодка подпрыгивала на гребнях, и – самое отчетливое – шум двигателей джипа.

Он упал.

Он рухнул вперед и оказался погребенным под поверхностью. На мгновение огромный вес придавил его к земле. Он попытался подтянуть колени, согнуть их, затем приподняться. Его голова показалась на поверхности.

С него стекала вода. Водоросли лезли ему в лицо. Он понял. Кровать наклонилась вверх. Он споткнулся, потому что она больше не была плоской. Вода доходила ему до колен, а не до талии или груди. Он был на мелководье. Фокси все еще сидел у него на спине, и у него оставалась одна свободная рука, чтобы тащить надувной матрас. Он заземлился, затем снова освободился. Когда он заземлился во второй раз, потребовалось больше усилий, чтобы освободить его. Он мог лучше видеть фары и слышать двигатели. Он также мог видеть вперед.

В первые минуты рассвета очертания стали серыми и расплывчатыми: возможно, это была возвышенность, еще одна линия дамбы или еще одно заросле высокого тростника. Раньше он действовал инстинктивно, выбирая направление, которое, по его мнению, было самым прямым путем к месту эвакуации. Свет размыл пастельные тона и не давал никакой четкости. Джипы были впереди него, и они развернулись. Свет фар не достигал его, но если они сохранят курс, то останутся впереди. Он преодолел небольшой склон.

В последние минуты прошлой ночи Барсук ничего не видел перед собой. Первые минуты рассвета и нового дня показали ему очертания земли впереди. Он попытался вспомнить, но безуспешно. Он не мог вспомнить землю между укрытием перед домом и наполовину провалившейся полосой колючей проволоки, которая была границей. Рядом с ней находилась поваленная сторожевая вышка. Он мог вспомнить сгоревшую цистерну и ее сломанные гусеницы, мог представить, как грузовики съезжали с насыпи в воду, загрязняя ее старым машинным маслом. Он мог вспомнить и представить, что находилось по ту сторону границы, между линией, обозначенной ржавой проволокой, и тем местом, куда их привезли "Паджеро", но не мог вспомнить, что они пересекли, обогнули, перешли вброд, чтобы приблизиться к намеченному месту.

Он шел по ‘земле с голой задницей", без прикрытия, и нарушал законы, которые были высечены на скрижалях племени кроппи. Он придавал Форму, Силуэт и Звук, потому что надувная лодка царапала засохшую грязь и ломалась о камышовые пни, а Пространство - потому что он был связан с надувной лодкой, которая была больше похожа на сани, чем на водное судно. Он не блистал – он нарушил все остальные законы, – но они не преподавали ‘полет ради жизни’, когда создавали законы тайного наблюдения. Он продолжил. Барсук подумал, что через несколько минут, три или четыре, они окажутся поперек его пути к отступлению, и перед ним встанет целая шеренга. Они увидят его с первыми лучами заходящего солнца – легкая стрельба, четкая.

‘ Ты об этом не подумал, правда, Фокси? Не учел, что у меня будут проблемы с твоим освобождением, не так ли? Тебе там, наверху, хорошо, но я, черт возьми, почти на коленях. Я страдаю, Фокси. Тебе нечего – хоть что–нибудь - сказать?

Моменты вернулись, отфильтрованные в его памяти. Там были буйволы в воде и поселение – слишком маленькое для деревни – со зданиями из бетонных блоков и телевизионными тарелками. Они сделали большой крюк, но тогда было светло, а сейчас был рассвет.

Разные звуки. Взревели двигатели. Такой звук был на дорогах к северу от Бристоля позапрошлой зимой. Гололед на дорогах, сугробы на обочинах - их слишком много, чтобы со скрежетом справлялись грузовики. Барсук находился на юго-востоке Ирака, в болотистой местности, где температура скоро превысит 110 градусов по Фаренгейту, и он помнил лед и пронизывающий ветер зимы на Западе Страны. Шины крутятся, сцепления нет. Бешеный рев двигателей, снег, лед и перезамороженная жижа, выплевываемая из-под колес. Барсук понял. Фары слева от него были неподвижны. Ни снега, ни льда, но заносы мелкого песка, которые занесло ветром и зацепило верхнюю часть дамбы. Они были достаточно свободными и глубокими, чтобы блокировать оси и вращать колеса.

Становилось все светлее. У него оставалось так мало времени. Они бросали свои джипы и убегали.

Надувная лодка лопнула, и из нее с шипением вырвался воздух. У Барсука на плече была Фокси. Он потянул за тонкую веревку и пошел вперед, таща за собой бергены. Возвышенность, по которой он прошел, отделяла землю от воды и могла бы дать – в давней войне - танкам возможность маневрировать в боевом порядке по тому, что раньше было болотистой местностью. У него не было укрытия, и свет приближался. Барсук не знал, будет ли он впереди них и их строя или слишком далеко, чтобы ружейный огонь мог быть точным.

Теперь в сознании осталось только желание дикого существа выжить, но вес на его плечах и то, что он тянул, означали, что он не мог увеличить скорость. Справа от него, на востоке, небо посветлело.

- Пошел ты, Фокси.

Джипы дальше ехать не хотели.

- Крикнул Мансур, перекрикивая рев двигателей. Сначала его не было слышно, и мужчины сидели плотно, песок сыпался обратно, покрывая ветровое стекло второго джипа. Он стукнул прикладом винтовки по приборной панели, и его услышали. Он крикнул им, чтобы они заглушили двигатели.

Наступила тишина. Офицер бригады "Аль-Кудс" не смог бы сказать, когда он в последний раз спал или ел. В его воспоминаниях о той ночи не было ничего, кроме безумия, с которым он бил своего пленника. Он бил, пинал, пускал в ход кулаки и не отступал. Теперь его охватил страх. Он мог смотреть в темноту и туда, где, по его мнению, находился беглец. За чернотой ночи – лунный свет давно исчез – далеко на востоке он увидел полоску утреннего света, линии неуловимых цветов, которые варьировались от темно-серого и мягкого оружейного металла до серебра и узчайшей полоски золота.

Он вывел своих людей из джипов. Он напрягся, пытаясь разглядеть движение впереди, и выругался. На дороге между небольшим поселением и Ахвазом, проходящей через деревни фермеров и людей с ограниченными возможностями на минных полях, должна была быть колонна, состоящая по крайней мере из одного черного салона, заполненного офицерами разведки бригады, и двух грузовиков с бойцами. Он не мог представить, что было бы с ним, если бы подъехали машина и грузовики, а у него не было пленника. Он напрягся и ничего не увидел. Он вглядывался в темноту, богохульствовал и был один.

‘ Почему ты был здесь? Почему ты пришел в это место? Почему ты не мог отправиться в другой сектор? Почему сюда? Почему мой?"

Он считал себя уничтоженным. Он мог представить лица людей, которые сидели бы в машине впереди колонны. Они не проявили бы к нему ни сочувствия, ни понимания. Его отец в сарае для виселиц в тюрьме не проявил ни сочувствия, ни понимания, когда приговоренного привели и поставили рядом с табуреткой, на которую ему предстояло взгромоздиться. Он также не показал этого, когда человека вывели через ворота и поместили под манипулятор крана. Он не знал ни одного офицера в бригаде, который проявил бы понимание. Отчаяние захлестнуло его – и крик прозвучал у него в ушах.

Охранник из Басидж указал. Все они проследили за его пальцем - и ничего не увидели. Охранником был крестьянин, один из линии фермеров, ведущих натуральное хозяйство. Возможно, его послали сидеть на склонах холмов к северу от Ахваза и присматривать за овцами, чтобы убедиться, что ягнята не заблудились. Охранник крикнул, что видит мужчину, который несет другого человека и тащит какой-то груз.

Они побежали навстречу рассвету в хаотичной давке, но Мансур со своей поврежденной ногой не мог угнаться за более молодыми и подтянутыми мужчинами и заорал, чтобы они замедлились и двигались только с его скоростью. Он втянул воздух, наполнил легкие и пошел так быстро, как только позволяли ноги. Они миновали линию дамбы и оказались на ровной выжженной земле. Полоска золота расширилась под серебром.

Он увидел мужчину. Зачем он пришел? Он был один, нес тело на плече и тащил за собой что-то похожее на носилки цвета хаки. Он двигался со скоростью улитки. На мгновение Мансуру показалось, что удача благоволит ему. Затем он посмотрел вперед и увидел тростниковую заросль, простиравшуюся перед ним. Он увидел также, что от первого дневного света на нем мерцал туман.

Расстояние до цели составляло около трехсот ярдов, освещение было слабым, и — Он требовал скорострельных автоматных очередей - но это были люди басиджа, а не Бригады.

У него не было укрытия. Его целью было зарослеющее тростником место, где, возможно, протекал старый ручей и достаточное количество воды уцелело после программы осушения.

Барсук не мог видеть дальше него, не знал, насколько он широк, но чувствовал туман. Она ползла к нему и петляла среди зарослей тростника, одни густые, другие поваленные: это было убежище и цель.

Он услышал свист пуль над головой. Они с глухим стуком вонзались в твердую грязь, поднимая клубы пыли. Двое встряхнули его – они поразили бы бергенов на продырявленной надувной лодке. Некоторые были близко, но больше были высокими и широкими или короткими и не представляли для него угрозы. Они придали ему стимула. Сержант-десантник сказал ему на "Бреконах": "Говорю тебе, малыш, ничто не заставляет тебя двигаться лучше, чем боевые патроны, когда они нацелены на тебя. Они очищают кишечник и заставляют вас двигаться быстрее.’ Казалось, теперь – из-за воя над головой и шлепанья по грязи – он не чувствовал веса Фокси на своем плече или боли в ладони, которая была натерта веревкой, прикрепленной к надувному матрасу. Со светом прилетели мухи, но Барсук продолжал стрелять, и вдалеке послышались крики.

Он ничего не помнил об этом месте.

Он мог быть здесь раньше или нет. Он не помнил ни насыпи, на которую наткнулся, ни линии дамбы слева от него, ни высохшего плато и скудных зарослей тростника перед ним. Все посевы обрабатывали информацию пылесосом. Информация, полученная откуда угодно и из любого источника, была золотой пылью. Она могла поступать из лекционного зала или от случайной встречи, но все это имело ценность и должно быть надежно спрятано. Водитель отвез их группу в полицейском фургоне на Пеннинские вересковые пустоши, чтобы СОБРАТЬ УРОЖАЙ в том месте, которое могло быть тренировочным лагерем джихадистов. Он рассказывал о своем времени в полицейских силах Организации Объединенных Наций в Хорватии; была история о прорыве из осажденного города, и вероятным результатом неудачи стало массовое убийство их врагом. Эти хорваты пытались пройти через страну пятнадцать или около того миль до ближайшего убежища, и некоторые были схвачены – убиты, – потому что в конце концов они ходили кругами, потеряв всякое чувство направления. Они были настолько слабы от недостатка сна и еды, что удвоили усилия и через два дня были там, откуда начинали. Не та история, которую легко забыть. Барсук вспомнил пошлый смех своих собратьев по племени. Теперь у него не было компаса, но он видел растущий свет на востоке. Он тоже валился с ног от усталости и голода.

Он доберется до укрытия из камышей и низкого тумана и продерется сквозь них. Он видел перед собой не "Паджеро", а дом, детей, играющих в футбольный мяч, казармы и фонарный столб, с которого свисала истрепанная веревка. Это был кошмар. Он крикнул: ‘Мы идем правильно, Фокси? Ты скажешь мне, если мы ошибемся? Самое меньшее, что ты можешь сделать, застряв там, наверху, - это сказать мне, если я сбился с курса.

Казалось, послышался ответный крик, но не Фокси.

Барсук повернул голову. Он мог видеть кожу на ягодицах Фокси. Офицер хромал среди своих парней, ругаясь на них. Стрельба прекратилась, и он выстроил их в шеренгу, затем вывел вперед.

-Фокси, есть ли какой-нибудь предлог выбросить надувную лодку и один из "бергенов"?

Шеренга парней со своим офицером была примерно в двухстах ярдах от него, и прозвучало еще несколько выстрелов, но уже далеко. Ему оставалось пройти пятьдесят ярдов, пока он не достигнет камышей, но навстречу ему надвигался туман – он мог длиться тридцать минут, но каждое второе утро быстро рассеивался. Это может быть слишком быстро для него.

‘ В одном в основном одежда, не то чтобы мы ею пользовались, кое-что из снаряжения и последние гранаты. В другом - средства связи. В этом тоже мало что есть. Что думаешь, Фокси?

Офицер снова закричал, и они свернули с прямой линии, повернули под острым углом и углубились в камыши. Девять человек со своим офицером. Листва поглотила их. Они бы увидели, с того места, где их джипы остановились в рыхлом песке и у них была возвышенность, как далеко простираются камыши, и рассудили бы, что могут провести линию оцепления на дальней стороне.

‘ Я собираюсь выбросить оба бергена, Фокси. Это противоречит правилам, причиняет боль, но, по крайней мере, все продезинфицировано. Не надо, черт возьми, меня критиковать.

Барсук добрался до камышей. Им не хватало жизни на грядках рядом со шкурой, и они были больными, низкорослыми. Слева от себя он слышал крики и треск ломающихся сухих стеблей. Он думал – до сих пор, – что хрупкая завеса утреннего тумана могла бы спасти его. Теперь в его голове крутились бесполезные вещи. Над Темзой, за пределами Рединга, были большие поместья, и ребята, которых он знал, зарабатывали на избиении: им платили за то, чтобы они загоняли выращенных птиц, большинство из которых едва умели летать, на кордон, где стояли пушки. Когда они вышли из укрытия, их разнесло взрывом. Он стоял на коленях и все еще нес Фокси, не позволяя ему соскользнуть с плеча. Он притащил несколько сломанных тростинок и насыпал их неглубокой кучкой поверх двух бергенов. Теперь у него был только пистолет, в нем уже был магазин и еще один, и у него была связь ближнего действия, которая позволяла связаться с Альфой Джульеттой. Все остальное, что следовало привезти домой и вернуть на Склады, находилось в двух бергенах. Ему было больно бросать их. Барсук поднялся и повернулся к ним спиной. Он начал продевать нитку сквозь стебли. Становилось светлее.

