# Собрание письменных произведений Стива Мартина

Стив Мартин

Содержание

Титульный лист

Авторские права

Введение

Публичное извинение

Писать легко!

Да, на моем Собственном Заднем дворе

Изменения в памяти после пятидесяти

Марсианский Зонд Обнаружил Котят

Дорогая Аманда

Шрифт Times Roman Сообщает о нехватке точек

Schrödinger’s Cat

Наверстываю упущенное из Прочитанного

ПРОДАВЩИЦА

Расписание "Плохих соседей"

Записываю Своих Друзей На Пленку

Природа материи и ее предшественники

Кувалда: Как это работает

Папарацци Платона

Побочные эффекты

Артист проиграл Zoloft

Как я присоединился к Mensa

Плохой Пес

Автор Отвечает

УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ МОЕГО ОБЩЕСТВА

Крикуны

Шипящий припадок

Бред

Я Люблю Свободно

Сто Величайших книг, которые я когда-либо читал

Закрытие

Ошибка Y3K

Слово из Слов

Узнать больше

Об авторе

Также Стивом Мартином


OceanofPDF.com


Авторское право (C) 2025 40 Share Productions, Inc.

Следующие статьи были первоначально опубликованы в журнале The New Yorker: Публичные извинения; Писать легко; Да, на моем собственном заднем дворе; Изменения в памяти после пятидесяти; Дорогая Аманда; Шрифт Times Roman объявляет о нехватке периодов; Записываю своих друзей на пленку; Кувалда: Как это работает; Папарацци Платона; Побочные эффекты; Как я присоединился к Mensa; Чушь собачья; Сто величайших книг, которые я прочитал; Ошибка Y3K

Следующее было первоначально опубликовано в журнале "Нью-Йорк Таймс": "Природа материи и ее предшественники"

Следующее было первоначально опубликовано в статье в "Нью-Йорк Таймс": Марсианский зонд обнаружил котят

Дизайн куртки от YY Liak. Фото куртки от Joe Pugliese / Августовский образ. Авторское право на куртку (C) 2025 от Hachette Book Group, Inc.

Hachette Book Group поддерживает право на свободное выражение мнений и ценность авторских прав. Цель авторского права - побудить писателей и художников создавать творческие произведения, которые обогащают нашу культуру.

Сканирование, загрузка и распространение этой книги без разрешения является кражей интеллектуальной собственности автора. Если вы хотите получить разрешение на использование материалов из книги (кроме как для рецензирования), пожалуйста, свяжитесь с нами permissions@hbgusa.com. Благодарим вас за поддержку авторских прав.

Grand Central Publishing

Книжная группа Hachette

Авеню Америк, 1290, Нью-Йорк, NY 10104

grandcentralpublishing.com

@grandcentralpub

ИЗ ЧИСТОГО БРЕДА

АВТОРСКИЕ ПРАВА (C) 1998, 1999 40 SHARE PRODUCTIONS, INC.

ОТ ПРОДАВЩИЦЫ

Авторские права (C) 2000 40 Share Productions, Inc.

ОТ УДОВОЛЬСТВИЯ СОСТАВИТЬ МНЕ КОМПАНИЮ

Авторские права (C) 2003 40 Share Productions, Inc.

Первое сводное издание: май 2025 года

Статьи из Pure Drivel были впервые опубликованы Hyperion в виде книги в 1998 году. "Продавщица" была впервые опубликована издательством Hyperion в 2000 году. "Удовольствие от моей компании" была впервые опубликована издательством Hyperion в 2003 году.

Grand Central Publishing является подразделением Hachette Book Group, Inc. Название и логотип Grand Central Publishing являются зарегистрированной торговой маркой Hachette Book Group, Inc.

Издатель не несет ответственности за веб-сайты (или их содержимое), которые не принадлежат издателю.

Бюро спикеров Hachette предоставляет широкий спектр авторов для выступлений на мероприятиях. Чтобы узнать больше, перейдите по ссылке hachettespeakersbureau.com или напишите по электронной почте HachetteSpeakers@hbgusa.com.

Книги издательства Grand Central Publishing можно приобрести оптом для деловых, образовательных или рекламных целей. За информацией обращайтесь к местному книготорговцу или в отдел специальных рынков Hachette Book Group по адресу: special.markets@hbgusa.com.

Автор с благодарностью принимает разрешение на перепечатку отрывков из следующих текстов песен и поэзии:

Авторское право на “Тепловую волну” (C) 1933, Ирвинг Берлин. Авторское право возобновлено. Международное авторское право защищено. Все права защищены. Перепечатано с разрешения автора.

“Я чувствую себя красивой” из Вестсайдской истории. Музыка Леонарда Бернштейна. Тексты песен Стивена Сондхейма, авторские права (C) 1956, 1957 от The Estate Леонарда Бернштейна и Стивена Сондхейма. Авторские права возобновлены. Leonard Bernstein Music Publishing Company LLC, Издатель Boosey & Hawkes, Inc., Единственный агент. Перепечатано с разрешения.

“Стихотворение о любви” Мика Говара (C) Мик Говар, использовано с разрешения автора.

Дизайн интерьера для печатных книг от Шерил Кобер.

Подана заявка на каталогизацию данных публикаций Библиотеки Конгресса США.

ISBN: 9780306835735 (твердый переплет); 9780306837890 (издание с автографом); 9780306837883 (издание с автографом B & N); 9780306835742 (электронная книга)

E3-20250408-JV-NF-ORI


OceanofPDF.com


Содержание

Обложка

Титульный лист

Авторские права

Введение

Публичное извинение

Писать легко!

Да, на моем Собственном Заднем дворе

Изменения в памяти после пятидесяти

Марсианский Зонд Обнаружил Котят

Дорогая Аманда

Шрифт Times Roman Сообщает о нехватке точек

Schrödinger’s Cat

Наверстываю упущенное из Прочитанного

ПРОДАВЩИЦА

Расписание "Плохих соседей"

Записываю Своих Друзей На Пленку

Природа материи и ее предшественники

Кувалда: Как это работает

Папарацци Платона

Побочные эффекты

Артист проиграл Zoloft

Как я присоединился к Mensa

Плохой Пес

Автор Отвечает

УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ МОЕГО ОБЩЕСТВА

Крикуны

Шипящий припадок

Бред

Я Люблю Свободно

Сто Величайших книг, которые я когда-либо читал

Закрытие

Ошибка Y3K

Слово из Слов

Узнать больше

Об авторе

Также Стивом Мартином


OceanofPDF.com

Ознакомьтесь с раздачами книг, обзорными обзорами, выгодными предложениями и многим другим.


Нажмите здесь, чтобы узнать больше.


OceanofPDF.com


Введение

Вся моя карьера основана на невероятной математике. В детстве я любил комедии и любил шторы (такие, какие бывают в театрах). Так что сложите эти две любви вместе, и вы увидите, что мне, возможно, хотелось бы встать перед занавесом и сыграть комедию. Занавес был всего лишь попыткой, потому что сначала я стоял перед кирпичными стенами, баскетбольными стойками и салатными барами.

Сначала мой материал был записан в голове или в сокращенном виде в сет-листе: “кошачьи наручники”, “кусочек свечи”. По мере того, как я повзрослел, написание существительных с глаголами стало необходимым. С самого начала у меня действительно была любовь к языкам. В старших классах романтический рассказ Сирано де Бержерака повергал меня в обморок, я надеялся, что тоже смогу в конце концов добиться расположения Роксаны хитрыми лингвистическими уловками.

Когда судьба перенесла меня с улиц Голливуда к письменному столу студии CBS в Лос-Анджелесе, мне пришлось писать целые предложения: “Дамы и господа, Джуди Коллинз!”

Для эскизов к "Часу комедии братьев Смозерс" (and Glen Campbell’s spinoff summer show and The Sonny and Cher Comedy Hour........................."

ВХОДИТ СОННИ

СЫНОК

Привет, Дорогая.

ДОРОГАЯ

Привет, Сынок.

Когда меня заставляли писать собственные сценарии — погодите, меня никто не заставлял, но если бы я хотел сняться в кино, мне было бы лучше, поскольку никто мне ничего не предлагал — нужны были настоящие, правдоподобные диалоги. Здесь я был определенно непригоден. В моей собственной жизни я почти не общался, будучи застенчивым и неразговорчивым (как мне казалось, поэтически), но черновик за черновиком "Придурка"и умелые ассисты каурайтеров в конце концов создали подобие человечности, пусть и преувеличенное.

Но сначала, вот частичная рутина из моего выступления:

Мне нужно купить пару кошачьих наручников, и я должен купить их прямо сейчас. Только маленькие, которые обвиваются вокруг маленьких передних лапок ... или, может быть, наручники из четырех, которые захватывают все четыре лапы. Но какая обуза:

Я узнал, что мой кот воровал у меня!

Когда я исполнял это с паузами, раздражением, возмущением и нарастающим гневом, все обретало смысл.

Однако, когда я начал писать предложения, сначала в эссе, я знал, что это совсем не то животное, что кошка в наручниках. Паузы, раздражение и негодование должны были присутствовать только в словах. Я не мог добавить: “— сказал он после паузы с выражением крайнего негодования”. Ясность и лаконичность ценились. Как и в комедии, я никогда не хотел, чтобы аудитория была потеряна. “Что знает читатель и когда он это знает, и если он это знает, то как долго он может это помнить?”

В конце концов я понял, что грамматика может быть моим другом, а не сдерживающим мои сильные эмоции. Если бы я хотел добиться расположения Роксаны, она должна была понять, о чем я говорю, а не говорить: “Подожди, возвращайся. А?”

Работы, которые я здесь представляю, завершены, но также представляют собой призрачную механику писателя в процессе работы.

ЧИСТЫЙ БРЕД

В книге "Чистый бред"— сборнике эссе из "Жителя Нью-Йорка—, я впервые попробовал себя в прозе, создав достаточно работы, чтобы чувствовать себя комфортно, применив к эссе свои навыки монтажа фильмов и пьес. Некоторые работы все еще кажутся актуальными — “Публичные извинения”, "Побочные эффекты" и “Дорогая Аманда", — хотя я бы доработал их, если бы у меня были силы. Я горжусь этими короткими пьесами, но они редко отклонялись от формата комикса, извращенной предпосылки и забавной линии. В моей следующей работе, "Продавщице", я осмелилась оставить позади утешающего друга художника, иронию (О, я не совсем это имела в виду).

ПРОДАВЩИЦА

Я начала писать "Продавщицу" после того, как рассталась со сложными романтическими отношениями и спросила себя: “Что только что произошло?” Книга представляет мое погружение в реку меланхолии. Она изображает римский ключ, но это не так. Она только замаскирована под него. На момент написания этой книги я был холост, и я исследовал не только свою собственную психику, но и психику других людей, как живых, так и литературных, по поводу романтики, расставаний и душевной боли. Книга объединяет множество ошибочных отношений - и их последующие уроки — в решение. История выдумана, но достаточно правдива, чтобы оправдать посвящение одному человеку.

Когда это было опубликовано, я ожидал отказа. В конце концов, комик никогда, никогда не должен писать что-то серьезное. Но ожидаемой резкой критики не последовало, и книга лишь слегка скрылась от негативной реакции. Те, кто сталкивался с подобными неровными ситуациями, говорили мне, что это помогло им понять причину их собственного тупика.

Строка из повести "Удовольствие от моей компании", опубликованной три года спустя, отвечает на вопросы, заданные Продавщицей:

Трудно понять, что человек, которого ты любишь, любит кого-то другого.

УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ МОЕГО ОБЩЕСТВА

Удовольствие от общения со мной началось, когда подруга, творческая подруга, предложила: “Тебе следует написать об ‘этом парне’”. Я точно знал, о чем она говорит. “Этот парень” был темной тенью комического образа, который я создавал на сцене, а иногда и в качестве комической предпосылки для общения с друзьями: безобидный лжец и скромный эгоист с его взглядами на жизнь, искаженными — о, давайте просто скажем это — болью. Книга была написана в тумане очередного краха, так что здесь юмор приправлен водой из рискованной реки меланхолии.

Эта книга предвосхищает и мою собственную жизнь. Ее конец - это мой конец. Если вы прочтете ее, то поймете почему.

Когда дело доходит до моих фильмов, выступлений на телевидении и вживую, я никогда не оглядываюсь назад. Почему, я почти не могу вам сказать, потому что я почти не понимаю этого. Лучшее объяснение заключается в том, что между зрителем и мной нет интерфейса. Подождите, неудачное слово, потому что там только мое лицо. В кино и на телевидении я всегда смотрю на свое лицо. Это я, и я не могу избежать себя. Но на странице нет лица. Есть слова, которые когда-то что-то значили для меня и, надеюсь, продолжают значить. Поэтому время от времени я буду возвращаться к написанным мной книгам, иногда читая их полностью, иногда открывая на странице и наблюдая, что всплывает. В отличие от исполняемых произведений, изобилующих спонтанностью, фальстартами и быстрым восстановлением сил, приговоры произносятся при неизменных обстоятельствах. Слова есть, потому что есть их соседи, потому что есть абзацы, потому что есть главы. И они не зависят от того, каким было мое сообщение в тот день. Нет, в моем письме нет усталых глаз или плохой прически. Когда я оглядываюсь назад на свои перформансы, я думаю, это было тогда. Даже костюмы устарели. Но, перечитывая эти несколько книг, я понимаю, что они все еще свежи для меня, и принимаю их как “Это все еще сейчас”.


OceanofPDF.com


ПУБЛИЧНОЕ ИЗВИНЕНИЕ

Глядя на Ист-Ривер из своей тюремной камеры и все еще баллотируясь на государственную должность, я понимаю, что в своей жизни совершил несколько поступков, за которые я должен публично извиниться.

Однажды я выиграл в лотерею в супермаркете, хотя двоюродный брат моего брата работал разносчиком коробок в этом самом магазине. Я хотел бы извиниться перед Safeway Food, Inc. и ее сотрудниками. Я хотел бы извиниться перед своей семьей, которая поддерживала меня, и особенно перед моей женой Карен. Более мудрого и преданного супруга было не найти.

Когда мне был двадцать один год, я курил марихуану каждый день в течение одного года. Я хотел бы извиниться за следующие пятнадцать лет приступов тревоги и фобий, связанных с наркотиками, включая ощущение, что, когда Эд Салливан представил Уэйна и Шустера, он на самом деле сигнализировал моим родителям, что я под кайфом. Я хотел бы извиниться перед моей женой Карен, которая все еще верит в меня, а также перед Ассоциацией производителей марихуаны Долины Напа и ее филиалами за любое смущение, которое я, возможно, причинил им. Я также хотел бы упомянуть небольшой инцидент, который произошел в отеле Holiday Inn в Ипсиланти, штат Мичиган, в то же время. Я лежал в постели в номере 342 и начал считать потолочные плитки. Поскольку комната была квадратной, это было несложное вычисление, занявшее не больше выходных. Приближался воскресный вечер, и я начал подсчитывать, сколько воображаемых потолочных плиток потребуется, чтобы покрыть стены и пол моей комнаты. Когда я выписывался из отеля, я легкомысленно сказал клерку, что потребуется тысяча двести девяносто четыре воображаемые потолочные плитки, чтобы заполнить весь номер.

Две недели спустя, пытаясь побить рекорд по количеству последовательных прослушиваний “American Pie”, я понял, что включил реальные плитки в подсчет воображаемых плиток; мне следовало вычесть их из общей суммы. Я хотел бы извиниться перед персоналом отеля Holiday Inn за любые неудобства, которые я, возможно, причинил, перед замечательными людьми из Universal Ceiling Tile, перед моей женой Карен и двумя моими детьми, у которых задержка роста.

Несколько лет назад в Калифорнии я впервые съел моллюска и сказал, что на вкус он “как гонада, обмакнутая в моторное масло”. Я хотел бы извиниться перед клубом моллюсков Боба и Бетти, и особенно перед Бобом, у которого, как я узнал позже, было только одно яичко. Я хотел бы извиниться перед официанткой Джун и ее партнерами, а также перед собакой семьи ДеПол, которая пострадала от содержимого моего тошнотворного желудка.

Есть несколько случаев сексуальных домогательств, за которые я хотел бы извиниться:

В 1992 году я брал интервью у некой мисс Анны Флойд на должность секретаря, когда мои брюки случайно спали до лодыжек, когда я случайно спросил: “Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное раньше?” Несмотря на то, что я имел в виду свой новый карманный магнитофон, я хотел бы извиниться перед мисс Флойд за любое огорчение, которое могло причинить ей это недоразумение. Я также хотел бы извиниться перед людьми из Pocket Tape, их партнерами и перед моей семьей, которые поддерживали меня. Я хотел бы также извиниться перед компанией International Hardwood Designs, на пол которой упали мои штаны. Особенно я хотел бы извиниться перед моей женой Карен, чье постоянное понимание наполняет меня смирением.

Однажды на Гавайях у меня был секс со стодвухлетним самцом черепахи. Трудно спорить, что это было по обоюдному согласию. Я хотел бы извиниться перед черепахой, его семьей, отелем "Кахала Хилтон" и примерно сотней посетителей уличного кафе отеля "Хилтон". Я также хотел бы извиниться перед моей верной женой Карен, которой пришлось пережить последующую публикацию новостей в разделе “Также отмечено” еженедельника Женского клуба Санта-Барбары.

В 1987 году я посетил бар-мицву на Манхэттене в белых габардиновых брюках, белых лакированных тапочках, синем блейзере с золотыми пуговицами и кепке для яхтинга. Я хотел бы извиниться перед еврейским народом, Государством Израиль, моей семьей, которая поддерживала меня, и моей женой Карен, которая пережила мои семнадцать романов и троих внебрачных детей.

Я также хотел бы извиниться перед Национальной ассоциацией содействия улучшению положения цветных людей за то, что назвал ее членов “цветными людьми”. Мои извинения были бы неполными, если бы я не упомянул мою новую жену Нэнси, у которой розоватый оттенок кожи, и двух наших детей, у которых белый цвет кожи.

Наконец, я хотел бы извиниться за то, что спонтанно выкрикнул слово “Дикари!” после проигрыша шести тысяч долларов в рулетку в казино Choctaw Nation Casino and Sports Book. Когда я рос, использование этого слова в нашей семье было близко к гавайскому aloha, и я использовал его в казино, чтобы выразить “до новой встречи”.

Продолжаем кампанию!


OceanofPDF.com


ПИСАТЬ ЛЕГКО!

Писательство - один из самых простых, безболезненных и приятных способов скоротать время во всех видах искусства. Например, прямо сейчас я сижу в своем розовом саду и печатаю на своем новом компьютере. Каждая роза представляет собой историю, поэтому я никогда не теряюсь в догадках, что написать. Я просто заглядываю глубоко в сердце розы, читаю ее историю и записываю ее, печатаяна машинке, что мне все равно нравится. Я мог бы печатать “kjfiu joewmv jiw” и получал бы от этого такое же удовольствие, как от ввода слов, которые на самом деле имеют смысл. Я просто наслаждаюсь движением своих пальцев по клавишам. Иногда, это правда, агония посещает голову писателя. В такие моменты я прекращаю писать и расслабляюсь с чашечкой кофе в моем любимом ресторане, зная, что слова можно изменить, переосмыслить, поиграть с ними и, конечно же, в конечном итоге опровергнуть. Художники не могут позволить себе такой роскоши. Если они пойдут в кафе, их краска высохнет и превратится в твердую массу.

МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ, МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ, МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ

Я бы порекомендовал писателям жить в Калифорнии, потому что здесь они могут любоваться голубым небом в перерывах между разглядыванием сердцевины розы. Мне жаль писателей — и среди них есть довольно известные, — которые живут в таких местах, как Южная Америка и Чехословакия, где, я полагаю, становится довольно тоскливо. Этих писателей легко узнать. Их книги часто депрессивны и наполнены болезнями и негативом. Если вы собираетесь писать о болезнях, я бы предположил, что Калифорния - подходящее место для этого. Карликовость никогда не бывает смешной, но посмотрите на результат, когда с ней разобрались здесь, в Калифорнии. Семь счастливых гномов. Можете ли вы представить семь гномов в Чехословакии? В лучшем случае вы получите семь меланхоличных карликов, семь меланхоличных карликов без парковочных мест для инвалидов.

ЛЮБОВЬ ВО ВРЕМЯ ХОЛЕРЫ: ПОЧЕМУ ЭТО ПЛОХОЕ НАЗВАНИЕ

Я признаю, что “Любовь во время ...” - пока отличное название. Ты читаешь, ты счастлив, это о любви, мне нравится, как там появляется слово время, что-то приятное в ассоциации любви и времени, почти как новое слово, lovetime: приятное, приятнейшее чувство. Внезапно появляется ужасная холера. До этого я был счастлив. “Любовь во времена сочащихся язв и гнойничков" - вероятно, более раннее, отвергнутое название этой книги, написанной в кишащем крысами домике на дереве в олд-Смит-Короне. Этому писателю, кем бы он ни был, не помешала бы пара недель по тихоокеанскому дневному времени.

Я провел небольшой эксперимент. Я решил взять следующий обескураживающий отрывок, который, без сомнения, был написан в каком-то депрессивном месте, и попытаться переписать его под влиянием Калифорнии:

Большинство людей обманывают себя парой верований: они верят в вечную память (о людях, вещах, деяниях, нациях) и в возможность исправления (поступков, ошибок, грехов, несправедливостей). И то, и другое - ложная вера. На самом деле верно обратное: все будет забыто, и ничего нельзя будет исправить. (Милан Кундера)

Сидя в своем саду, наблюдая, как пчелы перелетают с цветка на цветок, я прокручиваю в голове приведенный выше абзац. Появился следующий новый абзац:

Я чувствую себя красивой,

Такая хорошенькая,

Я чувствую себя красивой, остроумной и сообразительной.

Кундера был просто слишком многословен. Иногда клавиша Удаления - твой лучший друг.

ПИСАТЕЛЬСКИЙ ТУПИК: МИФ

Писательский тупик - причудливый термин, придуманный нытиками, чтобы у них был предлог употребить алкоголь. Конечно, писатель может застрять на какое-то время, но когда это случается с настоящими авторами, они просто выходят и получают ”как сказано“. Альтернатива - наняться в качестве ”как услышали от", таким образом, присвоив себе все заслуги. Также гораздо легче писать, когда у вас есть с кем “пообщаться”. Это тот, с кем можно посидеть в комнате и обменяться идеями. Хорошо, если фамилия человека, с которым вы решили попрыгать, Сэлинджер. Я знаю одного французского писателя начала двадцатого века, чьи инициалы были MP, которому мог бы пригодиться хороший попрыгунчик. Если бы он это сделал, его титул мог бы быть более правильным “Вспоминая прошлое”, а не неуклюжим, которое он использовал. Другой трюк, который я использую, когда у меня кратковременная остановка, практически надежен, и я с удовольствием передаю его вам. Перейдите к уже опубликованному роману и найдите предложение, которое вам абсолютно нравится. Скопируйте его в свою рукопись. Обычно это предложение естественным образом приводит вас к следующему предложению; довольно скоро у вас начнут возникать собственные идеи. Если они этого не сделают, перепишите следующее предложение. Вы можете смело использовать до трех предложений чужой работы — если только это не друзья; тогда вы можете использовать два. Шансы быть разоблаченным очень малы, и даже если это так, тюремного заключения вам не грозит.

СОЗДАНИЕ ЗАПОМИНАЮЩИХСЯ ПЕРСОНАЖЕЙ

Ничто так не поднимет настроение вашему творчеству, как запоминающийся персонаж. Если там есть запоминающийся персонаж, читатель будет постоянно возвращаться к книге, брать ее в руки, вертеть в руках, взвешивать и подбрасывать в воздух. Вот пример джазового подъема, который могут предложить яркие персонажи:

Несколько парней стояли вокруг, когда вошел этот парень.

Теперь вы на пути к созданию запоминающегося персонажа. Вы представили его как парня, и вместе с этим у читателя сложатся все представления о том, что такое парень. Скоро вы оживите своего персонажа, используя прилагательное:

Но этот парень не был обычным парнем, он был красным парнем.

Этот персонаж, рыжий парень, теперь всплыл в воображении читателя. Он полноценный человек, с надеждами и мечтами, как и читатель. Особенно если читатель - красный парень. Теперь, возможно, вы захотите присвоить персонажу черту характера. Вы можете сообщить читателю о черте характера одним из двух способов. Сначала просто назовите эту черту характера — например, “Но этот рыжий парень отличался от большинства красных парней, этому рыжему парню нравились фраппе”. Другой основан на действии — попросите красного парня подойти к бару и заказать фраппе, как в:

- Что будешь, рыжий парень? - спросил я.

- Я буду фраппе.

Как только вы освоите эти две концепции, яркое написание персонажей в сочетании с прилагательными, вы окажетесь на пути к тому, чтобы стать следующим братом Шекспира. И не забудьте сохранить авторские права на любые ваши идеи, которые могут быть оригинальными. Вы же не хотите, чтобы вас застали беспомощно стоящим в стороне, когда ваш знакомый “красный парень” подходит к бару в рекламе фраппе.

НАПИСАНИЕ ДИАЛОГА

Многие очень хорошие писатели испытывают страх, когда им приходится писать так, как на самом деле говорят люди. На самом деле это довольно просто. Просто снизьте свой IQ на пятьдесят и начните печатать!

ПРЕДМЕТ ИССЛЕДОВАНИЯ

Поскольку тем очень мало, я привел несколько для писателей, которые, возможно, страдают в более мрачных краях. Запишите некоторые из них и просматривайте в течение суицидальных зимних месяцев:

“Обнаженные воинственные трусики”: хорошее сексуальное название с большим обещанием.

Как насчет книги о диете, в которой говорится, что ваши свободные радикалы не приводят к кетозу, если ваш уровень инсулина не повышен за счет углеводов?

Что-то о том, что волны на пляже все прибывают и прибывают, и насколько это потрясающе (я чувствую запах бестселлера).

“Видения меланхолии из быстро мчащегося поезда”: Какой-то иностранный писатель прямо сейчас бросается к своей клавиатуре, готовый колотить по ней, как Горовиц. Однако это название представляет собой фальшивую цепочку слов, не имеющих смысла, и отправит вашу бедную книгу в “Вычурный” раздел журнала Barnes and Noble, где — угадайте, что? — она будет томиться, останется без внимания и умрет.

СЛОВО, КОТОРОГО СЛЕДУЕТ ИЗБЕГАТЬ

"Дагнаббит" никогда не поможет вам завоевать Букеровскую премию. Потеряйте это.

ПУБЛИКУЮСЬ

У меня есть одно наблюдение относительно издателей: какими бы ни были их местоимения, им нравится, когда вы называете их “крошками”.

Теперь, когда мы это установили, вы готовы “пообщаться” со своим издателем. Допустим, ваш любимый автор - Данте. Позвоните издателю Данте и скажите, что хотели бы пригласить их обоих на обед. Если ассистент скажет что-то вроде “Но Данте мертв”, проявите сочувствие и скажите: “Пожалуйста, примите мои соболезнования”. Оказавшись за обедом, помните, что никогда нельзя быть капризным. Издателям нравятся энергичные, счастливые писатели, хотя это впечатляет - внезапно медленно взмахнуть рукой над обеденным столом, опрокидывая все тарелки и еду на пол, при этом крича: “Sic Semper Tyrannis!”

ДЕМОНСТРАЦИЯ НАСТОЯЩЕГО ПИСЬМА

Легко говорить о писательстве, а еще проще это делать. Смотрите:

Зовите меня Измаил. Здесь, в горном городке Килиманджаровилле, было холодно, очень холодно.(C) Я услышал звон колокола. Он звонил. Я тоже точно знал, по ком он звонил. Звонили по мне, Измаилу Твисту,(C) рыжему парню, который любит фраппе. [Примечание автора: Теперь я застрял. Я подхожу к розе и заглядываю в ее сердцевину.] Правильно, Ишмаэль Твист.®

Наконец, я не могу переоценить важность убедительного заключительного предложения.


OceanofPDF.com


ДА, На МОЕМ СОБСТВЕННОМ ЗАДНЕМ ДВОРЕ

На прошлой неделе в Лос-Анджелесе я поняла, что купальня для птиц в моем саду - работы Рафаэля. Я проходил это тысячу раз; то же самое делали многие продюсеры, актеры, руководители и, время от времени, сценаристы тагалонга. Никто никогда не упоминал атрибуцию “Рафаэль”. На самом деле, никто из моих гостей вообще не потрудился приписать это, что меня удивило, поскольку они тратят так много времени на обсуждение этого. Когда я пытаюсь перевести разговор на свои фильмы, выступления на телевидении и свои ранние работы, все, что я слышу в ответ, это: “Какая очаровательная купальня для птиц”. Для меня это еще одно доказательство того, что купальня для птиц - это произведение Рафаэля: от нее просто невозможно отвести взгляд.

Много говорилось о том факте, что Рафаэль никогда не ваял. Это может быть правдой, но что менее известно, так это то, что он разработал множество птичьих предметов, которые мы сегодня считаем само собой разумеющимися, включая бельевую веревку и полировщик клюва. Купальня для птиц полностью вписывается в творчество мастера. Моя работа стилистически характерна для его работ, включая триангуляцию (перевернутую), психологически нагруженное негативное пространство и резную Мадонну с младенцем на руках, который выглядит на пятьдесят. Идентичные купальни для птиц присутствуют на тринадцати из его картин; есть портрет Рафаэля Вазари, изображающий купальню для птиц, и есть запись в его последнем дневнике, которая в переводе гласит: “Отправьте мою купальню для птиц в Глендейл”, где я купил ее на обмене.

В каждом человеке есть эксперт по искусству, и я уверен, что тот, кто в вас, хочет доказательств подлинности в наш век, когда каждый день Рембрандта ван Рейнса понижают до Рембрандта Да, конечно.

Есть два способа подтвердить подлинность произведения искусства: ученость и интуиция. Что касается стипендий, вы можете себе представить, что мой экземпляр "Рафаэля для чайников" теперь хорошо изучен в моих поисках аутентификации. Но мне нужно было найти новоявленного Беренсона, чтобы вбить последний гвоздь в крышку гроба конфирмации. В телефонной книге Лос-Анджелеса указаны два рафаэлевских стипендиата, хотя у одного есть код города Мауи. Были приглашены оба, и они единодушны в своем заключении: один за, один против. Такого рода исследования что-то доказывают, но они никогда не приведут вас к последней миле; именно интуиция каждый раз подтверждает атрибуцию. Сколько раз я сидел в своем саду с беспроводным телефоном, потягивая ледяной коктейль "Прозак" и "Халкион", не обращая внимания на шедевр, который стоял передо мной? Однако каждый пережил тот момент, когда наш внутренний цензор ускользает, громкость шума в голове уменьшается, и мы понимаем, что сидим перед купальней для птиц Рафаэля. Это ниспадающий покров уверенности, который падает с небес и накрывает вас.

В тот момент я решил, что есть только один способ окончательно подтвердить свою интуицию перед остальным миром. Я бы посетил могилу Рафаэля, который похоронен в Пантеоне в Риме, и пообщался с самим великим мастером. (Я выделяю Пантеон курсивом, потому что из-за своей дислексии я прочитал его как Парфенон и потратил деньги на поездку в Афины. Я предлагаю изменить название для одного из них, чтобы избежать путаницы. В конце концов, это же не река, а аэропорт; они оба здания.)

Входя в Пантеон, человек не может не испытывать чувства благоговейного трепета. Посмотрев налево, можно увидеть священное имя Песто, справа - ряд пап и подражателей папе. К сожалению, они похоронены не в алфавитном порядке, поэтому найти Рафаэля было непросто. Я пару раз перескакивал через него, потому что, очевидно, у него была фамилия, и это сбивало меня с толку. Простите меня, но если я ищу могилу Либераче, я хочу, чтобы она была зарегистрирована под именем Либераче, а не Владзиу Валентино и т.д. Мадонна, обратите внимание.

Я стоял перед склепом, где Рафаэль пролежал последние четыреста пятьдесят лет. Прежде чем я расскажу вам следующую часть, я должен немного рассказать вам о Пантеоне. У него самый большой в мире куполообразный потолок. Куполообразный потолок может иметь большое значение в мире архитектуры, но в мире шепота он определенно никуда не годится. Все возвращается к вам в три раза громче, и даже ваша дикция становится более четкой. Поэтому, когда я прошептала: “Ты приготовил мне купальню для птиц?” - все присутствующие услышали меня, кроме Рафаэля, который был мертв. - Ты приготовил мне купальню для птиц? - снова прошептала я, уже громче. Через несколько минут ко мне подошел мужчина в плаще и сказал: “Да, но Широкоплечий Мужчина хочет зеленую лужайку”. Затем он вручил мне конверт с пятьюстами миллионами лир и ускользнул.

Голос Рафаэля донесся до меня с ответом лишь несколько часов спустя, когда я сидел в кафе неподалеку от Пантеона, потягивая синтетический кофе с низким содержанием жира, смешанный с легальным (в Италии) производным ксанакса и кваалуда. Голос исходил прямо из Пантеона и направлялся через площадь туда, где я сидел. Рафаэль, который сейчас, должно быть, на небесах и, следовательно, имеет доступ практически ко всему, использовал итальянский, но снабдил его субтитрами на диалекте, на котором говорили только мы с сестрой, когда нам было пять. Это подтверждало, что купальня для птиц принадлежала ему и что он хотел, чтобы все знали, что он не гей.

Купальня для птиц Мартина, как ее теперь называют некоторые ученые — сначала я возражал, — все еще находится в саду, хотя за ней круглосуточно следит вооруженный охранник по имени Чарли (по выходным он свободен), который мне начал нравиться. Я не совсем уверен, что он знает, что охраняет, но, учитывая парад академиков, он должен понять, что это не сыр. Его работа, помимо защиты купальни для птиц от кражи, заключается в том, чтобы держать птиц подальше. Это сложно, потому что для птицы купальня для птиц - это купальня для птиц, будь то работы Рафаэля или отдела сада Сирса.

Несмотря на то, что поступило несколько предложений, я не собираюсь продавать Рафаэля. Я даже не собираюсь упоминать об этом своим гостям, если только не почувствую, что это меня к чему-то приведет. Я полагаю, если я увижу, что кто-то смотрит на это так, как будто на него только что опустили стрелу, я отведу его в сторону и введу в курс дела. Я скажу им, что они находятся в присутствии мастера, что они соприкасаются с силой веков и что они заслуживают чрезмерно употребляемого, но все еще значимого обозначения “чувствительный тип”. Затем я попрошу их откинуться на спинку моего шезлонга, созданного Гогеном, и наслаждаться видом. Откуда я знаю, что это работа Гогена? Так и есть. Я просто знаю, что это так.


OceanofPDF.com


ИЗМЕНЕНИЯ В ПАМЯТИ ПОСЛЕ ПЯТИДЕСЯТИ

Скучно? Вот способ, которым сет, в котором больше пятидесяти человек, может легко убить добрых полчаса:

1. Возьмите ключи от машины в правую руку.

2. Левой рукой позвоните другу и подтвердите дату обеда или ужина.

3. Повесьте трубку.

4. Теперь поищите ключи от своей машины.

(Чтобы получить ответ, обратитесь к здесь и переверните книгу вверх ногами.)

Провалы в памяти, которые происходят после пятидесяти, нормальны и в некотором смысле полезны. Есть определенные вещи, о которых лучше забыть, например, о том, как однажды папа не похвалил тебя, и теперь, сорок лет спустя, тебе приходится пересчитывать плитки в ванной — сначала кратно трем, затем кратно пяти и так далее, — пока они не станут ровными, иначе ты не сможешь выйти из душа. Память избирательна, и иногда она выбирает 1956 и 1963 годы и все. Такие провалы в памяти не обязательно указывают на более серьезную проблему со здоровьем. Правило таково, что если вы думаете, что у вас патологические проблемы с памятью, то, скорее всего, это не так. На самом деле, самый серьезный показатель - это когда ты убежден, что с тобой все в порядке, и все же люди иногда спрашивают тебя: “Почему ты здесь в пижаме на церемонии награждения в Центре Кеннеди?”

Допустим, вы только что позвонили своему лучшему другу Джо и пригласили его на предстоящую вечеринку по случаю дня рождения, а затем, спустя несколько минут, перезваниваете ему и снова приглашаете на ту же вечеринку. Это не означает, что вы “проигрываете”, или “играете не с полной колодой”, или “не все там есть”, или что вы “едите дирижаблями”, или “очищаете яйцо от скорлупы”, или “заглядываете в свой разум и ничего там не находите”, или какие-либо унизительные эпитеты, которые говорят о людях, очищающих пустой банан. Однако это означает, что, возможно, Джо больше нет в списке вещей, которые вы собираетесь запомнить. Это вина Джо. У него должно быть более запоминающееся имя, например, El Elegante.

Иногда бывает забавно посидеть в своем саду и попытаться вспомнить кличку своей собаки. Вот как: просто следите за ушами, называя имена домашних животных наугад. Это отличное летнее развлечение, особенно в сочетании с "Назови эту жену" и "Кто я?". Эти игры на самом деле укрепляют память и упрощают решение таких сложных задач, как “Я мочусь в шестой раз за этот час или в седьмой?” На это, конечно, легко ответить по крошечным карандашным пометкам, нанесенным в течение дня.

Заметка для себя: Напишите статью о восковом налете.

Если у вас есть врач, которому за пятьдесят, разумно обратить внимание на изменение профиля его памяти. Нет ничего более сбивающего с толку, чем пациент и целитель, смотрящие друг на друга через смотровой стол, недоумевая, зачем они здесь. Следите за тем, чтобы стетоскоп не был прикреплен ко лбу или портфелю. Следите за приветствиями, такими как “Привет ... тебе”. Будьте обеспокоены, если во время поиска вашего файла он продолжает называть вас “плохим мальчиком”. Мужчинам следует насторожиться, если во время осмотра вашей простаты врач вдруг скажет: “Извините, но я вас знаю?”

Существует несколько теорий, объясняющих проблемы с памятью, связанные с возрастом. Одна из них заключается в том, что мозг переполнен: в нем просто слишком много данных для вычислений. Легко понять, если вы осознаете, что имя вашего учителя в третьем классе все еще занимает много места, не говоря уже о тексте песни “Volare”. Одно из решений для мужчин постарше - взять всю лишнюю информацию, крутящуюся в мозгу, и загрузить ее в недавно увеличившийся желудок, где достаточно места. Это освобождает мозг для хранения релевантной информации, например, о особенно трудных днях недели. Другое решение - регулярно принимать гинкго билоба, экстракт азиатского дерева, память о котором настолько неизгладима, что однажды оно выследит и убьет всех людей, которые его ели. Настоятельно рекомендуется, чтобы при приеме гинкго билоба на флаконе была этикетка таблеток памяти. Нет ничего более неловкого, чем смотреть на флакон гинкго билоба и думать, что это реликварий испанского исследователя.

Итак, подводя итог, отложение воска - это проблема, с которой сталкивается каждый из нас. Только хорошее сильное моющее средство, используемое один или два раза в месяц, избавит нас от унижения в виде окаменевшей желтой корки на нашей мебели. Опять же, я рекомендую очищающее средство на полимерной основе, не содержащее спирта, наносить влажной тканью. Удачи!

Ключи от машины у вас в правой руке. Пожалуйста, не забудьте перевернуть книгу правой стороной вверх.


OceanofPDF.com


МАРСИАНСКИЙ ЗОНД ОБНАРУЖИЛ КОТЯТ

Недавний полет зонда на Марс предоставил неопровержимые доказательства того, что красная планета населена примерно двадцатью семью трехмесячными котятами. Эти “котята” не рожают и не умирают, а навечно заперты в состоянии вечного котенка. Конечно, без дальнейших исследований ученые неохотно называют щебечущих маленьких созданий котятами. “Только потому, что они выглядят как котята и ведут себя как котята, еще не повод предполагать, что они котята”, - сказал один исследователь. “Футбольный мяч - это коричневая штука, которая подпрыгивает на траве, но было бы неправильно называть его щенком”.

Ученые сначала скептически отнеслись к тому, что существо, похожее на котенка, может существовать в разреженной атмосфере Марса. В качестве теста земных котят поместили в камеру, имитирующую марсианский воздух. Дневник этого эксперимента увлекателен:

• 6:00 утра: Котенок, кажется, спит.

• 7:02 утра: Котенок просыпается, мечется из одного конца клетки в другой без видимой причины.

• 7:14 утра: котенок взбегает по стенке клетки, прыгает на другого котенка без видимой причины.

• 7:22 утра: Котенок лежит на спине и бьет другого котенка без видимой причины.

• 7:30 утра: Котенок прыгает, останавливается, бросается влево, резко останавливается, взбирается на стену, цепляется две секунды, падает на голову, бросается вправо без видимой причины.

• 7:51 утра: Киттен разбирает первое предложение передовой статьи в ежедневной газете, которая находится в нижней части зала.

За исключением синтаксического анализа, все поведение является типичным поведением земного котенка. Операция синтаксического анализа, выполненная маленькой шариковой ручкой, считается аномалией.

Современная теория котенка предлагает несколько объяснений существования котят на Марсе. Первый, выдвинутый доктором Патрисией Кригер из Института Hey You Bub, предполагает, что котята появляются как везде, так и нигде одновременно. Другими словами, мы видим свидетельства существования котенка, но измерить его поведение - совсем другое дело. Как только ученые направляют свои приборы в сторону котенка, он исчезает только для того, чтобы позже быть найденным в другом месте, возможно, на верхней части штор. Другая теория, выдвинутая доктором Чарльзом Векслером и его дядей Тедом, предполагает, что любая вселенная, где существуют круглые предметы, от теоретических сфер до шариков для пинг-понга, обязательно подразумевает существование Котенка-Двигателя. Научный мир отреагировал, заявив, что понятие Котенка-Движителя не является предметом законных исследований и должно быть отнесено к псевдонаучному миру. Псевдонаучный мир отреагировал, заявив, что для того, чтобы что-либо действительно можно было назвать “псевдо”, необходимо по крайней мере три одобрения от независимых психов.

Некоторые предполагают, что враждебности марсианского климата должно быть достаточно, чтобы серьезно подорвать долгосрочные перспективы любого биологического вида. Однако слабость марсианской гравитации является преимуществом для представителей семейства кошачьих. Они способны прыгать почти в три раза выше, чем на Земле. Они могут забраться в два раза дальше по покрытому ковром столбу, а мяч с колокольчиком в нем закатится почти в три раза дальше. Это, по крайней мере, равно расстоянию, на которое взрослый пудель может закатить мяч носом.

Несмотря на то, что на Земле может существовать большой рынок вечных котят, большинство ученых сходятся во мнении, что человечеству не следует стремиться к дальнейшему участию. Однако есть те, кто считает, что, открыв этих существ, мы несем ответственность за то, чтобы “позабавить” их. Доктор Энос Моубри и его жена / двоюродная сестра Джейн, оба исследователи Чикагского института изучения животных Junebug, утверждают, что котят можно было бы должным образом развлечь четырьмя милями бечевки, разрезанной на четырнадцатидюймовые отрезки. Стоимость такого предприятия составила бы:

• Четыре мили бечевки: 135 долларов

• Сегментация строки: $ 8

• Пилотируемый зонд на Марс для доставки струны и покачивания ею: 6 триллионов долларов

К сожалению, работа доктора Моубри была в значительной степени отвергнута из-за неуместного использования им унизительного термина "кошечка.

В следующий раз, когда вы посмотрите на небеса, знайте, что среди множества звезд над головой есть бледно-красная точка под названием Марс, а на этой планете живут крошечные существа, чьи тоненькие голоса вот-вот будут оглушительно слышны на этой планете - мяуканье межгалактических масштабов.


OceanofPDF.com


ДОРОГАЯ АМАНДА

Дорогая Аманда,

Это будет последнее письмо, которое я напишу тебе. Я думаю, мы приняли правильное решение. Спасибо тебе за твою любовь. У нас был замечательный опыт за последние пять месяцев. Я хочу, чтобы ты знал, что время, проведенное нами вместе, останется во мне, в особом месте в моем сердце. Будет лучше, если мы не будем звонить или писать.

Люби всегда,

Джоуи

Дорогая Аманда,

Я позвонила тебе вчера вечером, потому что шла серия "Люси пай", и я знала, что ты захочешь ее посмотреть. В общем, пока я оставлял сообщение, я положил трубку и случайно набрал код для получения твоего сообщения. Извини за это. Кто такой Франциско? Просто любопытно.

Джоуи

Дорогая Аманда,

Я вспомнила, что у меня все еще остался твой набор из шести японских чашечек для саке, которые я купила для тебя во время нашей поездки в центр, и подумала, когда будет подходящее время завезти их. Ты можешь позвонить мне по обычному номеру, но, может быть, лучше в офис до семи, а потом попробуй машину, или я обычно бываю дома к семи сорока пяти. Я хотел бы вернуть их вам, поскольку знаю, что вы, должно быть, думаете о них. Это будет мое последнее письмо.

Суважением,

Джоуи

Дорогая Аманда,

Это было счастливое совпадение, что вчера вечером мой кот прыгнул на кнопку вашего быстрого набора, поскольку это дало нам возможность снова поговорить. Впоследствии мне было интересно, что ты имел в виду, когда сказал: “Все кончено, Джоуи, вбей это в голову”. Так много толкований. Просто любопытно. О, прошлой ночью я оказался на вашей улице и заметил желтый "Мустанг", которого, насколько я помню, никогда не было у вашего жилого комплекса. Это тот самый таинственный Франциско, о котором я слышал слухи? Ничего особенного. Просто любопытно. Я оставила одну из чашечек для сакэ у вашей входной двери; она случайно оказалась в моей машине. Что это была за громкая музыка?

С уважением,

Джоуи

Дорогая Аманда,

Это будет последнее письмо, которое я напишу тебе. Мне неприятно причинять тебе такую боль, но я встречаюсь кое с кем другим. Она бы тебе понравилась. Ее зовут Мариса — в ее имени столько же букв, сколько и у вас! Кстати, я слышал, что у Франсиско были или есть проблемы с налогами. Должен ли я встретиться с ним? Теперь я со всем этим покончил и был бы рад помочь. Также, небольшое предупреждение: латиноамериканки. Одной женщины никогда не бывает достаточно. Просто мысль.

Джоуи

P.S. У тебя есть моя красная ручка Pentel? Она мне действительно нужна. Напиши мне, когда получишь это.

Дорогая Аманда,

Это будет последнее письмо, которое я напишу тебе. Я очень расстроен тем, что ты сменила телефон без номера для пересылки. Все еще могут быть чрезвычайные ситуации, и у меня все еще есть твои модные вешалки с мягкой обивкой. Мариса расспрашивала меня о них на днях, и это было не весело. Они, вероятно, слишком дороги тебе, чтобы выбрасывать, поскольку мы купили их вместе на встрече по обмену в тот день, когда твоя мама была в восторге от меня, говоря, что я “приятный”. Пожалуйста, зайди и забери их; они серьезно портят мои отношения с Марисой. Хорошим временем будет любая среда после пяти, но не после семи, пятница в любое время, кроме обеда, понедельник подходит, а выходные - в любое время. Также вторник. Кстати, тут некто по имени Франсиско пытается знакомиться с девушками по Интернету. Хммм… Интересно.

Джоуи

Дорогая Аманда,

Завтра День Святого Валентина, и я надеюсь, вы не возражаете, если я выброшу эту записку вам в окно, так как почта будет приходить слишком медленно. Камень, к которому он привязан, привезен из нашего путешествия по пустыне! Мне интересно, не хотели бы вы встретиться на быстром ланче четырнадцатого — вы даже можете привести Франциско, если хотите; может быть, я смог бы помочь ему разобраться с его тяжелыми счетами за урологию. Мне нужно получить от тебя свои письма обратно, и не могла бы ты принести и это? Я могла бы принести вешалки, и еще я хочу, чтобы у тебя была фотография, на которой я прыгаю с парашютом обнаженной. Ты можешь дать мне знать в ближайшее время? Я жду снаружи, на лужайке.

Это будет последнее письмо, которое я напишу тебе.

Люблю тебя всегда,

Джоуи


OceanofPDF.com


ШРИФТ TIMES ROMAN СООБЩАЕТ О НЕХВАТКЕ ТОЧЕК

Представители популярного шрифта Times Roman, которые недавно объявили о нехватке точек, предложили другие замены — кавычки, восклицательные знаки и точки с запятой — до тех пор, пока кризис периодичности не будет преодолен такими людьми, как вы, которые, творчески управляя избыточной пунктуацией, возможно, смогут удовлетворить постоянный спрос на точки, интенсивное использование которых в последние десять лет не только в английском, но и практически во всех языках мира создает нагрузку для авторов повсюду, что порождает множество комментариев типа: " Что, черт возьми, я должен делать без своих точек?" Как я собираюсь писать? Разве это не ужасная катастрофа? Они что, сумасшедшие? Не приведет ли это к неправильному использованию других, менее интересных знаков препинания ???

“Наиболее уязвимы писатели, которые работают короткими, прерывистыми предложениями”, — сказал представитель, который добавил: “Мы пытаемся исправить ситуацию и предложили альтернативы, такие как умляуты, поскольку у нас много умляутов - фактически, больше умляутов, чем мы могли бы использовать за всю жизнь; не забывайте, что умляуты действительно могут оживить страницу своей тонкой симметрией, часто останавливаясь на середине слова, когда буквы расходятся по обе стороны, и могут не только указывать на произношение слова, но и способствовать большей славе писателя”., потому что они причудливые, не говоря уже о том, что они даже выглядят как периоды, на самом деле неотличимы от периодов и заставят случайных читателей поверить, что в статье действительно есть периоды!"

Бобби Брейнард, писатель, живущий в изолированном домике в Монтане, который, по сути, единственный писатель, живущий в изолированном домике в Монтане, который не сошел с ума, сталкивается с дилеммой, типичной для писателей по всей стране: “У меня есть предложение, которое просто необходимо остановить; в настоящее время оно насчитывает шестнадцать страниц и выходит за дверь, и теперь оно такое неуклюжее, что я начинаю беспокоиться, что одного периода будет недостаточно, и мне понадобится по крайней мере два, чтобы окончательно покончить с ним, и если это не сработает, я заказал ружье для слонов по почте, и если я не получу его, я закажу ружье для слонов ”. у меня не могут быстро начаться месячные, мне придется это использовать ..." Журнал International Hebrew опубликовал это экстренное заявление: “В настоящее время у нас переизбыток ”отсталых периодов", и мы будем рады отправить немного мистеру Брейнарду или кому-либо еще, столкнувшемуся с кризисом!" период назад, чтобы ускользнуть от вас, в то время как момент а для другого взгляда, чтобы приговорить получение, является уловкой только

Озабоченность писателей выражена в этой короткой телеграмме:

Нехватка периода не должна продолжаться, прекращаться

Остановка -остановка должна привести к полной остановке

Мы должны решить это и остановить остановку-stoppage stop

Искренне ваш,

Том Стоппард

Излишне говорить, что на многоточие оказывается все большее давление ...

“Уверяю вас, — сказал представитель, - уверяю вас, что многоточие не - повторяю, не — просто три точки, соединенные вместе, и хотя некоторые авторы воспользовались многоточием ради точек, они крайне неэлегантны и неэффективны, когда используются для остановки предложения! ¿Точка с многоточием слишком слаба, чтобы остановить современное предложение, для чего потребовалось бы по крайней мере две точки с многоточием, оставляя третью точку стоять отдельно бессмысленно, без каламбура, и действительно, две точки в конце предложения выглядели бы как опечатка ... понимаете? И почему Times Roman так важен? Почему авторы не могут использовать некоторые из наших других, менее используемых шрифтов, таких как Goofy Deluxe, Namby-Pamby Extra Narrow или Gone Fishin ’? ” Фактически, наблюдается движение в сторону альтернативной пунктуации; рассмотрим Новую пунктуацию и культ самоубийств в южном Техасе, кредо которого звучит так: “Почему бы не попробовать какие-нибудь новые и непохожие типы пунктуации, а затем покончить с собой?” Обратите внимание, как легко распутываются эти запутанные эпиграммы из Шекспира:

Не каждое облако порождает бурю

Горацио, я мертв

Вспоминая эмбарго Albertus Extra Bold asterisk, введенное несколько лет назад, хочется надеяться, что кризис разрешится быстро, потому что жизнь с восклицательными знаками, какой бы захватывающей она ни казалась на первый взгляд, - это вообще не жизнь! Конечно, есть много других шрифтов, которые можно использовать, если кризис продолжится, но, честно говоря, с чем бы вы предпочли столкнуться, с Namby-Pamby Extra Narrow или с пышной сексуальностью Times Roman? Нехватка сама по себе может быть полезной, при условии, что она быстро закончится, поскольку она заставила, по крайней мере, этого автора ценить свой единственный свободный период, и я с большим уважением использую его сейчас.


OceanofPDF.com


SCHRÖDINGER’S CAT

Кошку помещают в коробку вместе с радиоактивным атомом. Если атом распадается, молоток убивает кошку; если атом не распадается, кошка живет. Поскольку считается, что атом находится в любом состоянии до того, как наблюдатель откроет коробку, кошка, таким образом, должна считаться одновременно мертвой и живой.

—ЭРУВИН СCК ПАРАДОКС, 1935 г., Г.

WITTGENSTEIN’S BANANA

Банан летит первым классом из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Двое ученых, по одному в каждом городе, разговаривают по телефону о банане. Поскольку оно движется по отношению к своему существительному, референт слова банан никогда не занимает одно место, а все, что не занимает одно место, не существует. Таким образом, banana прибудет в аэропорт Кеннеди без лимузина в город, даже если бронирование было подтверждено в Лос-Анджелесе.

УГОЛЬНЫЙ БРИКЕТ ЭЛВИСА

Барбекю - это приготовление сосисок в герметичном помещении. Поскольку древесный уголь потребляет кислород, целостность брикета нарушается. Наблюдатель, катающийся на американских горках, проголодается по сосискам, но его выбросят из машины, когда он встанет и крикнет: “Элвис, купи мне хот-дог”.

БАНДЖИ-ШНУР ОТ ШЕФ-ПОВАРА БОЯРДИ

Трос банджи одним концом прикреплен к нейтрино, а другим - к вибрафону. Затем нейтрино разгоняется до скорости света, в то время как вибрафон сбрасывается с моста через Оклендский залив. Шнур растянется до бесконечной тонкости, нейтрино распадется, а вибрафон будет разбит откатывающейся банджи. И все же наблюдателю, стоящему на берегу, покажется, что он слышит второй фортепианный концерт Чайковского в исполнении дяди Немо шеф-повара Боярди.

ДОЖДЕВИК САКАГАВЕИ

Льюис и Кларк любуются дождевиком Сакагавы. Льюис, после шести месяцев, проведенных в дикой местности, хочет носить дождевик, даже когда нет дождя. Кларк хочет, чтобы Сакагава продолжал носить его, и не хочет иметь дело с Льюисом, который, возможно, мог бы надеть шляпку и начать гарцевать. Однако наблюдатель, оглядывающийся назад из двадцать первого века, найдет это совершенно нормальным.

НЕ-ЯБЛОЧНЫЙ НЕ-ШТРУДЕЛЬ APOLLO'S

Представьте себе Аполлона, бегущего задом наперед по кольцам Сатурна, держа в руках горячее блюдо с яблочным штруделем. В другой вселенной, связанной только червоточиной, находится ложка ванильного мороженого. Ванильное мороженое будет неумолимо двигаться к червоточине и попадет на штрудель. Тем не менее, во многих странах к обмену женами по-прежнему относятся неодобрительно.

ВЕДРО СЛИЗИ ДЖИМА ДЭНДИ

Джим Дэнди помещен в трехмерный лабиринт. Его штаны завязаны на лодыжках и наполнены песком. Каждый раз, когда он перемещается в другое измерение лабиринта, он должен пересмотреть фильм "Титаник", сначала с одной звездой, затем с двумя звездами, затем с тремя, ни разу не упомянув о его кассовых сборах. Если он завершит лабиринт, то сможет развязать штанины, и рассыпавшийся песок превратится в трофей для боулинга, который Джим Дэнди сможет забрать домой.

ДИЛЕММА ФЕЙНМАНА

Посетитель спрашивает официанта: “Что эта муха делает в моем супе?” Официант отвечает: “Похоже на удар на спине”. Тем не менее, если посмотреть на ту же сцену во время погружения в черную дыру со скоростью света, она будет выглядеть как ведерко для завтрака с Микки Маусом из тридцатых годов, за исключением того, что голову Микки заменили на пенни Линкольна.

СОЛНЕЧНАЯ ЛАМПА ДЖОРДЖА ГАМИЛЬТОНА

Джорджа Гамильтона высаживают в пустое арендуемое помещение рядом с солярием на обратной стороне Луны. В салон нет другого выхода, кроме как через наружную дверь, но если Джордж выйдет, это может означать опасное воздействие смертоносных гамма-лучей. Джордж мог бы открыть свой собственный солярий, прослушивая телефонные линии по соседству и принимая их клиентов. И все же Джордж поджаривается, когда выходит из арендованного помещения, используя отражатель для лица из серебряной фольги.


OceanofPDF.com


НАВЕРСТЫВАЮ УПУЩЕННОЕ ИЗ ПРОЧИТАННОГО

Я просматривал Литературное приложение "Таймс", когда наткнулся на статью о Джейн Остин, и понял, что никогда по-настоящему не листал "Смысл и восприимчивость". Это был недостаток в моем литературном образовании, который я больше не мог себе позволить, особенно с новой компанией, которую я держал. Я пошел в книжный магазин и купил книгу — увесистую! Я был в разделе классики, поэтому добавил "Джейн Эйр" (никогда не читал — странно), "Скотный двор и "Повелитель мух". Я чувствовал себя особенно благородно, поскольку каждый из них - это фильм, который мог бы сэкономить мне кучу времени.

Я открыл "Смысл и восприимчивость" и пролистал страницы задом наперед. Пока мне это нравилось. Я прочитал последний абзац. Это было здорово! Мне захотелось прочитать титульный лист. Я был заинтригован, поэтому перешел к началу. Там было написано: Смысл и восприимчивость. Честно говоря, мне было немного скучно. “Смысл и...” было прекрасно. Но, я не знаю, это просто замедлилось для меня на “Sensibility”. Я отложил это в сторону.

Я взял "Скотный двор". Мне было интересно, но книга показалась короткой. Слишком короткая, чтобы ее можно было пролистать. Если я собираюсь читать книгу, я хочу, чтобы она была длинной. Я хочу, чтобы это разворачивалось методично, как карта заправочной станции. Но какой сюрприз: я прочитал последний абзац — блин, это отличная книга! Мне не терпелось прочитать название. Я раскрыла первые несколько страниц и сложила их обратно, готовая уткнуться в одну из классических книг. Я прочитала "Животное ...” и заснула. Минут через двадцать я проснулся и прочитал "Ферму”. Офигел. Отключился на два часа. Интересно, это из-за меня? Или эти книги не такие, какими их представляют?

Затем я взял "Повелителя мух". Честно говоря, он показался мне легким. Была ли дело в бумаге или в содержании? Я думаю, что проверка хорошей книги - это когда вы можете случайно открыть ее на любой странице и обнаружить, что вам интересно. Итак, я небрежно открыла обложку и наткнулась на первый набор форзацев. На них не было никаких надписей, только несколько мелких рисунков. Я знаю, что Голдинг - великий писатель и т.д., Но на самом деле, он не может так начинать книгу. С нуля? Совсем без слов? Только несколько рисунков? Пожалуйста, я читатель. Когда я сажусь за книгу, я хочу читать ее, а не смотреть на нее.

Однако каким-то образом я почувствовал удовлетворение. Я просмотрел три классические книги. В тот вечер на собрании моего книжного клуба, когда меня спросили, кто прочитал книгу за этот месяц, я наполовину поднял руку.

Мне пришла в голову мысль. Возможно, современные писатели ничуть не хуже так называемых великих. Возможно, когда я иду в книжный магазин, мне следует сделать нечто большее, чем просто зайти в раздел с новинками и поглощать их, помахивая над ними рукой. Возможно, мне следует дать им шанс и прочитать краткий обзор в одну строчку.


OceanofPDF.com


ПРОДАВЩИЦА


OceanofPDF.com


для Эллисон


OceanofPDF.com


Содержание

Введение

Джереми

Пятница Мирабель

Сплю с Джереми

Выходные

Понедельник

Вторник

Монотонность

Мистер Рэй Портер

Дата

Перчатки

Лиза

Второе свидание

Их Следующее Свидание

Разговор

Половой акт

Завтрак

Взрослая жизнь джереми

День благодарения

Посетитель

Девчачья Пятница

Вермонт

Июнь

Prada

НЬЮ-ЙОРК

LA

Свернуть

Благодарность


OceanofPDF.com


Когда вы работаете в отделе перчаток Neiman's, вы продаете вещи, которые больше никто не покупает. Эти перчатки не похожи на те, что продает "Трудолюбивый" L.L. Bean; они настолько изящны, что дама, носящая их, все равно может подобрать прямую булавку. Отдел перчаток примыкает к отделу модной одежды и на самом деле находится там для показа. Поэтому большую часть дня Мирабель проводит, прислонившись к стеклянной витрине, закинув одну ногу за спину и раскинув руки в стороны, опираясь ладонями о столешницу. В особенно неспешный день она может опереться на локти над витриной — хотя менеджеры определенно не предпочитают эту позу — и смотреть через стекло на кожаные и шелковые перчатки, которые лежат на витрине, как нетронутые, только что пойманные рыбы. Верхний свет отражается в стеклянной столешнице и смешивается с серым и черным цветом перчаток, создавая перламутровый вихрь, который иногда погружает Мирабель в неглубокий гипнотический сон.

В "Неймане" все молчат, как будто это религиозное место, и Мирабель всегда старается приглушить стук своих каблуков, когда она идет по гулкому мраморному полу. Если бы вы увидели ее, то по ее походке предположили бы, что она в любой момент может поскользнуться. Однако Мирабель ходит именно так все время, даже при уверенном трении о бетонный тротуар. Она просто так и не научилась до конца удобно ходить или держаться, что делает ее привлекательной тихоней. Для Мирабель кульминацией работы в универмаге является то, что она наряжается, чтобы идти на работу, поскольку дресс-код Neiman призывает ее быть образцом точности и стиля. Ее проблема, конечно, заключается в оплате одежды, которая ей нравится, но так или иначе, благодаря щедрой скидке для сотрудников и умению сочетать переработанное платье со свитером Armani со скидкой 50%, ей удается хорошо одеваться, не ограничивая свой бюджет.

Каждый день в обеденный перерыв она заходит за угол Беверли-Хиллз в кафе Time Clock, где ей предлагают обычный обед по символической цене. Один сэндвич, который всегда стоит три доллара семьдесят пять центов, гарнир и напиток, и она может сохранить свой счет чуть ниже предпочитаемого ею максимума в шесть долларов, который может вырасти почти до восьми долларов, если она выберет десерт. Иногда мужчина, чье имя она однажды услышала — кажется, Том, — бросает взгляд на ее ноги, которые красиво выделяются, когда она сидит за кованым железным столом, таким мелким, что ей приходится выставлять их углом к проходу. Мирабель, которая никогда не ставит себе в заслугу свою привлекательность, считает, что он реагирует не на нее, а скорее на что-то независимое от нее, например, на красивую линию, которую образует ее тонкая синяя юбка, пересекающая по диагонали белое бедро.

Остаток дня в Neiman's она наклоняется, сгибается или переставляет вещи, а случайные посетители вытаскивают ее из дневной замедленной съемки, пока, наконец, не заканчивается 6:00 вечера. Затем она закрывает кассу и подходит к лифту, ее верхняя часть тела напряжена. Она спускается на первый этаж и проходит мимо сверкающих парфюмерных прилавков, где продавщицы остаются еще целых полчаса после закрытия, чтобы принять опоздавших покупателей, и где к настоящему времени различные ароматы, которыми в течение дня обрызгивали ожидающих покупателей, скопились в воздухе универмага в виде слоев. Итак, Мирабель в возрасте пять-шесть лет всегда пахнет Шанелью № 5, в то время как кто-то в возрасте пять-два года всегда угощается более тяжелой Шанелью № 19. Эта ежедневная прогулка всегда напоминает ей, что она работает в Сибири Neiman's, в изолированном, не имеющем выхода к морю отделе перчаток, и она задается вопросом, когда же ее переместят по иерархии хотя бы в парфюмерию, потому что там, в энергичном, населенном мире косметики и ароматики, она сможет получить то, чего хочет больше всего на свете: с кем-то поговорить.

В зависимости от времени года в Mirabelle's drive home по тихоокеанскому стандартному времени либо солнечный вечерний свет летом, либо ранняя темнота и галогенные фары зимой. Она пересекает бульвар Беверли, улицу-хамелеон с элегантными мебельными магазинами и ресторанами на одном конце и вьетнамскими лавками, торгующими таинственными упакованными кореньями, на другом. Через пятнадцать миль, как в игре в "Монополию" наоборот, эта улица теряет в стоимости недвижимость и заканчивается у ее квартиры на втором этаже в Силверлейке, сообществе художников, которое всегда граничит с опасностью, но никогда не достигает полного успеха. Иногда по вечерам, если выбрать подходящее время, она может подняться по наружной лестнице к себе наверх и полюбоваться самым прекрасным видом Лос-Анджелеса: тихоокеанским закатом, накапливающимся над россыпью огней, стекающих с крыльца ее дома к морю. Затем она входит в свою квартиру, в которой без всякой уважительной причины нет окна с прекрасным видом, и заходящее солнце окончательно затемняет все снаружи, превращая ее окна в зеркала.

У Мирабель две кошки. Одна нормальная, другая - котенок-затворник, который живет под диваном и редко выходит наружу. Очень редко. Раз в год. Это дает Мирабель ощущение, что в ее квартире живет таинственный незнакомец, которого она никогда не видит, но который оставляет свидетельства своего существования, незаметно перемещая маленькие круглые предметы из комнаты в комнату. Это описание легко могло бы относиться к немногочисленным друзьям Мирабель, которые также оставляют свидетельства своего существования в пропущенных телефонных сообщениях и редких встречах, и которых также редко можно увидеть. Это потому, что они считают ее чудачкой, и из-за того, что они не принимают ее во внимание, она часто остается одна по ночам. Она знает, что ей нужны новые друзья, но трудно завести знакомство, когда твое естественное состояние - застенчивость.

Мирабель заменяет "отсутствующих друзей" книгами и телевизионными детективами типа PBS. Книги в основном представляют собой романы девятнадцатого века, в которых женщины отравлены или совершают это действие. Она читает эти книги не как романтик-одиночек, листающий страницы в уединении своей комнаты, вовсе нет. Вместо этого она образованный человек с чувством иронии. Ей нравится мрачность этих исторических романов, особенно как китч, но под всем этим она обнаруживает, что часть ее отождествляет себя со всей этой тьмой.

Есть и кое-что еще: Мирабель умеет рисовать. Ее продукция невелика по количеству и размеру. За год было закончено всего несколько рисунков размером четыре на пять дюймов, и они проникнуты жутким духом тайн, которые она читает. Она густо покрывает бумагу черным восковым карандашом, покрывая все, кроме изображения, которое она хочет показать, которое, кажется, всплывает сквозь черноту. Ее последняя работа - изображение скорчившегося ребенка, окоченевшего в лаве Помпей. У нее уверенная рисовальная рука, натренированная за годы, которые она потратила на получение степени магистра изящных искусств в калифорнийском колледже, имея при этом долг в тридцать девять тысяч долларов по студенческим кредитам. Этот диплом делает ее ходячей аномалией среди девушек-парфюмеров и продавцов обуви в Neiman's, высшими достижениями которых является то, что они были милыми в старших классах. Редко, но достаточно часто, чтобы обзавестись небольшой коллекцией собственных работ, Мирабель достает угли, опускает кухонную лампу пониже, поближе к твердой поверхности стола для завтрака, и делает рисунок. Затем он должным образом фиксируется, фотографируется и помещается в профессиональное портфолио. Эти ночи рисования изматывают ее, поскольку требуют полной концентрации ее энергии, и в такие вечера она, спотыкаясь, добирается до постели и засыпает мертвым сном.

В обычную ночь ее распорядок дня очень прост: она наносит лосьон на тело, одновременно болтая с видимой кошкой, время от времени произнося громкие междометия в адрес предполагаемого котенка под диваном. Если бы рядом был молчаливый наблюдатель, Мирабель выглядела бы беззаботной, счастливой девушкой, которая готовится к ночи в городе. Но на самом деле эти действия являются физическими проявлениями ее спокойствия.

Сегодня вечером, когда вечер подходит к концу, Мирабель проскальзывает в постель, громко желает спокойной ночи обеим кошкам и закрывает глаза. Ее рука выключает лампу рядом с ней, и ее голова наполняется призраками. Теперь ее разум может блуждать в любом пейзаже, который пожелает, и она превращает эти ночные сны в ритуал наяву. Она видит себя стоящей на краю тропической лагуны. Мужчина подходит к ней сзади, обнимает ее, зарывается лицом в ее шею и шепчет: “Не двигайся”. Изображение создает влажную первую молекулу влаги между ее ног, и она кладет свою руку с лезвием между ними и засыпает.

Утром сухой корм, который был выложен в миску накануне вечером, теперь исчез, что стало еще одним свидетельством присутствия кошки-призрака. Мирабель, с заспанными глазами и все еще сонная, готовит себе завтрак и ест Серцоне. Серзоне - это дар Божий, который освобождает ее от сковывающей депрессии, которая в противном случае окружала бы ее и просачивалась в ее тело подобно ядовитому туману. Препарат избавляет ее от депрессии, хотя она никогда не выходит из поля зрения. Это также третий способ поднять настроение, который она попробовала за столько же лет. Первые два сработали, и какое-то время работали хорошо, а затем резко бросили ее. Всегда возникает борьба, поскольку новый наркотик, который на некоторое время приходится смешивать со старым, укореняется в ее мозгу и начинает действовать по своей таинственной химии.

Депрессия, с которой она борется, не является новоприобретенным симптомом молодой женщины, которая сейчас живет в Лос-Анджелесе одна. Впервые она была натянута на лук в Вермонте, где она выросла, и выпущена в качестве стрелы-компаньона, которая с тех пор путешествует с ней вместе. С помощью наркотика она, как правило, может загнать это в угол и отделить от своей повседневной жизни. Однако бывают черные периоды, когда она не может встать со своей кровати. Она в полной мере пользуется больничными, которые включены в ее трудовые пособия в Neiman's.

Несмотря на свою депрессию, Мирабель любит считать себя юмористкой. Она может, когда того требует случай, стать остроумной и жизнерадостной тусовщицей. Такое настроение, думает Мирабель, иногда делает ее центром внимания на вечеринках и сборищах. Правда в том, что эти приступы веселья просто возвращают ее к нормальной жизни, но для Мирабель это чувство настолько исключительное, что она считает себя выделяющейся. Власть на этих вечеринках остается за невротически настроенными женщинами, которые привлекают мужчин, нуждающихся в их приручении. Мирабель привлекает мужчин другого типа. Они более застенчивы и сдержанны. Они долго смотрят на нее, прежде чем подойти, и когда они находят в ней что-то, что им нужно, это что-то простое внутри нее.


OceanofPDF.com


ДЖЕРЕМИ

В свои двадцать шесть Джереми на два года моложе Мирабель. Он вырос в среде бездельников из лос-анджелесской средней школы, где стремление угасает, а счастливчики получают толчок на первом курсе колледжа от увлеченного и харизматичного профессора. У него не было мечт о колледже и, следовательно, не было близости к вызовам новых лиц и идей — в настоящее время он зарабатывает на жизнь нанесением логотипов по трафарету на усилители, — и жизнь Джереми после окончания средней школы покатилась боком по незаметному обледенелому склону, отклоняясь от центра. Вполне уместно, что он и Мирабель встретились в Прачечной самообслуживания, наименее нуарной арене знакомств на земле. Их первая встреча началась с “Привет”, а закончилась небрежным “Увидимся”, когда Мирабель стояла в своем мокром нижнем белье и спортивных шортах.

Джереми водил Мирабель примерно на два с половиной свидания. Половинное свидание на самом деле длилось целый вечер, но было настолько насыщенным, что Мирабель с трудом посчитала его полноценным. На первом, который состоял в основном из шатания по торговому центру, пока Джереми пытался ущипнуть ее за задницу тыльной стороной ладони, он разделил с ней счет за ужин, а затем, когда она предложила им действительно зайти в кинотеатр, новый неоновый фасад которого так поразил Джереми, заставил ее заплатить за билет самостоятельно. Мирабель не могла позволить себе снова выйти на улицу при тех же обстоятельствах, и не было простого способа объяснить ему это. Беседа за ужином тоже не увенчалась успехом; она носила на себе отпечаток старой супружеской пары, которой почти нечего было сказать друг другу. Проводив ее до двери, он дал ей номер своего телефона, своеобразно изменив процедуру знакомства. Она могла бы подумать о том, чтобы поцеловать его, даже после ужасного первого свидания, но он, казалось, просто не знал, что делать. Однако у Джереми есть одно выдающееся качество. Она ему нравится. И это качество в человеке делает его бесконечно интересным для того, кто ему нравится. В конце их первого свидания, когда она вошла в свою квартиру и ее рука уже прижимала дверь к косяку, возникла небольшая пауза, и они обменялись быстрым взглядом, полным необъяснимого намерения. Оказавшись внутри, вместо того чтобы навсегда потерять его номер в кармане пальто, она рассеянно сунула его под телефон.

Через шесть дней после их первого свидания, которое сократило чистый капитал Мирабель на 20 процентов, она снова сталкивается с Джереми в Прачечной самообслуживания. Он машет ей рукой, показывает поднятый большой палец, затем наблюдает, как она загружает одежду в стиральные машины. Кажется, он не может пошевелиться, но говорит достаточно громко, чтобы его голос был слышен через двенадцать лязгающих стиральных машин: “Ты смотрела игру вчера вечером?” Мирабель была шокирована, когда позже узнала, что Джереми считает это их вторым свиданием. Этот факт становится очевидным, когда на одной неудачной вечеринке Джереми ссылается на правило “третьего свидания”, полагая, что его должны принять на второй базе. Мирабель не вводит в заблуждение ни одно из таких правил третьего свидания, и она объясняет Джереми, что не может представить, каким образом их встреча в прачечной или любая встреча, включающая поднятый вверх большой палец, может считаться свиданием.

Это третье свидание также проблематично, потому что после предупреждения Джереми, что она не собирается оплачивать половину его стоимости, ее отводят в боулинг и заставляют платить за прокат обуви самой. Джереми объясняет, что туфли для боулинга - это предмет одежды, и уж точно нельзя ожидать, что он будет платить за то, что она наденет на свидание. Если бы только логический склад ума Джереми можно было применить к астрофизике, а не к обуви, взятой напрокат, он бы сейчас был шишкой в НАСА. Он действительно раскошеливается на ужин и несколько игр, хотя и использует купоны на скидку, вырезанные из газеты, чтобы помочь оплатить все это. Наконец, Мирабель предлагает, чтобы, если у них будут свидания в будущем, он взял номер ее телефона, позвонил ей, и они могли бы заняться бесплатными делами. Мирабель знает, и она позволяет этому остаться невысказанным, что все свободные вещи требуют разговора. Сидение в затемненном кинотеатре не требует абсолютно никаких разговоров, в то время как свободное свидание, как и прогулка по Голливудскому бульвару оживленным вечером, требует комментариев, болтовни, наблюдений и, если повезет, остроумия. Она беспокоится, что, поскольку они обменялись всего двумя дюжинами слов, эти бесплатные свидания будут ужасными. Однако она все еще готова встречаться с ним, пока не подвернется что-нибудь менее ужасное.

Влечение Джереми к Мирабель проистекает из ее мимолетного сходства с кем-то, в кого он был влюблен в подростковом возрасте. Этот человек - девушка Попая, Олив Ойл, от которой он падал в обморок в нескольких старинных комиксах, одолженных ему дядей. И да, Мирабель действительно имеет некоторое сходство, но только после того, как будет сделано предположение. Вы бы не вошли в комнату, не увидели ее в первый раз и не подумали об Олив Ойл. Однако, как только идея предложена, чей-то ответ может быть долгим и медленным: “А-а-а... да”. У нее длинное худое тело, два маленьких темных глаза, и маленький красный рот. Она также одевается как Олив Ойл, в облегающую одежду — никогда не в пышные девчачьи платья — и держится она тоже как мисс Ойл, в некотором замешательстве. У Олив Ойл нет груди, в отличие от Мирабель, хотя то, как она держится, со сложенными плечами, в одежде, которая никогда не подчеркивает ее изгибы, заставляет ее казаться плоской. Все это никоим образом не снижает ее привлекательности. Мирабель привлекательна; просто она никогда не бывает первой или второй избранницей. Но для Джереми самое поразительное сходство Мирабель с Олив Ойл - это ее полупрозрачная кожа. Это напоминает ему бледную кожу мультяшной фигурки, которая на самом деле была кремовой бумагой, выглядывающей из-под нее.

Мыслительный процесс Джереми настолько тонок, что он имеет счастливое последствие: в конечном итоге он всегда делает именно то, что хочет делать. Он никогда не усложняет желание, чрезмерно обдумывая его, в отличие от Мирабель, которая закручивает идею в кокон до тех пор, пока она не становится неподвижной. Его взгляд на мир таков, что поддерживает его кровяное давление на низком уровне, удаляя холестерин из расслабленных артерий размером с автостраду. Всем известно, что он собирается дожить до девяноста лет, хотя напрашивается вопрос: “Ради чего?”

Джереми и Мирабель разделены сотней миллионов миль безвоздушного пространства. Ночью он засыпает в блаженном неведении. Она, слегка накачанная лекарствами по своему рецепту, путешествует во времени по территории своего бессознательного, пока ее не одолевает сон. Он знает только то, что находится прямо перед ним; она осознает каждое входящее ощущение, которое косо касается ее мягкой, хрупкой сердцевины. На данном этапе их жизни, по правде говоря, единственное, что у них есть общего, - это Прачечная самообслуживания.


OceanofPDF.com


ПЯТНИЦА МИРАБЕЛЬ

Она стоит у прилавка с перчатками и со своего укромного поста смотрит вдаль, в сторону отдела модной одежды. Когда взгляд меняется на противоположный и девушка от кутюрье удосуживается взглянуть в ее сторону, Мирабель выглядит как щенок, стоящий на задних лапах, а две коричневые точки ее глаз, расположенные на фарфоровой тарелке лица, делают ее очень милой и заметной. Но это бессмысленно, по крайней мере сегодня. Потому что эту пятницу она назвала днем мертвых, когда по какой—то причине - обычно в связи с предстоящим показом одежды в Беверли-Хиллз - отдел моды заполняется женщинами, которые вряд ли заметят стройную девушку, стоящую в конце их священного зала. Они жены Важных людей.

Метаморфоза, которой больше всего хотят жены важных мужчин, заключается в том, чтобы они стали важными сами по себе. Это различие достигается за счет обладания властью над всеми и вся и характеризуется сильной одержимостью тратами. Без трат было бы от тридцати до шестидесяти пустых часов в неделю, которые можно было бы заполнить чем? И речь идет не только о самих расходах, но и об организации расходов и управлении ими. Есть прием на работу и увольнение, есть понимание того, на что нужно тратить, и есть психологическое требование , чтобы муж гордился расходами жены. Диапазон расходов может варьироваться от одежды и украшений до мебели и освещения, посуды и столовых приборов, а также семян и дров по каталогу. Иногда приятно тратить экономно. Конечно, экономические расходы предназначены не для экономии денег, а являются этической практикой.

Вместе с желанием тратить приходит желание контролировать то, что отражается в зеркале. Носы подстрижены в форме, которой природа никогда не знала, волосы взбиты воздухом и окрашены в меренговый оттенок с металлическим отливом, а лица вытянуты в посмертные маски. Разнообразие изменений огромно, за исключением тех случаев, когда речь заходит о груди. Грудь делается только большой - и при этом деформируется, — а несоответствие двух шаров для боулинга на гладильной доске, кажется, никого не смущает. В Беверли-Хиллз молодые люди, ищущие молодых женщин, которые напоминали бы им их матерей с подтянутыми лицами, оказываются брошенными в море двадцатипятилетних девушек естественной внешности.

Сегодня, когда Мирабель гипнотически смотрит на этих женщин из племени, у нее возникает одна ясная мысль: насколько это место отличается от Вермонта. Затем, от безделья, которым пропитан каждый рабочий день, она переминается с ноги на ногу. Она чешет локоть. Она сгибает пальцы ног, затем наклоняет ногу, чтобы растянуть икру. Она щелкает скрепкой в нескольких дюймах по стеклу столешницы. Она проводит языком по тыльной стороне зубов. К ней приближаются шаги. Ее автоматическая реакция - выпрямиться и выглядеть так, словно она - всегда готовая команда в отделе продаж Neiman, поскольку звук шагов может означать, что руководитель столь же вероятен, как и клиент. Однако то, что она видит, - редкое зрелище в перчаточном отделе на четвертом этаже. Это джентльмен, который ищет пару дамских перчаток. Он хочет, чтобы они были упакованы в подарочную упаковку, и могли бы они это сделать? Мирабель профессионально кивает, и тогда мужчина, элегантно одетый в темно-синий костюм, спрашивает ее мнение о том, какая пара лучше. Будучи опытной модницей, у нее действительно есть мнение о товарах, которые она предлагает, и она рассказывает ему о том, как правильно покупать перчатки. Идет небольшой разговор о том, для чего и для кого они предназначены. Мужчина дает ей несколько смущенных, расплывчатых ответов, что часто бывает, когда мужчины делают покупки для женщин, и в ответ она предполагает, что серебристые атласные туфли Diors самые лучшие. Он покупает перчатки с помощью кредитной карточки, улыбается ей и уходит. Мирабель смотрит ему вслед. Ее взгляд скользит по его обуви, в которой она кое-что понимает, и ее внутренний контрольный список выставляет ему полные оценки по всем категориям. Мирабель ловит свое отражение в зеркале на столешнице и понимает, что покраснела.

В этот день несколько браузеров запаздывают, и они подчеркивают скуку, как капли после китайской пытки водой. Шесть часов, и она спускается по лестнице, а не в лифте, который может забиться во время закрытия, и выходит на первый этаж. Несколько покупателей задерживаются у прилавка с парфюмерией, несколько - в отделах косметики, на удивление легких для пятницы. Мирабель считает, что продавщицы в этих отделах злоупотребляют собственной продукцией, особенно губной помадой. С их склонностью к интенсивному нанесению жирного бордового цвета они выглядят как бестелесные губы Ман Рэя, парящие над пейзажем духов в коробках.

Сейчас шесть пятнадцать, и по дороге домой по бульвару Беверли кромешная тьма. Моросит дождь, из-за которого машины движутся, как ил в корыте. Мирабель надевает водительские очки и сжимает руль обеими руками. Она ведет машину в той же позе, что и ходит, чрезмерно выпрямившись. Очки придают ей характер библиотекаря — до того, как библиотеки появились на компакт-дисках, — а грузовик Toyota 89-го года выпуска, на котором она ездит, также указывает на зарплату библиотекаря. Дождь барабанит по крыше, а Гаррисон Кейллор поет по радио, создавая ощущение тепла у камина в этих самых неожиданных обстоятельствах. Весь этот уют вызывает у нее легкую боль, и она клянется, что сегодня вечером найдет кого-нибудь, кто обнимет ее. Это чрезвычайно редкое решение для Мирабель. В последний раз она была хотя бы слегка неразборчива в связях в колледже, когда это было в порядке вещей и она чувствовала себя богемной овсянкой. Она решает, что, когда вернется домой, возьмет трубку и позвонит Джереми.


OceanofPDF.com


СПЛЮ С ДЖЕРЕМИ

Звоня Джереми, Мирабель знает, что заключает дьявольскую сделку. Она предлагает ему себя в надежде, что он обнимет ее позже. Она относится к этому очень практично и клянется не расстраиваться, если что-то не получится. В конце концов, говорит она себе, на самом деле она не связана с ним ни эмоционально, ни как-либо еще.

Для Мирабель существует четыре уровня удержания. Первое и наивысшее - это полное окружение: он обнимет ее, и они будут обниматься, пока он шепчет, какая она красивая и как он перенесся на другой уровень. Шансы на то, что этот конкретный сценарий разовьется с участием юного Джереми, невелики, на самом деле, настолько невелики, что они могли бы выскользнуть за дверь, не открывая ее. Однако есть и другие уровни удержания, которые на сегодняшний вечер вполне устроили бы Мирабель. Он мог бы лечь на спину, а она положила бы голову ему на грудь, в то время как одна из его рук крепко обнимала бы ее. Третьим лучшим вариантом было бы, если бы Мирабель лежала на спине рядом с Джереми, положив одну руку ей на живот, а другой играя с ее волосами. Эта поза требует произнесения всяких сладостей, чтобы она была полностью удовлетворена. Она осознает, что с тех пор, как они были вместе, он едва ли произнес предложение, которое не заканчивалось на “ты знаешь”, а затем переходило в невнятное бормотание, что делает появление этих милых пустяков маловероятным. Но это могло бы быть и плюсом, поскольку она может интерпретировать его бормотание как угодно — насколько ей известно, это могли бы быть безупречно выверенные любовные сонеты. В четвертой позиции они лежат на спинах, и одна из ног Джереми томно покоится на ее ноге. Это минимально приемлемый результат, который требует дополнительного времени с его стороны, чтобы компенсировать недостаток усилий.

Очнувшись от своих размышлений, которые были настолько конкретны, что она могла бы быть юристом, составляющим контракт, она снимает трубку и набирает номер. Телефон звонит несколько раз, и мысль о том, что его, возможно, нет дома, вызывает у нее дрожь облегчения. Однако, как раз в тот момент, когда она собирается повесить трубку, она слышит, как кто-то поднимает трубку. Но вместо того, чтобы слышать его голос на другом конце линии, она слышит то, что, как ей кажется, является телевизором Джереми, отфильтрованным через телефон. Она продолжает ждать, что он скажет "привет", или "да", или что-нибудь еще, но телевизор продолжает. В конце концов она слышит, как он проходит через комнату, открывает холодильник, возвращается в гостиную и плюхается на диван. Она слышит смех по телевизору, а несколько мгновений спустя - громкое сморканье Джереми. Мирабель стоит, не зная, что делать. Она думает, что он наверняка увидит, что телефон снят с крючка. Конечно, он слышал, как он звонил. Теперь, решившись, она беспокоится, что, если повесит трубку, остаток ночи будет получать сигнал "занято", поскольку уже ясно, что телефон не лежит на пути от дивана к холодильнику, и что этот конкретный маршрут - единственный, которым он воспользуется в тот вечер. Она нажимает кнопку громкой связи и сжимает трубку. Телевизор Джереми все еще стоит в ее доме, но, по крайней мере, у нее свободны руки.

В своей маленькой квартирке она всегда находится рядом с говорящим, снимает туфли, юбку и блузку, надевает рубашку большого размера и разгуливает в нижнем белье. Она заканчивает несколько дел по дому, оставшихся с выходных. Пару раз она выкрикивает имя Джереми в громкую связь, но безрезультатно. Она обрывает себя на полуслове, думает, как это, должно быть, выглядеть, и клянется никогда в жизни больше не делать ничего столь унизительного, ни по какой причине, никогда в своей жизни. Затем, когда телевизор все еще верещит по телефону, она откидывается на спинку футона и начинает смеяться. От смеха в уголках ее глаз появляется несколько слезинок, из-за чего она начинает плакать. Затем икота снова заставляет ее смеяться, заставляя ее упасть боком на футон, и в какой-то момент она действительно смеется и плачет одновременно. В конце концов она перегорает и, отдохнув несколько минут, подходит, чтобы повесить трубку. Когда она собирается нажать последнюю кнопку громкой связи, она слышит шаги Джереми, приближающиеся по твердой древесине, становящиеся все громче, он явно направляется к телефону. Ее рука колеблется. Затем она слышит звуковые сигналы Джереми, набирающего номер. Она ждет. Внезапно его голос произносит: “Алло?” Мирабель снимает трубку и передает ей ответный привет.

-Это Джереми.

Она отвечает: “Ты знаешь, кто это?”

“ Да. Мирабель.

- Ты мне только что звонил? - спрашивает она.

-Ага.

Именно в этот момент она понимает, что Джереми ничего не знает о том, что произошло за последние двадцать минут. Ему кажется, что он только что подошел к телефону и набрал номер Мирабель, и она ответила. Мирабель решает не спрашивать, что произошло, боясь, что они могут попасть в бесконечный цикл объяснений. Оказывается, он хочет увидеться с ней в тот вечер, поэтому она приглашает его в гости, и все становится на свои места.

Джереми приходит через тридцать минут и прислоняется к стене, так сильно сутулясь, что кажется, будто он оставил свой скелет дома. Он несет бумажный пакет с каким-то мерзко пахнущим фастфудом, в котором она сразу узнает картофель фри, потому что жирные пятна сделали пакет прозрачным. Но, по крайней мере, у него хватило вежливости принести что-то в подарок ей за то, что он собирается получить. Мирабель поспешно придумывает пятый вариант, который заключается в том, чтобы заставить его просто прижаться к ней, чтобы ей не пришлось вырываться. Этот вариант поспешно отбрасывается, потому что это послевкусие, которого она хочет, и она начинает свой процесс соблазнения без слов, естественно приводимый в движение румянцем ее кожи, податливостью ее ног и ее готовностью, которую, как она знает, мужчина может почувствовать. Если бы только Джереми был мужчиной.

Вместо этого ей практически приходится объяснять ему это по буквам. Мирабель мечтает иметь на кассете фильм "Грозовой перевал“, на который она могла бы показать пальцем и сказать: ”Понятно?" С инстинктом Джереми в отношении занятий любовью все в порядке, как только Мирабель подробно излагает идею с помощью масел, свечей, благовоний, музыки и двухлитрового скотча, который ни один из них не пил раньше в своей жизни. Но из-за того, что Джереми не удается полностью возбудить Мирабель, ее пыл никогда не достигает пика, и поэтому ей не удается полностью возбудить Джереми, что приводит к битве за презервативы, которая ведется следующим образом: она доводит Джереми до приятной маленькой эрекции, но к тому времени, когда они надевают презерватив, из-за его тусклой изоляции происходит потеря роста. Мирабель тоже не совсем расслаблена и влажна, что заставляет пенис Джереми изгибаться, когда он пытается войти в нее. Затем им приходится начинать все сначала. Она снимает презерватив, возбуждает его, целуя в губы и стимулируя рукой. Время от времени кошка запрыгивает на кровать и бьет Джереми по яичкам, как будто это подвешенные шарики кошачьей мяты, вызывая катастрофическую задержку в действии. Затем они борются с презервативом, и цикл начинается сначала. Это повторяется несколько раз, Мирабель энергично растирает его, затем быстро плюхается обратно на кровать и мгновенно раздвигает ноги, пока неизбежное не повторяется. В ту ночь в комнате находятся три существа: Мирабель, Джереми и анимированный пенис, который расширяется и сжимается, как кислородный баллон анестезиолога. Наконец, его молодость берет верх, и Джереми успешно пребывает несколько мгновений в раю. Ожидаемый срок службы радиальной шины: именно эта мысль проносится в голове Джереми, когда он пытается отсрочить свою нетерпеливую эякуляцию.

В конце концов, дело сделано, и вся эта возня подходит к концу. Они вдвоем, не касаясь друг друга, лежат в кромешной тьме, и все тихо. Расстояние между ними ужасное. Но затем Джереми обвивает рукой ее плечо, просовывая его чуть ниже шеи, запускает руку в ее волосы и нежно притягивает ее к себе. Он придвигается всем телом ближе. Мирабель чувствует, как ее пот смешивается с его, и ей это нравится. Ее чувства переключаются на комнату, и она ощущает запах ванили, исходящий от свечи. Она смотрит на себя в зеркало в спальне и замечает, что ее груди налились от его прикосновений, какими бы неуклюжими они ни были, и ей нравится, как она выглядит. Джереми блестит в тусклом свете. Мирабель смотрит в собственные глаза. И с ней все в порядке.

Затем происходит ужасная вещь. Джереми высвобождается из объятий Мирабель, встает в нижнем белье в ногах кровати и начинает говорить. Больше, чем просто говорить. Ораторствовать. И что еще хуже, он говорит так, что Мирабель приходится периодически отвечать "э-э-э". То, о чем он говорит, - это ряд тем, условно отнесенных к разделу "Джереми". Он рассказывает о надеждах и мечтах Джереми, о том, что ему нравится и не нравится, и, к сожалению, много об усилителях. Это включает в себя взгляд Джереми на усилители, анализ затрат и то, как взгляды его босса на усилители контрастируют с его собственными. Это та тема, которая требует большинства комментариев, и только посмотрев прямо на него и заставив себя открыть глаза чуть шире, Мирабель может проявить хоть какой-то интерес. В отличие от его пениса, поток его болтовни не поднимается и не опадает. Он продолжает идти постоянным потоком, и Мирабель начинает сомневаться, заслуживает ли Уильям Дженнингс Брайан по-прежнему называться самым грандиозным оратором Америки. Джереми грохочет и выкрикивает мнения и наблюдения в течение полных тридцати минут, ни одно из которых никогда не выходит за пределы сферы интересов Джереми. В конце концов, он выдыхается, возвращается в постель и обнимает ее одной рукой, в позе, еще не описанной Мирабель, которая дает ей еще немного того, чего она хочет. Даже после позорного избиения, которое произошло ранее, она чувствует, что была желанна, и она знает, что он считал ее красивой, и что она сделала его счастливым и зарядила энергией, и что трата его энергии на нее погрузила его в глубокий, крепкий сон.


OceanofPDF.com


ВЫХОДНЫЕ

Сейчас 9:00 утра, и во второй раз за это утро Мирабель не спит. Первый раз это было двумя часами ранее, когда Джереми выскользнул, поцеловав ее на прощание настолько официально, что с таким же успехом можно было надеть смокинг. Она не восприняла это плохо, потому что, ну, она не могла себе этого позволить. Она также рада, что он ушел, и не горит желанием выполнять неловкую задачу по знакомству с мужчиной, с которым она уже спала. Маленький лучик солнечного света ложится на ее кровать и потихоньку пробирается через покрывало. Она встает, смешивает свой "Серзоне" со стаканом апельсинового сока и выпивает его так, словно это водка с тоником на скорую руку, чтобы взбодриться на выходные.

Выходные могут быть опасны для такой хрупкой особы, как Мирабель. Одна небольшая ошибка в расписании, и ей придется восемнадцать часов смотреть телевизор. Вот почему она присоединилась к волонтерской организации, которая занимается строительством и ремонтом домов для обездоленных, своего рода общественной операцией по уборке под названием Habitat for Humanity. Это забота о дне. Субботним вечером обычно устраиваются спонтанные посиделки с другими работниками Habitat в соседнем баре. Если этого не произойдет, чего в этот вечер не произойдет, Мирабель не побоится пойти в местный бар одна, что в этот вечер она и делает, где она может встретить кого-нибудь из своих знакомых или выпить и послушать местную группу. Пока Мирабель сидит в кабинке и проверяет усилители на наличие фирменного трафарета Джереми, ей и в голову не приходит понаблюдать за собой, и таким образом она избавлена от образа застенчивой девушки, одиноко сидящей в баре субботним вечером. Девушка, которая готова отдать кому-то каждую частичку себя, которая никогда не смогла бы предать своего возлюбленного, которая никогда ни в ком не подозревает злонамеренности, и чья сексуальность спит в ней, ожидая, когда ее разбудят. Она никогда не испытывает жалости к себе, за исключением тех случаев, когда всепоглощающая химия депрессии захлестывает ее и делает беспомощной. Она переехала из Вермонта в надежде начать свою жизнь, и теперь она застряла в бескрайней открытости Лос-Анджелеса. Она продолжает работать, чтобы наладить связи, но куча промахов начинает подавлять ее. Что нужно Мирабель, так это какой-нибудь всеведущий голос, который просветил бы ее и привлек внимание, и сообщил бы всем, что вот эта девушка имеет ценность, вот эта, которая сидит в баре одна, а затем найти своего двойника и привести его к ней.

Но в ту ночь голос не раздается, и она тихо сворачивается и выходит из бара.

Голос должен прозвучать во вторник.


OceanofPDF.com


ПОНЕДЕЛЬНИК

Мирабель просыпается свежим лос-анджелесским днем с ледяной прохладой в воздухе. Из ее квартиры открывается вид и на горы, и на море, но она может увидеть это, только выглянув из-за входной двери. Она кормит кошек, пьет свое зелье и надевает свое лучшее нижнее белье — хотя вряд ли кто-нибудь увидит его сегодня, если только кто-нибудь не ворвется к ней в раздевалку. У нее был хороший день в воскресенье, потому что ее друзья Локи и Дель Рей наконец перезвонили и пригласили ее на поздний завтрак в одно из уличных кафе на Вестерн-стрит. Они сплетничали и разговаривали о мужчинах в своей жизни, о том, кто гей, а кто нет, о том, кто любитель кокаина, а кто неразборчив в связях, и Мирабель потчевала их историей о Джереми. Локи и Дель Рей, которых, очевидно, назвали родители, которые думали, что они никогда не перестанут быть младенцами, рассказывали похожие истории, и все трое плакали от смеха. Это приободрило Мирабель, так как заставило ее почувствовать себя нормальной, как одна из девушек. Но когда она вернулась домой в тот вечер, ей стало интересно, не предала ли она Джереми хоть немного, поскольку что-то в ней верило, что он не рассказал бы о своих подвигах за обедом с парнями. Эта маленькая мысль была крошечным фундаментом для крошечного искупления Джереми, и она сделала часть ее похожей на него, пусть и совсем чуть-чуть.