‘ Худшее, что я когда-либо делал, Фокси, это выбрасывал этот набор. Но я думаю, что она будет на месте извлечения. Мы должны добраться туда. Она не бросит нас, как я бросил бергенов. Она из тех девушек, которые будут там. Она великолепна. Фокси, все то дерьмо, которое ты наговорил мне о своей женщине, о своей Элли, я забыл. Я собираюсь отвести тебя туда, где Альфа Джульетта, Фокси. Все в порядке?

Он шел осторожно, и свет становился все ярче. Он мог бы идти быстрее без рюкзаков, но он знал, что перед ним будет линия оцепления и оружие. Кто знал, где он? Ни один ублюдок не знал. Кого волновало, где он? Альфа Джульетта могла бы. Ни один другой ублюдок не стал бы. Его нельзя было отрицать. Ни одному ублюдку не было причин знать или беспокоиться.

Gone2work. На его мобильный пришло зашифрованное сообщение Лену Гиббонсу. Это было так, словно один из последних кусочков мозаики сошелся воедино. Не последний, но один из самых важных.

Он не был знаменитостью. Он не ожидал, что у него будет место, где он сможет сидеть и наблюдать за совершенным делом. Поздним ноябрьским утром на курорте Травемюнде, расположенном вверх по реке к северу от Любека, лицом к Балтийскому морю, было еще темно. Сообщение отправил двоюродный брат. В сообщении Гиббонсу говорилось, что консультант вышел из дома, прибыл в университет и направился в квартал, где находились его офисы. Достаточно хорошо. Казалось, это указывало на то, что тревога службы безопасности не была запущена.

Дальше по залитой светом набережной, по направлению к гройну, на котором сверкал маяк, были опоры на деревянных сваях, а на поручнях собрались бакланы – черные, с длинными шеями, большими клювами и легкими, которые давали им время нырять, когда они охотились. Они стояли на этих поручнях, когда он был здесь тридцать с чем-то лет назад. Затем было зимнее утро, когда он ждал первого парома, который должен был переправиться через реку из деревни Привалл и привезти с собой рабочих, у которых была работа в Травемюнде или Любеке. Последний раз он был здесь за несколько недель до краха операции "Антилопа". Для Лена Гиббонса это было почти паломничеством, и он мог бы принести с собой цветы, если бы киоск был открыт. Если бы он сделал это, это было бы потому, что он хотел вспомнить жизни, которые были потеряны из-за его доверия к человеку, которого он встречал однажды, и так мельком, и видел однажды на расстоянии. Совершить это путешествие, приехать сюда и ждать в пронизывающем до костей холоде, когда с моря дул резкий ветер, имело для него большее значение, чем тогда, когда он слонялся возле церкви Святого Андрея и наблюдал за человеком, который когда-то был пастором.

Паром приближался к нему. Насколько он помнил, на противоположном берегу реки находилось кафе. Он купит себе горячий завтрак – яйца, сосиски, подогретую выпечку и кофе. Он наслаждался этой мыслью, когда телефон снова запищал.

Оба прибыли, все на месте. Сердечно поздравляю, твой любимый кузен.

Он прочитал это дважды, затем удалил. Не совсем последняя часть, но так близко.

Он верил в неразбериху и сложную систему командования, осмеливался надеяться, что краткое сообщение, переданное по многим звеньям цепочки, сообщающее о поимке Фоулкса, не означало, что над целью будет наброшена защитная сеть. Инженер и его жена сейчас находились в кабинете для консультаций, и здание не было наводнено детективами в вооруженной форме. Чудом из этого далекого уголка Ирана не просочились слухи о том, что перед паромом прошло грузовое судно, чудовищное в темноте.

Он дрожал от холода, от нервов. Он мог впитывать ноябрьский холод Прибалтики. Лен Гиббонс отбывал срок по беременности и родам в столице Эстонии Таллине, а десятилетием ранее он был вторым мужчиной в Стокгольме. Если бы не эта Чертовщина, его никогда бы не послали на замену бывшему советскому сателлиту, и если бы он поехал в Швецию, то только в качестве сотрудника станции. Лодка, груженная контейнерами, прошла мимо, вошел паром, трап был опущен. Он поднялся на борт, как делал это три десятилетия назад. Затем он оставил пастора на причале. Теперь он стоял на палубе с несколькими отважными людьми.

Трап был поднят, и он почувствовал дрожь двигателей под ногами. Его мобильный снова запищал. Его "Друг" был на месте.

Лен Гиббонс выключил телефон, открыл заднюю панель и извлек чип. Сначала он уронил телефон в белую кильватерную полосу воды, которую разогнало течением парома, затем обломок. Он плавал долю секунды, затем его затопило. Он разорвал все контакты с заговорщиками. Через минуту они были у трапа Прайволла.

Он чувствовал себя спокойно, комфортно и удовлетворенным хорошо выполненной работой. Он свел их вместе, и они встретятся лицом к лицу в течение часа. Он не сомневался, что наемный убийца, нанятый полудружественным правительством, проявит необходимые навыки и лишит жизни инженера, служащего полудружественному государству.

Ближе к вечеру он оставлял взятую напрокат машину, вылетал из Гамбурга в Брюссель, садился на последнюю пересадку Eurostar в Лондоне, затем на автобус до Хеймаркета. Он поднимется по лестнице того, что, вероятно, будет заброшенным зданием, но Сара будет там, и он вручит ей подарок, который купит перед отъездом из Любека. Возможно, она бы слегка покраснела и пробормотала что-нибудь о его ‘заботливости’. Офис был бы убран и готов к их отъезду. Она узнала бы о результатах операции, прослушав любой выпуск новостей, и он мог бы пригласить ее выпить шерри в баре своего клуба. Затем их пути разошлись бы.

На следующее утро он сойдет с поезда в Воксхолле и пешком отправится в Тауэрс. Было бы хорошо известно, что накануне в немецком городе Любек был ‘ликвидирован’ видный иранский ученый-оружейник - это широко транслировалось бы по телевидению и сообщалось в газетах. Минимальное меньшинство нашло бы возможность незаметно пожать ему руку. Только позже поползли бы слухи: тогда он был бы известным человеком, уважаемым. Он усмехнулся.

Он сошел с парома сбоку от трапа. Машины проносились мимо, разбрызгивая воду из луж. Он пошел в кафе, чтобы позавтракать горячим.

Это было правильно, что он совершил паломничество.

Двоюродный брат тоже больше не пользовался мобильным телефоном. Основная часть, а не внутренний мозг, была небрежно брошена в тележку для мусора корпорации, которая убирала улицы перед началом часа пик; мозг был завернут в бумажный пакет, в котором была выпечка, которую он купил в ларьке на Мюленбрюкке. Он выбросил его в мусорное ведро в парке рядом с Уоллштрассе. Он был настроен оптимистично.

Как и Гиббонс и их Друг, Кузен рассчитывал остаться в городе на следующий час, не дольше. За это время он ничего не мог сделать, и его связи были разорваны. Затем он быстро ехал на юг, в Ганновер. Он оставлял там взятую напрокат машину и оплачивал счет – на вымышленное имя и с карточками, – а военный водитель отвозил его далеко на юго-запад, в сторону Кайзерслаутерна. Поздно вечером он вылетит военным рейсом с базы ВВС США в Рамштайне. Те, кто не одобрял внесудебные убийства, не знали бы об этом, а те, кто не одобрял, пожали бы ему руку и похлопали по спине.

Он был в парке и сидел на скамейке с бродягой. Он купил мужчине кофе в киоске и пирожное с заварной начинкой. У бродяги было мало зубов, и он кивнул головой в знак благодарности. Кузен не чувствовал необходимости сообщать что-либо еще, кроме общего ощущения благополучия. Не каждый день выпадал шанс уничтожить ублюдков, которые нанесли ущерб в Ираке и находились в процессе доставки устройств в Афганистан. Рождество наступало рано.

Образы в его голове были о бомбах, взрывающихся в тех далеких местах. Он забыл о них с тех пор, как покинул лондонский центр свиданий. Как будто то, почему они оказались в Любеке и что они делали, не имело никакого отношения к пустыням и горам, куда отправляли молодых парней. Как будто он, Друг и Гиббонс упустили из виду причины и погрузились в детали. Он рассмеялся, и бродяга захихикал вместе с ним. Сотрудник Агентства приехал из маленького городка в Алабаме, где были хорошие проповедники огня и серы. Десять лет назад он навестил пожилого дядю; это было четвертое воскресенье после того, как самолеты врезались в башни-близнецы. Он не мог вспомнить, откуда взялся этот текст, из какой главы Ветхого Завета, но проповедник в то утро сказал: “Если я наточу свой сверкающий меч и моя рука взойдет на Суд, Я отомщу моим врагам и вознагражу ненавидящих меня”. Аллилуйя в придачу, и побольше.

Дождь начал барабанить по его плечам. Были, конечно, два парня, которые пошли вперед, определили пункт назначения и попали в беду, но тревога не была поднята, и удар был нанесен по месту. Цель предстала перед Судом, была близка к Мести. Эти двое парней вылетели у него из головы, их нельзя было отрицать, и он снова рассмеялся, затем ушел, оставив бродягу с остатками своего печенья. У него будет время для быстрой прогулки по Любеку, по отреставрированным историческим зданиям, прежде чем уехать.

Он рассмеялся, потому что подумал, что месть - прекрасное сытное блюдо, которое лучше подавать как сюрприз.

Он сидел в фургоне, но не курил и не пил кофе навынос. Вместо этого он читал. Габби решила быть в числе фаворитов.

Точно так же, как его водитель, который привез ему оружие ночью, не знал его имени, так и Габби оставался бы в неведении относительно имени водителя, если бы не то, что его бумажник был открыт, из него извлекли банкноту в евро, и он увидел внутри пластиковый пакет с удостоверением личности, которое доставило бы мужчину на имя Амнона Каца на автостоянку посольства Израиля, 14193 Берлин. Немного ускользнуло от Габби. Вероятно, когда завтра он вернется в Тель-Авив и послезавтра проведет свой отчет, он упомянет, что сотрудник посольства недостаточно тщательно скрыл свою личность или потрудился замаскировать свое рабочее место.

Он подумал, что сопровождавший его мужчина, Амнон Кац, слишком часто ерзал на своем сиденье. Возможно, люди, которые должны были сопровождать его, были в отпуске или находили оправдания. После беспорядочной истории с убийством Эмирейтс офицеры, занимавшиеся сбором разведданных, постарались дистанцироваться от работы его подразделения. С ним был Амнон Кац, который ночью вел себя спокойнее и говорил связно. Возможно, он не спал. Возможно, у него скрутило живот. Возможно, теперь, когда он оказался напротив места, где мог быть убит человек, у него возникли сомнения. Им были видны ступеньки, ведущие к главной двери квартала, и освещенные окна первого этажа. У обочины был припаркован автомобиль-седан. Над подголовником водительского сиденья виднелась мужская макушка. Других охранников поблизости не было. Он тяжело кашлянул, прочищая горло. Он не пил кофе, потому что было бы непрофессионально торчать на холодном тротуаре и нуждаться в моче. Он чувствовал оружие, заткнутое за брючный ремень под комбинезоном. Он потянулся, чтобы открыть пассажирскую дверцу фургона.

Мужчина, Амнон Кац, протянул ему руку. Для ободрения? Габби проигнорировала это.

Он тихо закрыл за собой дверь и прошел в заднюю часть фургона. Он достал щетку для уборки дорог и пару прокладок для мусорного ведра и печально улыбнулся. Ему было бы хреново, если бы не было листьев, которые нужно собирать, и мусора, который нужно подметать. У него была лопата и толстые промышленные перчатки.

Он не оглянулся, а направился к припаркованной машине и ступенькам крыльца. Резкий ветер дул по дороге в центре учебно-больничного комплекса и бил его по лицу. Его бейсбольная кепка была надвинута на глаза, а рот плотно замотан шарфом. Камеры были бы вознаграждены немногим. А фургон? Он услышал, как завелся его двигатель. Он развернулся и уехал. Где-то позади него, наблюдая за ним, стоял коренастый мужчина со старческим лицом, яркими глазами молодости и холодностью во рту, который встретил его на пароме. Габби доверяла этому человеку и считала его другом. Он был тем, кто заберет его, когда все будет сделано.

Он начал подметать канаву – слякоть от нанесенной соли, несколько листьев, немного земли смыло с подмерзших кустарниковых грядок. Он ехал медленно, ему не хотелось приближаться к стоящему перед ним салону. Он видел, как его цель вошла внутрь, обняв жену за плечи, но цель стояла к нему спиной, и он почти не видел ее лица. Состояние жены и приговор, который ей вынесут, его не волновали. Каждый раз, когда Габби взмахивал метлой, он чувствовал упирающееся ему в живот дуло пистолета – и теперь его разум был закрыт.

Они сидели очень тихо и близко друг к другу. Инженер не произнес ни слова, как и его жена Нагме.