День в Neiman's тянется медленно, становясь еще более тягучим из-за обещания веселого вечера с девушками. В Лос-Анджелесе проходит ночь Art Walk, когда городские галереи остаются открытыми и предлагают бесплатное “вино” в пластиковых стаканчиках. Большинство местных художников можно будет увидеть сегодня вечером в той или иной галерее. Собственный талант Мирабель к рисованию позволяет ей чувствовать себя комфортно и уверенно в этой группе, а недавнее размещение нескольких ее последних работ в местной галерее позволяет ей чувствовать себя равной.

Наконец-то шесть часов. Сегодняшняя прогулка мимо магазина косметики и парфюмерии особенно привлекает Мирабель. Поскольку сегодня понедельник, покупателей нет, и продавщицы бездействуют. Мирабель замечает, что когда они находятся в движении, эти парфюмерные нимфы выглядят беззаботными и живыми, но когда они неподвижны, их лица становятся пустыми и застывшими, как на Острове Пасхи у кукол Барби. Затем она выводит свой грузовик из подземелья гаража, ставит его на четвертое место, делает свое дело на бульваре Беверли и через девятнадцать минут оказывается дома.

В восемь минут восьмого она заезжает в галерею Bentley на улице Робертсона, где у нее встреча с Локи и Дель Рей. Заведение не прыгающее, но, по крайней мере, в нем достаточно людей, так что каждый вынужден повышать голос, создавая впечатление события. Мирабель одета в обтягивающую темно-бордовую юбку до колен, туфли на низких каблуках и элегантный белый свитер, оттеняющий ее коротко подстриженные орехово-каштановые волосы. Локи и Дель Рей еще нет, и у Мирабель мелькает раздражающая мысль, что они могут не появиться. Это был не первый раз, когда они оставляли ее в затруднительном положении. Поскольку Мирабель никогда не показывает своего огорчения, предполагается, что с ней все в порядке при любых обстоятельствах, а Локи и Дель Рей никогда не поймут, что их неспособность показать себя на самом деле является бездумным уходом. Она берет пластиковый стаканчик с вином и делает то, что она всегда делает на этих вернисажах, что-то настолько странное, что выделяет ее среди всех остальных. Она смотрит на картины. Это идеальная маскировка. Поза с вином определяет ее позу, поэтому ей не нужно думать о том, куда деть руки, а картины на стенах дают ей возможность сосредоточиться, пока она стоит на страже Локи и Дель Рей.

Двадцать минут спустя появляются две женщины, подхватывают Мирабель и направляются за два квартала до "Файр", авангардной галереи — или, по крайней мере, той, которая таковой считает. На открытии больше той атмосферы вечеринки, которую все ищут, и некоторые из гуляк даже высыпали на улицу. Для Локи и Дель Рей это разминочная вечеринка перед их последней посадкой в галерее Рейнальдо. Галерея Рейнальдо, представляющая художников с большими деньгами, расположена в самом сердце Беверли-Хиллз, и ей нужны самые красивые девушки и самые востребованные люди для заполнения своих экспозиций. Набрав в Fire Gallery достаточно алкоголя, чтобы продержаться — они знают, что в баре Reynaldo's будет невозможно — они едут в Беверли-Хиллз, паркуются и запираются, пересекают бульвар Санта-Моника и направляются к галерее. Они проталкиваются внутрь и, наконец, пробираются сквозь толпу к сути дела. На вечеринке нужен регулятор громкости, но его нет, и все будут напрягаться, чтобы услышать друг друга, если только все они не будут говорить одновременно. Локи и Дель Рей решают не обращать внимания на суматоху в баре, и сначала Мирабель свободно держится рядом с ними, но в конце концов хаос разделяет их, и она оказывается в свободном узком проходе, который окружает комнату между толпой и картинами. Только на этот раз она меньше сосредоточена на фотографиях и больше на том, кто и что происходит в комнате. В море черных платьев она единственная, кто одет в какой-либо цвет, и она единственная, кто почти не накрашен, включая мужчин. Ее глаза обшаривают комнату и замечают нескольких знаменитостей, одетых по последней моде кочевников и странников, и нескольких очень красивых мужчин, которые научились производить соблазнительное впечатление, что они могли бы стать непревзойденными отцами.

Один из них особенно привлекает ее, тот, кто выглядит так, словно не знает, что он красив, кто выглядит слегка потерянным и похожим на настоящего работающего художника, которого она называет Художником / Героем. Она видит, что он заметил ее пристальный взгляд, поэтому умело отводит глаза, где видит абсолютную противоположность его доставляющему удовольствие сиянию. Это Лиза. Лиза - одна из девушек-косметологов в Neiman's, и Мирабель невольно отшатывается. Что она здесь делает? Этой девушке не место на художественной выставке. Она находится на территории Мирабель, где улучшенного диплома средней школы просто недостаточно. Но Лиза стоит на своем, и вот почему. Тридцатидвухлетнюю Лайзу можно отнести к числу очень красивых. У нее светло-рыжие волосы, которые мягкими локонами ниспадают на кожу, которая никогда не видела солнца. У нее стройное овальное лицо и стройные ноги, обутые в вызывающие туфли на высоких каблуках. Ее груди, хотя и увеличенные, возвышаются над линией платья и, кажется, манят, успешно сохраняя секрет своей искусственности. Она выглядит жизнерадостной - качество, к которому Мирабель может прибегнуть только по особым случаям.

Лиза ходит на высоких каблуках даже на ланч. На самом деле, она переодевается для любого случая, потому что считает, что без особого блеска, который производит ее гардероб, она не понравится ни одному мужчине. Она обманывает себя, думая, что каким-то образом делает карьеру, заводя важные контакты с успешными мужчинами, и что секс является второстепенным. Мужчины тоже подыгрывают. Они думают, что они ей нравятся, что ее ручная работа не покупается. Эти мужчины позволяют ей чувствовать себя интересной. В конце концов, разве они не прислушиваются к каждому слову? Она верит, что только в совершенстве своего тела она может быть любима, и ее диета сосредоточена на пяти воображаемых фунтах, которые удерживают ее от совершенства. Эта проблема с лишним весом не подлежит обсуждению. Никакие доводы не убедят в обратном даже самого искреннего из ее любовников. Идея Лизы о развлечениях - ходить по барам и дразнить мужчин из колледжа, заставляя их поверить, что она доступна. Хорошее времяпрепровождение измеряется самоотдачей, на которую она способна; чем больше людей набивается в "Мерседес", направляющийся на вечеринку в горах, тем более веское доказательство того, что ей весело. В свои тридцать два Лиза не знает, что ей около сорока, и она не готова к тому времени, когда ей действительно придется что-то знать, чтобы заставить людей прислушаться к ней. Ее наказание заключается в том, что мужчины, которых она привлекает своим нынешним набором, видят в ней только примитивную часть своего мозга, детскую часть, которой нравятся блестящие предметы, которые издают шум, когда их трясут. Пожилые мужчины, ищущие игрушки, и неоперившиеся мальчишки, движимые гормонами, получают доступ к этим областям легче, чем трезвомыслящие искатели жены в возрасте от двадцати до тридцати лет.

Есть третья категория мужчин, которым нравится Лиза. Это мужчины, чьи отношения с женщинами основаны на одержимости и обладании, и она станет уродливой мишенью не для одного такого мужчины в своей жизни. Для Мирабель идея быть объектом одержимости заманчива и олицетворяет сильную любовь. Однако она не в состоянии понять, что мужчины становятся одержимыми красивыми женщинами, потому что они не хотят, чтобы они принадлежали кому-то другому, но они влюбляются в таких женщин, как Мирабель, потому что хотят иметь в них определенную, специфическую часть.

Мирабель отворачивается, отказываясь поддаваться страху перед этой пунцовой Мэрилин. Она смотрит на изображение, когда слышит голоса рядом с собой. Двое мужчин пытаются вспомнить имя художника, который использует слова в своих картинах. Она быстро сбрасывает со счетов нью-йоркского художника Роя Лихтенштейна, поскольку разговор заходит не на ту тему.

- Ты думаешь об Эде Руше? - спрашивает Мирабель.

Оба мужчины щелкают пальцами и заводят с ней разговор. После двух предложений она понимает, что один из них - невероятно совершенный, потерянно выглядящий Художник / Герой, которого она заметила всего несколько минут назад. Это пробуждает в Мирабель определенное красноречие, по крайней мере, в том, что касается искусства Лос-Анджелеса, о котором она знает благодаря посещениям галерей и обзорам, и она представляет себя Художнику / Герою как грозную, стоящую и умную. Поэтому Мирабель не вздрагивает, когда подходит Лиза, и принимает ее в группу, щедро предоставляя Лизе презумпцию невиновности. Она на самом деле не осознает, что Лиза уже завладела разговором своими сверкающими глазами и язвительным смехом, и проскользнула в щели мозга Художника / Героя с подсознательным намеком на то, что он ей нравится, и очень сильно. Апеллируя к его абсолютно худшей стороне, Лиза в конце концов доминирует над ним, и позже видно, как Художник / Герой берет у нее номер телефона. Мирабель не трогает неспособность мужчины приблизиться к ней, поскольку ее собственное самоуничижительное отношение никогда не допускает мысли, что он сделал бы это в первую очередь.

Мирабель не понимает, что маневрирование Лизы направлено не на Художника / Героя, а на нее. Она не видит, что потерпела поражение от противника, который хочет увидеть, как девушка в перчатках отступает. По мнению Лизы, она в очередной раз доказала превосходство отдела косметики над отделом перчаток и, соответственно, над самим отделом моды.

Мирабель участвует в нескольких других приятных беседах в течение оставшейся части вечера. Вдумчивый характер этих разговоров заставляет ее чувствовать, что это именно то, что она должна делать, и что она не могла бы делать ничего лучше. После того, как Локи и Дель Рей высадили ее у галереи номер один, чтобы забрать машину, она едет домой, ее голова забита перечислением лучших аргументов вечера, чтобы выяснить, с кем она больше всего согласна.

Она ложится спать ровно в полночь, предварительно поразвлекшись, покормив своих кошек из миски с надписью “Хорошая собачка”. Она закрывает глаза и постукивает пальцем по выключателю лампы. Несколько мгновений спустя, когда она неподвижно лежит в своей постели, она чувствует, как что-то ужасное проникает в ее мозг, задерживается на мимолетную секунду, затем исчезает. Она не знает, что это такое, знает только, что ей это не нравится.


OceanofPDF.com


ВТОРНИК

Сейчас середина ноября, и в воздухе витает запах Дня благодарения, а это значит, что Рождество ждет в духовке. Растущее количество браузеров вынуждает Мирабель отказаться от своей любимой позы - опираться на прилавок локтями, что ей сойдет с рук только тогда, когда поблизости абсолютно нет покупателей.

Она пропускает обед, потому что ей нужно навестить доктора Трейси, чтобы возобновить прием Серзоне. Он задает ей несколько вопросов, на которые она правильно отвечает, и выписывает рецепт. Она чувствует облегчение, поскольку ее запас, кажется, опасно мал, и рада, что действие рецепта растянулось на несколько недель вместо четырех дней. Она беспокоится о непредвиденных событиях, таких как внезапный отъезд доктора из города, из-за чего ей не хватает денег. Она также обновляет рецепт на противозачаточные таблетки, которые принимает не столько для контроля рождаемости, сколько во время месячных, которые в прошлом были неприятно непериодичными.

Остаток дня в Neiman's кажется чистилищем, потому что сегодня вечером никакой Прогулки по искусству, которой можно было бы ожидать с нетерпением, просто нет. Ее план - почитать, возможно, порисовать или найти старый фильм на канале "Классика". Возможно, ей удастся организовать телефонный звонок между собой и Локи. К концу дня у нее болит поясница и горят подошвы. Она готовит кассу за полчаса до закрытия, зная, что клиентов больше не будет. Все, что ей нужно сделать, когда пробьет шесть часов, - нажать одну кнопку, и касса закроется. Она, к счастью, выходит на несколько минут раньше и садится в свою машину.

Теперь на улицах Лос-Анджелеса регулярно появляются толпы людей в преддверии праздников. Даже короткие пути забиты, и Мирабель использует время в машине, чтобы спланировать предстоящие месяцы. Со Дня Рождества до Нового года она будет в Вермонте, навещая своих родителей и брата. У нее уже есть билет на самолет, купленный месяцами ранее по феноменально низкой цене. День благодарения все еще открыт, и она знает, что его нужно заполнить. Остаться одной в День благодарения - это своего рода смертный приговор. Годом ранее его заменил в последнюю минуту приехавший в гости дядя, который случайно оказался в городе и пригласил ее на небольшую вечеринку в ресторан, а затем приударил за ней. Это был особенно мрачный вечер, так как компания за ужином тоже была паршивой. Это была чопорная компания, поглощавшая стейки и сигареты, которых в этот день объединяло редкое качество: они были неблагодарны. Затем редко встречающийся дядя со стороны матери отвез ее домой на крыльях, как воздушного змея, и под предлогом того, что перебирает ее красивое ожерелье, положил тыльную сторону ладони на ее блузку, а затем спросил, можно ли ему войти. Мирабель посмотрела ему прямо в глаза и сказала: “Я скажу маме”. Дядя притворился невежественным, пьяным проводил ее до двери, вернулся к своей машине, включил задний ход, когда намеревался сесть за руль, и скрылся.

Мирабель внезапно оказывается дома, не помня ни одной детали поездки от "Неймана". Она паркует свою машину на месте, отведенном для нее в обшитом вагонкой гараже. Она тащит пакет с продуктами, сумочку и пустую картонную коробку вверх по двум коротким пролетам до своей уединенной квартиры, которая висит в воздухе над Лос-Анджелесом. Поднявшись по ступенькам, она нащупывает ключ и, когда ставит сумку на землю, чтобы достать ее из сумочки, замечает пакет, прислоненный к входной двери. Он завернут в коричневую бумагу, отправлен бандеролью и заклеен широкой упаковочной лентой. Размером с обувную коробку.

Мирабель толкает плечом входную дверь, которая слегка приоткрылась после недельного дождя. Она кладет пакет на кухонный стол, дважды насыпает немного сухого кошачьего корма в миску и проверяет сообщения. У нее их нет. Она садится за кухонный стол и ножницами срезает с упаковки тусклую внешнюю обертку. Внутри бледно-красная подарочная коробка, перевязанная дорогим белым бантом. Она разрезает ленту, открывает коробку и видит слой оберточной бумаги. Сверху лежит маленькая открытка, запечатанная в конверт. Она поднимает его и изучает лицевую сторону, затем переворачивает и смотрит на оборотную. На нем нет никаких выдающих знаков или названий брендов.

Она разворачивает салфетку, и внутри оказывается пара серебристых атласных перчаток Dior, которые она продала в прошлую пятницу. Она открывает записку и читает: “Я бы хотела поужинать с вами”. Внизу записки подпись: "Мистер Рэй Портер".

Она оставляет коробку на кухонном столе в беспорядке из салфеток. Она пятится из комнаты и нервно ходит по квартире, несколько раз возвращаясь к коробке. Она не прикасается к нему до конца ночи и боится пошевелить, потому что не понимает этого.


OceanofPDF.com


МОНОТОННОСТЬ

Амбиции Мирабель составляют примерно одну десятую процента от того, что можно было бы назвать нормальным. Она проработала в Neiman's почти два года, не продвинувшись ни на дюйм вперед. В первую очередь она считает себя художницей, поэтому выбор работы для нее не имеет значения. Для нее не имеет значения, продает ли она перчатки или перекрашивает квартиры, поскольку ее настоящая работа выполняется по вечерам карандашом художника. Таким образом, у нее нет амбиций на этой повседневной работе, и она склонна полагаться на волю случая, когда дело доходит до ее получения и смены. Она не знает, что некоторые люди дерутся, как уличные коты, за желаемые ситуации. Она представляет резюме, заполняет анкету, ждет и, наконец, звонит, чтобы узнать, получила ли она работу. Обычно отвечает смущенная секретарша и говорит, что вакансия была заполнена несколько недель назад. Эта бесцельность в представлении себя усиливает у нее ощущение, что она плывет по течению.

Однако у нее есть стимул посещать галереи и представлять свои рисунки дилеру. Она наладила отношения с галереей в Мелроузе, которая возьмет рисунок и через шесть месяцев продаст его. Но это не приносит достаточного внешнего дохода, чтобы освободить ее от работы продавщицей, и вдохновение, необходимое для рисования, истощает ее. И, кроме того, ей действительно нравится монотонность Neiman's. В каком-то смысле, когда она стоит у прилавка со скрещенными лодыжками, она совершенна, и ей нравится чувство выполненного долга, которое она получает от повторяющейся работы.

Поэтому, когда она сталкивается с Лизой в кафе "Часы времени", она обнаруживает, что сидит напротив своей полной противоположности. Как будто каждая ее мысль, черта характера и убеждение были вывернуты наизнанку и украшены рыжим париком. Лиза, праздно любопытствующая о Мирабель так же, как кошка интересуется пылинкой, приглашает ее присесть. Но у любопытства Лизы есть когти, и она знает, что в своем подходе к девушке-перчатке та должна казаться такой же доброжелательной, как Мирабель, чтобы небрежно извлечь максимум информации. Если бы Иммануил Кант случайно наткнулся на этот ленч после дневного приема у психиатра в Беверли-Хиллз, он бы быстро понял, что Лиза - это сплошные феномены, а не ноумены, и что Мирабель - это сплошные ноумены, а не феномены.

Мирабель умеет долго обсуждать обыденное. В этом смысле она кровный брат Джереми. Она может говорить о хранении перчаток без остановки. О том, что ее собственные идеи хранения намного лучше, чем нынешняя система Neiman's, и о том, как расстроился ее руководитель, когда обнаружил, что она пересортировала их по размеру, а не по цвету.

Сегодня она рассказывает Лизе о тонкостях работы в Neiman's, включая личностные отклонения ее многочисленных боссов. Это занимает некоторое время, поскольку практически все в Neiman's - ее боссы. Эти комментарии Мирабель звучат не как критика, а как вежливые замечания, и Лиза сбита с толку, потому что не может разглядеть скрытый мотив. Том, постоянный наблюдатель за Мирабель во время ланча, заметил их двоих и уплетает свой сэндвич, пытаясь прочитать по губам. Он также отметил, что ноги Мирабель слегка приоткрыты, создавая небольшой клин, видимый прямо под юбкой. Из-за этого он задерживается за обеденным столом немного дольше обычного, заказывая калорийный десерт, который ему не по карману. Однако периодическое переминание ее ног вызывает у Тома сильное предвкушение, которое генерирует компенсирующий потребление калорий адреналин. Внезапно Лиза берет верх, выпячивая грудь дугой в спине, и в результате сжигания калорий Том возвращается к равновесию.

Мирабель рассказывает ей о таинственной доставке перчаток, по ошибке вводя Лайзу в свой ближний круг. Лиза сохраняет удивленное выражение лица, но внутри эта история вызывает у нее отвращение, потому что это случилось с кем-то другим. Лиза может только думать, что путь этого человека пролегал прямо за пределами ее орбиты. Затем она дает Мирабель совет, который настолько чужд ей, что Мирабель на самом деле не может его понять. Рекомендации варьируются от игры в стороне до поиска информации о его кредитной карте и возврата посылки нераспечатанной. Эта тема настолько волнует Лайзу, что она забывает обо всех своих осторожных позах с Мирабель и выпаливает свое самое глубокое и мрачное:

“Когда мужчина подходит ко мне, я точно знаю, чего он хочет. Он хочет меня трахнуть”.

Спина Мирабель напрягается, а ноги рефлекторно поджимаются, что побуждает Тома попросить счет.

“И если он мне нравится, я много трахаюсь с ним, пока он не становится зависимым. Тогда я прерываю его. Вот тогда-то он и будет у меня в руках.

В этом заключается масштаб, глубина и предел жизненной философии Лизы. Мирабель останавливается на полуслове и смотрит на нее так, словно рассматривает первые поступающие фотографии инопланетной формы жизни. Она переводит тему в другое место, происходит несколько обменов мнениями по другим предметам, что позволяет Лизе приземлиться на землю, и они, наконец, делят чек.

Лиза собрала весь свой интеллект и интуицию, которые отнюдь не скудны, и сосредоточила Циклопический взор на мыльных операх в четырех квадратных кварталах Беверли-Хиллз, замкнув свою жизнь. Внешний интеллект Мирабель собирает информацию, которая все еще накапливается и может не осесть в течение нескольких лет. Но она всегда чувствовала, что тридцать с небольшим станут ее лучшим десятилетием, и поскольку ей все еще нет двадцати, спешить некуда.

Остаток дня и следующие два дня мы раскачиваемся до летаргической синкопы. Время движется слишком медленно, чтобы его можно было сосчитать по щелчкам метронома, оно измеряется обедами, временем закрытия и посетителями, прерываемое лишь случайным всплеском любопытства по поводу интригующей посылки и воспоминаниями о человеке, который ее отправил. По утрам иногда бывает относительно оживленно, даже в промежутках между покупками у обозревателей, которые обычно сканируют отдел перчаток, как будто смотрят в стереоскоп, чтобы рассмотреть какую-нибудь старинную фотографию. Мозговая активность Мирабель, если бы ее можно было отобразить с помощью электроэнцефалограммы, упала бы до уровня, который большинство ученых интерпретировали бы как сон. В четверг днем ее возвращает к жизни восторженная японская туристка, которая не может поверить, что ей повезло с отделом перчаток, и покупает двенадцать пар для отправки обратно в Токио. Это включает в себя определение адреса, расчет стоимости пересылки, упаковку и надпись на подарочных картах. Женщина хочет, чтобы имя Неймана было на всем, включая подарочные карты, и Мирабель обзванивает магазин, чтобы найти старый сорт с тисненым названием. В мире Мирабель это равносильно пробежке мили за три минуты, и это оставляет ее измотанной, жалующейся и готовой лечь спать пораньше. Наконец, завершив последнюю деталь глобальной сделки, она благодарит женщину единственным иностранным словом, которое Neiman's обязывает своих сотрудников знать: arigato. Женщина берет свой чек, кладет его в свою хозяйственную сумку, уже набитую предыдущими покупками, весело благодарит Мирабель обворожительным поклоном и отходит на двенадцать шагов назад, пока не поворачивается и не направляется на запад, в сторону кутюр. В этот момент Мирабель замечает мужчину, стоящего сбоку, который поворачивает ее своим голосом. “Так ты поужинаешь со мной?” И затем, поскольку Мирабель не отвечает, он говорит: “Я мистер Рэй Портер”.

- О, - говорит она.

“Извините, если я был дерзок, - говорит он, - но я исповедую новую жизненную философию, которая предполагает быть более дерзким”.

Пока мистер Рэй Портер объясняет свою самонадеянность, отправив ей перчатки, Мирабель оценивающе смотрит на него. Ее интуиция, какой бы ржавой она ни была, поглощает его одним ударом, и никаких тревожных звоночков не звучит. Он одет по—деловому, хотя и без галстука, в ярко-синий костюм. Во всех отношениях, по размеру, росту, весу, он нормальный. И снова она проверяет его обувь, и она хороша. Именно тогда, за долю секунды, которая прошла, она впервые замечает, что ему, вероятно, пятьдесят лет.

Мирабель напрочь забывает о сложных инструкциях Лизы и просто спрашивает мистера Рэя Портера, кто он такой. Он говорит ей, что живет в Сиэтле, но у него есть квартира в Лос-Анджелесе, потому что он ведет здесь бизнес. Она спрашивает, женат ли он, и он говорит, что четыре года назад развелся. Она спрашивает, есть ли у него дети, и он говорит "нет". Вопрос, который она не задает, но занимает первое место в ее голове: “Почему я?” Пока продолжаются эти тонкие переговоры, решено, что они встретятся в итальянском ресторане Beverly Hills в 20:00 вечера в воскресенье. Она отказывается, чтобы он заехал за ней, и мистер Рэй Портер легко соглашается. Это избавляет ее от всех забот, которые могут возникнуть у нее по поводу похода на ужин с совершенно незнакомым человеком: она может сама доехать домой. У него непринужденные манеры, которые расслабляют ее, и они обмениваются ровно одной полушутливой репликой каждый. Оба оглядываются по сторонам, чтобы посмотреть, не наблюдает ли кто-нибудь, и он, кажется, знает, что сотрудники не должны быть замечены болтающими с клиентами, хотя часто бывает наоборот. Он отступает, заметив, что ему понадобится карта, чтобы снова найти отдел перчаток, затем говорит что-то о том, как он рад, что она придет на ужин, затем слегка краснеет и исчезает за углом.


OceanofPDF.com


МИСТЕР РЭЙ ПОРТЕР

В Рэе Портере нет ничего слишком загадочного, по крайней мере, в обычном смысле этого слова. Он одинок, он добрый, он пытается поступать правильно, и он не понимает ни себя, ни женщин, ни своих отношений с женщинами. Но есть одна правда о нем, которую можно сказать о мужчине, который приглашает женщину на ужин еще до того, как обменяется с ней хоть одним личным словом. Он не знает Мирабель, он только видел ее. Он отреагировал на что-то внутреннее, но это внутреннее есть только в нем, а не между ними. Пока нет. Он только представляет характер, который объединяет ее одежду, ее кожу и ее тело. Он представил удовольствие от прикосновения к ней и представил, как ей приятно, когда к ней прикасаются. Она - женский объект, который настраивает его на животный лад.

Экстраполируя на запястье Мирабель, он понимает рельеф ее шеи, может представить ложбинку ее грудей и знает, что может потеряться в ней. Он не знает своих дальнейших намерений по отношению к ней, но он не пытается получить желаемое любой ценой. Если бы он думал, что причинит вред Мирабель, он бы отступил. Но он еще не понимает, когда и как людям причиняют боль. Он не понимает тонкостей пренебрежения и боли, что не большие события причиняют наибольшую боль, а скорее малейшее сомнительное изменение тона в конце произнесенного слова, которое может наиболее глубоко затронуть сердце. Ему кажется, что ничто в мире отношений не является общепринятой истиной, что ничто не следует логической последовательности и что его поиск сплоченности оставляет его без ответов.

Его влечение к Мирабель не случайно. Он не собирается рассылать перчатки по всему городу. Его поступок - очень спонтанный и специфический отклик на что-то в ней. Возможно, дело было в ее позе: с расстояния двадцати ярдов она выглядит раскованной и привлекательной. Или, может быть, из-за двух острых глаз она выглядела невинной и уязвимой. Что бы это ни было, все началось с чрезвычайно маленького места, которое мистер Рэй Портер никогда не смог бы опознать даже под пытками.

Его небольшой дом и обстановка на Голливудских холмах рассказывают одну простую историю: У мистера Рэя Портера есть деньги. Достаточно, чтобы никогда не возникало проблем, в любое время и в любом месте. Главное - освещение. Маленькие скрытые прожекторы чередуются с теплым светом ламп, создавая мягкое желтое свечение, которое подразумевает “декоратора”. Дом, являющийся вторым домом, используемым только для бизнеса, не завален личными предметами. Именно это анонимное качество, подобное пребыванию в отпуске в дорогом гостиничном номере, вызывает у вас желание снять одежду и начать трахаться. В спальне есть камин напротив старинной кровати с балдахином, по обеим сторонам которой громоздятся книги, все нехудожественные, с тремя или четырьмя закладками. Дом ориентирован на вид на город, которого Мирабель так небрежно лишена.

Аккуратность, которую дом демонстрирует на каждом журнальном столике и столешнице в ванной комнате, не является характерной чертой Рэя Портера. Однако аккуратность - это качество, которым он восхищается и которое поэтому покупает, нанимая навязчивую горничную.

В гараже стоят две машины. Одна - серый "Мерседес", другая - серый "Мерседес". Второй серый "Мерседес" используется для перевозки его спортивного инвентаря, так что ему не придется загружать и разгружать его каждый раз, когда ему захочется прокатиться на велосипеде. Сзади нелепо висит стойка, а в багажнике лежат роликовые коньки и теннисная ракетка. Когда мистер Рэй Портер искушает судьбу, тренируясь в пробках, он надевает версию брони двадцать первого века, которая обеспечивает аналогичную защиту, но не романтику: пластиковый велосипедный шлем с клювом, налокотники и наколенники. Он надевает этот наряд независимо от того, зима сейчас или лето, что означает, что три месяца в году он носит большие черные наколенники и шорты. Когда он едет верхом на велосипеде по главной улице Сиэтла в этом наряде, единственное видимое различие между Рэем Портером и насекомым - это его размер.

Кухня - самая неиспользуемая часть дома. После его развода кухня стала похожа на гостиную в стиле средней Америки: только для показа. Обычно он ужинает вне дома, в одиночестве, или пытается заполнить вечер с друзьями или на свидании. Эти свидания за ужином, которые в основном призваны заполнить вакуум одиночества между 8:00 вечера и 11:00 вечера, причиняют ему больше горя, чем год одиночного заключения. Потому что, хотя они выглядят как свидания и звучат как свидания, а иногда приводят к связи, для него это не совсем свидания. Это дружеские вечера, которые иногда заканчиваются в постели. Он ошибочно предполагает, что, каково бы ни было его понимание природы одного из этих вечеров, его спутница тоже так думает, и он глубоко потрясен и удивлен, когда та или иная из этих женщин, которых он видел в течение последних нескольких месяцев и с которыми у него было несколько сексуальных контактов, действительно верит, что они пара.

Эти переживания заставили его очень сильно задуматься о том, что он делает и куда направляется. И результатом всех этих размышлений является то, что теперь он понимает, что не знает, что делает и куда идет. Его профессиональная жизнь прекрасна, но в романтическом плане он еще подросток, и он начал изучать этот предмет с тридцатилетней задержкой.

Его интерес к Мирабель исходит от той его части, которая все еще верит, что он может обладать ею без каких-либо обязательств. Он верит, что сможет существовать с ней с восьми до одиннадцати и войти в личный мир, который они создадут, который перестанет существовать в нерабочее время или в нерабочие дни. Он верит, что этот мир будет независим от других миров, которые он мог бы создать другой ночью, в другом месте, и он не намерен позволять этому повлиять на его истинные поиски пары. Он верит, что в этом деле то, что передается взад и вперед, будет абсолютно равным, и что они оба увидят выгоду, которую получают. Но из-за того, что он выбрал Мирабель только с виду, он не видит, что ее хрупкость, которую он обонял, ощущал и которой соблазнился, живет глубоко в ее сердце и является частью ее натуры, и не может быть отделена, чтобы он мог ее трахнуть.

У Рэя и Мирабель схожие представления о гардеробе. Ему нравится стильный образ, хотя и измененный для его возраста. У него много костюмов из ярких тканей, а его деньги позволяют ему совершать ошибки и избавляться от них. В его шкафу есть одежда из Лос-Анджелеса, а это значит, что он может путешествовать в Сиэтл и обратно без чемодана. Недостатком такого соглашения является то, что он приедет к себе домой, увидит рубашку, которую не надевал три месяца, потому что его не было в городе, и почувствует, что приобретает новый облик. У его друзей из Лос-Анджелеса совершенно другое мнение. Они видят, что на нем точно такая же рубашка, как в прошлый раз.

Его отвращение к ношению багажа, которое в конечном итоге вынудило его купить дом в Лос-Анджелесе, чтобы запастись в нем одеждой, проистекает из слегка навязчивой веры в рациональное использование своего времени. Стоять у багажной карусели, подвергаясь толчкам пассажиров и сканируя сотню похожих сумок в поисках номера, соответствующего его квитанции о получении, которая всегда оказывается не на своем месте, не укладывается в его логику. У него нет времени на раздражение, особенно если он может решить проблему, купив дом. Эта потребность в эффективности диктует многие его ежедневные действия. Готовя завтрак, он выполнит все задачи, которые выполняются на одной стороне кухни, прежде чем приступить к задачам, которые возникают на другой стороне кухни. Он никогда не подойдет к холодильнику за апельсиновым соком, не вернется к шкафчику за хлопьями и снова не вернется к холодильнику за молоком. Такое поведение коренится в скрытой логике, которую может демонстрировать робот, запрограммированный на эффективность.

К счастью, такое поведение у него не закрепилось полностью. Оно обостряется в напряженное время и ослабевает по вечерам и на каникулах. Однако оно воплощает себя в другие формы, настолько далекие от первоначального импульса, что становятся неузнаваемыми. Его влечение к Мирабель является абстракцией такого поведения: ее чистота и простота представляют собой экономию, которой нет у других женщин.

Рэй Портер паркует машину и входит в дом своим самым эффективным способом. Дверь гаража закрывается с помощью дистанционного управления, пока он все еще находится в машине, собирая свои документы. Это избавляет его от необходимости останавливаться у кухонной двери, чтобы нажать кнопку внутреннего пульта дистанционного управления. Эта маленькая аббревиатура стала его второй натурой. Оказавшись внутри, он откладывает свои бумаги на кухне, хотя они должны быть в его кабинете. Он заберет их позже, когда ему придется идти в офис через кухню. Сейчас нет смысла везти их в офис, так как ему нужно прямиком в гостиную, чтобы забронировать столик на воскресенье.

Он садится на диван, включает новости по телевизору, начинает читать газету и одновременно начинает набирать номер ресторана. Он бронирует столик в маленьком, но милом заведении в Беверли-Хиллз, которое находится на его быстром наборе. Итальянский ресторан La Ronde с французским названием (кулинарное дополнение к французским замкам на Родео Драйв с итальянскими портиками) предлагает тишину и уединение пожилому мужчине, который заходит с двадцативосьмилетней девушкой, выглядящей на двадцать четыре. Затем, после того как он посмотрит телевизор и пролистает газету, пока ему не станет совсем скучно, он начинает делать то, что у него получается лучше всего. Он поднимает голову навстречу пейзажу, который к этому времени превратился в сверкающие белые точки света на черном бархате, и начинает думать. В его голове проносятся потоки логических цепочек, компьютерный код, ситуации "если-то", сложные математические структуры, слова, непоследовательность. Обычно эти цепочки распадаются на свободные концы или бессмысленные выводы; иногда они образуют нечто конкретное, что он может продать. Эта способность абсолютно концентрироваться принесла ему миллионы долларов, и почему это так, нормальным людям никогда не объяснить, разве что сказать, что источник его денег глубоко заложен в программном обеспечении, настолько фундаментальном, что изменить его сейчас означало бы реорганизовать весь мир. Он не неприлично богат; его вклад - всего лишь крошечная строчка раннего кода, защищенная его авторским правом и необходимая им.

Сегодня вечером эти мысленные экскурсы ни к чему его не приводят, и, наконец, он звонит своей девушке из Сиэтла, или, как он на самом деле думает об этом , женщине из Сиэтла, подруге, с которой он занимается сексом, которая полностью информирована о том, что они никогда не будут парой. “Привет”. “Привет”, - говорит она в ответ. “Что ты делаешь?” говорит она. “Пялишься на мои колени. Ничего особенного. Ты в порядке?” Она отвечает: “Да”. Он чувствует, что она из-за чего-то расстроена, и копает глубже. В ответ она изливает свои горести — в основном связанные с работой, — и он внимательно слушает, как Джон Грей в "Гнезде разведенных". Разговор наконец иссякает. “Что ж, это хорошо, это хороший разговор. Так что увидимся, когда я вернусь. Кстати, думаю, я должен сказать тебе, что у меня свидание в воскресенье. Подумала, что должна дать тебе знать.” “Хорошо, хорошо, ” возражает она, “ ты не обязан рассказывать мне все, ты просто не рассказывай, просто держи это при себе”. “Но разве я не должен тебе сказать?” он отвечает. “Разве я не должен?”

Она пытается объяснить, но не может. Он пытается понять ее, но не может. Он знает, что в этой области логика неприменима, и он просто слушает и усваивает урок для следующего раза.

Эта информация, этот анекдотический тренинг по пониманию женщин, почерпнутый из опыта, книг, советов и, в основном, из обид, обрушиваемых на него, не укладывается ни в один предыдущий раздел его опыта, и он создал новый банк памяти только для того, чтобы вместить все это. Этот банк памяти находится в беспорядке. Он не связан. Иногда его более рациональный ум рискнет вмешаться и попытаться привести все в порядок, как мальчик, убирающий свою комнату. Но как раз тогда, когда все становится на свои места, метафора остается в силе, и через два дня в комнате царит беспорядок.

Эти встречи, вероятно, стали самым формирующим опытом его жизни в начале пятидесятых. Он коллекционирует удовольствия и страдания, почерпнутые из его отношений с балеринами и библиотекаршами, порядочными женщинами без нужных феромонов и чокнутыми. Он подобен ребенку, изучающему то, что слишком горячо, чтобы к нему можно было прикоснуться, и он надеется, что весь этот опыт выльется в философию жизни или, по крайней мере, в философию взаимоотношений, которая трансформируется в инстинкт. Эта миссия по установлению фактов под видом распутства необходима, потому что в юности он не умел должным образом наблюдать за женщинами. Он никогда не сортировал их по типам и не каталогизировал их неврозы, чтобы снова обнаружить их по малейшей зацепке. Сейчас он проходит коррекционный курс по траханию 101, чтобы научиться справляться с обличительными речами, необъяснимыми выходками, оскорблениями и недопониманием, которые кажутся ему неизбежным завершением силлогизма секса. Но он не осознает, что выполняет такую серьезную миссию: он думает, что он холостяк, хорошо проводящий время.

В тот вечер он звонит в ресторан, который занимается доставкой, и заказывает подходящее блюдо для пятидесятилетнего мужчины. В Лос-Анджелесе это сделать проще, чем в Сиэтле, поскольку большинство блюд навынос в любой части страны содержат жир и холестерин. Однако в Лос-Анджелесе несложно заказать нежирный вегетарианский бургер или суши с доставкой прямо к вашей двери, каким бы сложным ни был путь до вашего дома. В Лос-Анджелесе вы можете жить в самой крошечной квартирке в самом крошечном тупичке с 1/4 вашего адреса, и через двадцать минут после оформления заказа в вашу дверь постучится иностранец с картошкой фри и постным мясным рулетом. И если бы домашний ужин Рэя в одиночестве транслировался по спутнику, мир узнал бы, что миллионеры тоже едят свои обеды из белого бумажного пакета, стоя на кухне. Даже Мирабель знает, что этого делать нельзя, поскольку ужин, приготовленный самостоятельно, отлично убивает время одиноких людей, и на него следует потратить как можно больше времени.

После того, как еду доставляют на самой маленькой машине, которую он когда-либо видел, Рэй Портер включает маленький телевизор на кухне и начинает переключать каналы. В этот момент он становится родственной душой Джереми; их два сердца бьются в унисон, когда они едят из пакета и быстро щелкают по всему диапазону вещания, с одинаковым ритмом случайного шороха бумаги и периодического переступания с ноги на ногу. Они почти неразличимы, когда совершают этот ритуал, за исключением того, что один мужчина стоит на кухне дома стоимостью в два миллиона долларов с видом на город, а другой - в однокомнатной квартире в гараже, из которой открывается вид на город. Если бы мистер Рэй Портер знал, куда направить свой телескоп, он, возможно, даже смог бы заглянуть за пятнадцать миль до Силверлейка, прямо в окно Джереми, и если бы Джереми не был в непроницаемом ступоре, он, возможно, даже смог бы помахать в ответ. И если бы были проведены три линии, соединяющие дома Джереми и Рэя с шаткой квартирой Мирабель, вершина треугольника точно указала бы на маловероятную связь между этими двумя совершенно противоположными мужчинами.

Мистер Рэй Портер ложится в постель и закрывает глаза. Он представляет себе Мирабель, сидящую у него на груди, одетую в ту же простую оранжевую хлопчатобумажную юбку, которая была на ней в тот день, когда он впервые увидел ее. Он представляет себе юбку, накинутую ему на голову, чтобы он мог видеть ее ноги, живот и белое хлопчатобумажное нижнее белье. Свет лампы проникает сквозь юбку и отбрасывает оранжевое сияние на все в его маленькой воображаемой палатке. Закат из плоти и ткани, который вызывает у него онанистический припадок. Затем он замолкает и пресыщается, а призрачный образ Мирабель все еще витает в его голове. Но вскоре произвольный набор несвязанных слов, логических знаков и символов проносится в его голове, сметая все. Через несколько минут его разум проясняется, и он засыпает.


OceanofPDF.com


Дата

Первая дилемма Мирабель - парковщик. Она не может позволить себе заплатить кому-то три пятьдесят плюс чаевые за то, чтобы он увез ее машину. Но парковка ограничена, и ей придется оставить свою машину в нескольких кварталах отсюда, если она этого не сделает. Она решает, что неэлегантно приходить на это первое свидание в растрепанном виде, и она подогоняет машину к обочине и берет чек, который протягивает ей парковщик, молясь, чтобы мистер Рэй Портер сжалился над человеком, у которого в данный момент при себе всего восемь долларов наличными. Машина исчезает, и она тянет дверь ресторана, но она не открывается, тогда она толкает, затем понимает, что пытается открыть откидную сторону, затем она толкает с нужной стороны, затем тянет, и дверь, наконец, поддается. Она входит в маленькую затемненную пещеру, определенно не самое модное место в городе, и видит жюри из пожилых посетителей, одетых в блейзеры с золотыми пуговицами и большие воротники рубашек. Однако есть одна спасительная деталь. Молодой актер из популярного телешоу, Трей Брайан, сидит в углу с несколькими продюсерами, и его присутствие спасает помещение от полного безобразия. Метрдотель, некогда бравый итальянец, подходит к ней со словами “Buona sera”, и Мирабель задается вопросом, что он сказал.

- Я встречаюсь с мистером Рэем Портером, - выпаливает она.

“ А. Рад снова тебя видеть. Пройдемте сюда.

Он ведет Мирабель мимо нескольких красных кожаных банкеток и вокруг решетки. В кабинке, слишком большой для двоих, сидит Рэй Портер. Он смотрит в блокнот и сначала не замечает ее, но почти сразу поднимает взгляд. Свет ламп накаливания, пробивающийся сквозь красные абажуры, согревает всех, и, по его мнению, она выглядит лучше, чем у Неймана. Он встает, чтобы поприветствовать ее, ведет в кабинку и усаживает справа от себя.

“ Ты помнишь мое имя? - спрашивает он.

- Да, и обо всех тех захватывающих временах, которые у нас были.

- Не хотите ли чего-нибудь выпить?

“ Красное вино? - спрашивает она.

- Тебе нравится итальянская кухня?

“Я не уверена, что мне нравится; я все еще формируюсь”, - говорит Мирабель.

Рэй Портер испытывает облегчение оттого, что может желать ее и нравиться ей одновременно. К ним подходит официант, и Рэй заказывает два бокала "Бароло" из винной карты, пока Мирабель играет ложечкой.

“ Так почему ты пошла со мной на свидание? Он разворачивает салфетку и кладет ее себе на колени.

“ Я думаю, это невежливый вопрос. Мирабель придает своему голосу нужную долю застенчивости.

“Вполне справедливо”, - говорит Рэй Портер.

- Так почему ты пригласил меня на свидание? - спрашивает Мирабель.

Фундаментально простой ответ на этот вопрос редко произносят на первом свидании. Настоящий ответ не приходит в голову ни Рэю, ни Мирабель, ни даже официанту. К счастью, у Рэя Портера есть логичный ответ, который предотвращает неловкое для них обоих молчание.

“Если это невежливо для меня, то невежливо и для тебя”.

- Вполне справедливо, - говорит Мирабель.

“Вполне справедливо”, - говорит Рэй Портер.

И они сидят, каждый в крошечной борьбе за то, что сказать дальше. Наконец Мирабель добивается успеха.

“Откуда у тебя мой адрес?” - спрашивает она.

“ Извини за это. Я просто сказал, вот и все. Я солгал ”Нейману" и узнал твою фамилию, затем один звонок в справочную.

- Ты делал это раньше? - спросил я.

“Я думаю, что я все делал раньше. Но нет, я не думаю, что я делал это раньше”.

- Спасибо за перчатки.

- У тебя есть с чем их надеть? - спросила я.

- Да, шорты в клетку и кроссовки.

Он смотрит на нее, затем понимает, что она пошутила.

“Чем ты занимаешься?” - спрашивает он.

- Что вы имеете в виду?

- Я имею в виду, помимо работы у Неймана?

“Я художник. Я рисую. Я умею рисовать”.

“Я не могу провести линию. Лист бумаги теряет ценность, когда я на нем что-то нацарапал. Что ты рисуешь?”

-Обычно мертвые существа.

В этот момент Рэй Портер представляет себе совершенно другой айсберг под психической ватерлинией Мирабель, отличный от того, который существует на самом деле.

Приносят вино. Официант разливает его, пока они сидят в тишине. Когда он уходит, они снова разговаривают.

Она спрашивает его о нем самом, и мистер Рэй Портер рассказывает ей, все это время его взгляд скользит вниз по линии ее шеи к белой накрахмаленной блузке, которая при ее дыхании распахивается и застегивается. Эти полдюйма пространства позволяют ему видеть ее кожу, чуть выше грудей, которые скрываются под белизной лифчика. Ему хочется просунуть туда руку и оставить на ней легкий, бледный отпечаток пальца. Его взгляды, обращенные к ней, чередуются с взглядами самой Мирабель, обращенными к нему, так что эти взгляды, обращенные друг к другу, эффективно сплетаются воедино, но ни один из них не перехвачен.

Они доживают до конца вечера, беседа длится ровно до тех пор, пока не приносят чек, и в этот момент у них заканчиваются темы. Затем они занимаются деловой частью вечера, той частью, когда обмениваются телефонными номерами и указывают время, когда лучше позвонить. Рэй Портер также дает ей свой номер в Сиэтле, прямой линии, а не офиса. Когда они выходят из ресторана, он кладет руку ей на поясницу в жесте помощи, когда она проходит через дверь. Это их абсолютно первый физический контакт, и он не остается незамеченным подсознанием обоих.

Машина Мирабель подъезжает первой, и она подходит к открытой дверце, где начинает шарить в сумочке в поисках чаевых. “Об этом позаботились”, - говорит камердинер.

Она едет домой, не уверенная в своих чувствах, но довольная, вероятно, первым по-настоящему дорогим ужином в ее жизни. Когда она возвращается домой, ее ждет сообщение от Рэя Портера с приглашением на ужин в следующий четверг. Также есть сообщение от Джереми с просьбой перезвонить ему тем же вечером. В ней просыпается ген ответственности, и она звонит ему, хотя до полуночи осталось двадцать пять минут.

“ Да? Джереми считает, что это умный способ отвечать на телефонные звонки.

- Ты хотела, чтобы я позвонила? - спрашивает Мирабель.

-Да. Спасибо. О, привет. Что ты делаешь?”

- Ты имеешь в виду сейчас?

“Да, хочешь зайти?” - говорит Джереми.

Мирабель думает о Лайзе. Она задается вопросом, как он мог так быстро стать зависимым. У них едва ли получилось, и она едва ли прекратила это. Один неряшливый вечер вялого секса, и Джереми выпрашивает еще одно размокшее собачье печенье. Телефон Лизы, должно быть, звонит без умолку. Должно быть, у нее на автоответчике бесконечные сообщения о принуждении от влюбленных с грустными глазами.

“Приходи ко мне”, - продолжает Джереми.

Это исследование меняет местами каждый электрон в теле Мирабель, заставляя ее влечение к Джереми, которое когда-то было слабым отношением Север-Юг, превратиться в сильное отношение Север-Север. Для Джереми сейчас совершенно неподходящее время сделать с Мирабель то, что она сделала с ним, — позвонить ему для быстрого решения проблемы, потому что, в некотором смысле, теперь она помолвлена. Ее первое свидание с человеком, который хорошо к ней относился, обязывает ее к верности, по крайней мере, до выяснения отношений. Она не хочет нарушать это невысказанное обещание Рэю Портеру. Но Мирабель вежлива, даже когда в этом нет необходимости, и она считает, что обязана с Джереми хотя бы поговорить. В конце концов, он не был таким ужасным, и она продолжает:

“Слишком поздно”, - говорит она.

“Еще не слишком поздно”, - возражает он.

“ Для меня уже слишком поздно. Мне нужно вставать.

- Пойдем.

- Я не могу.

- Пойдем.

“Нет”.

- Еще не слишком поздно.

“Нет”.

-Хочешь, я подойду к тебе?