Они были в приемной. Дверь в кабинет была закрыта, но они слышали его голос и подумали, что он звонит по телефону. Мужчины в свободных расстегнутых белых халатах пересекли приемный покой, постучали и вошли внутрь, затем медсестры в накрахмаленных белых брюках и облегающих фигуру белых жакетах. За столом рядом с дверью сидела женщина, привратница. Она не смотрела ни на кого из них, склонив лицо к экрану. Из высоких динамиков играла негромкая музыка. Были журналы, но они их не читали. Им не о чем было говорить. Его жена не пожелала бы и слышать о прогрессе, которого он добивался в расширении диапазона электроники, которая могла передавать сигнал на приемник, установленный в устройстве, и делать это дальше за пределами "пузыря", защищавшего конвои противника от дистанционных взрывов. Теперь его не интересовало, на каком участке земли, рядом с каким отрезком возвышенной дороги, ведущей к какой деревне, будет выделено необходимое финансирование для начала работы группы по разминированию.

Их жизни были приостановлены, и они едва осмеливались дышать. Ни один из них не мог прочитать выражения лиц тех, кто входил в кабинет консультанта или выходил из него. Он не мог быть ни пессимистом, ни оптимистом, а она ничего не могла сделать, кроме как держать его за руку.

Это было неожиданно.

Дверь открылась. Он был в рубашке с короткими рукавами, но с галстуком на воротнике, хорошо выбрит и выглядел выспавшимся. По его лицу ничего нельзя было понять. Инженер слышал, что обвиняемый всегда может сказать, с того момента, как его снова приводят в зал суда и он предстает перед судьей, повесится он или поедет домой на автобусе, чтобы воссоединиться со своей семьей. Он почувствовал, как рука жены напряглась в его руке. Она прильнула к нему, и их пальцы переплелись.

В руке консультанта был пакет с рентгеновскими снимками, и он тихо что-то сказал привратнику, который кивнул. Ни один из них не подтвердил сказанного, и он махнул им рукой, приглашая следовать за ним внутрь.

Они неуверенно пересекли комнату ожидания, не зная, что их ждет.

От нее исходили присутствие духа и мужество, как и накануне вечером. По его опыту, разговаривать с пациентами было труднее, чем проводить им сложные операции, и ему говорили, что его поведение не всегда было удовлетворительным: он должен сдерживать резкость, когда новости были плохими, и восторг, когда они были хорошими. Он устал и плохо спал. Лили сбежала бы к своей матери, забрав с собой их дочь, излила бы на ухо своему родителю литанию о том, как он трусливо принял призыв к старой верности. Она могла бы вернуться к нему, могла бы увидеть, что его достаток нелегко заменить в кругу разведенных, если бы он позвонил и пресмыкался – он смирился с тем, что их жизни изменились, что появилась трещина, которую нелегко будет заделать. Она может и не вернуться.

Они вторглись в его жизнь.

Если бы они не приехали в Любек, он бы хорошо спал, прижимаясь к теплу тела своей жены. Его разбудила бы дочь, перелезающая через него ... Но он проснулся от холода. Она посмотрела ему в лицо. Он указал на стулья, но они стояли перед ним, молча требуя ответа.

Он сказал: "Нам есть о чем поговорить, и я прошу вас не перебивать меня, а внимательно слушать то, что я говорю. Я выявил глиобластому второй степени, что является подтверждением того, что вам уже сказали ваши домашние консультанты. Опухоль находится близко к тому , что мы называем “красноречивой” областью ...

Вторгшись в его жизнь, они пустили ее под откос. Он поднял отсканированные изображения. - Я хочу показать тебе, чему мы научились.

‘ Пора идти. Отправляйтесь в путь, ребята.

Ей показалось, что ее голос звучит авторитетно и в нем есть резкость. Зажегся свет. Рассвет перешел в день. Последним днем рождения Эбигейл Джонс было ее тридцать третье рождение, что должно было свидетельствовать о том, что она находится на пике своих сил. Она не верила в чушь о том, что опыт ветеранов перевешивает инновации молодежи. Все, над чем она сейчас работала, ненадежно зависело от событий этого дня. Она не могла избежать этого. Солнце стояло низко, ярко освещая ее лицо. Он отбрасывал гротескные тени.

Эти тени придвигались к ней все ближе. Она не могла сказать, насколько быстро они продвигались с каждой минутой, но с первыми лучами солнца они начали формироваться, протискиваясь через сломанные ворота на территорию лагеря. Теперь они были уже далеко по дороге к ней, и если бы она не взяла управление на себя, не запустила шоу в дорогу, они бы споткнулись о ее ноги. Ей было трудно разглядеть мужчин, потому что солнце стояло у них за спиной, но их было около сотни, возможно, больше. Она также не могла разглядеть, какое у них оружие. Часть денег, которые она выплатила старому ублюдку, шейху, была бы распределена, но больше ушло бы в его собственную жестянку из-под печенья, и было бы высказано предположение, что там, откуда они поступили, будет еще больше. Она услышала звук больших двигателей позади себя. Это будет похоже на блеф, так было всегда. Море либо расступится, либо нет. Если бы это произошло, они были бы в порядке, дэнди, и уже в пути. Если бы этого не произошло, они были бы затоплены и утонули. Мальчики бы разобрались во всем сами: Корки в первом "Паджеро" с Хардингом на ружье, а она с Хамфистом была бы совсем рядом – например, прижавшись к бамперу. Шэггер будет бок о бок с Хэмфистом, и они попытаются сделать это с помощью газа, а если нет, то придется стрелять боевыми патронами – и если это будут боевые патроны, ее карьера погублена, и она уйдет.

У нее не было связи с Бэджером, она много раз пыталась установить связь. Он не был включен, возможно, у него не было времени или желания разговаривать. Может быть, его похитили ... и он был мертв. Ее обязанностью было быть на месте извлечения. Если бы она поднесла руку к глазам, почти к переносице – там, где ее веснушки были гуще всего, – и сильно прищурилась, то увидела бы стену людей, не солдат или полицейских, а болотных жителей, мадан, из колыбели цивилизации. Девяносто лет назад – она читала об этом в справочниках, готовивших ее к службе в Ираке, – британские военные охарактеризовали их как ‘вероломных и лживых’. Они жили в укрытии среди болот, где "грабили и убивали без разбора", и последним захватчиком, который научил их определенной дисциплине, был Хулагу, внук Чингисхана, восемь веков назад. Они были бы грозны, но блефовали. Видимость непоколебимой воли и непреодолимой силы могла бы победить. Она больше не произносила ободряющих речей. Если бы они врезались в толпу и ломали ноги, швыряли тела, давили подростков и стреляли газом, но не прорвались, их разорвало бы на части, как сотрудников службы безопасности, пойманных в ловушку толпой в Фаллудже. Все они были хороши за рулем, ее мальчики, но в трудные времена она была счастлива, что за рулем был Хамфист. Первый "Паджеро" был на одном уровне с ней.

Она не могла поговорить с Хардингом, потому что его голова была закрыта противогазом, а на коленях лежали канистры. Противогаз Корки был надвинут на лоб, а двигатель работал на полную мощность. Она подобрала свободную юбку, забралась на заднее сиденье второго "Паджеро", Хэмфиста. Каким бы ни был исход, у нее будет дипломатический иммунитет, а у них - нет: иммунитет, которым когда-то пользовались мужчины, работающие на частных охранных подрядчиков, давным-давно был отменен. У них могут возникнуть большие проблемы. Не у нее. Если бы она тогда сказала, что проблема смехотворна, и дала указания о маршруте через пески к шоссе 6 и дороге на юг, в Басру, и о безопасности, ее бы проигнорировали. Эбигейл потеряла бы доверие к себе. Она сидела сзади, окруженная скобяными изделиями, и держала на коленях пистолет со взведенным курком. Она закрепила ремешки маски на месте.

Они хлынули.

Расступятся ли воды? Останутся ли гребаные израильтяне сухими или промокнут? Пришло время получить ответ.

Корки бросил немного, и Шэггер тоже, затем закрыл окна. Хардинг и Хэмфист крепко приложили большие пальцы по рогам. За бронепластиной и взрывостойким стеклом она могла слышать глухие удары гранат, выпускающих облака газа, раскаты грома от вспышек и взрывов, рев клаксонов баньши. Она крепко сжимала пистолет. Некоторые рассыпались перед Хардингом, но других отбросило в сторону. Пуля Хамфиста попала по чему-то, что могло быть ногой, животом или позвоночником. Если Хардинг остановится или Хэмфист, их разорвут на части, порежут на мелкие кусочки, а мужчины лишатся своих яиц. Один черт знает, что они с ней сделают. Ее соплеменники жили в округе Ланкашир, где они охотились, стреляли и считали себя богатыми сельскими героями. Они всегда проповедовали, что водитель никогда не должен сворачивать, чтобы объехать диких животных на дороге или домашнюю кошку или собаку, а должен ехать прямо сквозь них и таким образом сохранять контроль. Хардинг так и сделал, и Хамфист. Они прошли сквозь облака газа, толпа поредела, и они врезались в баррикаду.

Это должно было быть построено за ночь. Старая проволока, ржавая и острая – ее можно натыкать на оси и цеплять за них, – несколько рухнувших ограждений и пара бочек из-под масла. Это было первое. Дорога была приподнята, откосы обвалились, и местный Клаузевиц счел бы это подходящим для того, чтобы перекрыть выгон дойных коров. Они проехали через это. Проволока натянулась и забарабанила по окнам. Хамфист почти остановился, что дало молодым кровопийцам шанс подобраться поближе, и их кулаки ударили в окна. Эбигейл видела лица и ненависть: она знала, что сделают с Мальчиками, и не хотела думать о том, что сделают с ней. Они миновали первый квартал.

Второе было больше похоже на искусство. Первое замедлило бы их, но второе остановило бы, и тогда они были бы трахнуты. Она вцепилась в спинку переднего сиденья. Банда из двадцати или тридцати человек расположилась по обе стороны от второго блока, у них были топоры, молотки, лопаты и огнестрельное оружие. Возможно, самое худшее - это пожар. Они могут сгореть. Если их остановить и завести двигатель, им придется выбираться наружу, как это делают крысы, когда в их нору закачивают дым.

Хардинг вильнул в сторону. На ведущем "Паджеро" он бы использовал всю свою силу, чтобы повернуть руль. Машина покачнулась, показалось, что она вот-вот перевернется, и съехала с обрыва. Примерно на шесть футов вниз, прикинула Эбигейл. Она подумала, что они переваливаются, когда Хамфист последовал за ней. Упал на два колеса, затем снова встал на четыре, и Мальчики визжали, как будто это был момент победы. Они запрыгали по грязи под дорогой и проехали то, что могло быть заброшенным оросительным каналом. Колеса снова набрали сцепление. Она понятия не имела, скольких раненых они оставили позади. Они выбрались обратно на дорогу, где склон был менее крутым, и сняли маски. Ей не нравился триумф, но это было похоже на то, как если бы она спустила своих собак.

В полумиле вниз по дороге, верхом на ней, стояла большая машина шейха. Сам мужчина сидел на складном стуле у дороги. Парень, который был с ним, держал зонтик над головой, чтобы укрыть его от солнца. Корки поехал прямо, не уклоняясь от удара. Он нанес BMW 7 серии мощный удар перед левым боковым колесом и отправил его с дороги. Трасса впереди была свободна. Ей было интересно, на какой они стороне в отношении времени и Золотого Часа.

Она сняла курок с пистолета и положила его обратно во внутренний карман.

Тихо, немного ошеломленная развязанным ею насилием, Эбигейл сказала: "Это было сжигание мостов, и пути назад не было".

- Так было велено, мисс, - ответил Хэмфист.

Они ехали изо всех сил, и она не знала, что они обнаружат. Она связалась с оперативным персоналом авиабазы Басра и пообещала координаты. Это было необходимо, но некрасиво ... И, возможно, все, что она начинала, обернулось некрасиво. Они пошли, оставляя за собой песок, к месту добычи – больше им идти было некуда.

Это была почва, с которой он мог справиться, и Барсук хорошо продвигался через камыши. Стебли были плотно посажены, но у него хватило умения протиснуться между ними самому и Фокси. Он осторожно делал каждый шаг, проверял вес и старался не наступать ботинками на сухие, ломкие листья. Это была иллюзия успеха, и он знал это.

Впереди уже пробивался свет - не сверху, а спереди. Следуя по этой линии, он в течение следующих нескольких минут доберется до края камышей. Они быстро редели, и в них проникал солнечный свет. То же самое было, когда он смотрел по сторонам. Барсук знал, что заросли тростника и размокшая грязь, в которой они росли, были убежищем для дураков ... Он слышал их вокруг и перед собой.

Он подумал, что они избили его, по двое с каждой стороны, а офицер, Мансур и остальные позади него. Офицер закричал. Он восстановил контроль и организовал их так, как хотел. Впереди были другие. Он услышал ответные крики охранников и приказы офицера. Барсук был на пределе своей выносливости, на грани того, на что он был способен, согнутый бременем и измученный. Но его разум работал. Он понял, что его гонят к ружьям, как фазанов.

Он пошел дальше. Он рассказал Фокси, почему направился вперед, к все более редким зарослям тростника, где свет был ярче. ‘ Лучше так, Фокси, встать на ноги и идти туда, где наше место ... Лучше двигаться, чем лежать на спине, когда они смыкаются вокруг нас, а мы испуганно смотрим на них снизу вверх, а они мочатся на нас. Лучше идти вперед, Фокси.

Он услышал другие звуки, более неуклюжие и тяжелые, но не мог определить, откуда они. Он был низко согнут, и ему было легче поставить правый ботинок впереди левого, если его позвоночник был наклонен вперед. Казалось, что это лучше распределяет вес.

Они были ближе сзади, а камыш впереди был поределее, солнце светило ярче, и почти темнота самой густой части зарослей исчезла. Он не мог контролировать глубину своих шагов, и грязь между стеблями камыша оставляла идеальные вмятины, именно такие, каких хотел бы любой полицейский, выезжающий на место преступления. Грязь была однородной. Он не мог найти более широких участков с глубиной воды по колено или бедра, где он мог бы спрятаться, чтобы скрыть след. Не было и прохода там, где земля высохла. Облажался, да. Теперь они напали на его след. Их возбужденные крики становились все громче, и он подумал, что они стараются придать друг другу уверенности. Крики офицера участились, как будто он тоже почувствовал, что конец игры близок. Еще дважды он слышал более громкие звуки нарастающего движения, а также прерывистое дыхание. Он подумал, что среди охранников, должно быть, есть один, возможно, более тучный, чем остальные, запыхавшийся от своих усилий и ...

Он слышал, как люди приближаются к нему, подгоняя его на голоса впереди. Впереди у них будут свои лучшие стрелки. Барсук не смог бы, когда его вымели из тростниковых зарослей, бегать, плести сети и нырять. Сбросив бергенов, он смог перейти на резкую рысь, едва ли быстрее, чем когда пара совершали форсированные марш-броски на Бреконах с восьмидесятифунтовым снаряжением на спинах.

‘ Фокси, сколько ты весишь? Должно быть, фунтов сто пятьдесят. Не волнуйся, я тебя не бросаю. ’ Важно это сказать. Фокси гадал, не собираются ли его бросить и снова бросить лицом к лицу с ними.

‘ Мы проберемся через эти камыши, Фокси, и нам придется прорывать укрытие. Я не знаю, что мы найдем, за исключением того, что там, в оцеплении, нас ждут ребята. У меня есть "Глок" и полный магазин к нему, но я не знаю, как далеко мы будем от места эвакуации и получим ли мы от них какую-либо помощь. Впереди граница, но я не знаю, как далеко.

Он не мог спрятаться, и они должны были идти по следам его ботинок. Камуфляж костюма Джилли не подходил для камышей – он подходил для песка и засохшей грязи. Они были близки к тому, чтобы выйти из укрытия, и свет вокруг него был еще ярче. Может быть, это было то время, о котором говорили бойцы отделения, когда они говорили, что думают о своих матерях и отцах, о девочках, с которыми они были, и о детях, которых они могли бы завести. Кровавые мухи нашли его и норовили вцепиться в головной убор. Возможно, это было время, когда squaddies решали, хотят ли они, чтобы Led Zeppelin или the Rolling Stones пригласили их в церковь – и, возможно, это было время, когда squaddies разозлились и не захотели принять очевидное. Через полдюжины шагов он выйдет из камышей, и пистолеты будут направлены на него.

‘ Там может быть хорошая почва для нас, а может и нет. Я просто не знаю. Я говорю, Фокси, что нас не взяли – не в плен, нет. Готов к этому? Во что бы я ни выстрелил, останется два патрона.

Он услышал треск и ломающихся стеблей, но ничего не понял.

- Это для тебя и для меня. Знаешь что, Фокси? Мы могли бы получить за это работу Бассетта. Было бы неплохо, не так ли? Но я пока не собираюсь ложиться и переворачиваться на другой бок. Мы собираемся попробовать. Ты готов к этому?"

Крик был совсем близко. Мужчина закричал, сначала от страха, потом от ужаса, затем от шока и, наконец, от боли. Барсук был на краю камышей. Крик резанул его по ушам, громче и пронзительнее, чем любой из криков Фокси. Он увидел, как кабан вырвался из зарослей тростника, на его клыках была кровь. Люди перед ним, которые держали ружья наготове и, казалось, были настороже в ожидании своей главной добычи, теперь бежали к краю камышей справа от Барсука. Он понял. Огромная вещь. Может, двадцать стоунов, а может, и больше. Такой же большой, как тот, что обнюхал его в шкуре, и в ноздре у него торчало короткое лезвие. Он понимал, что охранники сзади, за его спиной, гнали зверя перед собой, как гнали Барсука, но парень с фланга загона преградил кабану путь к бегству. Не самый умный вариант – у него могли вырвать кишечник из стенки желудка клыками. Он снова закричал, и, вероятно, у них не было морфина. Он бежал, и по нему стреляли, было бы довольно далеко. Парень продолжал кричать, и парни, с которыми он спал, с которыми служил, пошли к нему. Это дало Барсуку шанс. Он пошел туда, куда ушел кабан, по засохшей грязи к следующему возвышению.

OceanofPDF.com

Глава 19

Барсук изменил очертания своего тела. Перед ним была открытая местность. Когда-то здесь были лагуны и каналы, но сток воды был перекрыт, и солнце обожгло грязь за четыре или пять лет засухи. Экосистема, существовавшая с тех пор, как болота считались колыбелью цивилизации, была разрушена. Если исток реки или засыпанный канал оставались нетронутыми, болота выживали; если все они были перекрыты плотинами, камыш погибал, вода испарялась, земля высыхала, и жизнь угасала. Позади него тростниковые заросли в последний раз образовали то, что когда-то было широким и глубоким каналом. Теперь перед ним был постепенный склон, простиравшийся вдаль. Там, где когда-то были каналы, которые, должно быть, находились далеко за пределами Барсучьей глубины, теперь была липкая влажная поверхность под хрупкой коркой. Он не мог видеть, откуда они появились, но сбоку – слишком далеко, чтобы чем–то помочь - виднелось мерцание, которое могло быть водой. Он думал, что находится недалеко от подъездного пути, но недостаточно близко, чтобы распознать его ориентиры.

У него не было другого прикрытия, кроме низких клочьев тумана, которые неуклонно рассеивались. В земле виднелись углубления, маленькие выцарапанные дорожки там, где когда-то текла вода, и пеньки тростника, отломанные на шесть дюймов над грязью. Стебли и листья давно сгнили, а грудная клетка лодки, перевернутая и наполовину погребенная, выступала не более чем на несколько дюймов. Были также небольшие кочки там, где когда-то скапливался ил, и, возможно, течение было вынуждено прокладывать путь вправо или влево. Солнце стояло выше, над горизонтом не было видно, и жара усиливалась. Он знал, в каком направлении ему нужно идти, и помнил, что должен дотянуться до одинокого куска старой проволоки. В одиночку он мог бы использовать свои навыки, чтобы пересечь открытую местность. Он добрался бы до горизонта и нашел проволоку, частично зарытую в землю.

Барсук изменил очертания своего тела. При этом он больше не мог прижиматься к земле, делать ее своим другом.

Под вопли охранника, забоданного свиньей, вопли остальных и вопли офицера, сеющие хаос, Барсук снял Фокси со своего плеча - но не отдохнул. Зверь ушел, унесся прочь и нашел убежище от своего врага в клубах наземного тумана. Барсук не стал тратить время на отдых плечом, а подтянул костюм и перекинул тело Фокси на спину, затем вытянул руки вперед, пока они не легли ему на живот, а голова не оказалась у него на шее. Он позволил костюму Джилли упасть на двоих из них. ‘ Тебе там будет жарко, Фокси, как в паровой бане, но так оно и есть. Я ничего не могу с этим поделать.

Он возвращал Фокси. Он сказал, что вернется, и от старого ублюдка не было никаких жалоб. Он не мог видеть, что происходит у него за спиной, и если бы он повернул голову, то мог бы сбить Фокси с толку. Перед ним был короткий горизонт – гораздо меньшее расстояние, чем когда он стоял на краю камышей, – он знал, что должен полагаться на свои способности.

Он все еще слышал крики, но они были слабее. Он ползал, пока считал до ста. Он оставался неподвижным, как статуя, в течение того времени, которое требовалось, чтобы досчитать еще до ста. Он лежал на животе, раскинув ноги. Когда он двинулся вперед, часть веса пришлось на его колени, но больше на локти.

‘ Проблема в том, Фокси, что я не знаю, есть ли у кого-нибудь из них мы, поднято ли ружье, играют ли они в какую-то игру. Я не знаю, что позади, и не имею ни малейшего представления о том, что впереди. Я просто должен идти вперед. Ты готов к этому?"

Он счел правильным рассказать Фокси, что он делает и почему.

- Они могут держать под прицелом твою задницу, Фокси, и мою, а мы об этом и не узнаем.

Барсук шел изо всех сил, его колени и локти царапали землю. Он пошевелился и сосчитал, потом лег, едва осмеливаясь дышать, и сосчитал снова, и ему показалось, что Фокси остался тихим и неподвижным, и Барсук не мог бы требовать от него большего ... И когда ему в голову пришла следующая проблема, осознание, он не поделился им, как будто Фокси заслуживал награды ... следующей проблемой были их ноги и ботинки. Сапоги Барсука и Лисьи лапки. Он не знал, торчат ли они из-под подола костюма Джилли: возможно, просто куча грязи или скопление ила, какой бы вид ни оставлял его костюм Джилли пытливому глазу, были испорчены, разорваны на части при виде пары ботинок и пары ног, торчащих из-под него, и он не мог знать ответа.

Он прикинул, что прошел сотню ярдов от зарослей тростника до открытой местности, и прикинул, что предстоит преодолеть еще тысячу. Тогда ему оставалось надеяться, что он найдет единственный кусок ржавой колючей проволоки.

Его навыки кое-что значили, но удача могла значить больше. Они говорили – самодовольные попрошайки, – что удачу нужно заслужить. Мужчины с завышенной самооценкой не признавали, что удача играет определенную роль в успехе. Он снова шел вперед и не знал, сколько следов он оставил, где они были влажными, а где высохли, и не знал, был ли его камуфляж хорош или бесполезен, и сколько людей его искали. Он прошел мимо лодки и оказался на одном уровне с белыми ребрами буйвола. Прямо перед ним был небольшой приподнятый участок песка, который мог послужить легким укрытием. Солнце поднялось над ним, и жара усилилась.

Он не знал, нацелена ли винтовка, отрегулирован ли прицел, снят ли предохранитель, нажат ли курок, убьет ли пуля или ранит ... Он пошел вперед.

Он мог бы расценить это как мятеж. Если бы это был мятеж, он имел право, как офицер бригады "Аль-Кудс", расстрелять их. Затем, в случае неоднократного невыполнения его приказов, следовало доложить об этом своему начальству, и охранники предстали бы перед военным трибуналом и наказанием. Но Мансур не воспринял это как мятеж.

Трижды он требовал, чтобы эти дети–басиджи - крестьяне с полей и закоулков Ахваза, где не было никакого образования, – построились в шеренгу и продвигались вместе с ним. Три раза никто не двигался. Это был их сержант, которого забодали, пронзив бивнем от паха до верхней части груди. Если бы это был один из них, подросток, сержант, возможно, знал бы, как с ними разговаривать, использовал язык, который они понимали, и они последовали бы за ним. Мансур, офицер элитного подразделения, которого они боялись, не обладал такими навыками. Они сгрудились вокруг своего человека. Никто не хотел оставлять его. Отнести его обратно к тому месту, где остановились джипы, было невозможно: рана была слишком глубокой. Они держали его за руки, слышались рыдания. Его крики потонули в стоне умирающего.

Мансур оставил их.

Сначала он прошел по краю камышей. Он без труда нашел следы парнокопытных кабана. Оно убежало на максимальной скорости, взметая грязь. После более тщательных поисков он обнаружил маршрут, по которому мужчина выбрался из камышей и двинулся дальше по открытой местности. Он видел, как тот, выпрямившись, шел, как стог сена, к камышам, неся человека, которого Мансур допросил и убил, и тащил маленькую взорванную лодку с военными рюкзаками.

Он мог видеть там, где земля все еще блестела от влаги, следы от ударов локтей, коленей или ботинок, толкнувших мужчину вперед. Были места, за грязью, где он не мог найти и следа. Тогда там, где поверхность была нарушена, оставалась хрупкая корка запекшейся грязи, и он мог поднять ее снова. Как перенесли тело, он не знал. В глубине души Мансур был уверен, что его не оставили в зарослях тростника. Человек в камуфляжной одежде не стал бы пробираться по воде лагуны к казармам, затем бросать светошумовые и газовые гранаты и убивать своего товарища только для того, чтобы оставить его, когда погоня приблизилась к ним, на съедение крысам и свиньям. Мужчина нес своего товарища и оказался перед ним. Он наблюдал.

У него сложилось впечатление, что этот человек использовал доступную ему тактику уклонения, двигаясь не по прямой, а срезая из стороны в сторону, нарушая любой порядок передвижения. Мансур попытался представить, что бы он сделал на его месте. Он вернулся к тем дням, когда осколочное ранение не сделало его калекой, подумал о том, как бы он попытался сбежать по открытой местности, имея плюсы в виде костюма снайпера и минусы в виде ноши. Он отошел от камышей, и гнев сменился усталостью и чувством полного поражения. Как будто началось новое соревнование.

Новая и свежая, без прошлой истории, игра будет вестись до смерти.

Он не знал, есть ли в его мыслях логика. Он сменил работу охранника на инженера, ушел от отца и от жены. Он думал, что идет один, что все чисто. Он осматривал землю впереди в поисках беглеца. Его больше не волновало, искупит ли успех прошлые неудачи. Недалеко от Мосула ему показали участок пустыни без признаков жизни и сказали, что там были американский снайпер и его корректировщик, которых убили час назад. Он и многие другие прочесали песок глазами и с помощью линз и не нашли его. Стрелок снова убил, когда сгустились сумерки. Но тогда не было никакого следа, по которому можно было бы идти.

Мансур шел осторожно, бродил взад-вперед, находил след, терял его и находил снова. Он был отвлечен. По мере того как усиливалась жара, дымка росла, а туман рассеивался. Над ним пролетела птица, перелетев слева направо. Он остановился, не шевельнув ни единым мускулом. Улыбка смягчила его. "Ибис" ушел далеко вправо от него, туда, где все еще была вода, к старому ирригационному каналу с линией дамбы за ним. Он знал эту территорию, взял за правило изучать ее с момента своего назначения в дом Инженера. Он знал, где съехали с насыпи грузовики, где стоял сгоревший основной боевой танк Т-74 и где была повалена пограничная сторожевая вышка. Птица направилась к воде, и он проследил за ней взглядом. Его внимание привлекли маленькие белые брызги, и он потерял птицу.