- Уже слишком поздно.

- Я могу быть там через десять минут.

“Нет”.

- Хочешь где-нибудь встретиться?

- Я не могу.

- Мы могли бы где-нибудь встретиться.

- Я должен повесить трубку.

- Я мог бы зайти, а потом уйти пораньше, чтобы ты могла поспать.

Мирабель убеждает Джереми, что ни за что, ни сейчас, ни сегодня ночью, ни когда-либо еще, он не затащит ее в постель, когда это не ее идея, и, наконец, она отключает его от телефона. Этот инцидент омрачил события вечера, и ей приходится сосредоточиться, чтобы вернуться к своему прежнему веселью.

Она слоняется по кухне, вспоминая то или иное о своем ужине с Рэем Портером, а также отмечая, что это был один из первых вечеров за долгое время, который ей ничего не стоил. Она довольна тем, что проявила себя с лучшей стороны, что вошла в новый мир и чувствовала себя в нем комфортно. Она что-то вернула человеку, который забрал ее оттуда. Она шутила, она была ироничной, она была симпатичной для него. Она заводила его. Она слушала. А в ответ он положил руку ей на поясницу, заплатил за парковку и угостил ужином. Мирабель этот обмен кажется справедливым, и в следующий раз, если он попросит, она поцелует его.

Коэффициент верности Рэя Портера несколько иной. Хотя он также хорошо провел время, а это означает, что вечер был заряжен маленькими невидимыми ионами притяжения, это вовсе не означает, что какая-либо преданность вообще в порядке вещей. На самом деле это означает, что у них будет несколько или много дат, и пока что-то не будет указано или обещано иное, они независимы друг от друга. Но для Рэя Портера это настолько рутинная мысль, что он даже не утруждает себя ее обдумыванием. Он позвонил ей из своей машины и пригласил на четверг не только потому, что она ему понравилась, но и потому, что у него в голове была загадка. Поразмыслив, он не может сказать, была ли поверхность, которую он мельком увидел под блузкой Мирабель, ее кожей или нейлоновым нижним бельем телесного цвета. Взвешивая улики, он решает, что это должно было быть нижнее белье из нейлона, поскольку то, что он увидел, было слишком однородным, слишком совершенным, слишком сбалансированным по цвету, чтобы быть кожей. С другой стороны, если это была ее кожа, то она обладает его особым опьяняющим действием, пьянящей молочной ванной, в которую он может погрузиться, понежиться и утонуть. Он знает, что эта загадка, вероятно, не будет разгадана в четверг, но без нее не будет субботы, что является следующим логическим шагом в ее решении.

Он ложится в постель и вместо того, чтобы позволить потокам информации течь в его голове, позволяет символам секса формировать свою собственную строгую логику. Белая блузка подразумевает кожу, которая подразумевает бюстгальтер, который подразумевает ее грудь, который подразумевает ее шею и волосы. Это ведет к ее животу, который обязательно вызывает ее живот, который ведет к внутренней стороне бедра, которая ведет к ее трусикам, которые ведут к влажной линии на белом хлопке, на которую он может надавить и получить миллиметровый доступ к ее влагалищу. Этот доступ ведет к дальнейшему доступу и подразумевает вкус, аромат и объединение его "я", ставшее возможным благодаря обладанию его полной противоположностью. Эта логическая последовательность выстроена на основе череды прерывистых дней, растянувшихся на несколько месяцев. Вся формула зависит от того, сделан ли рассматриваемый квадратный дюйм из кожи или нейлона, и если это нейлон, то какова тогда истинная текстура квадратного дюйма, скрытого под ним?


OceanofPDF.com


Перчатки

Мирабель уверенно проходит мимо рабочих на первом этаже и направляется в свое убежище на четвертом. Она поднимается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и, как ни странно, у нее есть настроение поработать. Она даже подумывает о том, как продать больше перчаток, выложив несколько штук на торцевые столики и витрины по всему магазину. Затем она приходит в свой отдел, занимает свой пост, скрещивает ноги в лодыжках и стоит там. И стоит там. За весь день к ней не приходит ни один менеджер, которому она могла бы поделиться своей идеей. Однако ей есть на что посмотреть, поскольку отсутствие спешки перед Днем Благодарения означает, что все больше людей проходят мимо ее прилавка по пути в другое место. Наступает время обеда, и у нее возникает стойкое ощущение, что она не двигалась уже три с половиной часа.

Она решает пообедать в течение двух часов. Это достигается с помощью лжи. Она объясняет своему непосредственному начальнику, мистеру Агасе, что у нее назначена встреча по поводу женской проблемы и что она пыталась назначить ее на другое время, но это единственный раз, когда врач может принять ее. Мистер Агаса запинается, когда она добавляет, что дела идут медленно и что она попросила Лизу присмотреть за стойкой, и он озабоченно кивает в знак согласия.

“ С тобой все в порядке? - спрашивает он.

- Думаю, со мной все в порядке, но меня следует проверить.

И она выходит из магазина. Оказавшись на равнинах Беверли-Хиллз, она заскакивает в магазин йогуртов, полагая, что может съесть целый обед за три доллара, и выходит со своей наполненной до краев чашкой на улицу, чтобы погреться на солнышке на Бедфорд-драйв. В ярком солнечном свете ее волосы отливали темно-бордовым. Она поворачивает свой проволочный стул в сторону невысокого здания, в котором разместились все психиатры Беверли-Хиллз, надеясь увидеть нескольких знаменитостей. Это здание, куда она ходит, чтобы возобновить прием лекарств, поэтому она узнает нескольких медсестер и администраторов, которые входят и выходят. Рядом с ней сидит женщина настолько отталкивающего вида, что Мирабель приходится неловко повернуться, чтобы не видеть ее боковым зрением. Женщина разговаривает по мобильному телефону, одновременно поглощая противоречивое количество низкокалорийного йогурта. Ее жир свисает со стула и скрывает все, кроме ножек. Ее волосы медного цвета из-за химических средств, предназначенных для придания им золотистого оттенка, а лицо курильщицы имеет едва заметный серый оттенок. Однако то, о чем она говорит по телефону, на самом деле довольно мягко. Она беспокоится о ком-то, кто болен, и это заставляет Мирабель немного поежиться из-за своей лжи мистеру Агасе. Женщина говорит, останавливается, затем, после того, что, должно быть, было длинной речью человека на другом конце провода, говорит:

“Просто помни, дорогая, именно боль меняет нашу жизнь”.

Мирабель не может постичь смысл этого предложения, поскольку всю свою жизнь испытывала боль, и все же оно остается неизменным.

Именно в этот момент она видит, как сердцеед Трей Брайан входит в здание психиатрической клиники. Трей Брайан горяч, как пистолет, что дает ему право на немедленную психоаналитическую помощь. Однажды она видела его в магазине Neiman, покупающим что-то очень похожее на салфетки для плеч своей девушки. Она много раз была свидетельницей шоппинга для сердцеедов, и она знает, что это очень изысканный ритуал. Для этого нужна девушка, которая, если еще не знаменита, готова стать знаменитой. Она должна выглядеть скучающей, и в этом заключается цель похода по магазинам: сердцеед должен танцевать вокруг, кладя подарки к ее ногам, пытаясь поднять ей настроение. Мирабель никогда не могла понять, почему получателю этих подарков так скучно. Мирабель любит получать подарки.

Важной частью ритуала покупок знаменитостей является то, что два покупателя кажутся исключительными; их мир настолько необычен, настолько заряжен, что при их движении по обычному, неисключительному миру рассыпаются маленькие капли бриллиантов. Мирабель однажды обслуживала такую пару, когда стояла в отделе одежды Comme des Garçons, и почувствовала собственную прозрачность. Это было так, как если бы она была очерченным мелом контуром самой себя, оживленной низшей жизненной силой.

Однако сегодня, когда у нее есть лишний час и пятнадцать минут и солнце палит вовсю, несмотря на ноябрь, она решает посетить соревнования и заглянуть в отделы перчаток в нескольких других магазинах. Она может, по крайней мере, посочувствовать другим грустным, потерянным девушкам, которые одиноко стоят за своими прилавками. Ее первая остановка - Сакс на Пятой авеню на бульваре Уилшир, где она видит себя, безучастно стоящей вдалеке и парящей над товарами, которые никому не нужны. Она называет свое имя и называет себя по описанию работы, и продавщица так рада, что с ней кто-то разговаривает, что Мирабель подумывает о том, чтобы предложить ей Серзоне, чтобы выровнять ее.

Следующая остановка - Theodore на Родео Драйв. Это модный, сексуальный магазин, в котором представлены перчатки настолько молодежные и энергичные, что Мирабель мечтает приобрести их. Она может представить, как к ней приходят самые крутые люди и обмениваются модными советами, примеряя товар. Прислушиваться к советам своих нынешних клиентов было бы модным самоубийством, если только она каким-то образом не хотела, чтобы ее приняли за пятидесятилетнюю.

Путешествуя по Беверли-Хиллз, она обнаруживает, что находится в квартале от Ла-Ронда. Это не вызывает особого эмоционального отклика, это не “место, где они встречались”, но это заставляет ее чувствовать себя менее чужой в Беверли-Хиллз. Она действительно поела в одном из настоящих ресторанов, чего не сделали 90 процентов приезжих, бродящих вокруг сегодня днем. Она забредает в платный магазин и покупает гигиенические салфетки, потому что они ей нужны, и потому что это укрепит ее ложь мистеру Агасе, если он увидит ее покупку.

Она возвращается в "Нейман", где Лиза говорит ей, что ее кто-то искал. “Кто?” - спрашивает Мирабель.

- Ну, я не знаю, мужчина.

Мирабель предполагает, что это Рэй Портер. Возможно, отмена. Она позвонит на автоответчик во время первого перерыва.

“ Каким он был? Мирабель спрашивает Лайзу.

“ Он мужчина, ему за пятьдесят. Нормальный.

- Что еще? - спросил я

“ Немного полноват. И он спросил Мирабель Баттерсфилд. По имени.

По ее мнению, у Рэя Портера нет лишнего веса.

- Он сказал, что вернется, - добавляет Лиза, исчезая в направлении лестницы.

Мирабель скользит обратно на свое место за прилавком. Она стоит там минуту, и внезапно ее захлестывает всепоглощающая волна печали. Это заставляет ее сделать то, чего она никогда не делала у Неймана: она выдвигает низкий ящик в стойке и сидит на нем несколько минут, пока не придет в себя.


OceanofPDF.com


ЛИЗА

Тело Лизы Кремер достаточно хорошо для любого мужчины или женщины на этой планете, но оно недостаточно хорошо для Лизы Кремер. Она считает, что должна быть безупречно приятной мужчине и что она должна быть экспертом по фелляции. Этот талант оттачивается и шлифуется благодаря обширным беседам с другими женщинами и просмотру избранных “образовательных” порнолент. Однажды она даже посетила занятие Кристал Хедли, опустившейся актрисы секс-фильмов. Она также не прочь поделиться своим опытом. В течение нескольких свиданий, а иногда и раньше, Лиза продемонстрирует это умение счастливчику, тем самым заставив себя почувствовать, что она именно та женщина, которую хотел бы заполучить любой мужчина. Мужчины, однако, чувствуют себя сбитыми с толку своей удачей. Кто этот человек, который так легко их бросает? Лиза может судить о своем успехе только по частоте последующих телефонных звонков от мужчин, которые горят желанием пригласить ее на ужин или спектакль. Тот факт, что они готовы пригласить ее на спектакль — последнее место в списке приоритетов свиданий в Лос-Анджелесе - демонстрирует, насколько далеко они готовы зайти. Лиза знает, что им нужен секс, но именно секс является источником ее ценности. Чем больше они этого хотят, тем ценнее она становится, и, следовательно, Лиза превратила себя в объект для секса.

Лизу интересует секс не потому, что это весело. Это точка опоры и рычаг для привлечения и отталкивания мужчин. Они приходят к ней из-за большой надежды, из-за аромата, который она источает, такого же вкусного, как выпекаемый хлеб. Но когда она заканчивает с ними, они вялые и опустошенные, готовые отправиться в свою постель. Она буквально поглотила весь их интерес, и она хочет, чтобы они отступили, прежде чем обнаружат в ней какой-нибудь ужасный недостаток, который вызовет у них отвращение. Таким образом, Лиза, при всей своей силе, никогда не чувствует себя достаточно хорошей ни для чего, кроме своей способности вызывать желание у мужчин. Фактически, когда ей было чуть за двадцать, у нее появилось несколько запретительных побуждений, которые мешают ей расширять круг своих впечатлений. Она не может сесть в самолет. Страх перед полетами охватывает ее так сильно, что она навсегда отвергла возможность авиаперелетов. Она также не может принимать никакие лекарства любого рода. Ни аспирина, ни антибиотиков, ни даже Tums, из страха сойти с ума. И она никогда, никогда не сможет побыть одна, не беспокоясь о том, что внезапно умрет.

У Лизы появился вкус к мистеру Рэю Портеру, хотя она никогда с ним не встречалась. Проблема просто в том, что он выбрал Мирабель, а не ее в качестве произвольного объекта своего желания, и Лиза уверена, что как только он увидит ее, у него возникнет правильное мышление. Лиза не может представить Мирабель в качестве опытного сексуального партнера. Конечно, отсутствие продвинутой подготовки Мирабель может быть именно причиной, по которой Рэй Портер хочет заполучить ее, но это рассуждение выходит далеко за рамки понимания Лизы, потому что она понятия не имеет, что ее собственный суверенитет может быть узурпирован одним квадратным дюймом кожи Мирабель, виднеющимся под накрахмаленной блузкой.

В тот день, когда Лиза услышала, как Мирабель выбалтывает свою историю в "Часах времени", рудиментарное воспоминание всплыло в ее голове при упоминании имени Рэя Портера. В тот вечер Лайза вернулась домой, сосредоточенная, и вспомнила, что несколько лет назад его имя носилось в воздухе, потому что он подцепил продавщицу обуви в Barneys, модном универмаге через два дома отсюда, и закрутил роман с ней. Затем, когда он пришел в магазин с другой женщиной через шесть месяцев после окончания романа, продавщица пришла в неистовство и швырнула в него двумя парами туфель Stephane Kelian, одна из которых упала в открытый аквариум с рыбами, и ее тут же уволили. У Barneys есть политика “не спрашивай - не говори”, когда дело касается клиентов и сотрудников, и бросание обуви явно нарушает принцип “не говори”. Лиза также помнит, что Рэй Портер силен.

Лиза не считает свое вмешательство между Мирабель и Рэем Портером неэтичным. По ее мнению, Мирабель никого не заслуживает, и Лиза окажет ему услугу. Что бы сделал Рэй Портер со свинцово-бледной Мирабель, лежащей обнаженной на его кровати с раздвинутыми ногами? Что бы любой мужчина сделал с мокрой девушкой, которая не может самоутвердиться, у которой слабый голос, которая одевается как школьница и чья главная составляющая личности - беспомощность?


OceanofPDF.com


ВТОРОЕ СВИДАНИЕ

Перед назначенной датой в четверг между Рэем и Мирабель происходит несколько официальных телефонных разговоров, в которых утверждается, что он заедет за ней, что время будет 8:00 вечера, и что они отправятся в забавное местечко на Карибах, которое, как знает Мирабель, называется Ча-ча-ча. Она обеспокоена тем, что он увидит ее квартиру, которая за пятьсот долларов в месяц лишь немного превышает стоимость их ужина в "Ла Ронде". Она также обеспокоена тем, что ему будет трудно ее найти. Квартира находится на пересечении лабиринта улиц в Силверлейке, и после того, как ее нашли, все еще требуются сложные указания, чтобы добраться до двери. Вниз по подъездной дорожке, вторая лестница, вокруг лестничной площадки...

Когда наступает четверг, Мирабель спид убирает квартиру, одновременно посыпая себя пудрой и натягивая через голову разные платья. Она останавливается на короткой юбке в розово-желтую клетку и пушистом розовом свитере, который, к сожалению, запрещает Рэю подглядывать. В этом наряде в сочетании с коротко подстриженными волосами она выглядит лет на девятнадцать. Этот образ не предназначен для того, чтобы привлечь внимание к чему-то похотливому в Рэе, его носят как модный повседневный образ, который отлично впишется в ча-ча-ча.

Затем, окончательно подготовившись, она садится в своей гостиной и ждет. У Мирабель нет настоящего дивана, только низко расположенный футон, закрепленный на деревянной опоре, а это значит, что любой, кто попытается сесть на него, немедленно окажется зажатым на уровне пола. Если посетитель отведет руку в сторону, она упадет на шероховатую древесину. Если он сядет с напитком, его нужно поставить на пол на уровне кошки. Она напоминает себе, что не стоит приглашать Рэя сесть.

Звонит телефон. Это Рэй, звонит из машины и говорит, что он совсем немного заблудился. Она дает ему соответствующие права, и через пять минут он стучится в ее дверь. Она отвечает, и они оба спешат внутрь, чтобы избежать резкого света голой стоваттной лампочки на крыльце.

Если Мирабель беспокоилась о том, что Рэй увидит ее квартиру, то ее беспокойство было неуместным. Эта университетская атмосфера вытесняет из него затхлые эротические воспоминания, и он чувствует несколько смутных волн удовольствия, пробегающих прямо под кожей. Мирабель спрашивает его, не хочет ли он чего-нибудь, зная, что ей нечего ему дать, кроме консервированного сока из моллюсков. Он отказывается, но хочет пошарить по квартире, и он засовывает нос на кухню, где видит подставку для посуды для студенток, стаканы для питья для студенток разного цвета и коробку для кошек для студенток. Проблема, конечно, в том, что Мирабель уже четыре года как окончила колледж и не смогла получить доход следующего уровня.

Она спрашивает его, не хочет ли он присесть, о чем тут же сожалеет, и Рэй садится на футон, согнувшись в приседании, которое для человека старше пятидесяти лет считалось бы продвинутой позой йоги. После минимального разговора, необходимого для того, чтобы приглашение на футон не выглядело нелепым, она предлагает им уйти. Когда Рэй поднимается, его тело издает несколько слышимых скрипов.

Они выходят из квартиры и направляются к его "Мерседесу" со всей непосредственностью выпускного свидания. За рулем он чопорно указывает на особенности автомобиля, включая электрические подогреватели сидений, что вызывает у них обоих несколько шуток. В ресторане они ерзают, разговаривают и извиваются до середины основного блюда, представляющего собой какую-то острую рыбу с чили, приготовленную так, что у всех желающих снесет головы. Отношения между ними натянуты, и так бы и оставались до сложного второго свидания, если бы не эликсир под названием "Бордо".

Вино немного смягчает ощущения, и это небольшое расслабление, это проскальзывание шестеренки придает Рэю смелости дотронуться до ее запястья. Он говорит, что ему нравятся ее часы. Это не так уж много, но это начало. Мирабель знает, что ее часы настолько скучны, что вообще не могут вызвать никакого мнения, и хотя ее собственные глаза наполнились мелкими лужицами алкоголя, она подозревает, что этот контакт связан не с ее часами, а с желанием Рэя прикоснуться к ней. И она права. Проводя кончиком пальца по тыльной стороне ее ладони, Рэй измеряет степень тропической влажности, которую ее кожа передает кончикам его пальцев, и импульсы удовольствия передаются от нейрона к нейрону и передаются в его восприимчивый мозг.

Он обхватывает большим и указательным пальцами ее запястье. “ Теперь я - твои часы, ” говорит он по-мальчишески. Мирабель и Рэй, не пьяные, но подвыпившие, пытаются найти какой-нибудь выход из разговорной неразберихи, в которую они сами себя втянули. Рэю действительно хочется водить машину, положив руку ей на бедро, но он застрял здесь, в Ча-ча-Ча, ведя светскую беседу. Мирабель хочет, чтобы они прогуливались по бульвару Силверлейк, держась за руки, узнавая друг друга, но ей нужна заключительная реплика о часах, иначе они просто вечно будут томиться в бесконечном хороводе. Затем Рэю приходит в голову блестящая идея. Он заказывает еще один бокал вина и предлагает им обоим пить из одного бокала. Мирабель не пьет, поэтому Рэй выпивает примерно две трети, и прямо у нее на глазах достает ручку, подсчитывает вес своего тела в зависимости от количества выпитого за вычетом съеденной пищи, и объявляет, что он может вести машину. Который ведет их к машине.

Который приводит их к ее крыльцу.

Где он целует ее на ночь и прижимается к ней, и она чувствует, как он уплотняется у ее ног. И ни того, ни другого не волнует резкий свет на крыльце. И он желает ей спокойной ночи. И уходя, он думает, что не может представить ничего лучше, чем их следующее свидание.


OceanofPDF.com


ИХ СЛЕДУЮЩЕЕ СВИДАНИЕ

Мирабель оказывается в доме Рэя, где, полностью одетые, они ложатся на его кровать, и она садится на него сверху, и он расстегивает три пуговицы на ее блузке, находит область над ее грудью и подтверждает, что это ее кожа, которую он видел в La Ronde, а не нижнее белье телесного цвета. Это все, что они делают, и он отвозит ее домой.


OceanofPDF.com


РАЗГОВОР

Беседа состоит из того, что одна вовлеченная сторона сообщает другой вовлеченной стороне пределы своих интересов. Это должно быть предупреждением второй стороне о том, что они могут подходить только очень близко.

И снова мистер Рэй Портер отвозит Мирабель в Ла-Ронд. Они сидят за одним столиком и пьют одно и то же вино, и все сделано так, чтобы повторить их первый ужин, потому что Рэй хочет продолжить именно с того места, на котором они остановились, даже не меняя дизайн ручки вилки, чтобы нарушить непрерывность. Мирабель сегодня не блистает, потому что она работает только на шестеренках, а сегодня она не на той передаче. Третья передача - это ее ученое, прозорливое, остроумное "я"; вторая передача - это ее счастливое, легкомысленное, детское "я"; и первая передача - это ее жалующееся, беспомощное, немотивированное "я". Сегодня вечером она находится где-то посередине между беспомощностью и ребячеством, но Рэю все равно. Рэю все равно, потому что сегодня та ночь, в которую он заинтересован, ночь, когда все с нее снимется. И Рэй чувствует себя обязанным завести этот разговор. Это уместно сегодня вечером из-за доктрины справедливости Рэя: прежде чем снимать одежду, нужно произнести речь.

“ Думаю, мне следует рассказать тебе кое-что. Не думаю, что я готов к настоящим отношениям прямо сейчас ”. Он говорит это не Мирабель , а в пустоту, как будто только что открыл правду о себе и случайно произнес ее вслух.

Мирабель отвечает: “У тебя были тяжелые времена после развода”.

Понимание. Для Рэя Портера это хорошо. Она абсолютно точно знает, что это никогда не будет длительным. Он продолжает: “Но мне нравится видеть тебя, и я хочу продолжать видеть тебя”.

“Я тоже”, - говорит Мирабель. Мирабель верит, что он сказал ей, что вот-вот влюбится в нее, а Рэй верит, что она понимает, что он не собирается быть ничьим парнем.

“Я сейчас слишком много путешествую”, - говорит он. В этом предложении он дает понять, что хотел бы приехать в город, переспать с ней и уехать. Мирабель считает, что он выражает разочарование из-за необходимости уехать из города и пытается сократить время в пути.

“Итак, я хочу сказать, что нам должно быть позволено сохранять наши возможности открытыми, если ты не против”.

В этот момент Рэй считает, что сказал ей, что, несмотря на то, что может произойти сегодня вечером, они все равно увидятся с другими людьми. Мирабель верит, что после того, как он сократит свои поездки, они решат, стоит ли им пожениться или просто жить стабильно.

Итак, теперь у них состоялся разговор. Чего ни один из них не понимает, так это того, что эти разговоры бессмысленны. Они бессмысленны для говорящего, и они бессмысленны для слушающего. Говорящий верит, что они услышаны, а слушающий верит, что их никогда не произносят. Мужчины, женщины, собаки и кошки - этих слов никто никогда не слышал.

Они болтают весь ужин, а потом Рэй спрашивает ее, не хотела бы она приехать к нему домой, и она соглашается.


OceanofPDF.com


ПОЛОВОЙ АКТ

Одним нажатием выключателя освещение в доме Рэя переходит из почтового отделения в джазовый ночной клуб. Он начинает фантазировать о событиях, которые происходят всего в нескольких минутах ходьбы. Часы, проведенные им с Мирабель и без нее, вот-вот уступят место неограниченному проходу. Воспоминание о том, как она сидела на нем сверху, когда он слегка сжимал ее груди сквозь слои одежды, кристаллизует его желание и заставляет его потрескивать.

Рэя привлекают не просто потому, что он парень, а она девушка. Просто тело Мирабель, как он вскоре обнаружит, является для него абсолютным афродизиаком. Его интуиция почувствовала это, привела его на четвертый этаж и укреплялась с каждым дуновением и случайным прикосновением. Он заключил это по ее виду, по густоте ее волос и длине пальцев, а также по фосфорному оттенку ее кожи. И сегодня вечером он почувствует начало зависимости, от которой он не может избавиться, бесконечные толчки и притяжения опьянения, которого, как он подозревает, ему следует избегать, но которому он не может сопротивляться.

Он кладет обе руки ей на шею, но она напрягается. Она говорит, что это заставляет ее нервничать. Это требует некоторого напряжения, и он отрывается от нее, делает несколько неуместных замечаний и продолжает. Они забираются на кровать и развлекаются, звеня и скрежеща пуговицами, пряжками и туфлями. На этот раз он зарывается лицом в ее шею и втягивает воздух, вдыхая ее натуральный аромат. Это вызывает соответствующую реакцию. Снимается немного одежды.

Они расслаблены. Они не находятся на прямом пути к половому акту, поскольку делают перерывы на разговоры, шутки, настройку музыки. Ощущения усиливаются, затем спадают, затем снова накаляются. После нескольких минут, пока Рэй изучает пейзаж ее обнаженного живота, он отлучается в туалет и исчезает за дверью.

Мирабель встает и методично снимает с себя всю одежду. Затем она ложится лицом вниз на кровать и улыбается сама себе. Потому что Мирабель знает, что раскрывает свое самое сокровенное и исключительное достоинство.

Тело Мирабель не экстравагантно. Оно не кокетничает и не взывает, и это заставляет мужчин, которым не безразлична драма, делать покупки в другом месте. Но если смотреть на это с высоты королевских размеров, или держать в руках, или манипулировать ради удовольствия, это маленькое зрелище совершенства.

Рэй входит в спальню и видит ее. Ее кожа выглядит так, словно под ней есть слабые микро-огоньки, светящиеся от розового до белого. Ее груди выглядывают по бокам, прижатые к простыням, а линия ее тела поднимается и опускается нежными волнами. Он подходит и кладет руку ей на поясницу, задерживается там, затем переворачивает ее, целует в шею, проводит рукой по ее ногам и между ними, затем касается ее груди, затем целует ее в рот, обхватывая ладонями ее влагалище, пока оно не откроется, затем он ест ее, занимается с ней любовью настолько безопасно, насколько позволяет момент. И снова она думает, насколько это отличается от Вермонта. Затем он отворачивается от нее и прижимается к ней всем телом. Мирабель, свернувшаяся калачиком, как букашка, воспринимает близость Рэя Портера так, словно это питательный поток. Они просыпаются утром по обе стороны кровати.


OceanofPDF.com


ЗАВТРАК

За завтраком, рано, потому что ей нужно идти на работу, Мирабель исполняется семь лет. Она сидит, ожидая, когда ее обслужат. Рэй Портер приносит сок, варит кофе, расставляет тарелки, поджаривает хлеб и насыпает хлопья. Он берет газету. Мирабель настолько зависима, что ей могла бы понадобиться няня, которая держала бы ее рот открытым и кормила с ложечки овсяными отрубями. Она говорит односложными предложениями, что требует от Рэя заполнить паузу безобидными вопросами, как взрослый, пытающийся пробиться к незаинтересованному подростку. В этом утреннем снимке скрыто определение их будущих отношений, к пониманию которых Рэй Портер придет почти два года спустя.

“ Тебе нравится завтрак? Рэй решает затронуть тему, которая находится в поле зрения обоих.

-Ага.

- Что ты обычно ешь на завтрак?

“Рогалик”.

“Где ты берешь рогалики?”

- За углом от меня есть магазин.

Полный тупик. Он начинает сначала.

- Ты в отличной форме.

“Йога”, - говорит она.

“Я люблю твое тело”, - говорит он.

“У меня задница моей матери. Как два маленьких баскетбольных мяча, покрытых плотью, вот что она сказала однажды во время поездки на машине.” Она издает легкий смешок. У Рэя появляется странное выражение лица, и Мирабель, прочитав его мысли, говорит единственную забавную вещь за это утро:

- Не волнуйся, она старше тебя.

Ему хочется протянуть руку и просунуть ее в вырез халата, который он ей одолжил. Он хочет заново пережить прошлую ночь, провести руками по ее грудям, проанализировать, систематизировать и подтвердить их истинную красоту, но он этого не делает. Это произойдет в другой вечер с ужином, вином, прогулками и разговорами, где соблазнение не предполагается, а исход не определен. Его сексуальный мотор уже жужжит и мурлычет перед их следующим свиданием.

Либидо Рэя ровно на двадцать четыре часа опережает его разум, и завтра в это же время он вспомнит, что Мирабель утром стала совершенно беспомощной, и удивится этому (его разум работает медленно, когда речь заходит о женщинах; он часто не знает, что его оскорбили, пренебрегли им или манипулировали им, пока месяцы, а иногда и годы спустя). Но поскольку он не знает, чего ожидать от женщины — четыре года свиданий по—настоящему не научили его, - он пассивно принимает утреннее поведение Мирабель. Предыдущий опыт Рэя был связан с твердолобыми, общительными, жизнерадостными, амбициозными женщинами, которые, когда недовольны, нападают. Тупая инертность Мирабель влечет его в умиротворяющее место, к спокойной женской подушке принятия.

Он отвозит Мирабель домой как раз вовремя, чтобы она успела собраться и опоздать на работу.


OceanofPDF.com


ВЗРОСЛАЯ ЖИЗНЬ ДЖЕРЕМИ

Трафарет прикрепляется к усилителю с помощью манильской ленты, и Джереми научился равномерно наносить краску одним умелым движением аэрографа. На логотипе компании Doggone Amplifier изображена собака с тянущимися за ней мультяшными линиями скорости, а под ними полукругом выделено название бренда. Заполнить тонкие линии скорости непросто; некоторые из ранних работ по покраске, выполненных до прихода Джереми в наши ряды, были неровными и неаккуратными. Когда он работает, то сидит на корточках в неудобной позе, которую только человек моложе тридцати мог выносить долго, прежде чем ему пришлось бы искать работу в другом месте. Его зарплата настолько мала, что на его чеке можно было бы прочитать “такие-то жалкие доллары”, и никто бы не стал возражать. Но именно рабочая одежда Джереми рассказывает историю его бизнеса: его джинсы выглядят как у Джексона Поллока, а футболка - как у Хелен Франкенталер — он работает на низших ступенях искусства.

Его босс, Чет, прогуливается по складу с клиентом на буксире, и их слабые приглушенные голоса доносятся до напряженного слуха Джереми из-за штабелей усилителей. Он мельком замечает их и замечает, что клиент - элегантно одетый бизнесмен, предположительно менеджер рок-группы, пытающийся заключить сделку на тонну усиления в обмен на продвижение по службе. Проблема в переговорах, конечно, заключается в том, что Чет хочет продавать только усилители, а менеджер хочет получать их только бесплатно. Середины нет. Бизнес Чета затоплен и вот-вот пойдет ко дну, и он просто не может позволить себе отправить оборудование стоимостью в пятнадцать тысяч долларов для использования месяцами позже. Менеджер уходит, обменявшись рукопожатием, а Чет остается стоять, наблюдая, как "Мерседес" выезжает со стоянки за сетчатым ограждением.

Для Христофора Колумба это было плавание на трех кораблях, с которого началось великое путешествие его жизни. Для Джереми это зрелище тонущего Чета, наблюдающего, как задняя часть автомобиля стоимостью в сто тысяч долларов сжимается до точки исчезновения на промышленной улице Пакоймы. Он кладет свой распылитель и попадает в поле зрения Чета.

- Знаешь, о чем я подумал?

“ Что это было? Чет едва слышно отвечает.

“Ты знаешь, кто тусуется с рок-музыкантами, когда они в туре?”

- Кто? - спрашивает Чет.

“Другие рок-музыканты”.

-Ичто?

“Если бы у вас был кто—то в туре с одной из групп, использующий наши материалы, кто—то, кто выглядит остро, как этот парень”, - он показывает большим пальцем в сторону пыльного “Мерседеса”, - "кто-то, с кем музыканты могли бы общаться, держу пари, вы могли бы продать намного больше усилителей".

- У тебя есть кто-нибудь на примете?

“Я”.

Чет смотрит на призрак неумелости, стоящий перед ним. Он не видит элегантно одетого бизнесмена; он не видит умного продавца. Но он действительно видит кого-то, с кем, по его мнению, мог бы быть связан рок-музыкант.

“И сколько бы вы хотели, чтобы вам заплатили за это?” - спрашивает Чет.

“Я мог бы сделать это ради...”

Джереми никогда, никогда не задавали такого вопроса. Ему всегда говорили, сколько ему заплатят. Он даже не может заполнить анкету о приеме на работу, в которой указывается “желаемая зарплата”, поскольку это сбивает его с толку: он всегда хочет записать миллион долларов. Но Джереми спросили, так что он должен ответить:

“...ничего”.

- Что значит “ничего”?

“Я мог бы сделать это ради...”

За всю свою жизнь Джереми слышал только одну финансовую фразу, и он открывает и закрывает каждую дверцу в банке своей памяти, пока не найдет ее:

“...гонорар нашедшему”.

“ И что бы ты нашел? - спрашивает Чет.

“Полосы для использования усилителей. И если другая группа начнет использовать усилители из-за группы, которую я заставил использовать усилители, я бы тоже хотел получить плату за их поиск ”. И затем поспешно добавляет: “В размере пятисот долларов”.

Чет не видит причин не принять предложение Джереми. В конце концов, это своего рода комиссионные, призвание Avon в рок-н-ролле. Поскольку набор усилителей может стоить пятнадцать тысяч долларов, Джереми будет легко выстрелить на пятьсот. Он не видит никакой проблемы в поиске нового трафаретчика; на самом деле, его племянник только что окончил среднюю школу и ищет работу в сфере искусства. Джереми, переоценивающий собственную ценность, думает прямо противоположное: “Я надеюсь, он не понимает, что ему придется найти кого-то другого для создания трафарета”.

Чет принимает предложение, но должен выложить немного наличных. Двести двадцать два доллара Джереми на покупку нового костюма. Джереми достаточно предприимчив, чтобы растянуть деньги на дополнительную пару штанов, чтобы изо дня в день не выглядеть точной копией самого себя. Затем он тратит пять долларов на экземпляр GQ для своей дорожной библии по одеванию и находит классные способы превратить свои собственные шесть рубашек в еженедельный гардероб. В дороге он учится сканировать газетные киоски и тайком вырывает страницы из журналов с идеями стиля.

Первый концерт Джереми состоится с единственной профессиональной группой, использующей в настоящее время устаревшие усилители, с указанием возраста AH—jay. Age добились определенного успеха с одноразовым хитом, и Джереми предлагает бесплатно сопровождать их в обмен на ремонт усилителя в дороге. Он поедет в их автобусе и будет спать с роуди. Его настоящая миссия, конечно, состоит в том, чтобы убедить какую-нибудь другую группу, где-нибудь в другом месте, что он гениальный акустик, разработавший непревзойденный усилитель и что Чертовы усилители - это единственные усилители, которые может рассмотреть любая хип-хоп группа.

За три дня до Дня Благодарения он садится во вспомогательный автобус Age для поездки по шестидесяти городам, начиная с Барстоу, Калифорния, направляясь в Нью-Джерси, и девяносто дней спустя совершая шедевр нелогичного маршрута, заканчивающийся в Солванге, Калифорния.


OceanofPDF.com


ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ

Последующее свидание Рэя и Мирабель после ночи их совокупления так же хорошо, как и первое, но Рэя не будет в городе на День благодарения, поэтому Мирабель вынуждена полагаться на своих ненадежных друзей. За несколько дней до этого она разговаривает с Локи и Дель Рей, которые говорят, что собираются на вечеринку на заднем дворе в Западном Голливуде, но они еще не знают адреса и позвонят ей, когда получат его, чтобы она могла приехать. За несколько дней до этого она раскладывает свою одежду по этому случаю, чтобы случайно не надеть ее слишком рано и ей не было ничего надеть в знаменательный день. Настоящая боль Мирабель возникает из-за того, что она не со своей семьей, но это либо День Благодарения, либо Рождество, а Рождество - лучшее и более продолжительное время для того, чтобы уехать. Из-за того, что она неважна для Neiman's, она меняет ситуацию, чтобы получить полные пять дней отпуска, чему способствует большая ложь о том, что психиатр ее брата уезжает в отпуск и вся семья нужна во время каникул, чтобы поддерживать его в норме. Мирабель передает эту жалобу мистеру Агасе с легкой дрожью в голосе, которая говорит о том, что она вот-вот разрыдается. Неподдельное сочувствие, которое мистер Агаса проявляет к совершенно здоровому брату Мирабель, смущает ее, особенно когда он предлагает несколько названий книг, которые связывают хорошее психическое здоровье с физическими упражнениями, заставляя Мирабель послушно записать их и положить в свою сумочку.

Утром в День Благодарения Мирабель просыпается в ужасе. Она беспокоится, что, возможно, звонка от Локи или Дель Рей не будет, и это не первый случай, когда они подводят ее, не подумав дважды об этом. Она не может бросить их как друзей, потому что ей абсолютно необходимо даже то небрежное общение, которое они ей оказывают. Они также являются ее единственным источником информации о вечеринках, поскольку Neiman's girls подвергли ее остракизму как одиночку. Она ждет до 10:00 утра, чтобы позвонить им обоим, оставляя сообщения на их автоответчиках, спрашивая адрес ужина в честь Дня благодарения. В этот момент Мирабель предвидит, что ее ждет ужасный день, если только одна из этих двух хлопушек не позвонит ей и не сообщит адрес. Во-первых, у нее нет наличных. Во-вторых, даже если бы она это сделала, она знает, что в День Благодарения все плотно закрыто, за исключением закусочной "классик", которую ей пришлось бы искать в "Желтых страницах" и, возможно, поехать в центр Лос-Анджелеса, чтобы найти. Она открывает холодильник и видит пластиковую коробку, в которой лежит крошечная половинка сэндвича, которую она оставила несъеденной с обеда два дня назад. В ужасе ее карие радужки сужаются при виде этого остатка, который она рассматривает как свой потенциальный ужин на День Благодарения.

Она выходит прогуляться по пустой улице перед своим домом, надеясь, что, когда вернется, увидит мигающую красную лампочку на своем автоответчике. В коротких кварталах вокруг ее дома абсолютно ничего не шевелится. Она слышит шум, хлопанье дверцы машины, разговоры, лай собаки, но эти звуки отдаленные и бестелесные. Она проходит мимо школьного двора возле своего дома и слышит лязг цепи, раскачивающейся на ветру на металлическом столбе. Она не видит ни одного человека.

К тому времени, как она поворачивает обратно и поднимается по лестнице в свою квартиру, уже полдень. С другого конца комнаты она может прочитать, что свет не мигает, не сигнализируя о прекращении ее беспокойства. Она выходит обратно на улицу и повторяет свою тридцатиминутную прогулку.

На этот раз она подсчитывает. Она подсчитывает время, которое потребуется Локи или Дель Рей, когда они получат сообщение, чтобы действительно позвонить ей. Вернувшись домой, они, вероятно, воспроизведут сообщение в течение первых десяти минут после прибытия. На их компьютерах могут быть другие сообщения, на которые нужно ответить, могут быть другие дела. Это означает, что от воспроизведения до ее телефонного звонка пройдет полчаса. Мирабель знает, что ее прогулка займет всего полчаса, и, используя расчеты, полученные от Рэя Портера, подсчитывает, что, когда она вернется, на ее автоответчике не будет нового звонка. Поэтому она поворачивает боком и удлиняет свою прогулку на десять минут.

Вернувшись домой, она рывком открывает дверь и видит — краем глаза, не желая выдавать себе свою тревогу, — что красная лампочка автоответчика синхронно мигает ей. Она ждет минуту перед воспроизведением, занимаясь приготовленными кухонными делами. Это Джереми звонит с дороги, туманно желает ей счастливого Дня благодарения и одновременно сводит на нет продуманность своего звонка, хвастаясь, что пользуется телефоном бесплатно.

Мирабель садится на свой футон, подтягивает колени к груди и опускает на них голову. Она нетерпеливо постукивает ногой по полу, пока тикают часы, сначала за час до начала вечеринки, затем через час после начала вечеринки, затем они приближаются к 4:00 вечера, когда темнота начинает расползаться по краям ее окон. Она достает свои принадлежности для рисования и в течение следующего часа заливает маслянисто-черный фон и оставляет жуткое, плавающее изображение обнаженной натуры на белом рельефе.

Звонит телефон. Любой звонок будет полезен в этот смертоносный день. Когда раздается звонок, она сердито смотрит на него, на мгновение расквитываясь со звонящим за задержку, затем хватает трубку и слушает.

“Привет. Что ты делаешь?” Это Рэй Портер.

-Ничего.

- Ты собираешься куда-нибудь на День Благодарения?

-Да.

“Ты можешь отменить это?” - спрашивает Рэй.

“Я могу попробовать”. Она сама удивляется такому ответу. “Где ты?”

“Сейчас я в Сиэтле, но могу быть там через три с половиной часа”.

В 4:00 дня Рэй почувствовал то же, что когда-то Джереми в полночь: желание искупаться в Мирабель. За исключением того, что расстояние от Сиэтла до Лос-Анджелеса короче, чем от Джереми до Мирабель, когда два человека хотят одного и того же. У Рэя наготове самолет стоимостью всего в девять тысяч долларов, и к тому времени, как она вешает трубку, он уже за дверью.

В часы между телефонным звонком и приездом Рэя химический состав тела Мирабель меняется ежечасно, и иногда в ее сознании вспыхивает картина глубочайшей любви, приближающейся к ней. Мистер Рэй Портер с высоты двадцати восьми тысяч футов видит два ярко-розовых соска, покоящихся поверх ее мягкой плоти. Но где-то, какими бы разнообразными ни были эти два образа, желания Рэя и Мирабель пересекаются, и в узком диапазоне они влюбляются друг в друга в День Благодарения.

Рэй привозит самолетную еду на двоих, которая на частном обслуживании, которое он использует, неплохая. Креветки, лобстеры, фруктовый десерт - все завернуто в саран. Они устраиваются на ее кровати, вокруг них накрыт праздничный стол, горят свечи, и он говорит ей, как она прекрасно выглядит и как сильно ему нравится прикасаться к ней, а позже Мирабель достает перчатки, которые он ей прислал, встает перед ним в одних перчатках, забирается на кровать и эротично ласкает его атласными туфлями Diors.

Они медленно занимаются любовью, а потом его рука обнимает ее за талию и прижимает к себе. И хотя этот жест каким-то образом скомпрометирован отсутствием окончательной нежности, разум Мирабель витает в пространстве, и пять пальцев, притягивающих ее к нему, отзываются в ее сердце, как псалом. Это успокаивающее прикосновение, связь, какой бы слабой она ни была, заставляет ее чувствовать себя привязанной к чему-то, к кому-то и менее одинокой.

Позже, когда миллионер лежит рядом с ней на слишком маленькой кровати в слишком маленькой комнате, обняв Мирабель одной рукой, а кошка лежит у него на груди, они перекидываются парой фраз. Рэй выслушивает ее неприятности на работе, в машине и у подруги, и Рэй придумывает несколько неприятностей, чтобы рассказать ей в ответ. Они болтают взад-вперед, но их разговор стоит на втором месте по важности после прикосновения его руки к ее плечу.

“Праздники могут быть тяжелыми для одиноких людей. Обычно они мне не нравятся”, - говорит Рэй.

“Мне тоже плохо”, - говорит Мирабель.

“Рождество, День благодарения...”

“Все плохо”, - соглашается Мирабель.

“Хэллоуин я ненавижу”, - говорит Рэй.

“О, мне нравится Хэллоуин!”

“Как тебе может нравиться Хэллоуин? Тебе нужно придумать, во что нарядиться, и если ты этого не сделаешь, ты зануда”, - говорит Рэй.

“Мне нравится Хэллоуин, потому что я всегда знаю, в каком образе пойти”, - говорит Мирабель.

- А в каком качестве ты выступаешь?

“Ну, Олив Ойл”. Мирабель подразумевает слово “глупая” после того, как заговорит. Мирабель говорит это без малейшего следа иронии, на самом деле, с ликованием оттого, что, по крайней мере, эта часть ее жизни решена.

Хотя он и не знает этого, Рэй Портер трахает Мирабель, чтобы быть с кем-то рядом. Ему трудно держать ее за руку; он не может остановиться на улице и спонтанно обнять ее, но общение с ней приближает его к ней. Это прижимает его плоть к ее, и его тело ошибочно принимает ее плоть за разум. Мирабель, с другой стороны, отдает за него свою жизнь. Каждый раз, когда она раздвигает ноги, каждый раз, когда она переворачивается на бок и подтягивает колени, чтобы он мог войти в нее, она жертвует частичкой себя, она отдает ему немного больше себя, чего он не может вернуть. Рэй, не понимая, что то, что он берет у нее, вырвано у нее самой, считает, что договоренность справедлива. Он прекрасно обращается с ней. Он начал покупать ей небольшие подарки. Он всегда заботлив по отношению к ней и никогда не давит на нее, если она не в настроении. Он ошибочно принимает свои действия за доброту. Мирабель недостаточно искушенна, чтобы понять, что с ней происходит, а Рэй Портер недостаточно искушен, чтобы понять, что он с ней делает. Она влюбляется и полностью ожидает, что ее любовь будет ответной, как только мистер Портер образумится. Но прямо сейчас он использует часы, проведенные с ней, как портал для удовлетворения своей потребности в близости.

Утром, в кафе за углом, Рэй все портит, заявляя о своей независимости, даже четко заявляя, что их отношения не являются исключительными, и Мирабель, действуя логично и рационально и полагая, что она тоже способна на случайные свидания, соглашается за них обоих, затем добавляет, что если он переспит с кем-то еще, ей следует сказать.

- Ты уверен, что хочешь этого?

“Да, - говорит Мирабель, - это мое тело, и я имею право знать”.

Рэй верит ей, потому что он наивен.

Рэй остается в Лос-Анджелесе на три дня, видит Мирабель еще одну ночь, дважды звонит ей, еще раз непреднамеренно причиняет ей боль, один раз поднимает ее дух в воздух, снова занимается с ней любовью, покупает ей часы и блузку, делает комплименты ее прическе, оформляет подписку на Vogue, но редко, может быть, дважды, целует ее. Мирабель делает вид, что ничего не замечает. Когда, наконец, наступает понедельник, она идет на работу, уверенно проходя мимо парфюмерных девушек, вдохновленная неоспоримым доказательством того, что кто-то ею интересуется.


OceanofPDF.com


ПОСЕТИТЕЛЬ

- Могу я пригласить тебя на ланч?

Мирабель стоит на своем посту, а перед ней мужчина лет пятидесяти пяти, немного полноватый, с коротко остриженными волосами и одетый так, как человек, который никогда в жизни так или иначе не задумывался о том, как одеваться. Все, что он носит, сшито из неподходящих тканей для приверженца Neiman's - его ремень не кожаный, его обувь куплена по каталогу. На голове у него шапка-ушанка. На нем рубашка из синтетической пальмы, хлопчатобумажные брюки и видавшие виды рабочие ботинки.

- Вы Мирабель Баттерсфилд? - спросил я.

-Да.

- Я Картер Доббс; я ищу вашего отца.

Мирабель и Картер сидят в кафе "Тайм Клок". На этот раз ее поклонник Том отсутствует на сцене, но большинство постоянных посетителей заходят на свои места и покидают их, как будто невидимый режиссер крикнул: “Все по местам”.

Через несколько минут разговора Мирабель понимает, почему этот человек не принадлежит и не хочет принадлежать матрице Беверли-Хиллз.

“ Я был во Вьетнаме с твоим отцом. Я пытался найти его по этому адресу. Он пододвигает к ней бумагу по металлической столешнице. Мирабель видит, что это ее домашний адрес, который не менялся на протяжении двадцати восьми лет. “Я писал ему, но так и не получил ответа”, - говорит он.

- Он тебя знает? - спрашивает Мирабель.

“ Он хорошо меня знает. Между нами никогда не было проблем, но он мне не отвечает.

- Почему бы и нет?