Там, где площадка была самой высокой, на три-четыре метра выше того места, где он стоял, почти в километре от него, стояли два белых автомобиля с полным приводом. Он знал, куда направился этот человек со своим товарищем, своим братом.

Он вспомнил птицу: ее грацию и ее смерть.

Там, где он был, земля была сухой, покрытой пылью, и ему было легко удерживать леску, но потом она иссякла. Он потерял ее рядом с костями буйвола. Он снова начал искать его. Если мужчина добрался до белых машин, Мансур проиграл.

‘ Ты видел эту чертову птицу? Она прижала бинокль к глазам.

- Да, мэм, - ответил Хардинг.

- В чем дело? - спросил я.

‘ Это африканский Священный ибис, мисс, ’ объяснила ей Корки. - Зарегистрирован, конечно, для нашего экологического исследования флоры и фауны.

- Здесь красиво, - сказала она и снова погрузилась в молчание.

Она едва держалась на ногах. Мальчики на "Паджеро" были в нескольких шагах позади нее. Здесь трасса заканчивалась, и они могли вернуться только назад. Им не нравилось, когда она ругалась – она считала, что это противоречит их представлению о себе как о защите горничной в опасности и тому подобному дерьму. Когда она уставала или немного злилась, она ругалась и богохульствовала, пытаясь разрушить то представление, которое у них сложилось о ней. Обычно это заканчивалось неудачей.

‘ Ибисы находятся под угрозой исчезновения. Мы часто видели их возле Басры, - сказал ей Шаггер.

Эбигейл Джонс считала неправильным, что она должна сутулиться или прислоняться к ступице колеса, и не могло быть и речи о том, чтобы она забралась внутрь и устроилась поудобнее – попросить, чтобы ее разбудили, если что-нибудь обнаружится. ‘Что угодно’ действительно показывалось. Из зарослей тростника выбрался одинокий мужчина, колеблющаяся линия нежно-зеленого цвета на свету и жаре. Он был одет в боевую форму, и когда ее взгляду удалось как следует сфокусироваться, ей показалось, что на его плечах виднеются зловонные пятна, а спереди на тунике темные пятна.

- Что я смотрю? - спросила она.

Хамфист сказал: "Когда я был с батальоном, мы патрулировали мимо аль-Амары, а затем направлялись на восток, к границе, потому что это был такой же важный перевалочный пункт для поставок оружия, как и здесь. В Мехране есть лагерь Стражей Исламской революции, большой тренировочный полигон и перевалочный пункт для пополнения запасов оборудования. Если бы мы были близко к границе, они бы вышли и посмотрели на нас. Мы могли бы помахать и крикнуть что-нибудь, чтобы завязать контакт, но они так и не ответили. Это их форма Корпуса стражей Исламской революции, и они серьезны. Они не развлекаются в пятницу вечером. Он ищет его.

Она отвернулась и с трудом сглотнула.

- Решать вам, мисс, - сказал Шэггер. Каковы наши правила ведения боевых действий?

Она попыталась проявить власть, не зная, насколько хорошо владеет ею. ‘Мы можем стрелять, защищая себя. Мы также можем стрелять в защиту тех, кто работает с нами, предполагая, что угроза исходит изнутри территории, на которой мы в настоящее время действуем. Чего мы не можем сделать, так это стрелять боевыми патронами по иранской земле. Ни при каких обстоятельствах мы не стреляем, чтобы убить или ранить, через границу. Я хочу сказать, что сначала он должен добраться туда, где мы установим границу, и если они – по горячим следам – пересекут эту черту, реальную или воображаемую, мы сможем выбить из них все дерьмо. Вывод: с нашей стороны на иранской территории не может быть жертв среди иранцев. Понятно?"

Она думала, что сейчас рухнет от жары. Она могла бы найти какую-нибудь тень у кузова любого "Паджеро", но тогда она не смогла бы наблюдать за землей, по которой осторожно, зигзагообразно прошел мужчина. Она не могла находиться внутри с включенным двигателем и кондиционером, потому что потеряла бы контроль. Они кивнули без энтузиазма. Она могла потерять их.

- Тот, кого вы назвали офицером, выходит вперед, объясните мне все.

Хамфист, возвышающийся над ней: "Он идет по следу Барсука, мисс, как гончая, взявшая след".

- Где Барсук? - спросил я.

Шэггер: - Выходи перед офицером, мисс, и приближайся.

Она ничего не видела: ничего своими глазами и ничего с помощью бинокля. Казалось, что земля покрыта рябью, и ей было больно смотреть. Она не видела ничего, кроме мужчины, который приближался, не торопясь, терпеливый.

- Я ничего не вижу.

Хардинг: "Если он так хорош, как о нем говорят, вы этого не сделаете".

Корки: "Если вы увидите его отсюда, мисс, он все равно что мертв".

Вокруг него время от времени попадались чахлые кучи грязи, и он надеялся, что создал еще одну из них. Он увидел, как перед ним лениво пролетела ширококрылая тень, и поднял глаза, а не голову: орел описывал широкий круг. Он знал орлов из Шотландии, а также коршунов и канюков, крупных хищных птиц, но более мелких, чем орлы, из Уэльса. Он не думал, что теперь, когда туман рассеялся, его зрению помешает дымка, поднимавшаяся от грязи. Он думал, что у птицы идеальное зрение, и что она заметила бы его и, следовательно, пролетела над ним. По сути, она проверила его и двинулась дальше. Если бы у человека, следовавшего за ним, был орлиный глаз и выгодная позиция, все было бы кончено задолго до этого. Барсук придерживался установленного им распорядка дня и оставался неподвижным, пока считал до ста, затем переместился на следующую сотню и попытался слиться с кучами и бугорками. Теперь он все чаще замечал, что теряет счет тому, как далеко успел досчитать, и вынужден начинать сначала. Вес Фокси рос, как будто к нему были привязаны гири.

‘ Думаю, я должен посмотреть, где мы находимся, Фокси. Если я этого не сделаю, то, как я чувствую, могу сбиться с курса.

Он обошел одну из куч и остановился, когда она оказалась у него за спиной. Слева от него была еще одна, на уровне его бедра. На спине у него висела Фокси. Его ноги были зажаты между ногами Барсука, а голова склонилась к его плечу. Его руки были опущены на грудь Барсука и зажаты там. Он подумал, что две кучи, дополненные раздутым костюмом Джилли, будут выглядеть как один большой горб, образовавшийся в результате штормов, эрозии и, однажды, из-за водного канала. Он начал, очень медленно, поворачивать голову.

‘ Мы были правы, Фокси? Разве не говорят, что в бою нужно верить в правое дело и что Бог идет рядом с тобой – просто война и все такое? Как ты думаешь, Фокси? Он с нами? Неужели ты не понимаешь, что мне нужен ответ, и ты сейчас единственный ублюдок, который может мне его дать?"

Он повернул голову, изменил линию глаз, сантиметр за сантиметром. Маленькая птичка с красивым оперением клюнула в грязь в футе от его лица. Солнце палило вовсю, и жара изнуряла его. От яркого света у него заболели глаза. Мужчина выследил его: офицер, Мансур, медленно и уверенно шел за ним. Винтовка была у него в руках и могла быстро прижаться к плечу. Для Барсука схватиться за "Глок" означало совершить судорожное движение, и игра была бы окончена.

‘ Она симпатичная женщина, но у нее шишка в мозгу. Скорее всего, именно сегодня она услышит, может ли что-нибудь случиться, или ее отправят домой досчитывать дни. Также, вероятно, это будет день, когда ее мужа убьют – то, что они назвали запретом, а я был слишком невежественен, чтобы понять. Были ли мы правы, Фокси, когда сделали ее вдовой, а его убили? Ты собираешься сказать мне, Фокси?

Мужчина все еще был примерно в сотне ярдов позади Барсука. Он свернул вправо, выпрямился, затем сделал еще полдюжины коротких шагов. Теперь он остановился. Он неторопливо осмотрел землю и обошел ее. Винтовка была поднята. Офицер, Мансур, принял стойку, слегка расставив ноги, его ботинки стояли ровно. Он прицелился и посмотрел через V-образный прицел. Он навел стрелку на цель и выстрелил. Один выстрел, и певчая птичка улетела. Барсук понял.

‘ Это сделали мы. Мы берем на себя ответственность. Это не те люди на севере. Не Босс, Кузен, Друг или Майор - и не женщина Джонс и не парни с ней. Мы сделали это, как будто были верными слугами – сделали, как нам сказали, коснулись челок, не скулили. Ничего бы не случилось, если бы я не включил звук и вы не услышали их разговор. Сможем ли мы жить с этим, Фокси?

Раздался второй выстрел. Удар, брызги грязи, были дальше от Барсука. Прозвучало два выстрела, и налетели две кучи земли. Возможно, у этого человека были похожие муки истощения, рана в ноге болела, и он хотел уйти. В нем нарастали гнев и разочарование. Это было хорошо для Барсука, потому что хладнокровный человек был более грозным противником. Он говорил тихо, и ухо Фокси находилось в дюйме от его рта.

- По-другому, когда смотришь им в лица, верно? Когда видишь, как они играют с детьми, занимаются повседневной жизнью.

Будь он один, Барсук оценил бы свои шансы пересечь открытое пространство как равные. Но дело было не только в нем. Теперь в его голосе слышалась дрожь, раздражение. ‘ Что мы здесь делаем, Фокси? Что мы делаем на их территории? Что мы вообще делали в этом богом забытом гребаном месте? Пожалуйста, Фокси, мне нужно знать.

Раздался еще один выстрел. Он увидел вспышку, когда вылетела гильза. Выстрел эхом отдался вдали от него. Он не думал, что этот человек отвернется, совсем упадет духом, но он действительно верил, что три выстрела показали разочарование и гнев, которые разрушат концентрацию. Барсук повернул голову, потеряв человека из виду. Он увидел две белые фигуры на горизонте. Они были минимально маленькими. Он задавался вопросом, там ли лежал провод, и был ли сожженный танк справа от него, и грузовики, съехавшие с насыпи в стоячую воду, и упавшая сторожевая вышка. Ему нужен был ответ от Фокси, но он не получил его. Он снова начал двигаться, и снова воцарилась тишина, ни ветер, ни облако не защищали его. Тепловая дымка была его другом.

То, что мы пришли сюда, было совершено не от моего имени. То, что мы пришли сюда – танки, бомбы, пушки – это было совершено не от моего имени. Там, на севере, должен ли я был бросить это им в лицо? Я полицейский, Фокси, а не гребаный солдат ... Пожалуйста, дай мне ответ, который сработает.

Ему показалось, что он слышит Фокси, показалось, что отрывистый гнусавый голос рассказывает ему о пострадавших и реабилитационных клиниках, о гробах, которые везут на блестящих катафалках по Главной улице под палящим солнцем, или когда у бордюров лежит снег, или когда моросит дождь, отражая страдания. Это говорило ему о "национальных интересах" ... Он мог только надеяться, что дымка скроет его.

- Они ждут нас, Фокси, девчонка и парни ждут.

Корки указала вперед, мимо открытого пространства и мимо одинокого мужчины, который выслеживал свою цель. Она снова сфокусировала линзы. Бинокль обнаружил их.

Эбигейл Джонс увидела джип и два грузовика. Они были недалеко от того места, где первые две машины потеряли сцепление с песком. Она не увидела бы этого невооруженным глазом, но очки нарисовали сцену у нее перед глазами. Группа людей стояла вокруг раненого, но новые войска, добравшиеся до этого места, не остановились, чтобы помочь, а просто задержались достаточно надолго, чтобы получить общее направление бегства и преследования. Она могла различить различную форму, хороший камуфляж и различное вооружение. Она узнала три пусковых установки РПГ-7 и пулемет. Она повернулась к Корки и приподняла бровь.

‘ Это КСИР, мисс, Революционная гвардия, а не сброд. Но вы знали это, мисс.

Позади нее раздалось ее имя, голос Шэггера. Она вскочила на ноги. Он указал вдаль, на тропу, которой они пользовались. Вдалеке солнечный свет отражался от ветрового стекла салона BMW, который они съехали с трассы на мелководье. Поднялась пыль. Там было три или четыре пикапа, грубо выкрашенных в оливково-зеленый цвет, и среди них "Лендровер". У двух пикапов к перекладинам позади кабин водителей были прикреплены пулеметы. Ее губы, должно быть, поджались, и, возможно, она тихо выругалась. У Шэггера был для нее ответ.

‘ Это иракская армия, вероятно, из эль-Курны, и у них тяжелая огневая мощь. Мы находимся между молотом и наковальней, мисс, или между молотом и наковальней.

Она сказала, что в воздухе были Черные Ястребы, что мало что значило. Она дрожала, не могла унять дрожь и больше не была уверена.

До Мансура дошла истина. Тишина позволила ему собраться с мыслями. Истина победила его усталость и голод, жару высокого солнца, и он осознал всю чудовищность своей неудачи. Он видел, как Инженер, которого ему было приказано защищать, покинул дом со своей женой, чтобы тайно уехать за границу и отправиться в путешествие, где, если бы о его планах стало известно, он был бы уязвим для нападения. Он также видел человека в камуфляже, которого вытащили из воды и который сопротивлялся допросу. Он не мог оправдать свою неспособность предупредить высокопоставленных чиновников сразу после поимки. Кто поймет его мотивы? Он сомневался, что во всем Ахвазе или от одного конца гарнизонного лагеря до другого он смог бы найти хоть одного человека, готового сказать, что его действия были разумными, учитывая давление, с которым он столкнулся.

Он был похож на собаку, которая ищет кролика по запаху. Нашел его, удерживал, потерял и снова искал. Он не мог видеть его. Яростный свет издевался над ним. Часто он готов был поклясться на Книге, что видел движение в кучах и бугорках грязи, которые тянулись в стороне от него. Он выстрелил еще три раза и услышал только свист пули.

Человек, на которого он охотился, уничтожил его. С таким же успехом он мог разоблачиться и помочиться на ботинки Мансура. Наступила дневная жара, и мерцание земли внесло еще большую сумятицу. Он опустился на колени. На минуту, не больше двух, он потерял след. Здесь земля представляла собой сухую пыль, и ему пришлось искать место – не больше пиастра, – где корка была сломана. Он проследовал по новой линии и незаметно приблизился к возвышенности, на которой ждали две тяжелые белые машины. Он увидел там женщину, юбка которой развевалась на ветру, а мужчины, все в одинаковых футболках, стояли вокруг нее.

Они указали куда-то за его спину, и когда он обернулся и увидел приближающуюся растянутую линию оцепления, он понял, что у него осталось мало времени.

‘ Вы были очень терпеливы. Консультант наклонился вперед, поставив локти на стол, и вгляделся в лицо своего пациента. ‘ Немногие из тех, кто консультируется со мной, способны сравниться с вами в терпении, но не многие. Я подробно объяснил размер опухоли, где она расположена, с чем она соседствует и важность этих областей с точки зрения речи, подвижности и качества жизни. Вы слушали и не перебивали. За это я благодарен. Вы поймете, что мой долг разъяснить вам эти вопросы. Теперь я могу завершить.

Он улыбнулся. Это был первый раз, когда он позволил себе проявить какое-либо проявление своего профессионального мнения. Он увидел, как у нее отвисла челюсть.

Я бы использовал то, что мы называем гамма-ножом – проще говоря, это хирургическая лучевая терапия, – чтобы удалить проблемную зону под общим наркозом. Это метод, который мы с хорошими результатами использовали в Германии".

Муж схватил ее за руку и, казалось, ссутулил плечи.

‘Ничто не является надежным и ничто не гарантировано. Успех основан на навыках и опыте. Достаточно сказать, что мы с оптимизмом смотрим на хороший результат. Когда меня вызвали отсюда, когда я объяснял наш диагноз, я хотел услышать мнения других людей, которым я предоставил доступ к снимкам. Их мнения в целом совпадали с моими. Мы можем сделать операцию. Альтернатива в том, что вы умрете в течение двух месяцев.

Почему он упорствовал? Гораздо проще сказать, что операция больше не является возможным вариантом, и предложить пациентке отправиться домой и провести оставшиеся дни со своей семьей. Ему нельзя было возразить. Но в ней было что-то великолепное, что пленило его. Он считал ее мужа ублюдком с крысиной мордой и сторонником режима, но лицо этого человека было мокрым от слез.

Завтра мы начнем необходимые предоперационные обследования, и я полагаю, что смогу получить доступ к хирургическому времени в университетском медицинском центре в Гамбург-Эппендорфе в течение недели".

Будь это немка, она, вероятно, протянула бы руки, обхватила его щеки и поцеловала. Это случалось часто. Выражение лица этой женщины оставалось стоическим, а ее пальцы по-прежнему лежали сцепленными на коленях. Он считал ее красивой. Возможно, она стала платой за его брак и стоила ему места в высшем эшелоне любекского общества. Другие сейчас сидели бы в его приемной, проявляя, возможно, меньше мужества.

Если вы позвоните моей секретарше сегодня днем, она сообщит вам расписание. Нам понадобятся подробности о том, как будет рассчитываться счет, и мы представим вам разбивку расходов. Тем временем вам следует надеяться, что погода прояснится и вы сможете насладиться старым кварталом города, но не стоит слишком обременять себя. Я провожу вас до вашей машины.

Он встал. Мужчина – инженер, делавший бомбы, которые убивали и калечили солдат вдали от их домов, – рыдал как ребенок, но она была спокойна.

Отлив отступал, и на пляже виднелась влажная полоска песка. Он стоял там, где было сухо, и мог видеть мили вдоль береговой линии ... как и в тот день. Именно здесь граница проходила вдоль реки Дассовер-Зее и ее побережья, затем пересекала полуостров в узком месте, оставляя Привалль на западе, Розенхаген и Потенциц на востоке. Он спустился с песчаных дюн, ныне являющихся природным заповедником: Naturschutzgebiet – Betreten verboten. Затем проволока, минные поля и баррикады пересекли пляж и ушли далеко в воды Любекербухта. Это был день раннего лета, с резким ветром, но чистым солнечным светом.

Его привел пастор.

Лютеранский священник был одет в джинсы, клетчатую рубашку с открытым воротом и тяжелые сандалии, в то время как молодой Лен Гиббонс был одет в серые брюки, легкие броги и спортивную куртку в спокойную елочку. Это было приглашение пастора. Он хочет увидеть вас еще раз, увидеть человека, на которого он работает, которому он доверяет. Двоюродный брат его друга - пограничник, и это устроено, но вы не должны подавать никакого сигнала, и вы увидите его очень недолго, но для него это будет как если бы вы коснулись руки. Они прогулялись по пляжу и подошли к забору, где он обрывался в грязную балтийскую воду. Над этим участком возвышалась сторожевая вышка, а в бухте стоял патрульный катер. Это был пляж натуристов, и они гуляли среди колышущихся грудей и сморщенных членов пожилых мужчин и видели, как охранники за забором или на вышках щелкали фотоаппаратами; ходила шутка о том, что запасы порнофильмов в лагере охранников невелики. Они были единственными одетыми людьми по свою сторону баррикад.

На дальней стороне каждый человек был одет в форму и вооружен, на них выли большие собаки, и Гиббонс увидел его. Может быть, на полминуты, на расстоянии около трехсот ярдов, из зарослей дрока за дюнами вышла молодая, хрупкого телосложения фигура и направилась к морю в сопровождении охранника. Антилопа остановилась у самой ватерлинии и посмотрела в сторону заграждений, затем отвернулась. Гиббонс и пастор снова встретились с натуристами, и молодой офицер SIS почувствовал себя связанным со своим активом, более доверчивым.

Два месяца спустя пришло сообщение о том, что требуются новые услуги курьерской службы, и Гиббонс обратился к своему начальнику отдела с заявлением от имени агента. Были предоставлены контакты. По меньшей мере трое, из-за наивности Гиббонса и отсутствия должной осмотрительности его начальства, были мертвы, и их жизни закончились бы неприятно. Этот опыт заставил Лена Гиббонса– выжившего благодаря хватке ногтями, сражаться так, как с ним сражались. На первом месте в классе ему объяснили ценность безжалостного применения политики его правительства. Никакие сантименты не вторгались в его профессиональную жизнь, никакие угрызения совести были недопустимы. Мораль? Он бы не знал, как это пишется.

Так холодно. У его ног лежала старая, выщербленная железнодорожная шпала, к которой были прибиты тяжелые цепи. Это была бы крошечная часть подводной системы, с помощью которой восточногерманское государство пыталось защитить себя. Жалкие люди, вычеркнутые из истории ... За одиннадцать лет до того, как сюда приехал Лен Гиббонс, юный пловец международного класса с востока Аксель Митбауэр – бегун на 400 метров вольным стилем – зашел в воду на побережье, намазав свое тело вазелином, и проплыл пятнадцать с половиной миль, прежде чем достиг покачивающегося буя в Любекской бухте. Гиббонс всегда воспринимал эту историю как доказательство превосходства своей страны, своей веры, своего призвания. Он все еще чувствовал это так же сильно, как и тогда, когда в последний раз был на этом пляже много лет назад. Он никогда не проявлял патриотизма открыто, но ему было приятно находиться в команде победителей.

Ветер хлестал его. Под ногами хрустели красивые ракушки. Он посмотрел на свои наручные часы. Возможно, это уже произошло или вот-вот произойдет. Он подумал, что пришло время отправиться домой. Он преуспел. Это был триумф, и немногие внутри цикла признают его таковым. Хорошо было оказаться на этом месте неудачи, когда был разыгран успех.

Deutsche Presse-Agentur

Lübeck 24.11.2011 09.12

Полиция сообщает о стрельбе со смертельным исходом в кампусе медицинской школы университета.

Двоюродный брат услышал это в новостях местной радиостанции – специально для этого он включил радио в машине. ‘Это мой мальчик’, - пробормотал он. Он проигнорировал табличку "Не курить" в машине, закурил сигариллу и поехал немного быстрее по широкому шоссе. Он чувствовал себя хорошо – как после лучшего секса или приличного ужина – и оставался на станции, чтобы узнать последние новости.

Deutsche Presse-Agentur.

Lübeck 24.11.2011 09.29

Очевидцы из медицинской школы университета города Любек, внесенного в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО, сообщают о двух погибших и одном раненом в результате нападения с применением огнестрельного оружия возле нейрохирургического отделения учебной больницы. Подтвержденный факт смерти - Штеффен Вебер, консультант больницы, который был застрелен на ступеньках здания. Неизвестный боевик скрылся с места нападения. В настоящее время полиция оцепила территорию больницы.

Обмен был произведен, транспортные средства поменялись – одежда и оружие должны были вернуться в Берлин для утилизации, - и Друг осторожно, не превышая скорости, поехал к паромному порту по дороге в Травемюнде. Он знал этих людей, имел с ними дело более чем за тридцать лет своей трудовой деятельности. Он был на периферии команд, которые отправились в Бейрут для убийств из мести после Мюнхенской олимпиады, и тех, кто поражал цели в Северной Африке, Риме, Париже, Лондоне и Дамаске. Он бы сказал, что может читать чувства людей, стреляющих с близкого расстояния, независимо от того, стреляют ли они из пистолетов или взрывают бомбы дистанционно. Этот был экстраординарным. Мужчина рядом с ним был тих, расслаблен и пару раз зевнул. У него не было никаких признаков того, что он провел плохую ночь на раскладушке в приемной местной синагоги. Это было по радио, попало в сводку новостей и прервало передачу о подготовке к Рождественской ярмарке и надежде на подъем экономики города.

- Они еще не говорили о нем.

‘ Они узнают. Дай им время.

Deutsche Presse-Agentur

Lübeck. 24.11.2011 09.43

Представитель полиции Любека сообщил, что Штеффен Вебер, консультант по нейрохирургии, был объявлен мертвым на месте происшествия после того, как был застрелен на ступеньках здания, где находился его офис. Также, по ее словам, был убит иностранный гражданин, имя которого пока не названо, а водитель из посольства Ирана в Берлине был ранен, но травм, угрожающих жизни, не было. Считается, что неизвестный боевик сбежал с территории больницы на коммерческом черном фургоне Nissan, которым управлял сообщник.

Она сидела на жестком стуле в коридоре. Тела ее мужа и консультанта находились за вращающимися дверями. Дважды она пыталась нарушить их, и дважды ей мягко, но твердо отказывали во входе. С ней никто не заговаривал. Если она и заговаривала с ними, ее языка не понимали. Многие спешили мимо, и вращающиеся двери распахивались для них, но не для нее. Там были полицейские, врачи в халатах, медсестры. Ей не предложили ни чая, ни кофе, ни воды. О ней забыли. Мимо нее прошла женщина в сопровождении мужчин в форме и бюрократов в костюмах. Она была блондинкой с дорогим лицом. Нагме предположила, что она жена человека, который пытался, но безуспешно, защитить ее мужа. У нее болела голова в том месте, где были растрепаны волосы, а на лице и руках была кровь, но, казалось, никто этого не замечал.

Deutsche Presse-Agentur

Lübeck, 24.11.2011 09.58

Представитель полиции подтвердил, что жертвами стрельбы на территории университетской медицинской школы стали эксперт по нейрохирургии Штеффен Вебер, женатый, имеющий одного ребенка, и иностранный гражданин, предположительно иранец мужского пола, который сопровождал свою жену из здания после консультации с доктором Вебером. Водитель посольства Ирана был дважды ранен, когда пытался помешать боевику скрыться. На другой стороне улицы в момент стрельбы находился двадцатитрехлетний Манфред Хартунг, студент: ‘Двое мужчин и женщина спустились по ступенькам из дверей. Они улыбались, сияли, смеялись. Водитель ожидавшей их машины открыл даме заднюю дверцу, и невысокий молодой мужчина в рабочем комбинезоне положил лопату на тротуар и шагнул вперед. Я видел, что он держал пистолет. Он целился в мужчину, который держал женщину за руку, но другой попытался выставить свое тело на линию огня. Стрелявший выстрелил четыре раза. Две пули попали в того, кто, как я теперь знаю, был врачом, а когда он упал, еще две были выпущены в мужчину, который был с женщиной. Первый повалил мужчину на ступеньки, и женщина упала на него, но стрелок одной рукой откинул назад ее волосы, приставил оружие ко лбу мужчины и выстрелил снова. Водитель встал на пути стрелявшего и был застрелен с близкого расстояния. Это было очень быстро, как в кино, и я сомневаюсь, что это длилось больше пятнадцати секунд. Это было убийство. Стрелявший не побежал, а быстрым шагом направился вверх по дороге, и фургон увез его прочь".

Речь шла о сокращениях, небольших аккуратных сокращениях бюджета, от которого зависела его империя. В офисе генерального директора были отдел кадров, финансов, зарубежных представительств и закупок, и они придирались к расходам. Вотчины были защищены, и ... У него был текст на телеэкране, который висел на стене за спинами руководителей его отдела. Политики требовали экономии, но опасались власти, которой он пользовался. Если бы он допустил утечку информации о том, что национальной безопасности угрожает кража денег, толпа в Вестминстере капитулировала бы. Он играл в игру, прошел через все процессы. Что-то было бы предложено, но не так много. Они касались зарубежных поездок – бизнес–классом или в грузовике для перевозки скота, - и он прочитал текст, сообщающий об инциденте в отдаленном городке на севере Германии. Ему было достаточно сопоставить суммы: три плюс три равнялись шести.