- Думаю, я знаю почему, но это личное, и я предполагаю, что ему нужно поговорить со мной.

“Что ж, ” говорит Мирабель, “ это наш адрес. Я не знаю, почему он не хочет с тобой связаться, но я...

“ Ты собираешься встретиться с ним? Картер перебивает.

“Да, я собираюсь увидеться с ним на Рождество и могу передать ему твою открытку, какую захочешь”.

“Спасибо. Больше всего разговаривать нужно тем, кто не перезванивает”.

- Это было так давно.

“Да, милая. Так давно. У одних все получается лучше, чем у других, и я только что поставил перед собой задачу связаться со своими братьями, узнать, все ли у них в порядке. С твоим отцом все в порядке?”

- Не всегда.

Мирабель пытается оценить Картера. Она видела людей такого типа в Вермонте, хотя Картер явно не из Вермонта, с его акцентом Среднезападника, иногда слегка растягивающим слова. Хорошо воспитанный, добрый, нравственный. Как и ее отец. За исключением того, что Картер Доббс хочет поговорить.

Отец Мирабель, Дэн Баттерсфилд, никогда не говорил с ней ни о чем эмоциональном. Ее держат в неведении относительно семейных тайн; она никогда не видела его сердитым. Ей никогда ничего не рассказывали о Вьетнаме. Когда ее спрашивают, ее отец качает головой и меняет тему. Он держится стойко, как и подобает хорошей ОСЕ из Вермонта. Семья была потрясена, когда Мирабель исполнилось семнадцать, когда выяснилось, что ее отец, которого она обожала, был вовлечен в сексуальную связь, которая длилась семь лет. Эмоциональный возраст Мирабель всегда отставал на пять лет от ее реального возраста, поэтому эта информация была воспринята как двенадцатилетняя девочка. Это сильно поразило ее и сделало ее блефующей счастливицей на следующие одиннадцать лет. Это событие в точности вписывается в головоломку печали Мирабель, которая все еще собирается у нее внутри. Наблюдая за борьбой своей матери, Мирабель продолжает таить в себе страх того, что с ней произойдет то же самое, и когда в ее жизни происходит что-то хотя бы похожее, например, нынешний бойфренд возвращается к старой девушке, она ломается.

Картер Доббс провожает ее обратно к "Нейману". Он дает ей свою визитку от "Автозапчастей Доббса" в Бейкерсфилде, Калифорния, и сжимает ее руку на прощание. Когда он отворачивается от нее, она, наконец, может назвать то, что ее в нем беспокоит. Он не смеется.


OceanofPDF.com


ДЕВЧАЧЬЯ ПЯТНИЦА

Мирабель застряла в пробке в пятницу, а сегодня только четверг. Она тащится по Беверли и пропускает каждый светофор. Она не нажимает на газ ровно через наносекунду после переключения сигнала светофора, и ей сигналят не один, а два водителя.

Запертая в темноте своей машины с периодически включенными дворниками, она чувствует себя неловко. Ночь пугает ее. Затем беспокойство сменяется мгновенной и пугающей левитацией ее разума над телом. Она чувствует, как ее дух отделяется от ее телесного "я", и ее сердце начинает учащенно биться. Месяцами ранее она почувствовала его визитную карточку, этого незваного гостя в своем теле, который, казалось, пролетел сквозь нее, а затем исчез. На этот раз он сильнее, чем раньше, и остается дольше. Это выглядит так, как будто ее тело придавлено тяжестью, а разум методично разбирается.

Лестница от ее невыносимого парковочного места до входной двери бесконечна; она тащится со ступеньки на ступеньку. Дверь тяжелая, когда она толкает ее вставленным ключом. Оказавшись внутри, она несколько часов неподвижно сидит на футоне. Кот подталкивает ее к обеду, но она не может встать.

Мирабель уже проходила через это раньше, но сила депрессии не позволяет ей вспомнить, что ее причина - химическая. Как уже случалось несколько лет назад, лекарства не помогают.

Звонит телефон, но она не может ответить. Она слышит, как Рэй Портер оставляет сообщение. Она тащится в постель, не поев. Она закрывает глаза, и депрессия помогает ей уснуть. Сон, однако, не приносит облегчения. Депрессия не проходит, вежливо ожидая возвращения утром, когда она отдохнет. Это остается, и сегодня ночью это действует на Мирабель, даже когда она спит, отравляя ее сны.

Утром она говорит, что заболела, симулируя грипп, который является наиболее близким по выражению заболеванием к тому, что она испытывает на самом деле. К полудню она решила позвонить своему врачу, который попросил ее прийти и предположил, что у нее фармацевтический коллапс. Но химическое недомогание делает ее незаинтересованной даже в выздоровлении, и она чувствует, что ценность всего, что имеет для нее значение, ускользает - ее рисунка, ее семьи, Рэя Портера. Впервые в своей жизни она думает, что предпочла бы умереть.

Время летит незаметно, и она, возможно, просидела бы на своем футоне весь день, если бы телефон не зазвонил около четырех. На этот раз она берет трубку.

“ С тобой все в порядке? Это Рэй Портер.

-Ага.

- Я звонил тебе прошлой ночью.

“Я не получила сообщение. Мой автоответчик странно себя ведет”, - лжет она.

“ Не хочешь поужинать со мной сегодня вечером? На какое-то время это мой последний вечер здесь.

Мирабель не может ответить. Рэй повторяется:

- С тобой все в порядке? - спросил я.

На этот раз она позволяет своему тону говорить за себя. - Я в полном порядке.

- В чем дело? - спрашивает Рэй.

- Мне нужно сходить к врачу.

“ Почему? Почему ты должна идти к врачу? Что случилось?

“Нет. Мне нужно идти к себе.… Я принимаю Serzone, но он перестал работать”.

“Что такое Serzone?” - спрашивает Рэй.

“Это как Прозак”.

“ Ты хочешь, чтобы я отвез тебя к врачу? Ты хочешь, чтобы я приехал туда и отвел тебя к врачу?

- Наверное, мне стоит с ним повидаться.

- Я приду и заберу тебя.

В течение часа Рэй забирает ее, отвозит к доктору Трейси и садится в свою машину, ожидая Мирабель в запретной зоне в Беверли-Хиллз. Он видит поток людей, входящих и выходящих из этого медицинского здания, и удивляется, как Мирабель может позволить себе такое лечение, но это пособие для сотрудников Neiman, которое предоставляет ей услуги местного врача, и, к счастью, ее врач переехал из долины, в двадцати милях от ее квартиры, в здание Conrad Medical Building в двух кварталах от ее работы. Рэй видит красивую женщину лет тридцати, выходящую из здания в широкополой шляпе, низко надвинутой на лицо, скрывающей два недавно увеличенных рта. Рэй Портер предполагает, что после инъекции наступает период ожидания, пока они сдуваются до состояния, приближенного к реальной человеческой форме. Он видит яркую Чикиту с ее задницей, упакованной в вакуум в желтую вискозную обертку, ее торс примостился на двух пнях. Он видит то, чего, как ему казалось, не существовало, кроме как пародию: загорелого бизнесмена с крашеными черными волосами, в рубашке, расстегнутой до пояса, и на груди у него четырнадцать карат. Он звякает, бросаясь через улицу.

Он видит около дюжины женщин, которые решили, что в грудном отделении лучше всего перебарщивать. Он задается вопросом, не шутят ли они; он задается вопросом, прощают ли мужчины, которые их обожают, их отсутствие вкуса и все равно любят их, или видят в них великолепные образцы женщины в качестве гиперболы. Это то, что ему нравится в Мирабель; ее красота необузданна, и он может быть уверен, что то, что есть там ночью, будет там и утром. Он задается вопросом, что же заставляет его, этого миллионера, сидеть в своей машине на улице и ждать двадцативосьмилетнюю девушку. Это его вожделение к ней, или внутри него происходит что-то такое, что заставляет его заботиться о ней неожиданным, непредсказуемым образом?

Он видит семью туристов с шестнадцатилетней дочерью, которая настолько безупречно красива, что ему становится стыдно за непристойный образ, который он мимолетно вызывает в воображении.

У Рэя очень широкие границы в том, что он считает честной игрой, хотя он редко позволял себе опускаться ниже произвольного водяного знака двадцатипятилетней давности. Что отличает его от мужчины с крашеными волосами, который несколько минут назад проехал по Бедфорд Драйв, так это то, что, знает он об этом или нет, Рэй действительно кого-то ищет. Но ему нужно быть убитым несколько раз, слишком глубоко увязнув не с тем человеком; ему нужно разбить сердце и знать, что он сам стал причиной этого, и испытать внезапную потерю интереса, которая может произойти в течение нескольких часов после наивысшего пика желания.

На этом этапе своего превращения из мальчика в мужчину он не знает разницы между женщиной, которая возможна, и той, которая таковой не является. Это еще впереди. Тем временем его взгляд блуждает вокруг и фокусирует его подсознание на том, что может быть наименьшим желанным для женщины. Ее затылок виден в тени волос. Свод ее стопы, обутый в открытую сандалию. Привлекательный контраст цвета блузки и юбки. Эти проблески подстегивают его желание, но из-за того, что он не хочет признаться самому себе, насколько мала та вещь, которую он хочет, он раздувает ее, чтобы включить в нее всю себя, чтобы не думать о себе как о плохом парне. Затем начинается ухаживание, произносится бессознательная ложь и выстраивается чрезвычайно сложная схема, и все это для того, чтобы раскрыть тайну лодыжки, которая соблазнительно вписывается в кроссовки для бега.

Пока Рэй Портер сидит в своей машине в этом коридоре похоти, где десятки женщин проходят под его прицелом, желание к Мирабель укореняется и распространяется. Он напоминает себе, что она неважно себя чувствует, но, с другой стороны, позже она может быть в настроении, и на самом деле, хороший трах может быть лучшим выходом для нее.

Мирабель выходит из здания "Конрад Медикал" с листом бумаги размером с рецепт в руке, подходит к машине и объясняет через опущенное стекло, что пойдет через улицу в аптеку, чтобы заправиться. Рэй кивает и спрашивает, не хочет ли она, чтобы он поехал с ней, она говорит "нет". Когда Мирабель проходит половину улицы, она колеблется и возвращается к "Мерседесу". Рэй опускает окно, и Мирабель, съежившись, как смущенный ребенок, говорит:

- У меня совсем нет денег.

Рэй заглушает машину, заходит с ней в дом и платит семьдесят восемь долларов за сто таблеток "Целекса", новейшего химического чуда, которое должно привести в порядок корабль Мирабель, занесенный в листинг. Вернувшись в машину, он предлагает ей остаться у него на ночь. Мирабель воспринимает это как выражение его заботы, каковой она и является. Просто его забота - это зелье, смешанное наполовину с доброжелательностью альтруиста и наполовину с пенисом шимпанзе.

Он везет Мирабель по извилистым дорогам к Голливудским холмам, а она оседает все ниже и ниже. Целексе потребуются недели, чтобы начать действовать, и она это знает.

- Спасибо за все это.

“Все в порядке”, - говорит Рэй. “Ты чувствуешь себя лучше?”

“Нет”.

Однако мысль о том, что кто-то заботится о ней, поднимает ее ровно на одну ступеньку выше уровня ее прежней депрессии. Сильная головная боль начинает раскалывать ее пополам, и после того, как Рэй загоняет машину в гараж, он помогает ей лечь в постель.

Если бы не головная боль, Рэй провел бы рукой вдоль нее, вниз по груди к животу, и попытался соблазнить ее. Головная боль мешает ей увидеть худшую сторону желания Рэя к ней и худшую сторону мужского желания в целом. Ему повезло, что он не пытается, потому что она возненавидела бы его за это.

Мирабель спит неподвижно и тихо, ее каштановые волосы рассыпались по лицу и шее. Рэй лежит рядом с ней, переключая каналы телевизора на громкость, установленную на "шепот", разгадывает кроссворд, смотрит на нее — иногда задаваясь вопросом, не пора ли сейчас разбудить ее для важнейшего сексуального исцеления. Но ночь проходит без событий, и в конце концов он засыпает и урывками спит до утра.

Завтрак такой же, как обычно, только на этот раз бездействие Мирабель имеет смысл — она больна. Рэй уезжает из города на десять дней, и он заботливо отвозит ее домой и ждет, пока она соберется с силами для своего дня в Habitat. Мирабель начинает мотивировать себя на излечение, и она знает, что физическая активность пойдет ей на пользу.

- С тобой все будет в порядке?

-Ага.

Он крепко обнимает ее, кладя ладони прямо на ее крепкую спину, затем отступает, помахав рукой на прощание.

Мирабель рассеянно трудится в Habitat, поднимая и перетаскивая гипсокартон и время от времени напуская на себя легкомысленный вид перед своими коллегами, который ничего не скрывает. Она отказывается пойти выпить пива, несмотря на то, что один из волонтеров флиртует с ней. В своей депрессии она случайно надела идеальный наряд, чтобы свести с ума наблюдателей за Мирабель. Точно подходящие шорты цвета хаки с точно подходящей футболкой с точно подходящим поверхностным натяжением.

Рэй звонит ей в тот вечер, чтобы проведать, как она. Она чувствует себя немного лучше, пусть даже только благодаря эффекту плацебо от одной таблетки и освобождению, по крайней мере на выходные, от монотонности перчаточного отдела. Тем не менее, она сидит практически неподвижно все утро понедельника, отделенная от суицидальных мыслей лишь тонкой оболочкой. Все выходные она изо всех сил старается не дать ей треснуть.

Недели спустя Мирабель не знает, чувствует ли она себя лучше от природы или потому, что Целекса действует. Это похоже на естественную подтяжку, и она задается вопросом, нужны ли ей вообще таблетки. Но она не глупа и вспоминает, что слышала, что это обычное чувство, поэтому продолжает принимать таблетки ежедневно.


OceanofPDF.com


ВЕРМОНТ

Приближается Рождество, и она строит планы относительно поездки в Вермонт. Она вылетит одним из худших рейсов, какие только можно вообразить, "ред-эй" в Нью-Йорк в канун Рождества, с пересадкой в Монпелье пригородным рейсом в 8:00 утра в День Рождества, а затем сядет на автобус за семьдесят пять миль до дома. Рэй называет ей стоимость билета на восток, поскольку считает, что Рождество сильно напряжет бюджет Мирабель, и почему бы не помочь ей. Он также дает ей дополнительные 250 долларов, чтобы она не выглядела нищей перед своими друзьями. Она уже знает, что подарит Рэю на Рождество: рисунок обнаженной натуры, который она сделала в ночь своего отчаяния в День Благодарения, на котором она подвешена в черном пространстве. И он знает, что собирается подарить ей, подобранную вручную блузку от Armani, которую он купил для нее, зная, что она будет от нее без ума.

Кошмар путешествия Мирабель начинается с телефонного звонка Рэя, желающего ей всего хорошего, и черного седана, который он прислал, чтобы отвезти ее в аэропорт. Даже совершая полет в эти нечеловеческие часы, седан остается последним прибежищем спокойствия перед тем, как его поглотит праздничная толпа. Через несколько часов рейс 747 в Нью-Йорк провонял потом четырехсот пассажиров, которых раскачивало в неспокойном рождественском воздухе. Она пересаживается в аэропорту Кеннеди и оказывается на борту винтового самолета, который садится на взлетно-посадочную полосу за целый час до взлета. При снижении в Монпелье самолет подпрыгивает в снежной буре и пугает даже пилота. Мирабель приходится утешать двадцатипятилетнего футболиста ростом шесть футов четыре дюйма, который сидит рядом с ней и дрожит при каждом понижении передачи двигателя и повороте закрылков. Сама Мирабель не нервничает; ей просто не приходит в голову, что самолет может делать что угодно, только не приземляться, и она попеременно успокаивает сидящего рядом спортсмена и читает книгу.

К утру, после того как она без посторонней помощи забрала свой багаж и дотащила его до автобуса, который доставил ее на автобусную станцию, она выглядит как студентка колледжа, направляющаяся домой, или оборванка. Автобус, теплый и холодный одновременно, едет по легкому снежку. Пилоты разделились поровну: некоторые из них, как Мирабель, измученные путешественники, которым удалось немного вздремнуть во время бесконечных ночных перелетов, в то время как другие - бодрые собеседники на первом этапе своего захватывающего рождественского путешествия.

Когда автобус подъезжает к Дантону в 11:30 утра, Мирабель видит своего старшего брата Кена, стоящего на складе в ярко-красной куртке размером с нефтяную бочку. Они быстро здороваются, пока она бежит от автобуса к машине в своей коротенькой лос-анджелесской куртке; ледяной ветер говорит ей, что она слишком долго пробыла в Лос-Анджелесе. Ее брат переключает передачу на светло-зеленом “Фольксвагене” и, пробормотав "Привет, малышка", едет со скоростью около пяти миль в час по обледенелой дороге. Кен - полицейский, обладающий сверхъестественным талантом выслеживать преступников в своем маленьком городке, главным образом потому, что он знает всех и обладает шестым чувством к подросткам, которые, возможно, движутся в неправильном направлении. Она испытывает глубокую привязанность к своему брату, хотя это ни разу не вылилось в честный разговор. Она спрашивает его, как поживают мама и папа, и он честно отвечает, что они не изменились.

Неизменный означает следующее: мама не может представить в этом мире, что Мирабель занимается сексом, а папа полностью игнорирует эту тему. Несмотря на то, что Мирабель двадцать восемь лет, ее статус ребенка в доме никогда не менялся. Отношения отца с дочерью, дочери с матерью застыли во времени, и именно это сдерживание, которое она почувствовала девять лет назад, вынудило Мирабель покинуть дом и уехать в Калифорнию, где она могла начать копаться в свежей грязи в поисках своей настоящей личности. Однако Калифорния не имеет значения, как только она переступает порог родительского дома.

Умеренность во всем, включая успех. Ее отец хорошо поддерживает свою семью, но в остальном не преуспел. Дом маленький и толщиной с бумагу; у них есть две старые машины, но в настоящее время ее отец добивается относительного успеха, продавая товары для дома а-ля Amway. Дополнительный доход означает, что некоторые вещи ремонтируются, и пластиковым листом покрывается вся крыша дома в ожидании сухой погоды, чтобы ее можно было отремонтировать.

Кэтрин и Дэн женаты уже тридцать пять лет, и стоическая конструкция их отношений была нарушена только однажды, когда Дэн рассказал о своем семилетнем романе с соседкой. Кэтрин рухнула, затем боролась, затем возродила брак со спокойной силой и изощренностью, которых она не проявляла ни в какое другое время своей жизни и никогда не проявит снова. Той, кто была сломлена, кто не оправился, кто не понял и кто видел, как образ ее отца треснул и разбился вдребезги, была Мирабель.

Мирабель не знала, как оправиться от этого предательства, а Дэн не знал, что, пока он изменял своей жене, он изменял и своей дочери. Но она все еще нуждалась в любви этого человека, совершившего невыразимое, и толчок, который она испытывала по отношению к своему отцу, смущал и останавливал ее.

Еще до этого эпизода Мирабель боялась своего отца, но никогда не могла вспомнить почему. Она помнит перемену в его поведении через некоторое время после возвращения с войны. Она помнит любящего, даже веселого мужчину, который стал угрюмым и отстраненным, и с которым она научилась быть осторожной. Когда в доме царила тишина, Мирабель удалялась в свою комнату и читала, тем самым завязывая отношения с книгами на всю жизнь. Но теперь все это было много лет назад. Теперь ее отец стал гораздо более дружелюбным, как будто что-то смягчилось, как будто его решимость быть недосягаемым со временем ослабла.

- Так как у тебя там дела? - спросил я. Ее отец сидит в самом простом кресле в гостиной, а Мирабель - на диване, почти расслабленная.

“Я в порядке, я все еще работаю у Неймана”.

-Как продвигается твое искусство? - спросил я. Дэн никогда не считает ее усилия в искусстве легкомысленными и, насколько это возможно для него, понимает это.

“ Я рисую, папочка. Я даже продала несколько.

“ Правда? Это здорово, просто замечательно. За сколько они продаются?

- Последняя принесла шестьсот долларов, разделила с галереей.

Мать Мирабель вносит в комнату поднос с кока-колой и просто ловит скромное хвастовство своей дочери. Она искоса смотрит на нее, как бы говоря: “Неужели это может быть правдой?” По какой-то причине она чувствует необходимость изобразить наивность в отношении искусства, которым занимается Мирабель. Она притворяется, что не обращает на это внимания, что все это выше ее понимания. Источником этого самообмана является таинственное и произвольное решение поместить определенные сферы деятельности за пределы ее понимания, например, мужчина в доме просто не в состоянии понять, как мыть и сушить посуду. Женщина, которая стала защитным барьером вокруг своей семьи, когда ей угрожали, теперь чувствует необходимость прикидываться дурочкой.

Все трое продолжают разговаривать, затем папа предлагает семье прогуляться по окрестностям, что они и делают. Он ведет ее мимо определенных домов, чтобы позвать соседей и показать свою дочь, и Мирабель становится той дочерью, которой она была для него до раскрытия его романа. Она держится позади своего отца. Ее поза становится неловкой, голос слабеет, она застенчиво здоровается со знакомыми соседями, и в ее поведении нет ничего из того, что она видела и пережила в Калифорнии. Кэтрин стоит рядом в образе жены, а Мирабель смотрит на нее и задается вопросом, откуда мог взяться ее собственный глубокий эротизм.

После семейного ужина, когда жене ее брата Элле исполняется пять лет, Мирабель идет в свою комнату и садится на кровать среди реликвий своего детства. Выброшенная швейная машинка ее матери была убрана в комнату, а в шкафу валялось несколько разбросанных картонных коробок для хранения вещей, но в остальном все осталось по-прежнему. Радиочасы семидесятых годов, predigital, стоят на ее прикроватном столике, точно на том же месте, которое они занимали, когда президентом был Джимми Картер. Книги, в которые Мирабель нырнула, когда захотела исчезнуть из семьи, до сих пор в идеальном порядке стоят на ее расписной плетеной книжной полке. Желтый свет лампы накаливания заливает все вокруг, и он тоже кажется знакомым. Хотя она чувствует себя чужой в этом доме, в этой комнате она не чужая. Эта комната принадлежит ей, и это единственное место, где она точно знает, кто она такая и против кого борется, и она хотела бы остаться в ней навсегда.

Она открывает один из ящиков для хранения — картонных ящичков в картонных сундуках - и видит стопки старых налоговых форм, которые давно не нужно было хранить, несколько бухгалтерских книг и несколько свернутых рождественских оберток. Она опускается на колени, смахивает пыль с пола и выдвигает нижний ящик. Сложенный свитер и еще какие-то финансовые мелочи. Она видит множество фотографий, засунутых в другую старинную бухгалтерскую книгу. Она поднимает ее, и фотографии рассыпаются по дну коробки. Она перебирает их и видит рождественские фотографии себя пятилетней, сидящей верхом на шее у отца. Он весь улыбается и паясничает, ее брат поблизости с космическим оружием, а мама, вероятно, делает снимок. Но для Мирабель загадка в том, что произошло? Почему ее отец разлюбил ее?

Мирабель откидывается на спинку кровати, держа фотографии в руках, как бокал с джином. Каждый из них - это билет в прошлое; каждый раскрывает какой-то момент не только в лицах, но и в мебели и других предметах на заднем плане. Она помнит то кресло-качалку, она помнит тот журнал, она помнит тот фарфоровый сувенир из Монтичелло. Она вглядывается в эти фотографии, рассматривает их. Она знает, что, несмотря на то, что за ее дверью находятся те же люди и та же мебель, фотографию нельзя воссоздать, расположить и щелкнуть снова, не пройдя сквозь время. Все присутствует, но неприкосновенно. Эта меланхолия остается с ней до самого сна, и ей нравится быть в ее объятиях, но она не может понять, почему эти фотографии так сильны, помимо их очевидного ностальгического подтекста.

На следующий день они с отцом отправляются на прогулку в лес. В Вермонте, в каком бы направлении вы ни пошли, вы оказываетесь в лесу, поэтому они выходят прямо на свой задний двор. Снег хрустящий и послушный. Мирабель носит мамину парку, из-за которой она выглядит так, словно ее кто-то надул. Папа - настоящий мужчина в меховом жилете, клетчатой рубашке и куртке из овечьей кожи. После обсуждения на тему “Как мама?”, в ходе которого мало что было сказано и ни на что не было получено ответа, Мирабель достает из кармана фотографии и протягивает их ему.

“Я нашла это прошлой ночью. Помнишь это?” Она смеется, показывая их, чтобы подчеркнуть их безвредность.

Неуклюже потянувшись за очками, которые неудобно спрятаны под слоями изоляции, Дэн смотрит на фотографии.

“Угу”. Это не тот ответ, которого ждет Мирабель. Она надеялась на улыбку, или смешок, или проблеск какого-нибудь воспоминания об удовольствии.

“Мы смеялись”, - уточняет Мирабель.

“Да, похоже, нам очень весело”.

Он возвращает ей фотографии. Она съеживается от его отстраненности от событий на фотографиях.

Мирабель внезапно понимает, почему фотографии оказывают на нее такое сильное воздействие. Она хочет быть там снова. Она хочет быть на фотографиях до Пасхи, до того, как изменится его личность. Она хочет, чтобы ее отец посадил ее на плечи, как это было в детстве; она хочет доверять ему и быть доверенной им настолько, чтобы он поделился с ней своими секретами.

- Это было сделано сразу после того, как вы вернулись из Вьетнама, не так ли?

Мирабель уже пыталась открыть эту дверь раньше. Сегодня его реакция такая же, как всегда.

“ Не уверен. Да, наверное.

Воздух обжигает их, пока Мирабель и ее отец продолжают идти. Затем, выйдя на поляну в заснеженном лесу, они неуютно останавливаются. Мирабель засовывает руку поглубже в карман и нащупывает визитку, которую дал ей Картер Доббс. Расстояние от дома придает ей смелости, и она думает, что сейчас самое время. “С тобой пытается связаться мужчина”, - говорит Мирабель. “Он говорит, что знает тебя”.

Она протягивает ему открытку. Взяв ее, он останавливается на холодном снегу и смотрит на нее, ничего не говоря.

“ Ты его знаешь? - Спрашивает Мирабель.

Он возвращает ей карточку. “ Я его знаю. ” И разговор окончен. Но она кое-что заметила. Когда он держал карточку, он провел большим пальцем по имени, и когда он это сделал, он был невероятно далек от того места, где он сейчас, в этом снегу со своей дочерью, в лесу на заднем дворе своего дома в Вермонте.

Ее мать уходит из дома, чтобы присмотреть за своим трехлетним внуком. Мирабель идет в свою комнату после нескольких часов просмотра телевизора со своим теперь уже односложным отцом. В доме тихо, и она, сдвинув абажур на прикроватной лампе, просматривает несколько книг своей юности: "Маленькие женщины, "Мальчики Джо", "Маленькие человечки", "Джейн Эйр", "Маленькая принцесса", "Тайный сад", "Счастливые Холлистеры". Нэнси Дрю. Агата Кристи. Джуди Блюм: Ты Здесь, Боже? Это я, Маргарет. Дини. В главной роли Салли Дж. Фридман в роли самой себя. Но что-то привлекает ее внимание. Что-то.… звук кошки? Или раненого животного вдалеке. Но ее разум продолжает пересчитывать данные, постепенно приближая источник звука ближе, чем снаружи. Этот вой, эти стоны доносятся изнутри дома. Надев тапочки с кроликами — подарок на прошлое Рождество от тети, которая занизила возраст Мирабель на пятнадцать лет, — она открывает дверь в свою комнату и выходит в холл. Ей не нужно далеко ходить, чтобы понять, что звуки, которые она теперь определила как рыдания, исходят от ее отца, который находится за закрытой дверью своей спальни. Она замирает, как олень с заячьими лапками, затем бесшумно уносит тапочки обратно в свою комнату. Она бесшумно закрывает дверь, как сделала однажды ночью двадцать один год назад, услышав те же крики, доносящиеся из той же комнаты.

Стоны прекратились, и теперь в доме стало тихо. Мирабель садится в кресло и видит свою парку, которая свалилась с изножья кровати на пол. Она достает визитную карточку Картера Доббса. Она подходит к спальне родителей и прикладывает крошечную визитную карточку к дверному проему. Затем она тихо проскальзывает обратно в свою комнату.

Шесть месяцев проходят незаметно, пока Рэй и Мирабель живут во временном и плохо сконструированном раю, где он летает туда-сюда, навещает ее, водит в изысканные рестораны, затем возвращается к себе домой, иногда спит с ней, иногда нет. Иногда он провожает ее домой и желает спокойной ночи. Ей не нравится секс, когда у нее месячные. Когда она чувствует себя подавленной, секс иногда может сделать ее угрюмой, поэтому в это время они пережидают неловкую домашнюю обстановку. Он обращает внимание на использование ею выражений, которые сохранились с подросткового возраста —ленивые кости, соня, ранняя пташка— и они его попеременно забавляют и раздражают. Для нее отложена зубная щетка. Поскольку его дом ближе к дому Неймана, она часто остается у него на ночь, принося с собой слишком большую сумочку, набитую сменной одеждой, чтобы она могла идти на работу прямо из его дома. Когда он фантазирует о сексе, он думает о ней и ни о ком другом.

Однажды Рэй появляется на автоответчике Мирабель, сообщая, что он в городе и приглашает ее на мероприятие в Нью-Йорке в следующем месяце, и да, ей понадобится платье, так что давайте пройдемся по магазинам. Он берет ее с собой в Беверли-Хиллз в один из ее плавучих выходных, и они проводят эротический день, делая покупки в Prada в поисках чего-нибудь подходящего. Рэй мельком видит, как она переодевается за тонкими ширмами, и когда они возвращаются домой, она примеряет платье, а потом он снимает его прямо с нее. В течение следующих нескольких дней Мирабель планирует поездку, договаривается об отпуске с работы и молча считает дни до вылета.


OceanofPDF.com


Июнь

Рэй Портер не может поверить, что она так сильно плачет, и ему жаль, что он не может взять назад то, что сказал ей. Но письмо у нее в руке, совсем чуть-чуть, и она отводит взгляд от него, роняя на кровать. Она наклоняет голову и всхлипывает, как ребенок. Он написал письмо, потому что хотел сказать это кратко; он не хотел заикаться или смягчать слова, он не хотел менять направление посреди предложения и отказываться от того, что собирался сказать ей, из-за уязвленного взгляда в ее глазах. Но она хотела знать; она попросила узнать и, похоже, имела это в виду. Поэтому он лично вручил ей письмо, когда они сидели в его спальне, в начале вечера, который быстро подошел к концу на несколько часов раньше, чем обычно.

Дорогая Мирабель,

Я полагаю, единственный способ сказать это - это сказать так: я переспал с кем-то. Это не было романтично или интимно, и я не осталась на ночь с этим человеком.

Я говорю тебе это не для того, чтобы причинить тебе боль, и не потому, что хочу, чтобы наши отношения изменились. Я говорю вам это только потому, что вы меня попросили. Я надеюсь, что вы сможете найти в себе место пониманию. Мне жаль,

Рэй

Когда Мирабель отвернулась от него, он берет письмо и быстро убирает его в ящик стола, чтобы ей не пришлось смотреть на вещественное доказательство того, что он сделал. Письмо представляет для нее такую ужасную вещь, и Рэй поступает правильно, исчезая его.

Он два часа спорил сам с собой, пока летел в Лос-Анджелес. Сказать ей или нет? Но она попросила его сказать ей. Должно быть, она имела в виду именно это. К тому же, это была не любовь, а трах. К тому же, она попросила его рассказать ей. Он думал, что это новая черта феминизма, которую он обязан соблюдать по чести; что если он этого не сделает, то он свинья. Что он действительно хорошо выйдет, если расскажет ей; никто не сможет судить его иначе. Но каким бы ни был его мыслительный процесс, что бы он ни говорил себе, что нужно делать правильно, это было ложью. Потому что его логика не основана ни на каком понимании ее сердца, и он продолжает неправильно понимать ее.

Мирабель не задает никаких вопросов. Она встает и волочит свой свитер по коридору, спотыкаясь, как пьяная. Рэй не знает, как обращаться с этой девушкой. Если бы только она была практична, он бы обращался с ней практично, но Мирабель находится на первой стадии — ребенок, которому только что изменил свое сердце тот, кому она доверяла. Она бормочет об отмене их предстоящей поездки на выходные в Нью-Йорк. Он провожает ее до машины и смотрит, как она уезжает. На следующий день он садится в самолет до Сиэтла.

Рэй ждет день, затем звонит ей как раз в тот момент, когда знает, что она войдет в дверь.

- Как дела? - спросил я.

- Хорошо, - говорит она тихим голосом.

- Ты хочешь поговорить об этом?

“ Хорошо. Могу я тебе перезвонить?

-Ага.

И они вешают трубку. Мирабель кладет свои вещи, снимает прозрачную ветровку Gap и пьет немного воды. Она была как в тумане весь день. Она больше не хочет с ним разговаривать, но все же рада, что он позвонил. Ей нужно поговорить с другом, союзником, о проступке Рэя, но Рэй - ее единственный друг. Она идет в свою спальню и набирает код города 206.

-Рэй?-спросиля.

“Повесь трубку, и я тебе перезвоню”, - говорит он.

-Ага.

Это финансовый ритуал. Всякий раз, когда она звонит ему по межгороду, они вешают трубку, и он перезванивает ей, чтобы ей не пришлось платить за звонок.

“ Тебе лучше? - спрашивает он.

- Мне немного лучше, - говорит она, сама не зная, что имеет в виду.

- Нам стоит увидеться? - спрашивает Рэй.

“ Я так не думаю. Я поменял билет из Нью-Йорка. Это нормально? Я хочу поехать в Вермонт, навестить своих родителей.

Мирабель не собирается искать утешения у своих родителей. Ни от матери, ни от отца ей не будет сочувствия, потому что она вряд ли сможет объяснить им ситуацию, тем более что ее отец виновен в том же поступке. Но в ее комнате, в ее вещах будет утешение.

“ Конечно. Конечно, ” говорит Рэй.

Разговор затягивается, и Рэй говорит ей, что сожалеет о том, что причинил ей боль. И это так, но в глубине души он не знает, что мог сделать по-другому. Он твердо решил не любить Мирабель; она ему не ровня. Он знает, что использует ее, но не может остановиться. И каким бы сильным ни оставалось их желание друг к другу, их противоречивые цели загоняют их в тупик, и их отношения не смогли продвинуться вперед, даже в том объеме, который необходим для того, чтобы они оставались живыми. Они бормочут что-то на прощание, Рэй знает, что это еще не конец, а Мирабель не в состоянии думать дальше, чем о своей нынешней боли.


OceanofPDF.com


PRADA

Лиза узнала о визите Мирабель в Prada. Для Лизы Prada - это завершение ухаживания. Его изысканная одежда не только дорогая, но и узнаваемая. Платье Prada есть платье Prada и всегда будет платьем Prada. Особенно новое платье от Prada. Новое платье от Prada означает, что поход в магазин был недавним, что только что были потрачены свежие деньги, и если бы на Лизе было новое платье от Prada, это означало бы большой выигрыш с ее стороны. Это показало бы, что у нее есть деньги и что ее мужчина провел с ней достаточно времени, чтобы сопроводить ее в Беверли-Хиллз и подождать, пока она примерит все без исключения, а затем бездумно сунул через прилавок кредитную карточку, даже не взглянув на ценник.

Однажды утром Лиза сталкивается лицом к лицу со слухами, когда видит, как Мирабель приходит на работу в сверкающем и сногсшибательном платье. Для Лизы Prada так же узнаваема, как ее собственная мать, и вид Мирабель, облаченной в идеальную сорочку Prada, вызывает у нее глубокое гортанное рычание. Лиза звонит своей подруге в магазин, чтобы узнать всю правду, и да, Рэй Портер и неизвестная мисс действительно приехали. Единственное, что приходит в голову Лизе, когда она слышит, что ее худшие опасения подтверждаются, - это подстричь волосы на лобке. Это ритуальный акт готовности, танец войны, который сродни мистическим приготовлениям матадора к битве. Это также делается из убеждения, что все естественное в ней должно быть изменено, чтобы достичь своего предельно красивого состояния. Грудь, размер губ, волосы, цвет кожи, оттенок губ, кончики пальцев рук и ног - все нуждается в корректировке.

Лиза бреется, сидя на унитазе, закинув одну ногу на шкафчик в ванной. Она может окунуть бритву в унитаз, когда ей нужно намочить ее, пока она формирует и расчесывает пушистую прядь до совершенства. Лиза полна решимости избавить Рэя Портера от ошибки Мирабель. Все, что ей нужно знать, - это где он и как он выглядит. Она может легко узнать это от доверчивой Мирабель, вероятно, за один обед, поэтому не слишком волнуется и не строит планов попустительства. В последний раз окунув бритву в унитаз и слегка плеснув водой на лужайку идеальной формы, Лиза встает, совершенно обнаженная, и смотрит на себя в зеркало в ванной. Она похожа на песочные часы с песком наверху. Она бело-розовая, а ее имплантаты натягивают и отбеливают кожу вокруг них, так что ее груди сияют. Ее соски цвета жевательной резинки, а силикон делает их достаточно упругими, чтобы их можно было жевать, как жевательную резинку, и теперь у нее между ног самый красивый маленький кусочек собственности к западу от Техаса.

Мирабель сказала своим родителям, что собирается в Нью-Йорк, поэтому, когда она звонит им и сообщает, что вместо этого приедет в Вермонт, ей нужно кое-что объяснить. Но она блефует, и поскольку ее родители все равно никогда не задают слишком много вопросов, они не знают, что она едва может держать себя в руках.

По прибытии в Вермонт Мирабель надевает маску лауреата премии "Оскар". Ей действительно удается казаться жизнерадостной, хотя она время от времени уединяется в своей комнате, чтобы позволить унынию от потерь с Рэем Портером просочиться сквозь ее поры. Она бесцельно бродит по дому и видит на столе отца визитную карточку, которую она ему подарила, значительно перенесенную из спальни. Она задается вопросом, сделал ли он звонок, на который она надеялась.

Спустя двадцать восемь часов после ее ужасных выходных звонит телефон, и она снимает трубку. Это Рэй Портер, звонит из Нью-Йорка. Раздаются неловкие “Как дела”, затем, когда он приближается к причине своего звонка, Рэй смягчает голос, создавая впечатление, что он склоняется к ней. Он произносит свой вопрос таким извиняющимся тоном, что это почти доводит их обоих до слез:

- Почему бы тебе не приехать в Нью-Йорк.

Мирабель хочет быть там, несмотря на свою боль, и в ее "да" нет никаких колебаний, как бы она ни пыталась это намекнуть. Она показала ему, что ей больно, и теперь все кончено. Она хочет быть в Нью-Йорке, а не в Вермонте.

Мирабель сообщает матери, что сегодня уезжает.

- Ради всего святого, для чего? - спросил я.

-Я встречаюсь с Рэем.

Мама и папа Мирабель знают, что она встречается с кем-то по имени Рэй Портер, но они притворяются, что отношения их дочери какие-то целомудренные. Это, конечно, требует невероятных манипуляций с реальностью и огромных блоков и слепых зон. Мирабель, по словам ее матери и отца, просто ни с кем не спит.

“О, тебе это будет приятно”, - просто говорит ее мать.

В этот момент Мирабель могла бы развернуться на каблуках, и больше ничего бы не было сказано, никогда. Но с момента ее рождения прошло 10 319 дней, и сегодня по какой-то причине, объяснимой только подсчетом стресса от лжи, умноженного на двадцать восемь лет, Мирабель добавляет одну маленькую правду:

- Я останусь с ним, если тебе понадобится связаться со мной.

Следующие несколько минут Кэтрин продолжает мыть ту же тарелку. - В отеле?

- Да, - говорит Мирабель и добавляет, просто для пущей убедительности: - Но не волнуйся, мам, я принимаю таблетки.

“Ну”, - говорит Кэтрин. “Ну”, - повторяет она.

Кэтрин трет тарелку, затем таким многозначительным тоном, что только Мерил Стрип могла повторить это несколько раз, добавляет еще одно “ну”. С идеальным театральным акцентом ее отец входит в кухонную дверь, и она повторяет ему то же самое снова, просто чтобы еще раз ощутить тот же прилив сил. Но шума нет; вместо этого все погружены в свои бурлящие чувства, и Дэн быстро меняет тему, включает телевизор и затем полностью им поглощен.


OceanofPDF.com


НЬЮ-ЙОРК

В тот же день она садится на самолет и встречает Рэя в Нью-Йорке в сумерках. У Мирабель нет с собой платья от Prada, но ее чутье на одежду берет верх, и, совершив властный обход Emporio Armani с помощью раскаивающегося Рэя, которому не терпится искупить вину, перекладывая пачки денег через прилавок, она оказывается в переливающемся серебристом платье от Armani, равном Prada, и в тот вечер они отправляются на ужин за полторы тысячи.

После мероприятия, на котором она выглядит статной и элегантной, когда лампочки у нескольких фотографов гаснут, когда они входят, несмотря на их небезызвестный статус, где Мирабель так сложно сидеть за столиком на двенадцать персон среди сотен других столиков, где она так увлечена присутствием на этом мероприятии, что его скучность для нее не очевидна, они заканчивают на небольшой вечеринке с коктейлями на дюжину персон в шикарной квартире на Парк-авеню. Группа собирается в библиотеке, отделанной деревянными панелями, где несколько Пикассо насмешливо взирают на них сверху вниз. Есть седовласые мужчины старше Рэя; есть острые, молодые саблезубые новички, которым только что перевалило за тридцать. Есть также крутые деловые женщины, чья сексуальность каким-то образом была убрана и оставлена где-то в ящике стола, а затем, спохватившись, снова нацеплена на себя и носится как галстук власти.

Это умная, подвижная группа, но они не уверены, что думать о Мирабель, которая сидит посреди них, как цветок. Она единственная, кто носит что-то светлее темно-синего. В отличие от них, ее белая кожа - это дар, а не результат того, что ее весь день отбеливали под неоновым светом. Мирабель говорит тихо и только с отдельными людьми. Когда кто-то наконец спрашивает ее, чем она занимается, она говорит, что она художница. Это приводит к обсуждению среди поклонников текущих цен на произведения искусства, которое исключает Мирабель из остальной части разговора.

По мере того, как вечер расслабляется, сбивая с толку нормальный ход вечеринки, разговоры сливаются в один, и тема, вместо того чтобы дико прыгать от политики к школам для детей и новейшим медицинским методам лечения, тоже сливается в один. И тема лжива. Все они признают, что без этого их повседневная работа не может быть выполнена. На самом деле, кто-то говорит, что ложь настолько фундаментальна для его существования, что она вообще перестала быть ложью и превратилась в разновидность правды. Однако некоторые из них признают, что никогда не лгут, и все присутствующие в комнате знают, что это потому, что они стали настолько богатыми, что ложь стала ненужной и бессмысленной. Их богатство защищает их даже от судебных исков.

Все точки зрения должным образом выражены, ничего нового не ожидается, но с кивками, отступлениями и совпадениями. Этот быстрый обмен репликами создает видимость интересной беседы, но на самом деле ее содержание плоское, унылое и пьяное. Так продолжается до тех пор, пока Мирабель не заговорит. Мирабель, трезвая, как ангел, бесстрашно вмешивается в разговор:

“Я думаю, чтобы ложь была эффективной, она должна обладать тремя существенными качествами”.

Гулкие голоса мужчин стихают, а дисканты женщин затихают. Рэй Портер тихо волнуется внутри.

“И что же это такое?” - спрашивает голос.

“Во-первых, это должно быть частично правдой. Во-вторых, это должно вызвать у слушателя чувство жалости к вам, и, в-третьих, рассказывать об этом должно быть неловко ”, - говорит Мирабель.

“Продолжайте”, - намекает комната.

“Это должно быть частично правдой, чтобы в это можно было поверить. Если вы вызываете сочувствие, у вас гораздо больше шансов получить то, что вы хотите, а если вам неловко об этом рассказывать, у вас меньше шансов подвергнуться допросу ”.

В качестве примера, Мирабель разоблачает свою ложь мистеру Агасе. Она объясняет, что частично правда заключается в том, что ей действительно иногда нужно было обращаться к врачу. Затем она заставила его пожалеть ее, потому что ей было больно, а затем смутилась, объяснив, что это гинекологическая проблема.

Подвижные умы в комнате щелчком мыши открывают файлы мозга и сохраняют этот анализ для использования в будущем. Рэй Портер, тем временем, на мгновение отклоняется от оси на сантиметр и впервые почти за год задается вопросом, не он ли, а Мирабель определяет точную природу их отношений.

Они не занимаются любовью той ночью или какое-то время, но в течение месяца все возобновляется, и письмо и содержащаяся в нем темная информация упоминаются еще только один раз: Мирабель говорит Рэю, что если что-то подобное повторится, об этом лучше умолчать. Но песчаный фундамент их отношений был подорван. Это было подорвано упоминанием неприличного; их молчаливое соглашение не обсуждать преданность Рэя было нарушено.

Мирабель больше не знает, что она думает о своих отношениях с мистером Рэем Портером. Она больше не задает себе вопросов по этому поводу; она просто пребывает в них. Рэй продолжает встречаться с ней и заниматься с ней любовью, и их эротический интерес никогда не ослабевает, ни на один феромон. Он выплачивает ее долг по кредитной карте, который вырос до более чем двенадцати тысяч долларов. Несколько месяцев спустя он выплачивает ее медленно растущий студенческий заем, который недавно превысил отметку в сорок тысяч долларов. Он заменяет ее разваливающийся грузовик на более новый. Эти подарки, хотя он и не знает об этом, даются для того, чтобы с ней было все в порядке после того, как он оставит ее.

Он продолжает свои поиски единственной подходящей любви в другом месте, время от времени встречаясь, совершая дорожные поездки и флиртуя, но он продолжает заботиться о Мирабель так, как не может объяснить. Его любовь к ней - это не та безумная любовь, которую он ожидает почувствовать, не та головокружительная, бредовая рапсодия, которую он обещал себе. Эта любовь другого рода, и он мысленно ищет ее определение. Тем временем он сохраняет веру в то, что их отношения могут продолжаться без помех до тех пор, пока не появится абсолютно подходящая женщина, и тогда он спокойно объяснит Мирабель обстоятельства, и она ясно увидит, насколько хорошо он со всем справился, и пожелает ему всего наилучшего, и поздравит его с его разумным мышлением.


OceanofPDF.com


LA

“ Я буду хот-дог, ” говорит Мирабель. Следует отметить, что это не обычный хот-дог, а хот-дог из Беверли-Хиллз, в котором нет ни одного из непередаваемых ингредиентов карнавального хот-дога. Таким образом, Мирабель не нарушает чистоты нежной крови, текущей под ее влажной кожей. Лиза, с другой стороны, заказывает салат, который соответствует ее личному представлению о двух основных качествах диетической пищи: он выглядит некрасиво и невкусен на вкус. Она не допускает, что некоторые продукты с совершенно низким содержанием жира на самом деле могут быть приятными на вкус. Она откладывает заказ обычной еды, которая, возможно, не такая диетическая, на те времена, когда мужчина наблюдает за ней, надеясь сойти за лисицу, которая никогда не набирает ни грамма веса. В этом важность свиданий для Лизы; без этого она бы зачахла, едва способная поднять ложку нарезанной моркови.

Лиза и Мирабель, как обычно, сидят на улице под калифорнийским солнцем в прекрасный восьмидесятиградусный июльский день.

“Как твоя личная жизнь? - спрашиваю я. Лиза знает, что ее настоящее дело - это двадцать вопросов из ее списка, и ей лучше начать обводить тему по кругу как можно раньше.

- Все в порядке.

- Он ведь здесь не живет, верно?

- Он живет в Сиэтле.

- Это, должно быть, тяжело.

“Все в порядке, мы видимся один раз, иногда два раза в неделю, иногда чаще или реже”. Затем Мирабель, не обращая внимания на подводные течения и думая, что у Лайзы могут быть интересы за пределами Родео Драйв, говорит: “Ты когда-нибудь читала ”Идолов извращенности"?"

Этот вопрос проходит сквозь Лизу, как космический луч: никакого эффекта. Затем Мирабель проводит аккуратный и хитрый небольшой анализ своей любимой книги, в то время как Лиза справляется со своей незаинтересованностью, глядя в лицо Мирабель и мечтая о макияже. По мере того, как Мирабель сдается и ее перерыв переходит в страну потерянных обеденных часов, Лиза изо всех сил старается.

- Когда ты увидишь его в следующий раз?

Мирабель никогда, ни за что не выдала бы никакой личной информации о Рэе Портере, даже его имени, хотя в данном случае полностью проинструктированная Лиза уже знает это. Но в своем волнении она говорит Лизе, что увидится с ним на следующей неделе: “Мы идем на открытие выставки Ruscha в галерее Рейнальдо”. Мирабель предполагает, что Лиза уже будет там, поскольку никто из тех, кто когда-либо посещал галерею Рейнальдо, не пропустил бы следующее мероприятие. В одно мгновение Лиза ясно видит, как она оттаскивает Рэя от Мирабель и простым взмахом лассо полностью делает его своим.


OceanofPDF.com


СВЕРНУТЬ

Поиски Рэем Портером подходящей женщины идут неважно, потому что он живет не в том вечном городе. Он все еще в городе своей юности, где двадцатилетние женщины резвятся, как кролики, и разговаривают на повышенных тонах, и задабривают его, и повергают в панику. Он все еще верит, что здесь он найдет интеллектуалку с фарфоровой кожей, которая ослепит его диким смехом и чувством жизни.

В его подсознании строится мост. Мост должен перекинуться из этого вечного города в совсем другой вечный город. В этом новом городе будет жить его истинное сердце, сердце, которое несет на себе отпечаток его опыта, которое знает, как и кого любить. Но до завершения "моста" еще несколько сильных и болезненных переживаний, и прямо сейчас он сидит в своем доме в Сиэтле с женщиной, о которой он понятия не имеет, что она ему неинтересна.

Кристи Ричардс тридцать пять, она известный местный модельер. У нее дерзкое тело, которое в нужный астрологический момент и точно отмеренная доза каберне могут пробудить в Рэе воспоминания о подростковых завоеваниях на заднем сиденье. И когда Кристи сидит напротив него за ужином на двоих, который был приготовлен и подан к освещенному свечами столу почти невидимым шеф-поваром, все основные ингредиенты похоти сосредотачиваются на нем. Пока он мысленно вращает ее тело, чтобы увидеть его со всех сторон, Кристи бубнит о моде в Сиэтле.

“— но я хочу windows, потому что без Windows ты - дизайнер стеллажей. У меня есть дизайн с избыточным весом, который хорошо продается, но ни один магазин не собирается выставлять дизайн с избыточным весом на своей витрине, они хотят спрятать его в подвале ... ” И она говорит снова и снова, иногда упоминая узнаваемое модное название, продолжая пить и наливать, пить и наливать, пока, наконец, не допивает остатки каберне, а Рэй, скрывая свой энтузиазм по поводу того, что она напоила его горячим напитком, небрежно открывает еще одну бутылку и наполняет ее бокал.

Но к концу ужина Кристи начинает говорить невнятно, сильно невнятно, и Рэй начинает задаваться вопросом, не переборщил ли он с выпивкой в ее сторону. Он выводит ее на улицу подышать охлажденным воздухом Сиэтла, который, по его мнению, пойдет ей на пользу. Это идет на пользу ей, но не ему, поскольку теперь она насыщена кислородом и готова отказаться от прелюдии, в которой на данный момент отчаянно нуждается Рэй Портер, если он собирается делать то, что должен делать мужчина.

Затем она тащит его в спальню, в которой бывала и раньше, но только на экскурсии в сопровождении вежливого хозяина. Свет уже приглушен, и она опускается перед ним на колени и дергает за пряжку его ремня со словами: “Я собираюсь отсосать тебе”.

Ну что ж, ладно, думает Рэй. Кристи безуспешно возится с невероятно простым крючком для брюк, а затем падает ничком на колени. На его ковре пшеничного цвета она выглядит как "Мир пьяной Кристины" Эндрю Уайета, за исключением того, что вместо тоскующего взгляда в сторону усадьбы она пытается сфокусировать свой взгляд на чем-нибудь, что останется неподвижным. Она приближает свое лицо на расстояние одного фута от ножки кровати и отважно опускает глаза, надеясь объединить сменяющие друг друга образы в одно целое.

Рэй знает, что находится не в том месте и не в то время, даже если это его собственный дом. Он знает, что ему не следовало этого делать, он знает, что дни, когда эти женщины в скобках появлялись в его пожизненном заключении, подходят к концу. Он помогает ей подняться и ведет по коридору в гостиную, где укладывает ее на диван, подсовывая подушки под обе ее руки, чтобы она не упала. Он смотрит ей в глаза и тупо спрашивает: “Ты умеешь водить?” На самом деле он говорит это не для того, чтобы узнать, умеет ли она водить, а чтобы дать ей понять, что пора возвращаться домой. Она, зная свои пределы, отрицательно качает головой, хотя Рэй не уверен, имеет ли она в виду "нет" или просто больше не может держать голову.

Рэй может отвезти ее домой, но есть проблема с машиной. Ее машина припаркована снаружи, и если он отвезет ее домой, то утром у него будет головная боль из-за такси и времени встреч.

- Ты можешь остаться здесь, в гостевой спальне.

Одно веко Кристи лениво опускается. - Я хочу остаться с тобой.

Рэю с ней не смешно. Он твердо говорит "нет" и отводит ее в спальню для гостей. Она, ошеломленная, видит, как за ней закрывается дверь. Затем она поворачивается, видит кровать и падает на нее лицом вниз.

Рэй Портер зарывается в свои тысячедолларовые простыни так, словно соскальзывает в рай. Он одинок и счастлив от этого, но он действительно беспокоится, что Кристи на ощупь пройдет по коридору и найдет его. Его обычные быстрые вычисления медленно превращаются в патоку, и по туннелю его мыслей расползаются большие вопросы: как долго это будет продолжаться? Почему я один?

Рэй спит, и ему снится, что он стучит. Стучит? Он просыпается в момент глубочайшего сна третьей стадии, настолько вялого, что функционирует только одно из его чувств — слух. Он лежит там, гадая, нет ли в доме грабителя. Он встает с кровати и идет по коридору, храбрый только потому, что быстро подсчитывает, что вероятность того, что там действительно был грабитель, невелика. Он слышит шум вдалеке.… это дальше по улице? Дальше по улице идет стройка; будут ли они работать в 3:00 ночи? - Он слышит это снова, но на этот раз понимает, что кто-то стучит в его парадную дверь.

Он открывает дверь, и там стоит Кристи, полностью одетая, за исключением того, что на ней нет обуви.

“Моя обувь у тебя на заднем дворе”.

Единственный логичный сценарий настолько нелогичен, что он не спрашивает ее, что произошло. Должно быть, она вышла на задний двор, сбросила туфли, решила уйти, вышла из дома, забыв ключи от машины, и была вынуждена постучать в дверь, вместо того чтобы спать на улице, или что-то в этом роде. Он берет туфли, закутывает Кристи, которая была недостаточно одета для холодной ночи, сажает ее в свою машину и отвозит за одиннадцать миль до дома.

На следующий день он посылает ей цветы.

Мирабель надевает свой розовый свитер из аргайла и короткую юбку в пастельную клетку, чтобы надеть ее на премьеру "Руша" в 17:00 вечера, и когда она выходит из машины на закрытой парковке в Беверли-Хиллз, она похожа на радугу, отражающуюся в брызгах из разбрызгивателя для газонов. В дальнем конце стоянки запирают машину, и от нее отходит мужчина. Силуэтом он подшивает бумагу в свой бумажник. Его костюм сужается к талии, а волосы падают на лоб. Он начинает уходить, но Мирабель освещают последние лучи желтого солнечного света, проникающие в гараж, и она ловит его взгляд.

Затем он спрашивает: “Мирабель?”

Мирабель останавливается. - Да?

- Это я, Джереми.

Он приближается к ней под углом, свет теперь падает на его лицо, и она наконец-то может его разглядеть. Хотя он тот же самый человек, этот новый Джереми не имеет ничего общего со старым Джереми. Потребовалось бы обменять трех старых Джереми на одного нового Джереми, поскольку Новый Джереми - более изящная, качественная модель со многими желаемыми функциями.

“Так приятно видеть тебя снова”, - говорит он.

Так приятно видеть тебя снова? Мирабель думает: О чем он говорит? Это не жаргон Джереми. Предполагается, что она должна сказать “Так приятно видеть тебя снова” в ответ? Не особенно приятно видеть его снова, но и не неприятно, и он вызывает у нее любопытство. Но прежде чем она решает, что делать, Джереми небрежно расстегивает свой костюм на одну пуговицу, наклоняется вперед и целует ее в щеку в стиле континентального приветствия.

- Ты идешь на открытие? - спросил я.

“Да, это я”, - говорит Мирабель.

“Я не знал, успею ли вернуться в город до закрытия, поэтому хотел посмотреть его сегодня вечером. Можно мне прогуляться с тобой?”

Мирабель кивает, разглядывая роскошные кожаные туфли Джереми и аккуратную посадку его брюк, обтягивающих их. Она задается вопросом, что произошло.

Произошло вот что. Три месяца, проведенные Джереми в дороге, которые переросли в год многочисленных поездок на восток, были не только относительно финансовыми, но и успехом другого рода: Джереми превратился из обезьяны в человека. После гастролей с Age, продлившихся всего пару недель, Джереми пригласили остаться с ними в их автобусе. После концерта автобус отправлялся примерно в 1:00 ночи и проезжал около трехсот миль до следующей остановки. Обычно все в автобусе не ложились спать пару часов, а затем расходились по индивидуальным спальням с задернутыми занавесками, которые напоминали поезд 1940-х годов, за исключением Ингрид Бергман. Внутри коек были разъемы для наушников, которые подключались к центральной звуковой системе. Один из участников Age был буддистом, настолько новичком в этой дисциплине, что каждую ночь ложился спать, слушая аудиозаписи книг по буддизму и медитации. Джереми подключался, потому что ему было скучно. Сначала его тошнило от того, что он слушал записи с произнесенными словами и звуки духовых колокольчиков, но вскоре, после того, как одна конкретная медитация спровоцировала сюрреалистическое видение, в котором он в возрасте четырех лет совершал обход своей спальни, ночная рутина стала кульминацией его вечера, и он начал слушать, и слушать внимательно. Но что еще более важно, по мере того, как количество кассет с буддизмом сокращалось, новые кассеты из книжных магазинов торговых центров покупались с тех же полок, где были исчерпаны запасы буддийских записей, и Джереми внезапно оказался приобщенным ко всему существующему канону самопомощи.

Эти книги, прочитанные в гипнотической качающейся темноте его койки "Грейхаунд", научили Джереми Самости, внутреннему и внешнему, юнгианским архетипам, мужскому путешествию и обрядам посвящения, женскому путешествию и обрядам посвящения, заботе о душе и тантрическом сексе. Он получил большую дозу книг об отношениях, начиная с "Мужчины с Марса"... и заканчивая книгой-пародией под названием "Любить кого-то глупее тебя" (Джереми называет себя “ты”, а не “еще тупее”). Пока автобус ехал по Канзасу, Небраске, Оклахоме и Неваде под миллионами звезд, не затемненных городскими огнями, Джереми совершенно случайно обрел сознание и, следовательно, изменил свою жизнь.

Они идут по бульвару Санта-Моника, и Джереми рассказывает об успехе своего бизнеса и о том, что он вернулся в Лос-Анджелес и ищет место для создания более крупных производственных помещений для производства устаревших усилителей. Идя с ней, он берет ее за руку и говорит: “Ты выглядишь великолепно, ты действительно выглядишь великолепно”.

Вот что видит Лиза, наблюдая за ними с расстояния пятидесяти ярдов с другой стороны галереи Рейнальдо: мужчина в хорошо сшитом новом костюме держит Мирабель за руку, когда они идут по Бедфорд Драйв. И она предполагает, что Джереми - это мистер Рэй Портер.

“ Ты здесь одна? Джереми спрашивает Мирабель.

- Я встречаюсь с другом.

“Из-за путешествий у меня не осталось друзей в Лос-Анджелесе”, - говорит Джереми, открывая перед ней дверь и провожая внутрь. Лиза проскальзывает за ними и, по статистике, становится на и без того переполненной вечеринке единственной женщиной с надушенной лавандой пиздой.

Пять часов - это рано для вечеринки, но не в Лос-Анджелесе, где в среднем просыпаются в 7:00 утра Ужины обычно подают ровно в 7:30, что идеально для уставшего от смены часовых поясов жителя Нью-Йорка, который прилетает и ужинает в 10:30 по своему времени. Итак, эта вечеринка только начинает заполняться, и на ней много знакомых лиц. Там артист / Герой, на этот раз с девушкой, но он помнит Мирабель и зовет ее к себе. Джереми отстраняется от нее и идет к бару за новооткрытым любимым напитком - газированной водой, клюквенным соком и водкой. Лиза рассматривает это как прайм-тайм и незаметно подходит к нему, слышит его заказ и просит сделать то же самое. Она ждет, пока принесут напитки, затем перемещает свою ароматную пизду на расстояние удара.

“Боже мой, я никогда не видела, чтобы кто-нибудь еще заказывал такое”, - говорит Лиза.

И она срывается с места. Она смеется над всем, что говорит Джереми, что сложно, потому что Джереми по натуре не смешной человек. Но Лиза знает, что находить его забавным важно для ее завоевания его, и поэтому она ловит себя на том, что посмеивается даже над его самыми безобидными высказываниями, включая несколько замечаний о текущей политической сцене. Когда она понимает, что эти комментарии серьезны, Лизе приходится прервать улыбку на полпути и быстро изобразить на лице свою версию глубокой сосредоточенности. Ее нападение продолжается, она уговаривает, пару раз тычет в него пальцем, застенчиво макает язык в свой напиток. Затем она смотрит на Мирабель и говорит, как, должно быть, оскорбительно для Джереми заставлять ее болтать с каким-то другим парнем, когда тот, с кем она пришла, такой привлекательный. “У меня есть секрет”, - говорит она. “ Я знаю, кто ты. Кстати, меня зовут Лиза.

Поскольку все мы живем в своих собственных мирах, Джереми предполагает, что весть о его подвигах и успехе с усилителями достигла побережья. Ему нравится, что привлекательная рыжеволосая девушка была проинформирована о его предприимчивости, поэтому, когда она спрашивает, не хочешь ли встретиться позже и выпить, он бросает взгляд на Мирабель, что подкрепляет ошибочное мнение Лизы, испытывая неожиданное сожаление о том, что это не она попросила. Но он бросает на Лизу ознакомительный взгляд и говорит "да".

Лиза смеется и флиртует с ним еще полчаса, затем повышает ставки.

- Ты можешь сейчас уйти? - спрашивает она.

- Да, конечно.

- А как же Мирабель? - спрашивает Лиза, изображая беспокойство за другого человека.

“Я делаю то, что хочу”, - отвечает Джереми, даже не подумав упомянуть, что они не пара.

Этот комментарий вызывает выброс эстрогена в кровь Лизы и заставляет ее мечтать о сексе, детях и доме в долине.

Джереми не понимает агрессивности Лизы, но ему и не нужно этого понимать. Как и его недавно поднявшееся сознание. Спокойные воды, в которых так безмятежно плавает его мозг, никак не могут успокоить два яичка одинокого двадцатисемилетнего мужчины.

- Позволь мне попрощаться с ней.

Лиза почти, но не совсем, смущается. “Хорошо, но я подожду снаружи”.

В ее квартире, которую по предварительной договоренности освободили от соседей по комнате, Джереми получает задания от Лизы. Ему показывают иллюстрированную Камасутру Лизы Кремер, первоклассной косметички, с дополнительными примечаниями, сделанными дюжиной книг о том, как трахаться, двумя радиопсихологами, сплетнями двух очень сексуальных подружек, статьями в Cosmoи невероятным инстинктом вызвать поверхностный интерес мужчины. Его медленно раздевают, его поднимают в воздух с помощью оральных ласк, массируют и забавляются с ним, перекатывают на спину и мастурбируют, и, наконец, завершают космической эякуляцией, пока Лиза глубоко дышит и поет. Позже вера Лизы в то, что она только что снесла голову Рэю Портеру, укрепляется, когда она спрашивает, лучше ли она Мирабель, и Джереми, который понятия не имеет, что он не Рэй Портер, не имеет другого выбора, кроме как утвердительно кивнуть. После обычного, но короткого периода вынужденных объятий Джереми выкатывается из ее квартиры с последними словами Лизы: “Позвони мне”.

Пока Лиза думает, что дарит ему работы, Рэй Портер приходит на художественную вечеринку, подхватывает Мирабель на руки и ведет ее на ужин, где проявляется их знакомая и бездонная похоть. Подъезжая к своему дому, он протягивает руку под ремень ее ремня безопасности и проводит ладонью по ее свитеру, где ощущает губчатую упругость ее грудей. В его доме им суждено заняться любовью, но вместо этого завязывается разговор. Смертельный, ранящий разговор, который начинается с того, что Рэй Портер небрежно подтверждает свою независимость, разговаривая с ней как с другом, который в курсе событий, как если бы она была его партнером в поиске кого-то другого.

“Я подумывал продать дом здесь и купить квартиру в Нью-Йорке. Мне там нравится. Каждый раз, когда я приземляюсь, я испытываю прилив сил. Мне нравится квартира с четырьмя спальнями, которую продает мой друг, достаточно большая на случай, если я когда-нибудь кого-нибудь встречу ”.

Он говорит это, и в этом есть послание, но его жестокость не подразумевается.

Мирабель устает. Речь, произнесенная как бы в сторону, лишает ее инерции. Ее руки болтаются по бокам, и она опускается на стул. Она знает это, она уже все знает, она это слышала. Почему он должен повторять? Чтобы напомнить ей, что это ерунда?

Она поднимает на него глаза и задает ужасный вопрос. - Так ты просто ждешь своего часа со мной?

Ответ ужасен, и Рэй не произносит его. Он вообще ничего не говорит, просто садится рядом с ней. Разум Мирабель чернеет. Чернота - это не мысль, но если бы ее можно было превратить в мысль, если бы на нее можно было капнуть химическим веществом из пипетки, чтобы ее цвет и сущность стали видны, это приняло бы форму такого предложения: Почему я никому не нужен?

Он притягивает ее к себе, прижимая ее лоб к своему плечу. Он знает, что любит ее, но не может понять, за что.

И вот она сидит там, впиваясь в него короткими ногтями, пытаясь ухватиться за что-нибудь, что удержит ее вместе, что не даст ей разлететься во все стороны. Вцепившись в него, она чувствует, что погружается в холодное темное море, и, кажется, выхода из него нет никогда. Близость мужчины, которого она считает своим спасением, усугубляет ситуацию. Он относит ее на кровать, и она ложится лицом вниз на покрывало, а он кладет руку ей на поясницу, время от времени поглаживая ее. Он говорит ей, что она красива, но Мирабель не может связать эту мысль с его неприятием ее.

На следующее утро Лиза снимает трубку зазвонившего телефона.

“ Привет. Это Джереми.

- Кто? - спрашивает Лиза.

“Джереми”.

- Я вас знаю? - спрашивает Лиза.

Джереми шутит: “Когда ты по-настоящему узнаешь кого-нибудь”. Не дождавшись смеха, он продолжает: “Джереми со вчерашнего вечера”.

Лиза просматривает список мужчин, с которыми разговаривала прошлой ночью. Ни одну из них не зовут Джереми, хотя иногда мужчины находят ее и звонят ей, потому что думают, что встретились с ней взглядом, хотя на самом деле это не так.

“Освежи меня”, - говорит Лиза.

Джереми ошеломлен возможностью того, что все его подвиги, все его прыжки с парашютом могут быть так быстро забыты к утру. Он продолжает: “Я, Джереми. Я был у тебя прошлой ночью. Мы сделали это”.

До Лизы доходит, что что-то не так. - О, Рэй!

Когда Джереми слышит “О, Рэй”, он предполагает, что это сленг, свинячья латынь или какое-то современное выражение восторга, которое он уловил. Поэтому он говорит в ответ: “О, Рэй!”

“Боже, ты был великолепен прошлой ночью”, - говорит Лиза.

- О, рэй, - говорит Джереми.

- Что? - спрашивает Лиза.

Джереми, вовлеченный в разговор, за которым он не может уследить, наконец спрашивает: “Ты знаешь, кто я?”

- Конечно, вы Рэй Портер.

- Кто? - спрашивает Джереми.

- Рэй Портер, со вчерашнего вечера.

- Кто такой Рэй Портер? - спросил я.

“Ты такой”, - затем она добавляет: “Не так ли?”

Утром после мучительной ночи Рэй отвозит Мирабель к ее машине, чтобы она успела на работу к десяти. Он смотрит, как она чопорно уходит от него, слишком нарядная для сегодняшнего утра, так одиноко переносящая свои страдания. Он задается вопросом, не видит ли он ее в последний раз.

Она надевает водительские очки и заводит свой новый "Эксплорер". Она машет Рэю на прощание маленькими пальчиками, и он замечает ее старательную сосредоточенность на вождении, когда она трогается с места.

Она входит в "Нейман", проходит мимо опозоренной Лизы, поднимается на четыре пролета и проскальзывает в свою нишу за стойкой. Она стоит там до конца дня, снова ошеломленная необъяснимым миром, ее движения ограничены теми, которые запомнило ее тело.

Отношения Рэя и Мирабель не рушатся в тот день; они постепенно угасают в течение следующих шести месяцев. Бывают приступы, но все они могут быть представлены в виде графика по нисходящей. Он водит ее на ужины, отвозит домой, обнимает перед сном. Секс окончен. Иногда она говорит ему, что он замечательный, и он прижимает ее ближе к себе. Она соглашается на свидание с продавцом спортивного инвентаря, но не может предложить ему даже то немногое, что необходимо, чтобы заинтересовать его. Рэй, наконец, понимает, что он ничего ей не дает и что он должен думать за них обоих и отделиться от нее. Он отстраняется, и она рефлекторно, защищаясь, делает то же самое. Какое-то время Мирабель верит, что настанет момент, когда он уступит и позволит себе полюбить ее, но в конце концов она отказывается от этой идеи. Она достигает дна. Она живет в грязи несколько месяцев, не совсем подавленная, но погруженная в траур, который, поначалу она думает, из-за Рэя, но вскоре понимает, из-за потери себя прежней.

Она лежит на своей кровати, день перешел в ночь, а она так и не встала, чтобы включить лампу. Она зажигает свечу в своей затемненной спальне и остается в ее мягком освещении. Звуки снаружи, доносящиеся из соседних квартир, переходят от ужина к просмотру телевизора и тишине. Ее депрессия исчерпала все свое топливо. Она измучена тем, что ничего не делает для собственного исцеления. Когда ее окружают темнота и одиночество, она начинает общаться со своим самым умным "я". Она признает, что ее студенческие годы закончились, что ее поездка в Лос-Анджелес была временной и что Рэй Портер - безнадежное дело.

Наступает утро, и у Рэя Портера звонит телефон.

“Привет, это я”, - говорит Мирабель.

-Повесь трубку, я тебе перезвоню.

“Нет, все в порядке”, - говорит она. “Знаешь что? Я собираюсь переезжать”. В ее голосе слышатся нотки, которые Рэй не привык слышать.

- Из твоей квартиры? - переспрашивает Рэй.

- В Сан-Франциско.

Есть короткая дискуссия о том, почему она выбрала Сан-Франциско, которая не раскрывает сути, и нет обсуждения того, мудрый это шаг или нет, поскольку решимость Мирабель ясна и сильна. Она обращается к Рэю с одной маленькой просьбой, которую он выполняет: она использует длинную цепочку связей Рэя, чтобы получить интервью в галерее в Сан-Франциско — не как художник в галерее, а как администратор. С помощью древнего компьютера Дель Рей она снимает квартиру через Интернет, а также устанавливает контакт с двумя потенциальными соседями по комнате. Через три недели она покидает Neiman's, шепчет "прощай" Лос-Анджелесу, не оглядываясь назад, и поселяется в маленькой квартирке в районе Пресидио, недалеко от моста Золотые ворота. Рэй удивлен ее внезапным движением, так как она казалась такой застывшей.

Мирабель все еще сталкивается с трудностями, но Рэй финансирует ее переезд и облегчает ситуацию, которая даже с его помощью превращает ее банковский счет в длинную цепочку нулей, запишите десятичную дробь куда угодно. Ее новая работа секретарши в приемной воссоздает ту скуку, которую она испытывала у стойки с перчатками, но, по крайней мере, она может работать амбулаторно. А средний возраст клиентов ниже на двадцать лет.

Еще один плюс: художественная сцена Сан-Франциско более оживленная, чем в Лос-Анджелесе. Каждую третью ночь где-то что-то происходит, и она может либо присутствовать, либо пропустить это мимо ушей и свернуться калачиком в своей постели. Действие в галерее ставит ее в центр избытка тестостерона. Мирабель - зрелая, относительная девственница, и ее романтическая жизнь начинается плохо. На открытии выставки она знакомится с художником по имени Карло, который ухаживает за ней в течение месяца, трахает ее несколько раз и жестоко бросает: она звонит ему по телефону, он говорит, что у него другая линия и что он перезвонит ей, но он никогда этого не делает. Никогда. Она подводит итог и объясняет себе это событие не тем, что она снова нежеланна, а тем, что она кое-что узнала о своих собственных решениях. Она поняла, что ее тело драгоценно, и его больше никогда нельзя предлагать небрежно, поскольку оно имеет прямую связь с ее сердцем. Она окутывает себя защитной оболочкой осторожности и учится никогда не отдавать больше, чем ей дают. Мини-катастрофа этого короткого романа приводит к чему-то еще: Мирабель способна перенести свой гнев с Рэя на Карло, и тогда Рэй может стать другом.

Пока Мирабель привыкает к Сан-Франциско, ее настроение то поднимается, то падает, но она полна решимости сохранять позитивный настрой. Рэй поддерживает с ней связь по телефону и отправляет небольшие чеки, когда слышит необходимость в ее голосе. Мирабель давно отказалась от своего инстинкта отказываться от помощи, поскольку у нее нет другого выбора, кроме как принять ее, что она и делает с искренним смирением и милосердием. Она также с неизменным усердием занимается своим искусством, и ее рисунки были приняты на нескольких групповых выставках. Маленький рисунок, площадью даже не восемь квадратных дюймов, изображающий ее лежащей обнаженной, парящей в пространстве, изображен из коллекции мистера Рэя Портера.

На новой работе Мирабель знакомится с художниками и коллекционерами. Она всегда старается не рекламировать себя через контакты в галерее — ее чувство корректности мешает этому, — но сейчас ей нравится быть значимой персоной на вернисажах. Она часто звонит Рэю, который немедленно перезванивает ей в соответствии с планом. Однажды днем она объявляет: “Сегодня вечером я иду на открытие выставки, и моя цель - не быть беспечной”. Ближе к концу каждой недели она собирала несколько историй, чтобы отчитаться перед ним: о своих ночах на сцене, о том, кто флиртовал с ней, кто пренебрегал ею. Она также следит за спорадическими приходами и уходами поношенного Карло, который появился в одном из притонов под руку с беременной девушкой, чем вызвал у хрупкой Мирабель гневный фырканье. Она пыталась поквитаться с ним с помощью психологической войны, но не смогла, потому что ему было все равно.

Пребывание Мирабель в Сан-Франциско растягивается на несколько сезонов. Частота ее звонков Рэю Портеру уменьшается. У нее есть несколько заигрываний, на самом деле разговоров, которые никогда ничего особенного не значат. Но однажды вечером она поднимается по лестнице своей новой квартиры и замечает на коврике у двери маленькую, продолговатую, неуклюже завернутую коробочку с приклеенной к ней слишком большой карточкой Hallmark. Оказавшись в квартире, она ставит коробку на кухонный стол. Она кормит кошек, затем разворачивает концы упаковки и обнаруживает внутри простую белую коробочку, а в ней довольно симпатичные часы Swatch. Она открывает записку и читает: “Я бы хотела поужинать с тобой, Джереми”. А ниже быстро нацарапано обычно неявное: “Я угощаю!”

Последние шесть месяцев Джереми работал на Западном побережье, за это время он совершил непропорциональный шестилетний психический скачок, загрузив в свой мозг все содержимое книжного магазина "Дерево Бодхи". Он ездил в Сан-Франциско с тех пор, как отправился в путь, и теперь, готовый осесть в Лос-Анджелесе и стать мелким лордом усилителей, ему приходится каждую неделю ездить в Окленд по делам. Время от времени образ Мирабель всплывает в его сознании и зависает там. Образ, который он видит, связан не с его ранними трогательными свиданиями с ней, а с его встречей с ней на парковке в ночь арт-вечеринки. Потому что только тогда он повзрослел настолько, чтобы признать в ней что-то прекрасное и что-то такое, что стоит держать в руках как объект настоящего желания. Он нашел ее, позвонив по ее старому номеру, затем поискал новый номер в обратном справочнике в Интернете, чтобы найти ее адрес.

Мирабель звонит ему по номеру, нацарапанному на записке Джереми, ее воспоминания о неловкой ночи в ее квартире также были разбавлены их короткой прогулкой в галерею Рейнальдо почти год назад. Свидание назначено через несколько недель. Когда наступает день, он появляется в такси, и из своего окна Мирабель видит, как он дает водителю несколько щедрых чаевых. Они идут в местный ресторан, где, подойдя к хозяйке, Джереми объявляет: “Столик на двоих, мистер Крафт”. Мирабель забыла, что его зовут Крафт, но знает, что это всего лишь второй мужчина в ее жизни, который привел ее в ресторан, где для них был зарезервирован столик.

Говорит в основном Мирабель, а Джереми внимательно слушает, почти ничего не говоря. Позже Мирабель будет вспоминать тот ужин как время, когда она впервые нашла его очень интересным.

По дороге домой, когда они привыкают друг к другу и к ночи, Мирабель перечисляет список причин своего переезда, опуская самую важную, и подводит итог:

- Я пытаюсь привести себя в порядок.

“Я тоже занимаюсь собой”, - говорит Джереми.

И они знают, что им всегда будет о чем поговорить.

В то время как Джереми встречается с Мирабель и незаметно проникает в нее, Рэй продолжает время от времени видеться с ней. В акте самосохранения она больше не занимается с ним любовью, и поскольку он наконец-то полностью заботится о ней, он и не пытается.

Мирабель требуются месяцы, чтобы принять Джереми, а Джереми терпеливо ждет. И пока он стоит рядом, его чувства к Мирабель растут. Однажды ночью она плачет в его объятиях, когда воспоминание о Рэе заигрывает с ее памятью, а он обнимает ее и не говорит ни слова. Откуда берется его проницательность, когда он ухаживает за ней, даже он сам не знает. Возможно, он был готов повзрослеть, и знание уже было в нем, как спящий ген. Как бы то ни было, она - идеальный получатель его внимания, а он - идеальный получатель ее нежности. В отличие от Рэя Портера, его любовь бесстрашна и безоговорочна. По мере того, как Джереми отдает ей все больше своего сердца, она взамен отдает равную часть себя. Однажды ночью, раньше, чем ей хотелось бы, что сделало это неотразимым, они занимаются любовью второй раз за два года. Но на этот раз Джереми долго обнимает ее, и между ними возникает глубокая связь. На данный момент Джереми превосходит мистера Рэя Портера как любовника Мирабель, потому что, каким бы неуклюжим он ни был, то, что он предлагает ей, нежное и истинное. В тот вечер, выйдя подышать свежим воздухом от неожиданной любви, в которую он влюбляется, он высказывает несколько мнений о оптовой продаже твитов, которую Мирабель втайне называет “второй речью”. После того, как он засыпает, она тычет указательным пальцем в его сжатый кулак и засыпает.

Их союз - это своего рода идеальное несоответствие, которое способствует долгим отношениям. Она умнее его, но Джереми влюблен в свои собственные блестящие идеи, и энтузиазм, который он проявляет по отношению к ним, заражает Мирабель и толкает ее вперед в мир рисования за деньги. Ей начинает нравиться терпеть его вспышки энтузиазма; это ее подарок ему. Иногда они лежат в постели, и Мирабель рассказывает весь сюжет викторианского романа, и Джереми настолько очарован и поглощен, что верит, что события в этой истории происходят прямо сейчас, с ним.

Мирабель сообщает Рэю, что, хотя она осторожна, возможно, она кого-то встретила. “Я рассказываю ему о своих лекарствах, а ему все равно”, - говорит она. Это момент, о приближении которого Рэй всегда знала, когда она поддается неограниченной страсти кого-то, кто является ее ровесником. Несмотря на предсказуемость, он все еще ощущает этот момент как потерю, и ему любопытно: как можно скучать по женщине, которую ты держал на расстоянии, чтобы не скучать по ней, когда она уйдет?

Рэй также задается вопросом, почему именно она, а не он, случайно встретила кого-то в Прачечной, кого-то, кто случайно врывается в твою жизнь и навсегда меняет ее. Но всего три месяца спустя с Рэем случается такое — это не Прачечная, поскольку он не видел ее тридцать лет, а скорее званый ужин - сорокапятилетняя женщина, разведенная, с двумя детьми, трогает его сердце, а затем разбивает его вдребезги. Затем наступает очередь Рэя испытать отчаяние Мирабель, увидеть ее стены и краски. Только тогда он понимает, что он сделал с Мирабель, как желание обладать хотя бы квадратным дюймом ее тела, а не всей ее целиком, повредило им обоим, и как он не может оправдать свои действия ничем, кроме того, что такова была жизнь.

Джереми и Мирабель, которые не живут вместе, но близки к этому, все короче и короче разлучаются по мере того, как он ездит на юг и север. Мирабель и Рэй продолжают общаться еженедельно или чаще, и у них появляется возможность обсуждать подробности романтической жизни друг друга. По телефону Мирабель упоминает, что хочет слетать домой в Вермонт на трехдневные выходные. Она не просит у него денег — она никогда этого не делает, — но Рэй всегда готов прийти, когда чувствует ее нужду. Однако на этот раз он не предлагает деньги добровольно, и они продолжают болтать и вешают трубку. Ему нужно кое с чем разобраться.

Стоя на своем балконе с видом на Лос-Анджелес в лучах темно-оранжевого заката, Рэй размышляет о своей постоянной тревоге за Мирабель. Если она больше не встречается с ним, если она теперь с кем-то новым, разве не будет обязанностью нового мужчины оплачивать эту странную необходимость? Рэй всегда платил; он рассматривал это как свой подарок ей, но теперь все кончено. И все же он все еще вынужден помочь ей. Почему?

Он обращает свои аналитические способности от логики символов к своему бурлящему подсознанию. Он разбирает свои вопросы до их предельной формы и находит единственную объединяющую тему своих противоречивых чувств. Он внезапно понимает, почему испытывает к ней такие чувства, почему она все еще прикасается к нему и почему через нерегулярные и непредсказуемые промежутки времени он задается вопросом, где она и как у нее дела: он стал ее родителем, а она - его ребенком. Наконец, он видит, что, хотя он и верил, что навязывает ей свою волю, она также навязывала ему свою потребность, и их две склонности переплелись. И следствием этого стало взаимное воспитание. У него были отношения, в которых он был единственной ответственной стороной, и он отмечает их неудачи; она нашла кого-то, кто вывел ее на следующий уровень ее жизни. Мирабель, стоящая на нетвердых ногах, теперь чувствуя тепло своей первой зрелой взаимной любви, оторвалась от него. Но он знает, что, как родитель, он всегда будет рядом с ней.

Иногда ночами, оставшись один, он думает о ней, а иногда ночами, оставшись один, она думает о нем. Иногда ночью эти мысли, разделенные милями и часовыми поясами, возникают в один и тот же объективный момент, и Рэй и Мирабель связаны, даже не подозревая об этом. Однажды ночью он будет думать о ней, глядя в глаза кому-то новому, ища два качества, которые Мирабель определила для него: преданность и принятие. Мирабель, находящаяся далеко, в объятиях Джереми, знает, что то, что было потеряно, теперь восстановлено.

Месяцы спустя, после того, как острые углы их разрыва сгладились до забвения, Мирабель разговаривает с Рэем Портером по телефону. Она рассказывает ему о своей новой жизни, и он слышит новый восторг в ее голосе. Она говорит ему: “Я чувствую, что мне здесь действительно место. Впервые я чувствую, что я действительно принадлежу этому месту”. Она недооценивает место Джереми в своем сердце, так как думает, что это может ранить Рэя. Она упоминает, что продолжает рисовать и продавать, и к ее чести положительный отзыв в Art News. Они вспоминают о своем романе, и она рассказывает ему, как он помог ей, а он рассказывает ей, как она помогла ему, затем извиняется за то, как он со всем справился. “О, нет ... не надо”, - поправляет она его. “Это боль меняет нашу жизнь”. Наступает пауза, и ни один из них не произносит ни слова. Затем Мирабель говорит: “Я отвезла перчатки в Вермонт и хранила их в своей шкатулке на память — мама спросила меня, что это такое, но я держала это при себе — и здесь, в моей спальне, в моем личном ящике, я храню твою фотографию”.


OceanofPDF.com


БЛАГОДАРНОСТЬ

Если писательство - это такое уединенное занятие, почему нужно благодарить так много людей? Во-первых, Ли Хабер, которая деликатно отредактировала книгу, не ранив мое эго; Эстер Ньюберг и Сэм Кон, которые первыми произнесли ободряющие слова; мои друзья Эйприл, Сара, Виктория, Нора, Эрик и Эрик, Эллен, Мэри и Сьюзен, которые все были убеждены, что это была их идея прочитать эту книгу и дать полезные комментарии к ней на ранних стадиях ее написания. Как я могу отблагодарить их, кроме как предложить двадцатипятипроцентную скидку на оптовые покупки при наличии действительных водительских прав?


OceanofPDF.com


РАСПИСАНИЕ "ПЛОХИХ СОСЕДЕЙ"

6:30 утра: Выпускаем Таффи на лай эпифани.

7:30 утра: Проверка автомобильной сигнализации.

7:55 утра: Приведите Таффи.

8:00 утра: Очистите весь задний двор, крыльцо и подъездную дорожку с помощью листопада.

9:00 утра: часовая танцевальная тренировка по аэробике.

10:30 утра: обороты двигателя автомобиля в течение одного часа.

12:00 вечера: Обрезка деревьев!

13:00 дня: припаркуйте машину перед домом соседей.

14:30 дня: Начинаются необъяснимые удары молотком по металлической трубе.

15:30 дня: Еще раз завести двигатель автомобиля.

16:00 вечера: Таффи нужно выйти на улицу, чтобы пообщаться с другими соседскими собаками!

16:45 вечера: Урок игры на волынке у Билли.

17:00 вечера: Приведите Таффи.

17:15 вечера: чаепитие в мотоклубе VFW.

18:00 вечера: Вечерня.

18:05 вечера: Устраняем ошибки в новой циркулярной пиле.

19:00 вечера: Ууууу! Китайский Новый год!

9:00 вечера: Бедному Таффи нужно пописать!

11:00 вечера: Вечеринка выпускников мэдисон с живой группой на заднем дворе.

3:30 утра: Что это за звук? Ой, забыла принести Таффи!


OceanofPDF.com


ЗАПИСЫВАЮ СВОИХ ДРУЗЕЙ НА ПЛЕНКУ

ДЖЕРОМ

(друг, 22 года)

Я: Твоя жена знает?

ДЖЕРОМ: Надеюсь, она не узнает.

Я: Что выяснить?

ДЖЕРОМ: То, что я сказал тебе вчера.

Я: Верно. Я помню, что ты сказал мне вчера, но то, как ты это сказал, было таким трогательным. Ты бы так сказал?

ДЖЕРОМ: Я просто не хочу, чтобы она узнала о том, что я пил с той официанткой. Я был таким тупым.

Я: Значит, ты определенно выпивал с официанткой.

ДЖЕРОМ: [неразборчиво]

Я: Прости?

ДЖЕРОМ: Да.

Я: Что "Да"?

ДЖЕРОМ: Я выпил с официанткой.

Я: Чье это было имя?

ДЖЕРОМ: Дайна. У тебя проблемы с памятью?

Я: Да. Не могли бы вы резюмировать?

ДЖЕРОМ: Я выпил с официанткой Дайной.

Я: Давай оставим это между нами.

ДЖЕРОМ: Спасибо, чувак.

ВИРДЖИНИЯ

(бывшаядевушка)

ВИРДЖИНИЯ: Я чувствую себя такой виноватой за то, что мы сделали.

Я: Ты можешь подождать минутку?

[Звуковой сигнал включаемого магнитофона]

ВИРДЖИНИЯ: Что это было?

Я: Что?

ВИРДЖИНИЯ: Этот звуковой сигнал.

Я: Грузовик Federal Express дает задний ход. Ты чувствуешь вину за что?

ВИРДЖИНИЯ: Знаешь, той ночью. Я бы ужасно себя чувствовала, если бы Боб когда-нибудь узнал.

Я: Как он вообще узнает?

ВИРДЖИНИЯ: Так ты никому не скажешь?

Я: Не могу поверить, что ты спрашиваешь меня об этом.

ВИРДЖИНИЯ: Мне очень жаль.

Я: Узнать о чем?

ВИРДЖИНИЯ: Ты знаешь. Поцелуй и... ты знаешь.

Я: Это было прекрасно. Я бы с удовольствием, если бы вы описали это.

ВИРДЖИНИЯ: Какая прелесть, ты теперь такая романтичная. Когда мы встречались, я не могла поверить, насколько ты был холоден и эгоистичен...

[Звук выключаемого магнитофона]

[Пауза]

[Звук снова включаемого магнитофона]

ВИРДЖИНИЯ:... потребуй отдельные проверки, ты, большой неудачник. Что это был за звуковой сигнал?

Я: Снова грузовик FedEx, но вернемся к поцелую.

ВИРДЖИНИЯ: Ну, мы только что пообедали, и ты проводил меня до моей квартиры, и мы поцеловались у почтовых ящиков, и ты знаешь.

Я: Напомни, кто это "мы"?

ВИРДЖИНИЯ: Мы? Ты и я.

Я: А как тебя зовут?

ВИРДЖИНИЯ: Ты с ума сошла? I’m Virginia!

Я: Мне нравится, когда ты произносишь свое имя....

WILHELMINA

(деловое знакомство)

Я: Приятно прогуляться вдоль озера, правда, Вильгельмина?

ВИЛЬГЕЛЬМИНА: О да, это очень мило. Какой красивый цветок у тебя на лацкане ...

[Шмыганье носом]

Я: Вильгельмина, мне интересно, ты когда-нибудь смотрела, скажем, налоговую декларацию нового мужа моей бывшей жены, когда работала в налоговой службе?

ВИЛЬГЕЛЬМИНА: О да, хочу, но я бы никогда...

[Тук-тук-тук-тук]

Я: Простите, что это было?

ВИЛЬГЕЛЬМИНА: Я говорила, что никогда не раскрою...

[Тук-тук-тук-тук]

Я: Вильгельмина, пожалуйста, не тыкай меня вот так в лацкан.

ВИЛЬГЕЛЬМИНА: Прости...

Мамочка

(мать)

Я: Мама, я действительно спешу, и я не могу вспомнить, что ты говорила мне двенадцать лет назад о том, как тебя расстроила фальшивая налоговая декларация отца.

МАМА: Ну, дай мне подумать. Я думаю, он занижал доход от своей ночной работы.… мы были в таком отчаянии. Помнишь, тебе нужны были дополнительные деньги на колледж?

Я: О да.

МАМА: Тебе нужны были деньги на… Я не помню.

Я: Чтобы купить ответы на SAT.

МАМА: Я тебя не слышу, сынок.

Я: Я спросил — что это был за звуковой сигнал?

МАМА: Грузовик FedEx дает задний ход. Что ты говорил?

Я: Мне нужны были деньги, чтобы купить ответы для вступительного экзамена в колледж. Но это между нами, мама.

МАМА: Конечно, сынок. Если ты не можешь доверять своей матери, кому ты можешь доверять?


OceanofPDF.com


ПРИРОДА МАТЕРИИ И ЕЕ ПРЕДШЕСТВЕННИКИ

На прошлой неделе я встречался со своими пиарщиками, пытаясь решить, что делать дальше. Марти предположил, что зрители хотят, чтобы Стив Мартин прямо сейчас снимался в комедии. Тони сказал, что Стив Мартин должен сыграть хорошую эпизодическую роль в драме, “что-то вроде награды”. Идея Мишель была иной: “У Джека есть орден почетного легиона; давай добудем тебе Нобелевку. Почему бы не совершить глубокое научное открытие, а затем написать об этом эссе? Это то, чего публика хочет прямо сейчас от Стива Мартина ”. Я никогда раньше не думал о себе как о Стиве Мартине, но, думаю, я был им, и, честно говоря, это было приятно.

- Продолжай, - взмолился я.

“Ну, может быть, ты мог бы написать что-нибудь о материи или о природе материи. Круз делает что-то об обратной ДНК. Ты тоже мог бы что-нибудь сделать. Может быть, и лучше.

“Проблема в том, что меня интересует не материя. Это предвещание. Момент, когда это "еще не суп", когда это ни ничто, ни что-то еще ”.

“Стив, разве это на самом деле не просто семантика?” спросила Мишель. “Ты говоришь о чем-то, что существовало до того, как оно существовало”. Я посмотрел на нее и подумал, какая же она глупая.

“Теперь ты говоришь как Брюс и Деми”, - сказал я. “Вы видели их статью в "Актер / ученый"? Я бы с удовольствием затронул их семантический аспект”.

Мишель медленно двинулась вперед. “Почему бы тебе этого не сделать, Стив?” Я понял, что она заставила меня согласиться.

Я вспомнил, как Сталлоне сдал свой первый проект "Рэмбо". На протяжении всех переписываний он также незаметно проводил эксперименты над нерегулярными движениями взрывного звука. Он предположил, что звук взрыва будет быстрее распространяться по воздуху, уже сотрясенному другим звуком взрыва, с тем причудливым эффектом, что между двумя одновременными взрывами воспринимающий сначала услышит более дальний взрыв. Позже глава студии сказал мне, что в то время студия была не слишком уверена в сценарии, но научная работа была настолько увлекательной, что они решили позволить Сталлоне продолжать писать. Слай не просил публичного признания своей работы, но усердно потратил часы на монтаж, чтобы убедиться, что звук фильма соответствует реальности.

На следующий день в полдень у меня была назначена встреча с психиатром, и, к счастью, мы сели за угловой столик в Spago. Я открыто говорил о своих опасениях получить Нобелевскую премию, а также признался в своих опасениях по поводу бронирования билетов на самолет и приличных гостиничных номеров в Стокгольме во время призового сезона. Мой психиатр напомнил мне, что за написание научного эссе есть личная награда: удовлетворение от того, что делаешь что-то только по той причине, что делаешь это хорошо. Другой мой психиатр не согласился. Мне нужно позвонить моему третьему психиатру-“тай-брейкеру”.

Той ночью мы с Шэрон Стоун занимались сексом в лимузине и на минуту остановились с вопросом: “Может ли что-то находиться в состоянии становления, но еще не существовать?” Шэрон скрестила ноги, как умеет только она, и сказала что-то настолько глубокое, что у меня внутри все затрепетало. “На суахили - может. Итак, на чем мы остановились?” В ее словах был мой ответ Брюсу и Деми: Только в английском и других производных от немецкого языка вещь должна существовать до своего существования. Публицист Шэрон наклонился вперед. “Продолжай, Шэрон, мне очень любопытно, что ты имеешь в виду”. Шэрон объяснила дальше: “В конце концов, вы говорите не о виноградине, превращающейся в изюм; вы говорите о промежуточном состоянии между чистым ничто и чистым нечто”. Я посмотрела вниз. Я все еще был опухшим. Затем она добавила: “Кто изготовил твои солнцезащитные очки?” “Они от Арманиса. Я видел их в его магазине в Бостоне, но они были в продаже, поэтому я подождал и купил их в Barneys по полной цене ”.

Наконец мы добрались до "Айви", где должны были встретиться с Траволтой, Голди и Куртом, Томом и Николь, а также со Слаем за ужином. Наш столик был не готов, поэтому мы оторвали нескольких туристов от их столиков и забрали их еду.

Мы проговорили весь вечер. Слай поразил нас, придумав девять анаграмм слова Рэмбо, Траволта позабавил стол, превратив нашу плоскую бутылку Evian в газированный Perrier, просто добавив селитру и резиновую стружку. Курт и Голди обсуждали каталогизацию “каждого чертового кузнечика в Колорадо”. Том упомянул, что он мог вылечить обычную простуду за четыре секунды с помощью вакуумного пистолета, за исключением досадной слабости барабанных перепонок, которые после лечения имели тенденцию свисать снаружи ушей. Наши рекламщики стояли позади нас, пока мы ели, и один из них мудро заметил, что делать что-то для себя обновляет душу, то, что вы не продаете в Азии, и мы все признали истину этого. Конечно, каждый раз, когда официант или фанат подходил к столику, мы быстро переводили тему разговора на кожаные брюки Prada, потому что в любом случае в тот вечер мы решили сохранить наши маленькие секреты.