Прикончи ублюдка, Лен, - сказал он, и голова понимающе склонилась. Гиббонс, которого всегда описывали как ‘надежную пару рук’, справился с поставленной задачей и, возможно, получит небольшой удар гонга за долгую службу, но не более того, и в этом офисе не будет собрания с поздравлениями, отражающимися от стен, и без энергичного рукопожатия. Это было невозможноотрицать, и так бы и продолжалось, но он почувствовал дрожь возбуждения, и его кровь потекла быстрее. Вопрос закрыт, дело завершено. Он выключил экран телевизора. Хороший исход.

- Мисс, нам крышка?

Это не тот вопрос, на который Эбигейл Джонс нужно было отвечать. Чертовски ясно. Она напряглась, чтобы лучше слышать. В ее ушах зазвучали звуки. Легкий ветерок трепал ее волосы, пышность юбки, шарф на шее и слегка шелестел в радиоантеннах "Паджеро". Хардинг зашелся в приступе кашля. У Хамфиста была привычка, когда росло напряжение, похлопывать ладонью по рукояти своего оружия и отбивать ритм. Корки пинал камни, которые находил на набережной. Некоторые разлетелись рикошетами, а несколько попали в пуленепробиваемые борта "Паджеро". Шаггер едва слышно запел гимн – должно быть, он выучил его в детстве в церкви на валлийском.

Хэмфист снова спросил: ‘Мы облажались, мисс? Если да, то что мы можем с этим поделать? Скажем так, мисс, я не собираюсь отдаваться в руки толпы впереди или сзади. Никаких шансов, мисс.

Эбигейл Джонс подумала обо всех женщинах в SIS, о тех, кто обладал властью - ходил взад и вперед по коридорам, бегал трусцой во время полуденного перерыва, кого трахали линейные менеджеры и начальники отделов, чтобы быстрее продвигаться по служебной лестнице, кто участвовал в семинарах и аналитических центрах и кто хотел ответственности. Они бы попотели ради этого и раздвинули ноги, чтобы получить это. Она не искала этого, и это упало ей на колени. ‘Где вы, девочки, когда вам нужно разделить нагрузку?’ Более важный: где был Барсук? Первостепенной важности: где был вертолет?

"Почти облажался, но все еще немного расслаблен".

Она прислушалась, не появится ли "Черный ястреб", но не услышала его. Она знала, что он приближается, была в воздухе и имела координаты. Она также знала, что экипаж должен был пилотировать спецподразделения, выполнять сложные задачи, иметь опыт эвакуации, но этого пока не было заметно.

‘Минимальная поблажка, но небольшая. Ты это имел в виду, Хамфист, насчет того, чтобы не заходить в клетку?

Она не знала, где он, как далеко продвинулся вперед. Не знала, как далеко ему еще предстоит зайти. Иранцы, которых ее парни назвали КСИР, находились в линии оцепления и прорывались. Они были примерно в четырехстах ярдах от нее, ее мальчиков и двух "Паджеро". У них была хорошая огневая мощь – ее команда не могла сравниться с вооружением – и они неуклонно приближались к одинокому мужчине в оливково-зеленой форме с офицерскими мигалками, который выслеживал Барсука.

Барсука не было ни видно, ни слышно. У нее был мощный бинокль, и у Мальчиков тоже. У них также были натренированные глаза для наблюдения за землей и за малейшими изменениями, производимыми движением. Эбигейл его не видела. Не было ни Шэггера, ни Корки, ни Хэмфиста, ни Хардинга, у которого было лучшее зрение из всех. Он как будто исчез, зарылся в землю и исчез. Линия оцепления подошла к офицеру. Она не могла понять, что было сказано, но увидела, что разыгралась маленькая эпизодическая роль: авторитет потерян, звание утрачено, унижение выставлено напоказ. С ним заговорили – линия прервалась – и он не поднял головы. Возможно, он пробормотал что-то в ответ. Рука более старшего офицера провела по лицу, и в ней был бы выхвачен пистолет. Ее линзы показали серые или белые вспышки выпадающих зубов, затем капли крови. Его снова ударили, он упал на колени и пинал ногами. Как бы это было в ее собственной компании? Если бы ей не удалось вернуть Барсука домой и Фокси, если бы их показали по государственному телевидению – живыми или мертвыми – и если бы правительству пришлось извиваться и приносить извинения, что бы это было? Не пинали, не теряли зубы, не били пистолетом, а бросили на шею, стерев из памяти. Она была бы – для тех, кто знал – культовой фигурой, вызывающей насмешки и ненависть. Возможно, лучше, чтобы тебя пнули.

–Мисс, их клетка не для меня. – Хамфист произнес это отстраненно, как будто с каждой минутой ее значимость уменьшалась.

Она посмотрела им в лица. Лицо Хардинга было бесстрастным, он ничего не сказал ей. Корки избегала встречаться с ней взглядом. Шэггер пробормотал этот чертов гимн.

‘ Мы могли бы поехать через всю страну? Вопрос не был риторическим: она не знала ответа.

Раздался хор голосов, но самым четким был голос Хардинга: ‘Мы не можем, мэм. Спускайтесь, обходите огневую мощь перед нами и продвигайтесь на иранскую территорию. Повернешь направо или налево, и мы упремся в воду. Мы не прошли бы и полумили, а они бы уничтожили машины с тем оружием, которое у них есть. Это была бы война со стрельбой, и не на территории по нашему выбору ... И это ничего не дало бы по той причине, по которой мы здесь – ради парней, Барсука и Фокси. Если вы оглянетесь назад, мэм, то увидите, что перспективы еще хуже.

Позади было самое трудное место, наковальня.

Подъемная дорога, по которой они приехали, была перегорожена иракскими машинами. За установленными пулеметами стояли люди, и она могла видеть слои ленточных боеприпасов, освещенных солнечным светом. Это было оружие пятого калибра, и "Паджеро" не смогли бы упасть в грязь и пережить такую атаку. Они были примерно в двухстах ярдах позади нее и мальчиков. Местные жители, местные войска ненавидели частных охранников. Возможно, у них и были приличные отношения со своими наставниками в американской или британской армии, но рядовых, не подчиняющихся гражданским или военным законам, ненавидели. Был произведен единственный выстрел из винтовки. Она пригнулась, затем сосредоточилась. Офицер в развязной позе, расставив ноги и выставив вперед бочкообразную грудь, стоял перед капотом "Лендровера", держа в руках автомат, направленный на солнце. Предупреждение. Рядом с офицером, жестикулируя, стоял шейх, потерявший первоклассный седан BMW.

Она повернулась. Посмотрела в другую сторону. Вперед. Бойцы КСИР и их офицер были теперь ближе, а избитый, избиваемый ногами мужчина лежал в грязи далеко у них за спиной. На первый выстрел последовал ответ. Она услышала свист пули, пролетевшей высоко ... Между молотом и наковальней.

Она осмотрела землю, но не смогла его разглядеть.

Две силы и два выстрела. Ей нечего было сказать разумного, и она оставила своих мальчиков ждать ее молчания. Если бы их схватили, у нее был бы неплохой шанс не состариться ни в тегеранской тюрьме Эвин, ни в тюрьме Абу-Грейб в Багдаде. У мальчиков могло быть мало шансов когда-нибудь снова вдохнуть свежий воздух, особенно если Инженер упал в канаву и истек кровью, и особенно если члены племени из болотной деревни были убиты во время перестрелки с "Паджеро".

Она снова обыскала каждый проклятый камень, каждый сгнивший стебель тростника, белые кости буйвола и каркас лодки, обмазанный грязью. Она заметила движение и подумала, что это кролик. Кузнечный молот и наковальня приблизились – примерно на сто метров с каждой стороны от них. Она услышала скрежет, когда один из ее Парней взялся за оружие.

- Ради всего святого, мисс, что теперь?

Это было потому, что они вернулись за ним, за Барсуком. Это было потому, что Барсук отправился за Фокси. Она могла бы закричать это. Все эти чертовы сантименты, чушь о том, чтобы пройти лишний ярд, чтобы вернуть коллегу, обязательства в мире, в котором она не жила. Она втягивала воздух и кричала, что та чертова дыра, в которой они оказались, была их виной. Не следует возлагать вину на ее. Она прикусила его, прикусила язык зубами, почувствовала кровь на губах – и услышала их.

Большие лезвия описывали красивые круги, и двое приблизились, темные и быстрые, с профилем собак-убийц над последней линией насыпи. Здесь не было ни опор, ни телефонных проводов, свисающих со столбов. "Блэк Хоукс" могли находиться на высоте двадцати футов над землей, но не более сорока. У нее больше не было сил, и колени подогнулись. Когда "Блэк Хоукс" оказался над ними, она смогла разглядеть лица экипажа кабины, затем стрелков из люков. Они замедлили ход и немного накренились, затем завис, и она увидела, что один занял позицию по направлению к наковальне, а другой повернулся лицом к кузнечному молоту. В дополнение к огневой мощи из люков, на подвесках, подвешенных вперед под заглушенными крыльями, были ракеты. Камень остановился, а твердое место оставалось неподвижным.

Эбигейл Джонс дрожала и едва могла стоять прямо на сквозняке. Она сложила руки рупором и выкрикнула его имя.

Бесполезно.

Мальчики поняли ее намек. Они все закричали, пять слабых голосов на фоне грохота двигателей. У нее не было связи с пилотом, но она могла ясно видеть его через щиток кабины. Он указал на свои наручные часы и сильно постучал по ним, как будто это была не ярмарочная увеселительная прогулка и время было дорого. Роторы поднимали пыль.

Грязь и песок кружились вокруг них, попадали ей в рот и нос, прилипали к свободной одежде, прилипавшей к туловищу и ногам. Мальчиков тошнило, они кашляли, и вокруг них была завеса песка, грязи, обломков, камней, которые осыпали их лица. Занавес был достаточно плотным, чтобы она больше не могла видеть кувалду или наковальню. Она потеряла из виду скалу и твердое место. Она задыхалась, и ее крики стихли.

Он прошел сквозь занавеску.

Она не знала, откуда он. Он был низким, согнутым и шаркающим. Удар лезвий сбил его с ног. Первым к нему подбежал Шэггер – в десяти шагах от нее, теперь за занавеской, – затем Хардинг, который стащил головной убор. Он был огромен в костюме Джилли и, казалось, мало что понимал. Его глаза были остекленевшими и не узнавали друг друга. Сначала Эбигейл Джонс увидела босые белые ступни, торчащие из-под костюма, затем голову, склонившуюся на грудь Барсука. Корки без церемоний схватил ее, и один "Блэк Хоук" спустился. Салазки подпрыгнули один раз, и второй пролетел над ними. Корки держал ее за воротник, а другая его рука была у нее между ног, и она почувствовала, что находится в воздухе, подброшенная высоко вперед. Рука стрелка в перчатке втащила ее внутрь. Следующим шел Барсук, и команде пришлось потрудиться, чтобы поднять его. Он не помогал им и не сопротивлялся. За ним последовал Хамфист, затем остальные ... и они начали подниматься, круто. Ее внутренности опустились ниже колен. Прежде чем они тронулись с места – улетели в безопасное место – двое стрелков немного повеселились: они стреляли по "Паджеро", пока не вспыхнуло пламя и не повалил черный дым. Они быстро вышли.

- Он не отпускает его! - прокричал Шэггер ей в ухо, соревнуясь с мощностью двигателя. - Он не отпускает его. У него Фокси.

Хардинг прокричал ей в другое ухо: "Холодный, мертвый, его нет уже несколько часов, но он его не отпускает".

Она сказала с удивлением: "Все это время, через все это, нести его, уже мертвого, с тем, что преследовало его – это невероятно ... чудо".

Стрелок, на куртке которого было выбито имя "Дуэйн Шульц", передал ей наушники– и она услышала голос пилота. Они должны были пролететь над Басрой и направиться прямо в Кувейт. Она пожала плечами, это было не ее решение. Она повернулась в кресле и смогла заглянуть за фюзеляж и за скорчившееся тело стрелка. На Барсуке был костюм, и его руки были скрещены на груди. Через открытый клапан она могла видеть голову и руки Фокси, немного его плеч; она также могла видеть некоторые раны на его теле. Ответственность давила на нее, как и цена.

‘ Хорошо, что ты снова с нами, Барсук. Рад видеть вас обоих...

OceanofPDF.com

Глава 20

Он пришел рано и был сбит с толку. Это было почти то же самое, что быть военнослужащим национальной армии, новичком в своем корпусе, не смеющим опоздать на парад и стоящим у своей заправленной кровати со сложенными одеялами, ожидая, когда сержант вынесет их на строевую площадку. Дуг Бентли приехал пораньше, потому что не знал, сколько времени ему потребуется, чтобы добраться до города в такое время ночи. Он был сбит с толку, потому что никто из тех, кого он встречал или с кем разговаривал, похоже, не знал эту форму. Просто "Лучший нагрудник и таккер, Дуг, и все остальное снаряжение".

Было уже больше одиннадцати, и, если не считать ночи Британского легиона, Дугу Бентли давно пора было ложиться спать. Большинство пабов закрылось, китайцы вяло торговали, и последний автобус уже проехал. Он стоял за пределами Кросс-Киз, и было холодно, по-настоящему холодно, без всякой луны, о которой можно было бы говорить, при ясном небе и прогнозе сильных морозов. Он предусмотрительно надел под белую рубашку шерстяной пуловер, который делал его блейзер тесным, но лучше небольшой дискомфорт, чем быть замеченным, как он дрожит.

Примерно в то время, когда они пили чай, Берил приняла телефонный звонок и передала ему от их местного организатора. Это было все предупреждение, которое он получил. ‘ И, конечно, Дуг, только от тебя зависит, получится ли у тебя, но там будут и другие. Не спрашивай меня больше, потому что я ничего не знаю. Было принято важное решение поехать, даже если это означало оплату проезда на такси до дома.