Я на несколько мгновений отключился и задумался о своей статье. Как бы сильно я ни хотел прославиться своими научными работами и чтобы они были опубликованы под моим собственным именем, я также знал, что это может стоить мне Нобелевской премии, если я это сделаю. Комитет, вероятно, был бы не склонен присуждать награду любому мужчине, который надел платье, чтобы вызвать смех обезьяны. Я подумывал о том, чтобы опубликовать эссе под псевдонимом, например, Стив Мортон или Стив Маартин, чтобы обмануть Нобелевский комитет. Мои размышления прервала Николь, которая спросила сидящих за столом: “Зачем мы занимаемся этим, этой наукой?” Ни у кого не было ответа, пока я не встал и не сказал: “Разве Нобелевская премия не приносит денег?”


OceanofPDF.com


КУВАЛДА: КАК ЭТО РАБОТАЕТ

Многих современных взрослых, которые в остальном способны обращаться со сложными современными устройствами, объединяет современная болезнь: боязнь кувалды. “Я чувствую, что собираюсь это сломать”; “Старые способы все еще работают для меня”; “Вот где технологии оставляют меня позади”, - таковы наиболее распространенные лозунги кувалдофобов. Большая часть этого первоначального страха проистекает из непонимания того, как именно это работает. Прикрепляя "тяжелую утяжеленную пулю” к усеченному суперциссоиду, создается непропорциональная точка опоры. Другими словами, если вы - телевизор, по которому Реджис рекламирует книгу о диетах, а вы находитесь в комнате с разгневанным неопубликованным поэтом, держащим в руках кувалду, берегитесь.

Начинающий кувалдовед (от немецкого sledgehammeramalamadingdong) должен быть знаком с несколькими терминами:

• Стук: звук, который издает “лязгун” (уличный термин, обозначающий “тяжелую утяжеленную пулю”) при ударе по “штуке” (см. Далее)

• Вещи: вещи, которые нужно поменять (см. Далее)

• Ван: воздействие лязга и прочего

• Вдребезги: результат того, что тебя надули

Многие люди удивляются, узнав, что у кувалды есть только одна движущаяся часть: она. И все же “Должен ли я покупать сейчас или подождать новых моделей?” - этот рефрен часто можно услышать от паникующих новичков, которые забывают, что количество инноваций в области кувалдостроения за последние три тысячи лет можно пересчитать по пальцам. В настоящее время на рынке представлено только два типа кувалд: трехфутовая палка со свинцовым грузом на конце, называемая “normal”, и новая модель, которая в настоящее время проходит бета-тестирование, представляющая собой трехфутовую палку со свинцовым грузом посередине, называемая “ниже нормы". Но не позволяйте рыночной неразберихе помешать вам промочить ноги. Чем дольше вы ждете, тем меньше вещей вы уничтожите.

“Существует естественный страх перед кувалдами”, - говорит Национальное общество кувалд и переломов пальцев ног, которое в ответ составило список наиболее распространенных несчастных случаев и предложило советы по безопасному использованию кувалды. Положение через голову, например, часто приводит к мучительной боли в нижней части тела, возникающей, когда кувалда вклинивается между бедер в конце замаха. Существует также нокаут, нанесенный самому себе ударом по затылку при боковых замахах, который встречается очень редко и поражает только — используя жаргон исследователя — “действительно тупых людей”. Случаются также несчастные случаи при уборке. Любитель дома из Валдосты, штат Джорджия, сообщил, что, когда он снимал краску со своей кувалды, она внезапно вышла из-под контроля и разрушила стену в его гостиной, хотя он так и не выпустил ее из рук.

Несмотря на все эти недостатки, мир кувалды изобилует энтузиастами. “Я нахожу "кувалду” очень эротичной", - говорит Джейн Парпаделло, биржевой маклер Smith Barney, которая хочет, чтобы все знали, что в списке указан номер ее домашнего телефона. “Я думаю, это потому, что мой отец был похож по форме на кувалду: длинное деревянное тело и большая металлическая голова. Сегодня, когда я вижу мужчину с такой фигурой, мне хочется схватить его и швырнуть об стену квартиры”.

Король кувалд Марти Делафанджио, чье чистое состояние оценивается в сорок две тысячи долларов, недавно был вызван в Конгресс для защиты причин, по которым он установил обязательный веб-браузер в свой лидирующий на рынке продукт. “Я почуял, что можно заработать деньги”, - сказал Делафанджио. “Сочетание веб-браузера и кувалды естественно”. Конгресс не согласился, и теперь веб-браузер может продаваться только как опция, хотя в качестве компромисса остается насадка для пуховки.

Рабочие также отметили резкий рост интереса к sledgehammer. “Раньше мы ставили цирковой шатер практически самостоятельно”, - говорит Тоби, двадцатичетырехлетний ветеран Barnum & Bailey. “Теперь каждое утро у меня собираются психи из местного клуба "кувалда", которые смотрят, как я воткнул штырь; это отвратительная атмосфера, похожая на цирковую. Один из них взял у меня интервью для своего информационного бюллетеня. Я позволил ему тоже покувыркаться. Он был похож на Тинкер Белл, пытающуюся поднять полуприцеп за украшение на капоте. Но не все так плохо; по крайней мере, здесь неиссякаемый запас цыпочек. Хотя однажды какая-то женщина схватила меня за лодыжки и ударила о стену квартиры”.

За последние десять лет кувалда приобрела самостоятельность, ее наконец признали такой, какая она есть: инструментом, вещью и тяжелым предметом. Через сотни лет, когда технология изменит внешний вид кувалды, превратив ее в изящную, цифровую, супермашину, она, без сомнения, будет функционировать так же, как и сегодня, повергая сильных мира сего и оставляя вмятины на твердых.


OceanofPDF.com


ПАПАРАЦЦИ ПЛАТОНА

ТАБЛОИД: Сократ, я хотел показать тебе свой новый Nikon FM2 с шестисотмиллиметровым объективом.

СОКРАТЕС: Спасибо. Это прекрасно подходит для съемки уток, улетающих вдаль.

МО-ПЕД: Это очень хорошее назначение в сочетании со скоростным велосипедом и инфракрасным ночным прицелом.

КЛООЛУС: Что еще вы фотографируете, помимо натурных исследований?

ТАБЛОИД: Я люблю фотографировать детей.

СОКРАТ: Это хорошая и благородная профессия.

ТАБЛОИД: Нет ничего прекраснее для фотографии, чем мать, кормящая грудью своего ребенка. Особенно если это Мадонна.

КЛООЛУС: Вы фотографировали Мадонну, кормящую грудью своего ребенка?

ТАБЛОИД: О да.

СОКРАТ:Какой она была лично?

ТАБЛОИД: Ну, на самом деле я с ней не встречался.

СОКРАТ: Неужели она была настолько погружена в себя, что не захотела с тобой разговаривать?

ТАБЛОИД: О нет. Из-за объектива мне пришлось находиться в трехстах ярдах от нее и снимать через окно ее спальни.

КЛУЛУС: Мне кажется странным, что Мадонна согласилась сфотографироваться таким образом.

ТАБЛОИД: Ее согласие было молчаливым.

КЛУЛУС: Но мне кажется, вы вторглись в ее личную жизнь.

СОКРАТ: Клулус, что такое конфиденциальность?

КЛООЛУС: Конфиденциальность - это состояние уединения от взглядов других.

СОКРАТ: Уединяешься ли ты, когда остаешься один на переполненном рынке?

КЛУЛУС: Конечно, нет.

СОКРАТ: Ты уединяешься, когда остаешься один в машине?

КЛУЛУС: Тем более, Сократ.

СОКРАТ: Ты уединяешься, когда едешь в машине с тонированными стеклами?

КЛООЛУС: Это становится личным делом.

СОКРАТ: Ты уединяешься, когда находишься дома?

КЛУЛУС: Конечно.

СОКРАТ: Разве это не правда, что если вы тонируете свои окна или остаетесь дома, вы каким-то образом защищаете свою частную жизнь?

МО-ПЕД: Иначе и быть не может.

КЛУЛУС: Но Мадонна была у себя дома.

СОКРАТЕС: Да, но ее окна не были затемнены светоотражающим покрытием UV 40, и она была не одна.

МАМА: Она была со своим ребенком!

СОКРАТ: Следовательно, она не защищала свою частную жизнь, а как можно вторгаться в то, что не защищено?

КЛУЛУС: Я в замешательстве.

СОКРАТ: Можно ли что-то подкрашивать и не подкрашивать одновременно?

КЛУЛУС: Это было бы невозможно.

СОКРАТ: Может ли что-то быть частным и публичным одновременно?

КЛООЛУС: Они взаимоисключают друг друга.

СОКРАТЕС: А разве это не правда, что защита от солнца и светоотражающее покрытие UV 40 - это одно и то же?

МО-ПЕД: Он доказал это!

СОКРАТЕС:Таблоид, где вы были, когда делали снимок?

ТАБЛОИД: Я прятался на крыше. Кроме того, на мне была черная одежда с капюшоном.

СОКРАТЕС: Значит, вы просто защищали свою частную жизнь, в то время как Мадонна вторглась в объектив вашей камеры?

ТАБЛОИД: Я не могу утверждать обратное, Сократ.

КЛООЛУС: Но разве это не неправильно - шпионить за женщиной, кормящей грудью своего ребенка?

МАМА: Когда ты становишься певицей, неправильно хотеть, чтобы твое грудное вскармливание было тайной.

КЛУЛУС: Но почему?

ТАБЛОИД: Из-за права общественности знать.

СОКРАТЕС:Разве это не правда, Клулус, когда публика делает покупки в супермаркете, очень часто на кассе, у нее возникает непреодолимое желание увидеть новорожденного Алека Болдуина или занимающегося сексом Фрэнка Гиффорда?

КЛУЛУС: Я не могу этого отрицать.

СОКРАТЕС: Это желание, известное в демократических странах как “контрольный пункт свободы”, важно, потому что без него дети Фрэнка никогда бы не узнали о его проступке.

КЛУЛУС: Ваши аргументы безупречны. Но почему никогда не возникало подобного желания увидеть, скажем, Джимми Стюарта занимающимся сексом?

СОКРАТЕС: Потому что у Джимми Стюарта не было “чего-то особенного”.

ТАБЛОИД: Увы, Клулус, вкус публики в те дни был не столь утонченным.

КЛООЛУС: Итак, я живу в чудесный век.

МАМА: Прекраснее и быть не могло!

СОКРАТ: Давайте теперь попробуем сделать снимок Платона и Аристотеля, резвящихся на нудистском пляже. Это могло бы окупиться за обед.


OceanofPDF.com


ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ

Дозировка: Принимайте по две таблетки каждые шесть часов при болях в суставах.

Побочные эффекты: Этот препарат может вызывать боль в суставах, тошноту, головную боль или одышку. Вы также можете испытывать мышечные боли, учащенное сердцебиение или звон в ушах. Если вы почувствуете слабость, обратитесь к врачу. Не употребляйте алкоголь во время приема этой таблетки; точно так же избегайте красного мяса, моллюсков и овощей. Разрешенные продукты: камбала. Ни при каких обстоятельствах не ешьте яка. У мужчин может возникнуть болезненное мочеиспускание в положении сидя, особенно если пенис зажат между сиденьем унитаза и унитазом. Рвота струйками встречается у 30 процентов пользователей — извините: у 50 процентов. Если вы испытываете дезориентирующую тошноту, сопровождающуюся мигренью со слышимым хриплым дыханием, увеличьте дозировку вдвое. Следует ожидать судорог в ногах; допустимо использовать до одного коленного сустава в день. Испражнения могут стать частыми, фактически каждые десять минут. Если испражнения становятся чаще двенадцати в час, обратитесь к своему врачу или вообще к любому врачу, или к любому, кто с вами поговорит. Вы можете обнаружить, что теряетесь или расплываетесь; это было бы подходящее время для написания сценария. Не пилотируйте самолет, если только вы не относитесь к тем 10 процентам пользователей, которые испытывают "спонтанные знания пилота-испытателя”. Если ваши волосы начинают пахнуть горелыми покрышками, отойдите подальше от любых зданий или населенных пунктов и наносите на голову настойку йода до тех пор, пока не перестанете слышать звук, который можно было бы считать “обратным отсчетом”. Может вызывать появление стигматов у мексиканцев. Не садитесь на острые конические предметы. Если у вас между бровями начнет расти грибок, обратитесь в Книгу рекордов Гиннесса. Не работайте с тяжелой техникой, особенно если вы чувствуете в себе силы для кабинетной работы; это хороший совет в любое время. Может вызвать голод и гнойнички. Может наблюдаться тенденция навязчиво повторять фразу “Ничего не поделаешь”. Этот препарат может вызывать видения Девы Марии в верхушках деревьев. Если это произойдет, откройте сувенирный магазин. Может возникнуть непреодолимое желание крикнуть во время католической мессы: “Я отшлепаю тебя этой уродливой палкой!” Вы можете испытывать сильное чувство надвигающейся гибели; это потому, что вы вот-вот умрете. Мужчины могут испытывать импотенцию, но только во время полового акта. В противном случае мощная эрекция будет сопровождать ваши ежедневные “прогулки”. Не принимайте этот продукт, если вас беспокоит запирающаяся челюсть. Не подходите к звонящему телефону, работающему на частоте 900 МГц, иначе вы умрете очень быстро. Мы предполагаем, что у вас была ветряная оспа. Вы также можете испытывать растущую неудовлетворенность жизнью наряду с глубоким чувством меланхолии — присоединяйтесь к клубу! Не беспокойтесь, если счетчик Гейгера вызовет у вас несколько тиков. Возможно, вы захотите получить месячную пробную подписку на Extreme Fidgeting. Форма таблетки в виде крючка часто приводит к тому, что она застревает в гортани. Чтобы извлечь ее, засуньте палец в горло, пока друг придерживает вам нос, чтобы таблетка не попала в носовой ход. Затем бросьтесь животом вперед на спинку стула. При выдыхании воздуха таблетка должна быть выброшена изо рта, если только она не попадет в полость придаточных пазух носа или в мозг. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Этот препарат может сократить ваш кишечник на двадцать один фут. Известно, что он вызывает врожденные дефекты у пользователя задним числом. Прохождение перед телевизором может привести к появлению муара на экране. Во время приема этого препарата вам может понадобиться надеть что-нибудь удачное. Женщины часто ощущают потерю либидо, включая понижение голоса на две октавы, увеличение количества волос на лодыжках и, возможно, опущение яичек. Если это произойдет, женщины должны написать подробное описание своих последних трех сексуальных контактов и отправить его по почте мне, Боб, трейлер 6, Трейлерный парк Fancyland, Энсино, Калифорния. Или напишите мне по электронной почте “hotguy.com.” Немедленно прекратите использование, если почувствуете, что ваши зубы принимают радиопередачи. У вас может возникнуть синдром “бугристой спины”, но мы активно ищем лекарство. Раздутые кончики пальцев на руке со стороны сердца - обычное дело. Обязательно уделяйте достаточно “спокойного времени”, чтобы приучить глаз отводить взгляд от неподвижных объектов. Плавучие устройства в море станут бессмысленными, так как у пользователя этого препарата разовьется камнеобразная плотность тела; поэтому, если его выбросят за борт, обратитесь к своему врачу. Этот продукт может содержать одно или несколько из следующих веществ: банджи-шнур, планктон, резину, крэк-кокаин, свиные пузыри, ароматические масла, гуммиарабик — прошу прощения, арабскую камедь — порох, кукурузную шелуху, клей, пчелиную пыльцу, английские маффины, яйца-пашот, ветчину, голландский соус и измельченный тростник для саксофона. Ощущения левитации иллюзорны, как и ощущение "фантомной третьей руки”. Пользователь может столкнуться с определенными искажениями языка: Приемлемо: “Привет, как дела?” Неприемлемо: “Дождь при растяжении связок мягко воздействует на организм”. Через двадцать минут после приема таблеток вы почувствуете неутолимое желание принять еще одну дозу. ИЗБЕГАЙТЕ ЭТОГО ИЗО ВСЕХ СИЛ. Желательно, чтобы кто-нибудь из друзей приковал вас наручниками к большому кухонному прибору, ОСОБЕННО К ТОМУ, КОТОРЫЙ НЕ ПРОЛЕЗЕТ Через ДВЕРНОЙ ПРОЕМ, ГДЕ ЛЕЖАТ ТАБЛЕТКИ. Вы также должны находиться вне досягаемости любых предметов, похожих на оружие, которыми вы могли бы угрожать друзьям или семье, которые также должны быть проинструктированы не давать вам таблетки, независимо от того, сколько вы их ласково уговариваете. Примечание: Этот препарат легален в Соединенных Штатах только тогда, когда пользователь пересекает границу штата.


OceanofPDF.com


АРТИСТ ПРОИГРАЛ ZOLOFT

Перформанс-исполнитель shelf Head 3 решил отменить свою работу Frog Slave и вместо этого открыть блинную в Бруклине, чтобы жить поближе к родителям.

“Это изменение не связано с моим недавним рецептом на препарат Золофт, повышающий настроение”, - сказал начальник 3-го отдела, который теперь предпочитает, чтобы его называли Джереми. “Я обнаружил, что могу красиво говорить вещи, которые просто не смог бы сказать с помощью письма мочой. В первый день работы я создал — и я говорю "создал", потому что это именно то, что я сделал, — круассан distant, что в вольном переводе означает ‘далекий пирог’. Потому что это то, чем мы являемся на самом деле, не так ли? Вечером, после ужина с ребятами, я хотел послушать Янни, но перестал, потому что он такой злой.

“Я также меняю свою фреску в Бильбао. Фрески на самом деле не обязательно должны покрывать всю стену. Это навязчиво для водителя выходного дня. Почему бы не изображение высотой с забор, которое глаз может выбирать видеть, а не заставлять его видеть? Возможно, с советами для брошенного на произвол судьбы автомобилиста о том, как поменять колесо; возможно, с третьей строкой, в которой содержится сатирический выпад в адрес нынешней администрации. Мне бы этого хотелось. Touché! На самом деле, почему бы не сделать информационную фреску? Привязка к продукту имела бы смысл.

“Мои ранние работы убивают родителей и Почему не меня, мама? были подвергнуты критике как ‘инфантильные, расточительные, скучные, и почему не упоминаются отвратительные?" В чем именно и заключался смысл, и впоследствии: "инфантильные, расточительные, скучные, и почему не упоминаются отвратительные?’ это стало названием нашего движения. Позвольте мне напомнить вам, что когда-то импрессионизм и фовизм были уничижительными терминами. Однако моя новая работа, которой я буду заниматься по воскресеньям, когда блинная закрыта, подчеркивает ту же мысль более убедительным образом: я собираюсь заштопать сотню пар носков, пока смотрю The Brady Bunch. Смысл понятен сам по себе, что является частью его значения. Неизвестность раньше заводила меня, но я либо прошел эту фазу, либо на взводе. Я также больше не буду исполнять свою пьесу ”Срез уха" — я уже делал это однажды, и я хотел бы сохранить оставшуюся мочку, поскольку нахожу ее полезной для прослушивания заказов в блинной ".

ТРЕВОЖНЫЙ ЭФФЕКТ

Использование Zoloft в художественном сообществе оказывает тревожное воздействие на арт-дилеров, торгующих на “рынке гнева”. “Я могу продавать антипартийные символистские вещи весь день, “ сказал неизвестный дилер, - но художники их больше не доставляют. Один художник, который раньше делал мне родовые каналы с помощью клыков, теперь присылает мне картины с собаками, играющими в покер. Кому я собираюсь это продать? Английские декораторы, которым нужно пятьдесят фотографий щенков для оформления кабинета, и это все. Художник говорит, что его точка зрения заключается в том, что, хотя собак, играющих в покер, рисовали уже много раз, обычно это бульдоги, играющие в дро-покер; в лоуболле и стаде еще есть много интересного. Он также задается вопросом, почему на этих картинах никогда не было сардельки. Я просто смотрю на него. Мне неприятно думать, что было бы с Джексоном Поллоком, когда бы подействовал Золофт. Возможно, нам придется разделить галереи в центре города на зоны, чтобы коллекционеры, принимающие Prozac, могли легко найти галереи, которые принимают Prozac, а те, кто принимает Zoloft, случайно не забрели в галерею Valium. Раньше я беспокоился об этих проблемах, пока сам не начал работать с Zoloft, чтобы понять, что именно рисуют мои художники.

“На самом деле я прибегал к взлому аптечек моих артистов и заменял их Золофт плацебо, которого хватало как раз на неделю или две”, - продолжил дилер. “Этот внезапный уход вызывает у них бурю эмоций. Затем я звоню в отдел художественных принадлежностей Эрни и прошу доставить холст, краски и мастихины, пока художники еще отскакивают от стен. Две недели спустя я получаю полдюжины холстов, которые, по крайней мере, можно продать. Потом артисты возвращаются к настоящим таблеткам, не зная, что на них подействовало, и я начинаю получать "Девчонку в карточном клубе". Я отправляю их в Азию и говорю художникам, что они проданы, скрещивая пальцы, чтобы они никогда не ходили за покупками в торговый центр Thailand airport mall ”.

Художница Screaming Mimi, ныне Кэти, прекрасно подытожила эту проблему в своей недавней работе Мне нравится быть девушкой. Работа состоит из прекрасного лунного пейзажа и сопроводительной пояснительной записки, которая висит рядом с ним. Следует отметить, что эффект Золофта начал ослабевать, когда художник дошел до середины фразы:

Я надеюсь, вам всем понравится эта картина, где луна символизирует свет тайны, туманный влажный воздух напоминает о тумане невежества, а море под ней олицетворяет мое желание положить вас на тарелку и съесть электрическим инструментом.


OceanofPDF.com


КАК я ПРИСОЕДИНИЛСЯ К MENSA

Я начал с телефонной книги. Найти Mensa было непросто, поскольку приходилось следовать строгим правилам расположения в алфавитном порядке, которые так распространены в наши дни. Я предпочитаю более мягкую, нечеткую схему расположения в алфавитном порядке, ту, которая позволяет разуму свободно парить и “случаться” со словом. В этом есть своя гордость. Словарь является прекрасным примером чрезмерной алфавитизации, с его жесткими правилами и аккуратным размещением каждого маленького слова. Это почти вызывает у меня желание сесть на виноградную диету и ни к чему не привести.

Быть членом Mensa означает, что вы гений с IQ не менее 132. Это позволит вам познакомиться с другими участниками, которые поймут, о чем, черт возьми, вы говорите, когда говорите, например, “Этот фонарный столб безвкусен”. Вот за таким человеком они охотятся. Присоединение к Mensa прививает вам вежливую благожелательность по отношению к людям, не являющимся членами клуба, которые притворяются, что знают то же, что и вы, думают то же, что и вы, и сводят на нет то, о чем вы говорите.

Я беспокоился, что пороговое значение 132 может быть произвольным, пока не встретил человека с IQ 131, и, честно говоря, он был немного медлителен в восприятии. Если у вас званый ужин из 132 человек и на нем присутствует 131 человек, вы действительно можете почувствовать, что 131 человек врезался в стену глупости. Он приобретает тот собачий вид — с широко раскрытыми глазами, вскинутой головой и широкой ухмылкой, — который говорит вам, что он просто не понимает этого. Но, в отличие от собаки, вашего гостя нельзя выпускать во двор поиграть с мячом, если только это не было оговорено заранее.

Я отказался от телефонной книги, которая снова и снова вводила меня в заблуждение своими сложными пассажами, а затем попробовал звонить вслепую, но безуспешно. Затем 1-800-MENSA, что, как ни странно, вызвало мертвую тишину на другом конце провода. Неделю спустя, во время волксволкинга, я понял, что в MENSA недостаточно цифр для телефонного номера, и понял, что это, должно быть, какой-то тест: любой будущий участник должен уметь вычислять следующие две цифры в последовательности. Я попытался набрать MENSANE, MENSAIL, MENSAFE и MENSAPS, но получил три отказа и звуковой сигнал факса.

Итак, это была полная случайность, что я наткнулся на вечеринку в своем здании, изменив номер этажа и выйдя в 21 вместо 12. Проскользнув мимо первой группы болтунов и избегая встречи с хозяином, которого я опознал с помощью дедукции, я развернул ковер из ушака и сосчитал узлы на квадратный дюйм. У этих людей были деньги. Я слышал обрывки разговоров; такие слова, как полевой шпат и эпоним, наполнили воздух. В углу одинокий волынщик играл панихиду. Я знал, где нахожусь. Это была вечеринка Менса.

Именно тогда я увидел Лолу. У нее были волосы цвета ржавчины и тело в форме дорической колонны, более ранних, до вторжения. Она прошла через комнату, держа в руках один из тех ромовых коктейлей, и ласково ткнула себя соломинкой в лицо, опускаясь на голубой вельветовый диван. Если бы она действительно была Менсой, у нее не возникло бы проблем с моим представлением. “Пожалуйста, не отсылай меня в далекий город”, - рискнул я.

“ Я вижу, ты читал Гете в переводах Снуки Лэнсона, ” парировала она. - Леденец?

Я оценивал ее примерно в 140. Ее взгляд сказал мне, что она перевела меня на низкие 120. Моей целью было повысить ее оценку и выманить у нее бланк участника Mensa. Следуя подсказке из мыльных опер, я разговаривал с ней, повернувшись к ней спиной и глядя в окно. “Разве ты не предпочел бы разбирать, чем делать что-либо?” Спросил я. “Да здравствует Сяопин, китайская богиня песни”, - ответила она.

Затем Лола вступила в словесную перепалку, от которой у меня закружилась голова. “Это довольно впечатляющая квартира”, - предложила она.

Я увидел на стенде словарь. О, как мне хотелось подбежать к нему и посмотреть, впечатляет! Как мне хотелось возразить в Менса-эсе! Я почувствовал, как по моему лицу скользнуло собачье выражение, но настала моя очередь, и я заговорил: “Я не уверен, комплимент это или оскорбление”. Я запрокинул голову, смеясь, выплюнул пастилку и смотрел, как она впитывается в Ушак. Она спросила, как меня зовут. - Зовите меня Дор. Позже я понял, что имел в виду “Род”.

Мы с Лолой сидели и разговаривали всю ночь. После вечеринки я обнял ее и прошептал: “Мне нравится, что ты в Менсе”. Она прошептала в ответ: “Мне тоже нравится, что ты в Менсе”. У меня температура упала до арктической. Она сказала мне свой номер телефона, но поскольку там были только семерки, я не смог его запомнить. Затем она подошла к лифту, повернулась ко мне и сказала: “Мы должны прекратить встречаться подобным образом”. Эти слова поразили меня, как крошечные стрелы в сердце. Той ночью я плакала, уткнувшись носом в подушку. Восемь месяцев спустя мне объяснили, что это была шутка.

Большинство вещей, которых человек хочет в жизни, приходят тогда, когда в них больше нет необходимости. Мое членство было оформлено ровно год спустя, когда я подала заявку и стала почетной “игрушкой” Mensa. Откликнувшись на рекламный буклет, прилагавшийся к моему ознакомительному пакету, я отправился на яхте Mensa love на Бермуды. Садясь на борт, я увидел женщину, стоявшую на корме спиной ко мне, слегка перегнувшись через перила, и выглядевшую очень похоже на дорическую колонну, если бы она была перегнута через перила. Она повернулась и увидела меня, и я снова увидел свою Лолу. Как будто за год ничего не изменилось, потому что на нас обоих были те же вещи, что и в ту первую ночь, все еще немытые. Она заговорила: “Давно не виделись, Дор”.

Я поправил ее, взяв верх: “Меня зовут не Дор”.

- В чем дело? - спросила она.

“Это придет ко мне”.

- Не хочешь прогуляться по шлюпочной палубе? - спросила она.

Шлюпочная палуба? Где этот чертов словарь, когда он тебе нужен?

Она сказала: “Мне осталось жить всего два года. Давай наслаждаться ими, пока мы занимаемся работорговлей”.

“Тогда мы будем рабами, будем рабынями”. Я взял ее за руку, и мы повернули на восток, к заходящему солнцу. “И, кстати, кажется, меня зовут Род”.


OceanofPDF.com


ПЛОХОЙ ПЕС

“Ты плохая собака, очень плохая собака!” - кричит доктор Фогель.

Я покажу тебе, что такое плохая собака, думает Джаспер, направляясь по коридору к своей собачьей миске, где он может подумать.

Надувшись рядом со своей тарелкой, Джаспер пытается во всем разобраться. Предполагается, что на человека из FedEx нужно рявкнуть, черт возьми. Когда он за воротами, он за порогом узнавания. Когда он приближается, он заходит за порог узнавания. Конечно, я собираюсь рявкнуть на него, даже если я знаю, кто он. Сантехник еще ниже, чем сотрудник FedEx. Я просто говорю, осторожно, у него гаечный ключ. Это так ужасно?

Кошка крадется мимо. Джаспер думает о единственном эпитете, который он никогда не смог бы произнести: Робкий.

В соседней комнате доктор Фогель разговаривает по телефону. “Ну, мне нужна эта посылка сегодня, черт возьми”. Джаспер вздрагивает. Ненавижу, когда он использует это слово. Знает ли он, как это ранит меня? Он понимает, что говорит? Почему он не может сказать, черт возьми, как все остальные? Черт возьми, это приличное, мягкое ругательство, как ни посмотри на него. Даже задом наперед, это… это… о, моя собака!

Раздается звонок в дверь. Джаспер вскакивает и с лаем бежит к входной двери. Хозяин и собака прибывают одновременно. “Тихо, Джаспер! Тихо!” - говорит доктор Фогель, но Джаспер не может молчать. Дверь открывается. Входит сотрудник FedEx.

Ой, думает Джаспер. Он тут же засовывает нос между ног доставщика. Им это нравится; это будет моим спасением, рассчитывает он.

Но откуда-то сверху он слышит: “Плохая собака! Плохая, очень плохая собака”.

Что? Плохой пес? Джаспер продолжает делать счастливое лицо, но внутри он убит. Он наблюдает за обменом подписями и квитанциями, затем следует за Ним, надеясь на похлопывание, или слово понимания, или просто на что угодно. Этого не происходит.

Джаспер опускает руку в миску с водой, пряча свои большие грустные глаза. Это серьезная, очень серьезная проблема, думает он. Той ночью, лежа на своей засыпанной опилками кровати, Джаспер понимает, что что-то в его мозгу подсказывает ему различать сотрудника Federal Express, на которого нужно лаять при любых обстоятельствах, и бабулю Фогель, которой он демонстрирует свое восхищение, переворачиваясь на другой бок и показывая свои гениталии. Но как я могу остановить себя от того, что я хочу делать — нет, от того, что я должен делать? Это побуждение настолько сильное, основанное на стольких факторах, на стольких тонких различениях. Он решает, что ему не хватает какой-то ключевой информации, какого-то общего правила понимания, которое вывело бы его на ясный путь. Он решает отправиться в кругосветное путешествие в поисках этого знания. Для Джаспера мир определяется пятифутовым забором, который окружает его двор, дом и все его содержимое.

На следующее утро Джаспер выходит рано. Он крадется вдоль забора, прижимаясь к стене, опустив нос в траву. Через час он понимает, что все, что он делает, бессмысленно, за исключением чистого удовольствия от всего этого. Он некоторое время слоняется по кухне, делая вид, что таращит глаза, но ничего не получает. Не получив награды, он направляется к своей кровати вздремнуть. Джаспер кладет нос рядом с последним припасенным им печеньем и утыкается в него носом. Он думает, что Искать тяжело, и переворачивается на спину, задирает ноги в воздух и засыпает.

Проваливаясь в сон, Джаспер представляет себя парящим по воздуху в огромной галерее картин. Хотя на самом деле он никогда не был в музее, однажды он случайно попал на интернет-сайт лондонской галереи Тейт (буквы T-A-T-E на клавиатуре написаны левшами, и один удачный шлепок лапой отправил Джаспера по спирали в киберпространство). Теперь, во сне, он может кружиться в воздухе, рассматривая картины вблизи и читая их музейные этикетки. Его сон, всплывающий из его простого бессознательного, меняет биографию каждого художника: “Иоганн Фюзели, швейцарский художник и бывшая собака”. “Джованни Баттиста Тьеполо, итальянский художник и бывший пес”. Джаспер видит, что эти художники превратили собаку внутри себя в замечательные произведения искусства.

Звонок в дверь вырывает Джаспера из сна. Сознание берет верх, и прекрасный сон возвращается в его тонкую кору головного мозга. Встав, он смотрит в ряд окон, из спальни на кухню, а за кухней на улицу. Он видит белый прямоугольник грузовика FedEx. Повинуясь импульсу, он бежит к входной двери.

Несясь по коридору, он чувствует, как внутри него закипает кора. Он подобен боксеру с готовым к броску левым хуком, подобен сигналу тревоги, который уже приближается к своему звонку. Он знает, с чем столкнулся: с холодным осуждением своего хозяина, уравновешенным восхитительно испуганным лицом человека из FedEx. Лай бурлит глубоко внутри него. Он чувствует это в животе, поднимаясь через легкие. Химия тела толкает его вперед, как жокейский хлыст, и он сворачивает за угол в фойе. Там, в сверкающем белом цвете, изображена мишень, передающая отделанную коробку FedEx любимому и ранимому хозяину Джаспера. Когда он замедляется, мясистая часть его лап с трудом касается деревянного пола, передвижение Джаспера сжимает его энергию, загоняя кору в горло. Под взглядом своего хозяина он открывает рот; теперь кора лежит прямо за его языком. Когда он перекатывается по влажной, губчатой, розовой поверхности, чудо, которое есть Искусство, поднимается из его неглубокого бессознательного и трансформирует звуковые волны, изгибая заостренные пики максимумов и огибая расщелины зазубренных минимумов. Джаспер поднимает глаза на своего хозяина и произносит приятным баритоном:

У нас сильная жара

Волна тропической жары...

Теперь не слышно ни звука. Проходит целая вечность исполнителя: время между последней нотой арии и свистящими, обволакивающими аплодисментами зала. Наконец, в безмолвном эфирном тумане, который клубится в голове Джаспера, раздается голос его хозяина: “Хороший мальчик, ты хороший, очень хороший мальчик”.

Джаспер поворачивается, чувствуя эйфорическое облегчение от выброса адреналина. Он отходит от двери. Мимо проходит кот. "Туда, если бы не милость Божья, отправлюсь я", - думает Джаспер. Он заходит на кухню, набирает немного воды, оглядывается на потрясающую картину у входной двери и выходит на улицу, чтобы понежиться на солнышке.


OceanofPDF.com


АВТОР ОТВЕЧАЕТ

В рецензии Эрика Мендельсона в этом журнале на мою книгу "Европа, разделенная на нации" он критикует мои тезисы, факты, использование и пунктуацию. Я сомневаюсь, что доктор Мендельсон прочел мою книгу от начала до конца, поскольку он сказал: “Титульный лист был последним моментом волнения и связности книги”. Я пишу это письмо в Лондонское книжное обозрение, потому что до сих пор доктор Мендельсон не ответил на мои ежечасные электронные письма, угрозы, взломы его машины или записки, привязанные к камням.

Доктор Мендельсон, возможно, прав в том, что Европа, строго говоря, не является ”нацией". Дальнейшие исследования показали, что Кукла был не императором Германии, а марионеткой. И, возможно, фразе “Вау, Нелли” не место в современной истории. Да, возможно, я был неправ, включив четыреста страниц об Исландии, которая, как правильно указывает придирчивый Мендельсон, находится только рядом с Европой, а не в ней самой. Но, следуя его аргументации, должен ли я был исключить Гренландию на тех же основаниях?

Мендельсон постоянно цитирует традиционные, устоявшиеся справочники по Европе, чтобы опровергнуть утверждения, сделанные в моей книге. Однако мои библиографические ссылки также принимаются среди ученых, и все они названы в приложении. Их слишком много, чтобы перечислять, поэтому я назову лишь некоторые: “Золотая сокровищница Европы”, "Большая книга Европы", Эй, вы все, приезжайте!, и "Амстердам, назовите его, Он будет в вашем отеле".

Мендельсон чрезмерно возмущается обычными фактическими ошибками, характерными для любой обширной работы, но я рад исправить их в этом журнале. Собор Святого Семейства Гауди в Барселоне не "примерно в милю высотой”; его высота составляет всего триста футов. Швейцарцы живут в Швейцарии, а не в Швеции; Эйфелева башня - это не буксир, а вертикальное сооружение. Баклажан - это овощ, а не часть молочной продукции. Река, протекающая через Париж, - это Сена, а не Суонни (и я не могу простить Мендельсону это распространенное заблуждение). И это неправда, что Шварцвальд выбрасывает в атмосферу двадцать семь триллионов тонн метана; я хотел сказать, кислорода.

Однако, несмотря на критику “известного ученого, писателя, лингвиста, философа и лауреата Нобелевской премии”, он делает последнее заявление, которое я нахожу очень лестным: моя книга принадлежит литературной пушке.


OceanofPDF.com


УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ МОЕГО ОБЩЕСТВА

РОМАН


OceanofPDF.com


Моим матери и отцу


OceanofPDF.com


Если я смогу добраться отсюда до ящика со столбами

Если я смогу добраться отсюда до фонарного столба

Если я смогу добраться отсюда до главных ворот

прежде чем из-за угла выедет машина...

Кэролин Мюррей придет на чай

Кэролин Мюррей тоже полюбит меня

Кэролин Мюррей выйдет за меня замуж

Но только если я выберусь отсюда

туда, пока из-за угла не выехала машина...

—МИК ГOWAR, ОТ О'XFORD ПО ОПЕ ЧUNDRED ГУШАХ ПOETRY ПО СЕТИ


OceanofPDF.com


Все началось из-за технической ошибки.

Если бы не канцелярская ошибка, я бы вообще так не думал; у меня бы не было времени. Я был бы слишком занят новыми друзьями, которых планировал завести в Mensa, международном обществе гениев. Я прошел их тест на IQ, но в моем балле не хватало цифры. Где был 1, который должен был быть перед 90? Я не дотянул до категории гениев на целых пятьдесят баллов, этого едва хватило, чтобы я мог затачивать их карандаши. Таким образом, мне было отказано в членстве, и я столкнулся с безнадежной кучей бюрократической волокиты, чтобы исправить ошибку.

Эта техническая ошибка на некоторое время изменила мои планы и оставила мне несколько часов простоя, на которые я не рассчитывал. Мое окно на улицу поглотило их много. Прекрасный вид: я вижу Тихий океан, хотя мне приходится довольно далеко высовываться, почти до пят. Через дорогу находится ряд многоквартирных домов с экзотическими названиями, которые представляют мне бесконечный парад человеческих виньеток. В моем здании, Chrysanthemum, живут в основном молодые люди, которые не выглядят безработными, но так и есть. Люди за сорок, похоже, предпочитают Rose Crest. Пары, у которых выросли дети, тяготеют к Тюдоровским садам, а пожилые люди стекаются в Оушен-Пойнт. Другими словами, человек может прожить здесь всю свою жизнь и никогда не покидать квартал.

На днях я видел Элизабет. Какое удовольствие! Но она меня не видела; она меня не знает. Но было время, когда Лиз Тейлор и Ричард Бертон никогда не встречались, но это не значит, что в каком-то метафизическом месте они уже не были влюблены. Элизабет прибивала табличку"СДАЕТСЯ В АРЕНДУ" на клумбе "Роуз Крест". Номер ее телефона был написан прямо под именем Элизабет Уорнер. Я переписал это и пошел на заправку, чтобы позвонить ей, но записанный голос велел мне нажать столько кнопок, что я просто сдался. Не то чтобы я не мог этого сделать, просто это было лишнее осложнение, в котором я не нуждался. Однажды я помахал Элизабет из окна, но, возможно, там было отражение или что-то еще, потому что она не ответила. Я вышел на улицу на следующий день в то же время и осмотрел свою квартиру, и действительно, внутри ничего не было видно, хотя я завернул торшер в одну из своих рубашек и установил его перед окном.

Я смог перейти улицу, потому что всего в нескольких ярдах от моей квартиры две расчищенные подъездные дорожки расположены друг напротив друга. Я нахожу трудным — ладно, невозможным - переходить улицу на поворотах. Симметрия двух выровненных подъездных дорожек, обращенных друг к другу, имеет для меня большой смысл. Я вижу, как другие люди переходят улицу по обочине, и я не знаю, как они могут это делать. Разве бордюр не мешает? Нелогичное возвышение, возвышающееся между улицей и тротуаром? Пешеходные переходы имеют такой смысл, но проложенные между двумя зловещими бордюрами, они с таким же успехом могли бы находиться на дне Марианской впадины. Кто это спроектировал? Даффи Дак?

Ты сейчас думаешь, что я либо гениален, либо подозреваюсь в убийстве. Почему не и то, и другое? Я тебя дразню. Я подозреваемый в убийстве, но в очень спокойной манере и определенно невиновен. Меня оправдали намного раньше, но я все еще подозреваемый. Голова идет кругом? Позвольте мне объяснить. Восемь месяцев назад сосед снизу, Боб, мастер по ремонту бытовой техники, был зарезан ножом. Полиция пришла допросить меня — это была обычная процедура — и офицер Кен увидел на моей вешалке окровавленную парку. Впоследствии лаборатория обнаружила волокна от моей парки на трупе. Ты можешь подтвердить мое алиби? Подожди минутку.

Вот оно: однажды ночью из квартиры Боба, мастера по ремонту бытовой техники, в истерике выбежала обнаженная женщина. Я схватил свою парку и набросил на нее. Боб приехал и забрал ее, но он был так вежлив, что вызвал у меня подозрения. Жаль, что я окончательно заподозрил неладное только неделю спустя, сразу после того, как обнаженная женщина проткнула ему печень кухонным ножом. Однажды обнаженная женщина, теперь одетая, вернула мне парку, не подозревая, что на спине у нее остались пятна крови и другие изобличающие улики. Я тоже ничего не подозревал, пока сообразительный полицейский не заметил пятно крови, когда куртка висела на крючке рядом с кухней. Копы проверили мою историю, и в ней появился смысл; Аманда, истеричная женщина, была арестована. Конец истории.

Почти. Я все еще подозреваемый, хотя и не в общепринятом смысле. Несколько моментов моего позора в настоящее время воспроизводятся, потому что продюсерам Криминального шоу, документальной телепрограммы, воссоздающей реальные убийства, нравится ракурс с окровавленной паркой, поэтому меня используют в качестве отвлекающего маневра. Они сказали мне просто “вести себя как я”. Когда я спросил: “Как мне это сделать?” - они ответили, что просто получают от этого удовольствие, но я не уверен, что они имели в виду.

Я надеюсь, что мой статус подозреваемого в убийстве улучшит мою первую встречу с Элизабет. Это могло бы немного оживить обстановку. Конечно, на том же дыхании я скажу ей, что давным-давно получил разрешение, но я подожду еще секунду, прежде чем сделаю это, чтобы убедиться, что очаровал ее.

Более серьезная проблема, которая отсылает меня к философскому словарю, если бы он у меня был, - это идея вести себя как я. Куда деваются мои руки, когда я остаюсь самим собой? Они у меня в карманах? Честно говоря, я не могу вспомнить. Мне трудно просто быть собой, знаете ли, на вечеринках и тому подобном. Я начинаю с кем-то разговаривать и вдруг понимаю, что я больше не я, что мной завладело какое-то другое "я".

Чем менее активно тело, тем активнее ум. Я сидел так несколько дней, и мой разум совершил любопытный экскурс в касательную проблему: допустим, мой список покупок состоит из двух пунктов: соевого соуса и талька. Соевый соус и тальковая пудра не могут быть более непохожими. Соевый: терпкий и соленый. Тальк: гладкий и шелковистый. Тем не менее, соевый соус и тальк продаются в одном и том же продуктовом магазине. Самолеты и автомобили, однако, похожи. И все же, если бы вы пришли на автомобильную стоянку и спросили: “Это мило, но у вас есть самолеты?” они посмотрели бы на вас как на сумасшедшего.

Итак, вот что я хочу сказать. Этот вопрос, который я обдумываю, — что значит вести себя как я — связан с проблемой соевого соуса. Соя и тальк взаимоисключают друг друга. Соя - это не тальк, и наоборот. Я не кто-то другой, кто-то другой - это не я. И все же мы доступны в одном магазине. Магазин Существования. Вот как я думаю, что ярко иллюстрирует проигрыш "Менсы".

Чрезмерные размышления также создают иллюзию причинно-следственных связей между несвязанными событиями. Например, в то утро, когда тостер включился, мимо проехала машина с аризонскими номерами. Связь? Или совпадение? Должен ли быть включен тостер, чтобы проехала машина с номерами Аризоны? Проблема, конечно, в том, что я склонен вести себя так, как будто эти связи реальны, и если мимо проезжает машина с номерами, скажем, из Небраски, я сразу же бросаю взгляд на холодильник, чтобы проверить, открылась ли его дверца.

Я часто сижу дома, потому что сейчас у меня полно наличных (600 долларов в банке, арендная плата за следующий месяц уже оплачена), так что реальной необходимости искать работу нет. В любом случае, найти работу немного сложно, учитывая плохой дизайн улиц с их непомерно высокими бордюрами и неровными подъездными дорожками. Чтобы добраться до Rite Aid, впечатляюще богатой аптеки, в которой есть все, от конфет до палаток для кемпинга, я должен пройти кружной лабиринт, обнаруженный однажды летом после нескольких недель проб и ошибок. Подробнее о Rite Aid позже (О Боже, Зэнди — такая милая! И какой фармацевт!).

Моя бабушка (мой ангел и спасительница) периодически присылает мне конверты со своей усадьбой с наличными деньгами или их эквивалентами, которые делают мою жизнь возможной. И у нее неплохая усадьба. Представьте, что Тару сплющили, вытянули и окунули в саман. Я бы с удовольствием повидался с ней, но поездка в Хельмут, штат Техас, потребует от меня поездки на общественном транспорте, что входит в мой список запретов. Толпой из четырех или более человек я просто не могу управлять, если только не смогу создать матрицу, которая связывает одного человека с другим, соединяя похожие модели рубашек. И самолеты, поезда, автобусы и автомобили.… ну, пожалуйста. Я приехал в Калифорнию двенадцать лет назад, когда у меня еще были открыты варианты путешествий, но их быстро закрыли из-за серии личных открытий об закрытых пространствах, резиновых колесах и логике упаковки, и у меня просто не было чертовой возможности вернуться домой.

Ты можешь подумать, что если я никуда не пойду, мне будет одиноко, но это не так. Естественный беспорядок многоквартирного дома означает, что рано или поздно каждый, руководствуясь принципами энтропии, непреднамеренно постучит в дверь другого человека. Так я стал парнем из "Уитграсса". После убийства сплетни пронеслись по нашим коридорам со скоростью фурии, и довольно скоро все болтали друг с другом. Филипа, умная и задорная актриса, живущая этажом выше, болтала со мной, пока я наполовину входил, наполовину выходил из своей открытой двери (на долю секунды она тоже попала под подозрение, потому что парень, который вот-вот умрет, однажды оскорбил ее в трехсекундном нежеланном объятии, опустив руку ниже, чем следовало, и она дала всем понять, что расстроена этим). Филипа сказала мне, что нервничает из-за предстоящего прослушивания на телевидении. Я сказал, давай я приготовлю тебе сок из пырея. Я хотел успокоить ее, чтобы она могла сделать все возможное. Она вошла в мою квартиру, и я смешал несколько трав в высоком стакане. Затем, в качестве запоздалой полезной мысли, я разломил пополам таблетку Индерала, которую носил в карманной коробочке для таблеток, и смешал ее с напитком. Индерал - это сердечный препарат, предназначенный для устранения безвредных аритмий, которыми я иногда страдаю, но имеет побочный эффект в виде нивелирования страха сцены, слишком хорошо, Филипа позже сообщила, что она прошла лучшее прослушивание в своей жизни и получила два перезвона. Вероятно, это никак не связано с напитком с добавлением индерала, но возможно. Дело в том, что ей хотелось верить в сок из пырея, и она стала приходить за добавкой через регулярные промежутки времени. Она заходила, делала глоток, немного посиживала и рассказывала о своих актерских качествах, а затем отправлялась на следующее прослушивание с крошечной дозой препарата, который блокировал ее бета-адреноблокаторы.

Если Луна отклоняется от орбиты на дюйм в год, то в конце концов, где-то в будущем, слишком отдаленном, чтобы его можно было себе представить, она выйдет из-под контроля и врежется, скажем, в Индию. Так что, для сравнения, половина индерала в соке из пырея один или два раза в неделю для Филипы на самом деле не проблема, но если я хочу оставаться на орбите с Филипой, количество моих собственных рецептов нужно увеличить. Мне легко, потому что все, что мне нужно сделать, это рассказать о своем состоянии врачу в Бесплатной клинике, а новые таблетки уже в пути. Моя настоящая дилемма началась однажды днем, когда Филипа пожаловалась, что плохо спит. Есть ли у меня сок, который мог бы помочь? она спросила. Я не мог сказать ей "нет", потому что она выросла во мне. Не в образе Элизабет, Риэлтора, ставшей объектом вожделения, а в образе милой девушки с верхней ступеньки лестницы, чьи приключения держали меня в напряжении, как мыльная опера.