Пришли другие, выглядевшие такими же потерянными, как и он сам, мужчины из Бата, Мелкшема, Фрома и Чиппенхема, двое из Суиндона и парень из Хангерфорда, который служил в кавалерии. Все они были в своих начищенных ботинках, обычных брюках и блейзерах, а в футлярах из кожзаменителя лежали их белые перчатки и штандарты. Ну, очевидно, что проезжал катафалк, но никто не знал ни названия на коробке, ни того, где он ее купил.

Он был рад компании, и их присутствие делало это реальным. Они, как всегда, выстроились в непринужденную очередь чуть дальше по улице от большого паба, напротив военного мемориала. Он не любил хвастаться своим невежеством, поэтому не расспрашивал коллег, но понимал, что все они были в одной лодке, когда ему задавали вопросы. Ответов было мало. Да будет так. Он проследил за действиями других и сложил свой шест, позволив штандарту свободно висеть. Он проверил, не помялся ли черный бант наверху, и начал слышать голоса. Если бы он немного наклонил голову и оглянулся на арочный вход в Кросс-Кис, то увидел бы выходящих людей.

Мужчина в костюме в полоску, в распахнутом верблюжьем пальто и фетровой шляпе, низко надвинутой на лоб, сказал: ‘Немного отстой, тебе не кажется, Боб? Вероятно, это нормально весенним утром, уж точно не ноябрьским вечером. Я полагаю, если это то, чего хотели, было правильно это сделать. Это принесет завершение. Это был хороший результат, достигнутый довольно низкой ценой ... Большего и желать нельзя’. Коренастый мужчина, стоявший рядом с ним, возможно, был, подумал Дуг Бентли, телохранителем. Он кивнул головой, волосы на которой были почти острижены, и, возможно, пробормотал: "Да, директор".

Они перешли дорогу, им пришлось подождать у старого салуна с громкоговорителями. Молодая женщина с распущенными золотистыми волосами, ярко освещенными уличным фонарем, припарковалась на Хай-стрит и трусцой направилась к Кросс-Киз. Она встретила мужчину в другом костюме, но помятом и с бесформенными брюками. - Это Лен, не так ли?

‘ А вы Эбигейл? Приятно познакомиться. Забавное старое место, но и забавный старый повод. Не поймите меня неправильно, я не против этого, просто это немного левосторонне, нерегулярно, как бы в глуши от проторенных дорог. Сколько прошло – неделя с тех пор, как ты вернулся?

"Долгая неделя".

-А коллега? - спросил я.

‘ Странно. Он был на ногах, когда заходил в вертолет, и не отпускал Фокси – ты помнишь, что это были Барсук и Фокси? – и разговаривал с ним, мягко и тихо, всю дорогу до Кувейта, долгий перелет даже на "Черном Ястребе". Когда мы приземлились, Барсука пришлось отделить от тела – оно было совершенно голым. Странно. Потребовались двое из моего сопровождения, чтобы заставить его освободить его. Труп передали на попечение посла, требовалось выполнить формальности. Мы должны были уволиться из sharpish, что и сделали. Мы вылетели первым лондонским рейсом, сразу после того, как он прошел медицинское обследование. Чего я ожидала? Что он сядет со мной, разложит свое рабочее кресло и уснет? Он перешел в Эконом-класс, и я никогда не видел его до Хитроу. Честно говоря, Лен, я мог бы выпить с ним в аэропорту, и мы могли бы поехать вместе в ... Боже, мы пережили трудные времена в трудном месте и в некотором смысле были вместе – не цитируй меня, или я придушу тебя, – но он прошел мимо меня в вестибюле и не сказал ни слова, как будто меня не существовало. Последний раз, когда я видел Барсука, он был на автобусной остановке, ожидая автобус – жутко.

Все прошло хорошо. По дороге у меня было время заскочить в магазин за марципанами, которые пригодятся в качестве подарка для дома и офиса. Потом поднялось облако пыли и исчезло. Полагаю, он знает, чем все это закончилось.

‘ Я не знаю, кто ему сказал, если вообще кто-нибудь сказал. Мы послали сообщение оппозиции.

- Передал четко и громко.

- Это будет услышано?

Важно то, что мы отправили это, и это причинит им боль и разобьет им нос. Я ценю это как оправдание.

‘ Хорошо. Где мы должны стоять? Это правильно, или нам следует быть на другой стороне?

‘ Где он, я полагаю. Но... Ты можешь в это поверить? Этот большой ублюдок зарезал меня в баре, он не узнал меня. Мы стоим рядом с режиссером, но под страхом смерти не разговариваем с ним. Мы не показываем миру, что знаем его. Я получил бокал шерри? Черт возьми, я получил. Получил ли я кивок и признание? Пока нет. Думаю, это было поводом для гордости.

- Я тебя поймаю.

Тот, кого она назвала Леном, перешел дорогу, теперь пустую, и занял место в дюжине шагов от режиссера. Глаза Дуга Бентли метнулись. У нее было миловидное лицо с искренним взглядом и выступающим подбородком. Ее щеки были красными, а веснушки живыми. На ней были старые джинсы и стеганый анорак, и каждые несколько секунд она откидывала волосы с лица. Он понял, что ей нужно побыть наедине с посторонними взглядами, и закурил сигарету.

Он посмотрел в другую сторону, вверх по Главной улице, а не вниз по ней, и увидел женщину. Он узнал ее. На мгновение у него перехватило дыхание. Увидел ее и задумался о ее блузке, о пуговицах спереди. Другая женщина спешила по Главной улице с двумя девочками, худенькими подростками, на буксире. Вот и все, что Дуг Бентли должен был усвоить – а за спиной Элли маячил парень ... Элли была одета в черное, а ее блузка была белой, но не застегнутой высоко. Он мог видеть украшение, которое она носила, и хотел посмотреть, но заставил себя не делать этого. Он был уверен, что пуговицы не в порядке.

Другая женщина подхватила: - Вы Элли?

- Это верно, и ты... ?

- Лиз– а это мои дочери. Это был не самый приятный развод, но сегодня днем мне рассказали, что происходит, – больше ничего не сказали. На самом деле мне ничего не сказали, кроме того, что я, возможно, захочу быть здесь. Я забрал девочек прямо из колледжа, и мы отправились в путь. Я пошел дальше, но это не значит, что я не помню хороших времен с ним, и я уважаю его. Примите мои глубокие соболезнования".

Спасибо тебе, Лиз, ты действительно добра. У меня нет ответов, и я даже не знаю, куда обратиться, чтобы получить их. Я совершенно опустошен. Он был таким замечательным человеком, таким заботливым и добрым. Все, что я чувствую, - это пустоту. Это Пирс из офиса, где я работаю, Минобороны, и он очень поддерживает меня. Фокси был таким щедрым человеком и его так любили. То, что здесь происходит, говорит мне о том, что он умер героем, и это меньшее, что ему можно дать, то, что он заслужил".

Так много нужно рассказать Берил, что она может не спать полночи. Маленький самодовольный мерзавец Пирс. Он стоял слишком близко к Элли. Прозвенел звонок. Леска Дуга дрогнула, выпрямилась, и нижний конец шеста вошел в кожаную прорезь над его гениталиями. Его руки, безупречные в перчатках, приняли нагрузку стандарта. Полицейский вышел на Хай-стрит и отрывисто махал машине, чтобы она проезжала и освобождала дорогу, как они всегда делали. Он мог видеть на другой стороне Хай-стрит женщин, главного и его помощника. К ним присоединились байкеры, и они затянулись сигаретами, которые светились в почти полной темноте. В верхних комнатах над "шеренгой коллег" Дуга Бентли и военным мемориалом загорелся свет. Дальше по тротуару шел мужчина в тяжелом клетчатом халате, пижамных штанах и домашних тапочках; женщина на другой стороне улицы была в стеганом халате, но подол ночной рубашки выглядывал наружу. На башне Святого Варфоломея и Всех Святых зазвонил колокол, и на улицу вышли еще люди. Город, казалось, просыпался. Тротуар напротив него был хорошо выровнен, в два ряда шириной и еще больше с его стороны, но ни репортеров, ни камер, ни грузовиков спутниковой связи, которые привезло телевидение.

Голубые огоньки поднимались вверх по холму, ярко вспыхивая. Он должен был миновать бар "Феоникс" и методистскую церковь, вход на веревочную площадку и фасад стоматологической клиники. Теперь он был бы на одном уровне с фургоном и лошадьми. Фары были на полицейском мотоцикле. У них были высокие стандарты. Дуг Бентли был рядом с сотрудником Canal Zoner, а за ним - пара из их ассоциации. Мужчина скользнул на место рядом с ним. Он быстро взглянул на него. Неряшливо одетый, что Дуг Бентли назвал бы неуместным, в старых кордовых брюках с гладкими вставками выше колен, футболке, ветровке и обычной акриловой шапочке-бини. Он не побрился. Полицейский мотоцикл поравнялся со штандартами и пополз дальше. Он снова посмотрел в сторону. Неправильно, что человек стоит близко к их шеренге, а его выгоняют, как бродягу. Синие огни медленно вспыхнули и осветили лицо. Он побледнел, и штандарт закачался. Лицо было обожжено, возможно, к нему приложили паяльную лампу. Там, где мякоть была сырой, а кожица содрана, были большие круги, покрытые блестящим кремом. Он подумал, что на мужчину напали комары или мухи. Лицо было изможденным. Подъехал катафалк.

Перед ним шел распорядитель похоронного бюро. У него был хороший шаг, и он размахивал тростью с привычной легкостью. Дуг Бентли узнал его по некоторым репатриациям при дневном свете. Эскорт был не таким, к какому он привык, ни полицейская машина, ни военный Range Rover, ни запасной катафалк, но, по сути, это было то же самое, и люди из Легиона сделали это реальностью, собравшись напротив, с толпами, которые встали со своих постелей, или с тем, что показывают поздно ночью по телевизору и в барах. Они опустили штандарты. Ему следовало бы опустить голову и смотреть на тротуар, но он мог немного наклониться, и это было бы незаметно. Он знал, кто это был – было бы идиотом, если бы не догадался. Лицо было изуродовано, как будто человек голодал, а морщинистые щеки запали. Он задавался вопросом, откуда взялось это название - ‘Барсук’. Шея у него была тощая, как у старика, а пальто болталось свободно. Мужчина по имени Барсук засунул руки в карманы и держал их там, в то время как по обе стороны улицы мужчины напряглись и стояли прямо. Дуг Бентли не чувствовал, что руки в карманах демонстрируют неуважение. Вероятно, они были настолько близки, что уважение было доказано.

Он мог заглянуть внутрь катафалка, но была видна лишь небольшая часть ящика. В обычное время на нем висел туго приколотый флаг Союза. Оно было бесформенным и замаскированным. Казалось, в него вплетены тысячи зеленых и черных, нежно-коричневых и песочных нашивок из материала. Грязь была очевидна, и пятна грязи, и ... Женщина, Лиз – первая жена - крепко прижимала к себе своих дочерей, вся в слезах, а Элли сошла с тротуара на дорогу и положила ладонь на стекло. Эбигейл отвернулась, как будто не могла сдержать слез и не хотела, чтобы об этом узнали. Лен выпрямился, а режиссер застыл по стойке "смирно". Его человек надел старый военный берет и отдал честь. Руку Дуга Бентли потянули вниз, и его штандарт затрясся. Он понял, что ему приходится поддерживать вес Барсука, и сделал это. Он думал, что этот человек настолько разбит, что ему следовало бы лежать на больничной койке, а не мерзнуть на улице Вуттон Бассет.

Палка взмахнула, ноги повернулись, цилиндр снова водрузился на голову распорядителя похорон, и он пошел. Катафалк последовал за ним.

Раздались негромкие возгласы, которые могли исходить от байкеров: "Молодец ... Молодец, приятель ... Молодец, мой мальчик ... Молодец".

Несколько человек захлопали.

Голос рядом с ним был мягким, чуть громче шепота: "Ни от твоего имени, Фокси, ни от моего".

Штандарты были подняты, и был отдан приказ опустить их. Он мог вынуть шест из гнезда, не опрокинув человека, но вес уменьшился. Он разделил древко на секции, свернул штандарт и убрал его. Он услышал короткие обрывки разговоров. Синие огни были дальше по улице и удалялись, и пока он наблюдал за ними, они, казалось, увеличивали скорость. Тротуары быстро расчищались, и по дороге раздавался рев "Харлеев", "БМВ" и "Триумфов" байкеров. Женщины шли рука об руку, возвращаясь в "Кросс Киз" и бар и ... Он потерял остальных, Эбигейл и Лена, директора, и телохранителя, которого нанял важный человек, и полицейского, регулировавшего движение.

Тот, кого он поддерживал, Барсук, пробирался сквозь редеющую толпу и шел плохо, как будто у него были большие волдыри. Казалось, он покачнулся, и свет на его спине померк.

Дуг Бентли наблюдал за ним, пока мог, затем направился к автостоянке за большим супермаркетом и библиотекой, где его должно было ждать такси. Он чувствовал, что был там, где бы это ни было, и что он пережил это, что бы там ни произошло, и был унижен тем, что был частью этого. Он представил себе песок, грязь и обжигающий жар.

Часы на башне пробили полночь. Начался новый день.

Мужчина ушел, как будто работа была сделана, и Хай-стрит опустела. Ночь сомкнулась над ним.

____________________________________________________________

© Сеймур Джеральд. Смерть, которую нельзя отрицать

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/smertxkotorujunelxzjaotricatx.shtml

Создан: 26/06/2026, изменен: 26/06/2026, 917k

Роман: Детектив, Приключения