Филипа не могла понять, что находится в той зачарованной части своей жизни, когда хоуп будит ее каждый день и засовывает ноги в туфли. Она жила с солидным, но, на мой взгляд, недалеким парнем, который, без сомнения, скоро исчезнет и его заменит более острый банан. Я пошел на кухню и смешал немного апельсинового сока, протеинового порошка, сливы и капельку жидкого зверобоя из "Райт Эйд", а затем, руководствуясь недальновидностью, добавил четверть стакана.

Эти вкусняшки остались с вечеринки в колледже и с тех пор лежали у меня в кухонном ящике, все еще в оригинальной упаковке. Я даже не знал, были ли они все еще сильнодействующими, но, похоже, они подействовали на Филипу, потому что примерно через десять минут после того, как она выпила мой эликсир, мечтательная улыбка появилась на ее лице, и она расслабилась в моем мягком кресле и рассказала мне всю свою историю с нынешним бойфрендом, которого звали Брайан. Она прокомментировала его неуклюжий, великолепный пенис, который сначала был сформулирован как “отличный член” — Филипа начала заплетаться, — а затем, позже, когда она начала заплетаться более поэтично, был описан как “однородный ствол с небольшим загибом в скобках”. Очевидно, это очаровывало ее в течение нескольких месяцев, пока в один прекрасный день не перестало очаровывать. Брайан по-прежнему считал, что это центр их отношений, и Филипа чувствовала себя обязанной продолжать с ним отношения, потому что ее зацикленность на его безотказном пенисе с самого начала привлекла его в ее гнездышко. Но теперь оставалось разобраться с этим важным делом, хотя интерес Филипы начал угасать.

Качественный напиток стал сначала ежемесячным ритуалом, затем раз в две недели, затем раз в два дня, а затем я начал прятаться каждую ночь около 11:00 вечера, когда она стучала в мою дверь. Мой запас секретного ингредиента подходил к концу, и я был рад, потому что начинал сомневаться в моральности всего этого предприятия. Однажды вечером, ожидая, пока подействует сливово-апельсиновый эликсир, она сказала, что напиток возродил ее интерес к увлечениям Брайана и что ей нравится лежать так, пока он что-то с ней делает. На самом деле, именно так ей сейчас и нравилось: ее веки приспущены, а Брайан полностью раскрыт. Когда я начал сокращать количество наркотика, как по соображениям совести, так и из соображений снабжения, ее интерес к нему ослаб, и я мог сказать, что Брайан снова был на грани срыва. Какое-то время, варьируя дозу, я мог управлять их отношениями, как дирижер, но когда я, наконец, почувствовал себя достаточно плохо, я прервал ее, так что она даже не узнала, что принимала это, и, казалось бы, без каких-либо вредных последствий. Каким-то образом их отношения сохранились.

Санта-Моника, Калифорния, где я живу, - идеальный город для инвалидов, гомосексуалистов, артистов шоу-бизнеса и всех других, ранее периферийных членов общества. Средний уровень здесь не является нормой. Здесь, если вы приехали из Омахи, вы выделяетесь, как задница сеньориты на параде в честь дня Пуэрто-Рико. Вот почему, когда я увидел конкурс в аптеке Rite Aid (в восьми кварталах от моего дома, дорога туда занимает сорок семь минут) с просьбой написать двухстраничное эссе о том, почему я самый среднестатистический американец, я удивился, что организаторы действительно думали, что они могут найти среднестатистического американца в этом дурдоме на пляже. На этом картонном стенде была размещена реклама его спонсора, компании "Замороженные яблочные пироги Теппертона". Я схватила бланк заявки и, торопясь домой (тридцать пять минут - рекорд), начала сочинять эссе в уме.

Задача заключалась не в том, как представить себя среднестатистическим человеком, а в том, как сделать себя привлекательным, не лгая. Я думаю, что я довольно привлекательна, но симпатичность в эссе сильно отличается от симпатичности в жизни. Видите ли, я склонна нравиться людям, и пятисот слов просто недостаточно, чтобы я кому-то понравилась. Мне нужно несколько лет и пачка-другая бумаги. Я знал, что должен льстить, переусердствовать и выложить все поплотнее, чтобы ускорить сроки создания привлекательности. Поэтому мне бы не понравился хныкающий патриотичный я, написавший свои пятьсот слов. Мне бы понравилась девушка с темными корнями, выглядывающими из-под перекиси, которая смеялась так сильно, что у нее из носа текла кока-кола. И я думаю, вы бы тоже. Но мисс Нос Кока-Колы не стала бы писать это эссе в своем образе Кока-Колы. Она выпрямлялась, поправляла прическу, снимала трусики со своей задницы и начинала печатать.

“Я обычный человек, потому что, - писал я, - я стою на берегу моря здесь, в Санта-Монике, и позволяю Тихому океану коснуться моих пальцев ног, и я знаю, что нахожусь на самой западной окраине нашей страны, и что я потомок поселенцев, которые пришли в Калифорнию первопроходцами. И разве не каждый американец - первопроходец? Разве этот дух не живет в каждом из нас, в каждом городе, в каждом сердце на каждой сельской дороге, в каждом путешественнике в каждом "Виннебаго", в каждом американце, живущем в каждом особняке или трущобе? ”Я обычный человек, - писал я, - потому что зов индивидуальности уверенно струится в моей крови, не привлекая к себе особого внимания, подобно неподвижной силе яблочного пирога, остывающего на открытом окне“.

Я надеюсь, что люди из Mensa никогда не увидят это эссе, не потому, что оно попахивает моими манипуляциями с бедной компанией, просто пытающейся продать пироги, а потому, что в течение двадцати четырех часов, которые у меня ушли на его написание, я так горячо верил в каждое его слово.

Вторник и пятница - важные дни для меня. По крайней мере, в 14:00 пополудни В 14:00 пополудни приходит Кларисса. Она разговаривает со мной ровно сорок пять минут, но она не полноценный психиатр; она студенческий психиатр. Так что официально она посетительница, и глаза у нее зеленые. Каждый раз она приносит маленький подарочный пакетик, иногда с упакованными кексами или телефонными открытками, которые, как я предполагаю, пожертвованы. Она спрашивает меня, как у меня дела, и всегда вспоминает что-то из прошлого раза, что может развить в этот раз. Если я скажу ей, что планирую позвонить маме с помощью новой телефонной карточки, она не забудет спросить, как прошел звонок. Для меня это проблематично, потому что, когда я говорю, что собираюсь позвонить своей матери, я лгу, потому что моя мать умерла — неужели прошло уже шесть лет? Для нее это проблематично, потому что Кларисса знает, что моя мать мертва, и чувствует, что должна потакать мне. Я знаю, что лгу и не обманываю ее, а она думает, что я сумасшедший и обманываю себя. Мне нравится эта маленькая выдумка, потому что она связывает нас на гораздо более глубоком уровне, чем привет.

Кларисса делает еще несколько остановок по вторникам и пятницам, посещая другие психиатрические благотворительные организации, которые, я уверен, принесли ей несколько школьных баллов. Похоже, я был одним из низших людей на тотемном столбе безумия и, следовательно, получал лечение от новичка. Для этого я выделил один бит данных за раз. Когда кто-то не хочет предоставлять вам информацию о себе, единственный способ получить ее - это обратный запрос. Задавайте вопросы, на которые вы не хотите получать ответы, и начинайте искать правду. Мое заключение о ней было труднодостижимым, потому что ей по меньшей мере тридцать три. И все еще студентка? Где были пропавшие годы?

Она, вероятно, отчитывается обо мне профессору или пишет обо мне в журнале. Мне нравится думать о том, как она нацарапывает мое имя карандашом в конце наших сеансов — я имею в виду визиты, — но на самом деле, я, наверное, уже макрос клавиатуры. Она набирает D и нажимает клавишу управления / пробел, и появляется Дэниел Пекан Кембридж. Когда она смотрит мне в лицо по вторникам и пятницам, она, вероятно, думает обо мне не как о Дэниеле Пекане Кембридже, а как о D-control / пробел. Я, однако, думаю о ней только как о Клариссе, потому что ее движения, жесты и мимика выражаются только в одном слове ее имени.

В прошлый вторник: Кларисса приехала на своем шикарном розовом "Додж Неон" с блеском для губ. Она припарковалась на улице, и, к счастью для нас обоих, перед моей квартирой есть двухчасовая парковочная зона, простирающаяся на несколько кварталов. Так что, конечно, она так и не получила штраф. Из своего окна я видел, как она ждала у своей машины, разговаривая по мобильному телефону; я видел, как она остановилась посреди улицы, чтобы пропустить машину, и увидел, как ее лихой водитель вытянул шею, чтобы увидеть ее в зеркале заднего вида. На ней была юбка до колен, которая при ходьбе колыхалась, как колокол. У Клариссы есть студенческие качества, которые, я подозреваю, останутся у нее на всю жизнь. Она определенно самая симпатичная девочка в классе, и любой романтически настроенный парень, ищущий эксперимента в чистоте, остановил бы на ней свой выбор. У нее каштановые волосы — мы все еще используем это слово? — они кажутся темно-русыми на солнце Санта-Моники, но когда она входит в квартиру, они меняют цвет от рыжего до каштанового. И поскольку цвет волос Клариссы меняется по скользящей шкале в зависимости от освещения и времени суток, то и ее красота меняется по градиенту между обычным и неземным.

Она уже была сосредоточена на мне и поставила свои вещи на пол, даже не посмотрев, куда их складывает. “Извините, я опоздала”, - сказала она. Я сказал: “Это не так”. “Ну, почти”, - добавила она.

Я ничего не сказал о том, что она извинилась за то, что почти опоздала. Я даже не мог до конца осознать концепцию. Если ты почти опоздал, это значит, что ты не опоздал, так о чем мы говорим?

Что мне нравится в Клариссе, так это то, что она сразу начинает говорить, что дает мне возможность наблюдать за ней, ничего не говоря.

“Ты не поверишь, что со мной случилось. Вчера у меня был обратный рейс из Сан-Франциско. Я действительно хотел уехать в восемь, но смог воспользоваться льготным тарифом только в пять часов. Я приезжаю в аэропорт, а пятичасовой рейс отменен, и они посадили нас на восьмичасовой рейс и взяли с нас полную стоимость проезда! Но теперь моя машина припаркована в Бербанке, а восьмичасовой поезд отправляется в Лос-Анджелес, так что теперь мне приходится платить за такси, чтобы добраться до своей машины. И я потерял три лишних часа в Сан-Франциско”.

Кажется, что подобные мелкие неприятности постоянно случаются с Клариссой, из-за чего она кажется моложе, чем есть на самом деле. Однажды она потеряла свой паспорт прямо перед поездкой в Мексику. Однажды аккумулятор ее мобильного телефона разрядился одновременно с аккумулятором ее автомобиля. Но если Кларисса несчастлива, это не соответствует ее определению. Потому что я вижу нечто, что описывает ее более четко. Это происходит в паузах в ее речи, когда ее глаза фиксируются на воздушной точке примерно на уровне пояса, и кажется, что она находится в трансе. И вдруг ее разум словно мчится вскачь, пытаясь догнать реальное время, и она продолжает с того места, на котором остановилась.

Если бы вы увидели ее в эти моменты, то могли бы подумать, что она собирается с мыслями, чтобы идти вперед. Но я вижу это по-другому: ее разум перегружен двумя процессами, которые должны одновременно протекать на всех парах. Первый - иметь дело с нынешним миром и жить в нем. Другой - заново пережить и оплакать то, что произошло давным-давно. Как будто ее легкость тянет ее к небесам, но дополнительная гравитация вокруг удерживает ее на земле.

Или это потому, что я слишком много думаю?

Мои переговоры с сотрудниками Mensa идут хорошо. Вот прогресс на данный момент: я подумываю написать письмо с просьбой пересмотреть мой тест. Мой потенциальный запрос может поставить их в неловкое положение. Они были бы вынуждены внимательнее изучить мои результаты и признать меня полноправным членом Mensa с извинениями, если такая категория существует. Прямо сейчас я мало что могу сделать, кроме как ждать, пока мне напишут письмо.

Я не знаю, хочу ли я обращаться к Элизабет, риэлтеру, пока не решу проблему с Mensa. Было бы здорово, если бы мы, подписчики, зашли выпить на наше третье свидание. Если у меня возникает ощущение, что третьего свидания может и не быть, я без колебаний переношу это на наше второе свидание или даже выпаливаю это на нашем первом свидании сразу после “Привет”. Я думаю о ней, потому что сегодня я видел ее дважды, один раз уходящей и один раз приходящей. К счастью для меня, квартиры через улицу снять непросто, и поэтому требуются многочисленные показы, чтобы найти единственного клиента, который готов заплатить максимум за посредственную квартиру. Когда она остановилась перед "Роуз Гребень", все мои чувства насторожились. Я открыла окно, и, клянусь, до меня донесся аромат сирени или лаванды, хотя она была по меньшей мере в сотне футов от меня. Аромат был таким тяжелым, что я почувствовала его вкус на языке. Я вцепился в подоконник, зарывшись пальцами в алюминиевый желобок. Я увидел, как она выбралась из своего дизельного "Мерседеса" с отработанным совершенством королевы красоты. Я услышал, как ее туфли с хлопком ударились об асфальт.

Она вошла в здание, не отнимая мобильника от уха, и двадцать минут спустя я увидел, как пара лет тридцати на "Порше" подъехала и припарковалась наполовину в красной зоне. О, я могу читать их как книгу: в "Порше" слишком много денег, на аренду осталось недостаточно. Это молодой парень, который три года работает на своей первой хорошей работе, и единственное, чего он хочет, - это Porsche. Что-то вроде мечты детства. Наконец, он получает машину и сильно привязан к ней. Жена приехала позже, но, черт возьми, он все еще любит свой Porsche. Поэтому они думают, что у них достаточно денег на аренду, пока не начинают проверять цены и не обнаруживают, что доступное количество спален сократилось в 1,5 раза.

Я мог представить себя живущим с Элизабет. Колготки на завтрак, высокие каблуки перед обедом. Интересно, разница в возрасте - проблема? Ей, должно быть, сорок два. Мне должно быть, скажем, тридцать пять. (Конечно, я знаю свой возраст и без колебаний называю его. Просто я бы вел себя старше, чем я есть, если бы был с Элизабет, и я бы вел себя моложе, чем я есть, если бы был с фармацевтом Зэнди.) Я сомневаюсь, что Элизабет захотела бы жить здесь, на моем месте. Я предполагаю, что она живет в каком-нибудь прекрасном доме, сдаваемом в аренду, самом отборном из сотен, которыми ей приходится заниматься ежедневно, и приобретенном по выгодной цене. Так что, очевидно, что я перееду к ней. Но будет ли она терпима, когда я начну перечислять свои особенности? Поймет ли она мою потребность в том, чтобы мощность лампочек в квартире составляла ровно 1125 Вт при включенном свете?

Я сидел у окна, ожидая возвращения Элизабет, переводя взгляд с ее машины на охраняемые ворота квартиры и обратно. Особенность такого нового романа в том, что ранее объяснимые вещи становятся необъяснимыми, когда их наполняет ярость любви. Что заставило меня поверить, когда я увидел, как багажник ее машины таинственным образом открылся и крышка медленно приоткрылась, что это было вызвано магнитными силами нашего притяжения друг к другу. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что именно функция радара на ее ключах от машины позволила ей открыть багажник с расстояния сорока футов, когда она была вне пределов моей видимости. Подойдя к своей машине, она полезла в багажник и протянула своим клиентам две брошюры, которые, как я полагаю, были аккуратно сложены рядом с запасным колесом.

Они стояли и болтали на обочине, и я увидел, что это не было формальным рукопожатием и прощанием; она все еще торговалась и обсуждала квартиру. Это была моя возможность познакомиться с моим объектом любви. Или, по крайней мере, дать ей шанс увидеть меня, привыкнуть ко мне. Мой план состоял в том, чтобы пройти по своей стороне улицы и не смотреть в ее сторону. Мне показалось, что это был очень умный мужской ход: познакомиться и в конечном итоге соблазнить, вообще не вступая в контакт. Она бы узнала обо мне как о загадочной фигуре, о ком-то, кто в ней вообще не нуждается. Это притягательно для женщины.

Выйдя на улицу, я столкнулся с проблемой. Я забыл надеть солнцезащитные очки. Поэтому, когда я проходил мимо нее, лицом на запад, к солнцу, хотя я, возможно, и был отчужденной фигурой, я был отчужденной фигурой, которая щурилась. Одна половина моего лица была закрыта, как соленая улитка, в то время как другая оставалась открытой в попытке что-нибудь разглядеть. Как раз в тот момент, когда Элизабет оглянулась (я намеренно шаркнул ногой, опрометчиво нарушив свой собственный план позволить ей заметить меня самой), я был наполовину сморщен и, вероятно, выглядел опасным. Мой план требовал, чтобы я продолжал идти, по крайней мере, за углом, чтобы она не узнала, что на самом деле у меня нет пункта назначения. Я продолжил обход квартала и, повернувшись теперь спиной к солнцу, смог уверенно расхаживать, хотя это было бессмысленно, поскольку я находился вне поля ее зрения. Через десять минут я снова пришел в себя. К моему ужасу, Элизабет и ее клиенты все еще были там, и мне снова предстояло выйти в 4:00 вечера под прямые солнечные лучи. На этот раз я заставил себя открыть оба глаза, отчего они начали гореть и слезиться. Воля, необходимая для этого, подорвала мою внешнюю уверенность. Моя походка выдавала манеры джентльмена-мушкетера, но лицо выражало, что я всю жизнь страдал от запоров.

И все же, каким бы странным я ни казался, я установил контакт. И я сомневаюсь, что ее краткое искаженное впечатление обо мне было настолько неизгладимым, что в какой-то момент его нельзя было стереть и заменить лучшим мной.

Что подводит меня к теме харизмы. Разве все мы не хотели бы знать степень нашего собственного магнетизма? Не могу сказать, что мое обаяние было в полную силу, когда я проходил мимо Элизабет, но если бы она была на другом конце улицы, и я шел бы на восток, держа солнце за спиной, не щурясь и расслабленный, и, возможно, в сумеречном силуэте, моя собственная харизма вырвалась бы из меня, как дым из кальяна. И Элизабет, очаровательная Элизабет, уже была бы поймана в ловушку. Но моя харизма еще не расцвела полностью. Как будто что-то удерживает меня от этого. Возможно, страх: что случилось бы со мной и с теми, кто меня окружает, если бы моя власть стала неконтролируемой? Если бы я вдруг стал слишком сенсационным, чтобы мной можно было управлять? Может быть, мои навязчивые идеи существуют для того, чтобы удержать меня от чрезмерного обаяния, чтобы держать в узде моих потенциальных любовников и приключения. В конце концов, я не могу быть слишком соблазнительным, если мне приходится тратить полчаса на то, чтобы вычислить общую мощность лампочки в квартире женщины, пока она сидит на краю кровати и смотрит на часы.

Примерно в это же время позвонили из Криминального шоу, желая записать больше материала для своего шоу. Им нужно было получить точный снимок того, как я вел себя подозрительно, пока меня допрашивали двое полицейских, которые на самом деле были актерами. Я спросил их, что я должен сказать, и они ответили, что это не имеет значения, поскольку камера будет так далеко, что нам придется только шевелить ртами, чтобы выглядело, будто мы разговариваем. Я согласился, потому что, как бы сильно я ни нервничал, запись сделала предстоящую неделю яркой. Праздность моей жизни в то время, непреднамеренный отпуск, в котором я находился, сделали дни длинными, а ночи - долгими, хотя мне было легко заполнять теплые калифорнийские часы, сидя у окна, регулируя ветер, используя раздвижное стекло в качестве жалюзи, и наблюдая за проезжающими мимо машинами.

Через восемь дней после того, как я видел ее в последний раз, я снова увидел Элизабет, стоящую на другой стороне улицы, на этот раз с другой парой, но выполняющую ту же процедуру. Она постояла у машины, раздавая брошюры, а затем задержалась, произнося свою последнюю рекламную речь. Я решила снова прогуляться, на этот раз в солнцезащитных очках, чтобы не выглядеть черносливовой. Я превзошла саму себя и в отделе одежды. Я надела свой лучший наряд, только позже осознав, что Элизабет никак не могла знать, что это был мой лучший наряд. Она могла подумать, что это мой третий или четвертый по красоте наряд, или что у меня в шкафу полно нарядов получше, из которых этот был худшим. Так что, хотя я на самом деле очень старалась, Элизабет пришлось бы рыться в моем шкафу, сравнивая один наряд с другим, чтобы понять это. Этот наряд, чтобы вы знали, состоял из брюк цвета хаки и модной потертой белой рубашки. Я дополнила его очень милыми коричневыми мокасинами и носками в тон. Кстати, это идеальный ансамбль для моего района. Я выглядел как калифорниец, Санта-мониканец, человек досуга.

Я добрался до тротуара. На этот раз я решил не выглядеть как человек, у которого есть цель, а выглядеть как “мужчина, выводящий свою собаку на прогулку”. Хотя собаки у меня не было. Но я представил себе поводок в своей руке; это было так живо для меня, что я несколько раз останавливался, чтобы дать невидимой собаке понюхать редкий видимый куст. Такова была глубина моего погружения в своего персонажа “ходячего человека”. На этот раз полный зрительный контакт был установлен с Элизабет, но это был тот случай, когда, хотя ее взгляд был направлен на меня, она продолжала разговаривать со своими клиентами, почти так же, как можно было бы смотреть на кого-то в гигантской губчатой оранжевой рыбьей шляпе: Вы хотите смотреть, но не хотите участвовать.

У меня начал формироваться план. Проходя мимо нее, я заметил две противоположные подъездные дорожки, что означало, что я мог перейти улицу, если захочу, и оказаться в ее квартале. Чтобы пройти рядом с Элизабет, мне пришлось бы повернуть в другую сторону, как только я пересек улицу. Но мне казалось совершенно естественным, что мужчина идет по улице, решает перейти ее, затем возвращается и читает вывеску риэлтора, прежде чем идти дальше. Это потребовало от меня небольшой актерской игры. Я подошел к низкому углублению подъездной дорожки и даже немного прошел мимо него. Я остановился, поразмыслил, повернулся и снова посмотрел на вывеску, которая находилась примерно в дюжине футов от того места, где стояла Элизабет. Я прищурился, как будто он был слишком далеко, чтобы что-то разглядеть, и перешел улицу, направляясь в сторону Элизабет.

Она стояла спиной ко мне; табличка была у нее за спиной и воткнута в цветочную клумбу, которая на самом деле больше походила на клумбу с папоротником. На ней была обтягивающая бежево-белая юбка в пейсли и коричневая блузка с коротким рукавом, которая лопалась изнутри из-за ее огромной груди. Ее волосы были зачесаны назад и удерживались черной велюровой заколкой для волос, которая сидела как наушники. Ее ноги были обуты в туфли на каблуках из лакированной кожи с открытым носком, которые отражались в хроме бампера ее "Мерседеса". Я не могла представить себе ни одного мужчину, которому бы не понравилась эта посылка.

Когда я приблизился к ней, я почувствовал укол там, где это важно. И если моя теория верна, что сексуальное влечение обычно взаимно — эволюционная необходимость; в противном случае никто бы ни с кем этим не занимался, — тогда Элизабет, должно быть, тоже что-то чувствовала. То есть, если бы она когда-нибудь посмотрела на меня. Я подошел к вывеске, наклонился и притворился, что читаю описание квартиры, которое было сокращено до таких крайних сокращений, что его невозможно было разобрать. Что такое rfna? Мне пришлось совершить мысленный кульбит, чтобы осознать тот факт, что, пока я читал имя Элизабет, ее настоящая персона была уже в двух шагах позади меня.

Я отступил назад, как будто хотел получше разглядеть вывеску, и, клянусь, это была случайность, врезался прямо в Элизабет, ягодицей в ягодицу. Она повернула голову и беззаботно сказала: “Мне очень жаль”, хотя это я налетел на нее. “О, извините меня”, - сказал я, беря всю вину на себя.

“ Вы риелтор? - спросил я. - Спросил я.

“Да, это я”, - сказала она и порылась в своей сумочке, не отрывая от меня взгляда.

“Сколько квартир сдается в аренду во всем комплексе апартаментов?” - Спросил я, используя слишком много слов.

“Всего трое. Хотите открытку?

Ах да, мне нужна была открытка. Я взяла его, держа на ладони, как туза пик, зная, что это сувенир, который я приколю к своей доске объявлений. Фактически, это был бы первый пункт на доске, который можно было бы даже близко назвать бюллетенем. “Это вы”, - сказал я, показывая жестом, что имя на карточке и на табличке - одно и то же.

- Ты ищешь квартиру? - спросила она.

Я сказал что-то изысканное: “Я всегда стремлюсь к обновлению”. Я небрежно пробормотал это, неторопливо удаляясь. Неправильный путь, я мог бы добавить. Следующие заасфальтированные подъездные дорожки были так далеко от моего пути, что я добрался домой только через двадцать пять минут, и пока шел, то и дело оглядывался через плечо на свою квартиру, которая начала уменьшаться до размеров крошечной точки.

Вернувшись домой, я поразмыслил об этой встрече, и два момента особенно выделились. Одним из них был ответ Элизабет на мой запрос о количестве сдаваемых квартир. “ Всего трое. Это было то самое “просто”, которым я восхищался. “Осталось совсем немного”, “Всего трое, и они идут быстро” - таков был подтекст. Элизабет, очевидно, была умной продавщицей. Я прикинул, что для этого здания три пустые квартиры - это слишком много, и что владельцы оказывали давление, чтобы побыстрее сдать их в аренду. Держу пари, они знали, что у них есть в Элизабет: самое, самое лучшее.

Второй момент — контакт между мной и Элизабет — было труднее пережить заново, потому что это произошло вне моего поля зрения, фактически за моей спиной. Поэтому мне пришлось представить себе невидимое. Наши — простите за выражение — задницы врезались друг в друга, как два зефира, внезапно сошедшихся в шлепке. Боинг. Если бы я предполагал такого рода физическую встречу, я был бы другим человеком. Такой, какой я на самом деле не являюсь. Я бы никогда не сделал этого намеренно, как ползучий бродяга в метро. Но я буквально произвел впечатление на Элизабет, и при нашей следующей встрече мы продвинулись дальше, чем я когда-либо мог себе представить, теперь, когда у нас с ней был близкий контакт. Мое бедро касалось ее, а ее бедро касалось моего. Вероятно, это больше, чем сделали бы многие мужчины, знавшие ее намного дольше.

Мой третий контакт с Элизабет, который произошел неделю спустя, был полным провалом, и этому было объяснение. Я случайно оказался на улице, когда Элизабет подъехала и вышла из своей машины. Ничто не могло показаться более случайным, более незапланированным, чем мое присутствие перед "Розовым гребнем". Она вылезла из "Мерседеса", сплошь ноги в чулках, и небрежно помахала мне рукой. Я думаю, она даже собиралась заговорить со мной. Проблема была в том, что я записывал свой перспективный сценарий для Криминального шоу, в котором меня якобы допрашивали двое полицейских на улице.

Итак, когда Элизабет помахала рукой, ко мне подошли двое “полицейских”, которые серьезно переусердствовали в своих попытках выставить меня виноватым, рыча и тыкая в меня пальцем. К счастью, это был отдаленный кадр, поэтому их выступления на hambone нельзя было увидеть на камеру. Никакой Эмми для них. Я думал, что был довольно хорош. Нам не дали произнести ни одного диалога, но нас попросили нести тарабарщину, пока диктор говорил за нас. Они не записывали нас, они просто хотели, чтобы наши рты двигались, чтобы это выглядело так, как будто мы разговариваем. Один "полицейский” говорил: “Я говорю, я говорю, я шевелю ртом, похоже, что я говорю”. И тогда другой говорил: “Теперь я говорю, я двигаю ртом, как будто я говорю”. Тогда они говорили мне: “Теперь ты говоришь, просто двигай ртом”. Поэтому я бы сказал: “Я говорю, я говорю, я отвечаю тебе”, и так далее. Я не мог помахать Элизабет, даже если бы она помахала мне рукой, так как это испортило бы сцену. Должно быть, я выглядел странно, потому что, несмотря на восьмидесятипятиградусную погоду, я был одет в синюю парку с пятнами крови, чтобы выглядеть еще более подозрительно в кадре. Элизабет от этого было бы не слишком комфортно, особенно если бы у нее была хоть малейшая склонность рассматривать меня в качестве своего следующего мужа.

Меня всегда поражает то, что скрыто в сознании, пока однажды без всякой особой причины это не всплывает наружу и не дает о себе знать. Той ночью, в постели, в моем сознании возникло видение лица Элизабет, и я ясно увидел, что у нее серо-зеленые глаза. Это был маленький факт, о котором я и не подозревал.

В воскресенье я решил отвлечься, зайдя в Rite Aid и взглянув на Зэнди. Это было необычное наблюдение за девушкой. Зэнди работает в аптеке, за прилавком на возвышении. Ее видно только от шеи и выше, когда она проплывает из одного конца в другой. Если я зайду в нишу с телефоном-автоматом и кока-колой, то смогу увидеть, как сотрудник видит аптечно-белый наряд Зэнди на фоне ее аптечно-белой кожи. Она натуральная калифорнийка, за исключением того, что ее лица никогда не касались макияж или солнце, только флуоресцентные лучи потолочных ламп. Ее волосы почти неухожены, с таким количеством свисающих прядей, что я мечтаю о крошечной доске для серфинга, чтобы плескаться среди этих локонов. У меня нет никаких планов на Зэнди, потому что отказ был бы для меня ошеломляющим. К тому же, она настоящая блондинка, а я предпочитаю крашеный образ Элизабет.

Средство Rite Aid обладает великолепным антисептическим действием. Держу пари, полы каждую ночь поливают изопропиловым спиртом из шланга. Rite Aid - это ось, вокруг которой вращается мой скрипучий мир, и я бываю там два или три дня в неделю в поисках редкого предмета домашнего обихода, такого как марля. Как и в любой другой аптеке на земле, здесь полно шарлатанских средств, которые напоминают мне рекламу средств для восстановления волос и возбуждающих эликсиров девятнадцатого века. В наши дни в магазинах есть солидный процент продуктов, которые действительно работают, но они выставлены рядом со вставками для обуви, наполненными жидкостью, которые, как утверждается, предотвращают варикозное расширение вен.

Я притворился, что зашел выпить ’Кока-колы и телефона’ - хотя моя телефонная карточка была пуста — и увидел Зэнди, скользящую за прилавком, словно на коньках. Я подошел к концу витрин, делая вид, что читаю инструкцию к автомату с кока-колой, и, хорошая новость, замечательные умы из Rite Aid решили переместить плакат конкурса эссе "Яблочный пирог Теппертона" на звание самого среднего американского сочинения рядом с автоматом с кока-колой, где я мог оторвать бланк заявки и в течение следующих нескольких минут писать еще пятьсот слов, пока Зэнди, вкусная, как меренга, занималась своей работой у всех на виду. На самом деле мне не хотелось писать еще пятьсот или даже двести слов, но это было достаточно легко, учитывая компромисс. В коробке на витрине лежало несколько тупых карандашей, таких тупых, что, когда я писал ими, дерево царапало бумагу, но я взял себя в руки и начал свое второе патриотическое эссе за две недели, после того как всю жизнь ничего не писал.

Америка позволяет мне не быть первопроходцем. Я поднимаю настроение, выполняя обычную работу. Работа общества, общая работа всего мира...

Так оно и пошло. Я был впечатлен собой, потому что это эссе выражало идею, прямо противоположную моему первому эссе — на одной неделе я говорил, что у меня есть дух первопроходца, а на следующей неделе — нет, - и я изложил оба мнения с такой легкостью, что поверил, что могу взять любую тему и эффективно аргументировать любую сторону. Этот навык был бы полезен при знакомстве. Только подумай, я могла бы сменить позу на полпути, если бы почувствовала, что мой кавалер плохо реагирует.

Пока я писал, я едва взглянул на Зэнди, поскольку в любом случае понял, насколько глупым было это предприятие. Нет никакого удовольствия в том, чтобы следить за женщиной и бесконечно разглядывать ее. Рассматривая картину Моне в течение двадцати минут, я получаю не больше удовольствия, чем после пяти. Мельком увидеть Зэнди было всем, что было необходимо, и, возможно, я использовал ее как предлог, чтобы выбраться из дома. Я подписал это второе эссе псевдонимом — Ленни Бернс — и выбросил его в мусорное ведро. Я купил несколько поролоновых затычек для ушей (не то чтобы они мне были нужны, но по два доллара за дюжину они были слишком дешевы, чтобы отказаться) и пошел домой.

Мой потолок не способствует подсчету. Его текстура создается путем плоского отвода шпателя от влажной штукатурки, оставляя рябую поверхность, как будто пришел пекарь и распределил лопаточкой ванильную глазурь. Счет предпочитает какую-то симметрию, хотя на моем уровне искушенности я могу обойти большинство препятствий. Наименее интересный потолок для меня сейчас - это тот, который практически уже отсчитан: прямоугольные акустические плитки с регулярными проколами, которые просто требуют небольшого умножения с моей стороны. Каждая плитка имеет шестьдесят четыре звукопоглощающих отверстия, что в разы превышает легко рассчитываемое количество плиток в потолке. Тьфу.

Но мой неровный потолок — без плиток, без квадрантов, без повторяющихся проколов — требует от меня немного размышлений, чтобы разрезать, посчитать и дать количественную оценку. Как и у океана, его поверхность неровная, но также, как и у океана, легко представить себе непрерывную плоскость прямо под поверхностью колышущихся волн. Как только я могу представить себе непрерывную плоскость, деление моего довольно квадратного потолка пополам и трижды поперек становится намного проще. Треугольники, прямоугольники и переплетающиеся параллелограммы - все это наложено на потолок, и в моем воображении они сливаются с гипсовой глазурью для праздничного торта.

Проблема с подсчетом заключается в том, что что угодно, любую плоскость, любой объект можно делить бесконечно, как расстояние, пройденное черепахой Зенона, направляющейся к финишной черте. Так что это проблема - знать, когда остановиться. Если я разделил свой потолок на шестьдесят четыре секции (иногда неровные, просто чтобы позлить себя), я задаюсь вопросом, не уменьшить ли его вдвое снова, и снова, и снова. Но это еще не все. Разделы также должны быть разделены в трехмерном пространстве, поэтому числа очень быстро становятся неуправляемыми. Но в том-то и фишка мозга: в нем достаточно места для больших чисел.

Конечно, я ловил на себе недоверчивые взгляды, когда пытался объяснить эту свою маленькую привычку, скажем, соседу по сиденью в автобусе. Я наблюдал, как парень менял позу или вставал и отходил на несколько рядов назад, даже если это означало, что теперь он сидел рядом с кем-то другим, кто явно был на грани какого-то другого безумия. Однако вам следует знать, что моя привычка считать зародилась рано — я не могу вспомнить, был ли я подростком или еще не достиг двенадцати лет. Моя мама ехала по Лоун Стар-авеню, а я сидел на заднем сиденье. Бензовоз остановился рядом с нами на светофоре, и я зациклился на его гигантских шинах. Я заметил, что, несмотря на то, что шины были круглыми, они все равно имели четыре направления: север, юг, восток и запад. И когда сменился сигнал светофора и грузовик тронулся с места, северная, южная, восточная и западная точки шины остались неизменными, так что шина, по сути, прокатилась прямо через них. Это доставило мне неизмеримое удовлетворение. Когда проезжал следующий грузовик, я наблюдал, как вращаются шины, в то время как его полярные квадранты оставались неподвижными. Вскоре эта тенденция превратилась в привычку, а затем и в принуждение. В конце концов привычка укоренилась, и не только шины, но и вазы, тарелки, газоны и жилые комнаты были расчленены и натянуты воображаемыми сетками.

Я могу вспомнить только один случай, связанный с этой привычкой до моего подросткового возраста. В восемь лет я сидел со своими родителями в нашей затемненной гостиной и смотрел телевизор. Мой отец что-то пробормотал мне, и мой ответ был медленным. Возможно, намеренно медленным. Я ответил незаинтересованно: “А?” - с трудом переводя дыхание, чтобы это было слышно. Кулак моего отца ударил снизу по подносу с ужином, отправив его в полет, и он встал и повернулся ко мне, срывая с талии ремень. Мой разум заморозил его в действии, и я увидел, как, подобно трескающемуся льду, раздваивающаяся линия протянулась от его головы к ногам. Затем горизонтальная линия разделила его посередине, затем появились остальные линии, разделяющие его на восьмые, шестнадцатые, тридцать секунд и так далее. Я не помню, что было дальше.

Моя привычка считать сохранилась и в колледже, где мне открылись ее истинное значение, цель и сила. Классные задания казались пустяковыми, но непреодолимая работа по счету казалась жизненно важной не только для моего благополучия, но и для благополучия всего мира. Я сложил номера страниц учебника вместе, разделил их на общее количество страниц и, используя свои собственные формулы, распределил их более подходящим образом. Страница 262 книги "Наука и окружающая среда" могла бы стать более естественной страницей 118, и я бы вырезал листы из переплета бритвой и переставил их в соответствии с моими расчетами. Мне также пришлось читать их в новом порядке, что затруднило учебу, а затем, в конце концов, поскольку я добавил новые правила и ограничения к своим учебным привычкам, сделало ее невозможной. В конце концов, мои причуды были подхвачены различными профессорами и опытными ассистентами, и они, по сути, “отправили меня к медсестре”. После нескольких дней тестирования меня выгнали из школы. Затем я перешел в Hewlett-Packard, где получил работу кодировщика бизнес-коммюнике.

Однажды, когда я работал в Hewlett-Packard, я попробовал принимать лекарства, но мне стало не по себе. Как будто наркотик отвлекал меня от истинной цели каждого дня, которая заключалась в подсчете локусов и учете переменных. Я постепенно перестал принимать таблетки и в конце концов оставил свою работу кодировщика. Или, может быть, это покинуло меня. Когда химикаты покинули мой разум, я больше не мог позволить себе создавать код, хотя с самого начала знал, что его конечная цель - быть расшифрованным. Но такова была моя работа, и я не мог заставить начальство смотреть на это по-моему. Наконец, правительство начало предоставлять мне бесплатные услуги, и одной из них была Кларисса.

Кларисса, психотерапевт на стажировке, трижды стукнула в мою дверь банкой из-под кока-колы. Стук человека, у которого заняты руки. Дверь открылась сама по себе, и я вспомнил, что не услышал, как она защелкнулась, когда я вошел ранее со своим маленьким мешочком затычек для ушей. Кларисса, балансируя сотовым телефоном, портфелем, свитером (бессмысленным в сегодняшнюю погоду), Palm Pilot, банкой газировки и завернутым детским подарком (она не хотела оставлять его в машине), закрыла дверь и, пересекая комнату, издала кожаный скрип, вызванный сумочкой. Мне понравился ее наряд: темно-бордовая юбка поверх белой блузки с туго накрахмаленной передней частью в форме сердца, придававшей ей вид медсестры в костюме от Армани. (О да, я слежу за модой. Я отметил, насколько ее наряд был близок к моему любимому: легкие хлопковые брюки с хорошо отглаженной белой рубашкой. Без проблем, так как я люблю гладить. Однажды я выгладила подушку почти идеально ровной.) “Привет”, - сказала она, и “Привет”, - сказал я в ответ. “О, - сказала она, - извините, я опоздала”. Конечно, это было не так. Она просто предположила, что опоздала из-за того, что пробки были убийственными. “У тебя хорошо прошла неделя?” - спросила она.

У меня была хорошая неделя, хотя я не мог толком сказать ей почему. По крайней мере, не без того, чтобы она не подумала, что я одержим женщинами. Я не рассказал ей о своих трех встречах с Элизабет или о том, как пялился на Зэнди в аптеке. Поэтому я солгал и сказал:… ну, я не помню, что я сказал. Но я помню конкретный момент, когда после того, как я спросил ее, как у нее дела, она помолчала лишнюю секунду, прежде чем сказать небрежное “В порядке”. Она не была в порядке, и я мог это сказать. Я мог бы сказать это, потому что мой разум обладает способностью разрушать моменты так же, как он может разрушать потолочную плитку. Я могу разделить мгновение на четверти, затем на восьмые и так далее, и я способен проанализировать, действительно ли одно поведение следует за другим, что редко происходит, когда человек обеспокоен или находится под влиянием скрытого психического потока.

Я не мог понять, что беспокоит Клариссу, потому что она умеет быть жизнерадостной. Я собираюсь рассказать вам об одной из радостей быть “пациенткой” Клариссы. Пока она анализирует меня, я анализирую ее. Забавно то, что мы обе совершенно не умеем этого делать. Наш разговор в тот день был примерно таким:

“ Ты нормально нашел место для парковки? - Спросил я.

-О да.

Я сказал, что их было трудно найти из-за пляжной погоды.

- Ты куда-нибудь ходил на этой неделе? - спросила она.

- Несколько прогулок и несколько походов в “Райт Эйд”.

“Тебя это устраивало?” - спросила она.

“ Да. Правилам так легко следовать. Ты так не думаешь?

- Я не уверен, каковы ваши правила.

“Держу пари, что таких правил, как у меня, больше, чем ты думаешь”. Я спросил: “Какие у тебя правила?” (Мне было интересно, купится ли она на это.)

“Давай остановимся на тебе”, - сказала она.

Перехитрили!

Разговор продолжался, мы оба парировали удары. Я убеждал себя никогда не поправляться, потому что это было бы концом визитов Клариссы… не так ли? Хотя, вероятно, однажды ей придется остановиться, когда она закончит школу или когда ее курс — то есть мой — закончится. Одна из нас облажалась: либо она профессионал, и я должен ей платить, либо она стажер, а я подопытный кролик.

Затем произошло нечто захватывающее. Зазвонил ее мобильный телефон. Это было захватывающе, потому что выражение ее лица сильно отличалось от обычных человеческих эмоций. И о, неужели я разделил этот момент на миллионные доли:

Зазвонил телефон.

Она решила не обращать на это внимания.

Она решила ответить.

Она решила не обращать на это внимания.

Она решила проверить идентификатор вызывающего абонента.

Она посмотрела на дисплей телефона.

Она выключила телефон и продолжила говорить.

Но момент перед выключением телефона распался еще на второстепенные моменты:

Она беспокоилась, что это мог быть конкретный человек.

Она видела, что так оно и было.

Она сердито выключила телефон.

Но этот субмомент распался на еще больше субмоментов:

Она горевала.

Боль пронзила ее, как удар молнии.

Итак, у Клариссы был бывший, с которым она все еще была связана. Я сказал: “Кларисса, ты желанная девушка; просто сиди тихо, и ты воскреснешь”. Но подождите, я этого не говорил. Я только подумал.

Следующие три дня я оставался в своей квартире. Пару раз Филипа заходила ко мне в надежде купить еще сока joy juice. Я начинал чувствовать себя толкачом и пожалел, что вообще подарил ей Микки. Но я смягчил чувство вины, напомнив себе, что наркотики были легальными или, в случае с quaaludes, когда-то были легальными. Я дал ей "простую смесь Джейн" из яблок и бананов, хотя и боролся с тем, чтобы просто сказать ей правду и позволить ей самой доставать лекарства. Но я этого не сделал, потому что мне все еще было приятно, что она зашла, потому что она мне понравилась — или это из-за того, что мне понравилась ее собака? “Вот, Тигр”. Когда Филипа поднималась или спускалась по лестнице, то же самое делал и ее пес, и я слышал, как его четыре лапы тикают и пощелкивают у нее за спиной. Она разговаривала с ним так, как будто он был человеком, который мог ответить ей тем же. Часто, когда она говорила: “Сюда, Тигр”, я говорил себе: “Нет, сюда, Тигр”, надеясь, что собачье чутье привлечет его к моей двери, потому что мне нравилось смотреть в его мультяшную мордашку. Тигр был прекрасно сложенной дворняжкой, обладавшей словарным запасом в два десятка слов. У него было золотое сердце, и он был очень бдителен. У него было множество причудливых манер, которые могли очаровать комнату, например, он спал на спине, пока одна активная задняя нога крутила педали невидимого велосипеда. Но его коронной чертой было чрезвычайно тупое лицо Бозона, что-то вроде треугольника с глазами, что означало, что каждое его интеллектуальное действие встречалось одобрительными возгласами и похвалами, потому что никто не ожидал, что такой болван сможет достать, а затем рассортировать кость, теннисный мяч и резинового динозавра только по словесным командам. Филипа продемонстрировала свой талант на лужайке однажды прошлым летом, когда она заставила Тайгера подняться в квартиру 9, принести все его вещи и сложить их в резиновое кольцо. Бойфренд Филипы, Брайан, стоял в сторонке, потягивая “Ред Булл” и крича: "Чувак, чувак!" И я готов поспорить, что он также тайно использовал собаку для проверки орфографии.

Вид из моего окна в те выходные был довольно статичным. К сожалению, воскресный кроссворд для Times оказался несложным делом (вероятно, чтобы искупить вину за воскресную головоломку, которая поставила бы в тупик Сфинкса), и я справился с ним за сорок пять минут, включая загадочный текст, без ошибок и подчисток. Это нарушило мой временной бюджет. Пара машин притормозила перед вывеской "Недвижимость Элизабет", указывая, что она может появиться позже на неделе. Но погода стояла прохладная, и не было ни велосипедистов, ни любителей бега трусцой, ни семей, высыпающих из своих внедорожников и тащащих к океану весь инвентарь из каталога Hammacher Schlemmer beach, так что у меня не было картин, к которым можно было бы написать подписи. Из-за такой медлительности каждый час казался двумя, что еще больше усугубляло мою проблему простоя. Я пропылесосила, вымыла ванную, прибралась на кухне. Гладила, гладила, гладила. Что я гладил? Моя рубашка, рубашка, еще раз рубашка. В какой-то момент мне стало так скучно, что я снова подключил кабель к телевизору и восемь минут смотрел слушания в правительстве Санта-Моники на тротуаре торгового центра.

Затем наступил вечер. Какое-то время все было по-прежнему, за исключением того, что теперь было темно. Затем я услышала, как Брайан спускается по лестнице, предположительно в раздражении. Его походка была преувеличенным топотом, призванным посылать гневные послания, подобные африканским барабанам. На каждом шагу слышалось: “Она мне не нужна”. Без сомнения, позже, в спорт-баре, другие парни-единомышленники согласились бы, что Брайана не били по киске, что подтверждалось тем фактом, что Брайан был в баре и смотрел игру, а не возле квартиры Филипы, запускал в ее окно бумажные самолетики с надписью "Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ".

Брайан с гордостью гладиатора направился к своему заправленному "линкольну" 92-го года выпуска и с ревом нажал на педаль газа. Затем я услышал, как кто-то спускается по лестнице, и это, несомненно, была Филипа. Но ее походка не была походкой женщины, преследующей своего убегающего парня. Она медленно шла в мою сторону, и я слышал хруст песка в каждом неторопливом шаге. Она остановилась прямо за дверью и медлила неестественно долго. Затем она позвонила в мою дверь, удерживая кнопку нажатой, чтобы я услышал динь, но не донг.

Я притворился, что только что проснулся, когда открыл дверь. Филипа нажала на кнопку дверного звонка, заходя внутрь. “ Ты проснулся? ” спросила она. “Я уже проснулась”, - сказала я, отбрасывая свою шараду со сном, которая, как я поняла, была ложью без всякой цели. Я пересела в свое кресло (подарок бабушки) и уютно устроилась в нем. Расчесанные на прямой пробор волосы Филипы, длинные пепельно-каштановые, ниспадали прямо на плечи и обрамляли ее бледное ненакрашенное лицо, и впервые я увидел, что это симпатичная девушка, занимающаяся не тем делом. Она была достаточно хорошенькой для одного мужчины, а не для всего огромного мира, которого требовал шоу-бизнес. Она тоже выглядела взволнованной; должно быть, они вернулись с какого-то мероприятия, поссорились, и теперь вот она здесь, у нее что-то на уме. Она села на диван, уперлась руками в подлокотники и удивила меня, пропустив тему Брайана. Вместо этого ее глаза наполнились слезами, и она сказала: “Я не могу устроиться на работу”.

Она определенно немного выпила. Я подумал, не хочет ли она от меня чего-нибудь химического, чего я не собирался ей давать и которого у меня не было. “Я думал, ты только что закончил работу, это шоу ” Адвокаты.

“Я так и сделала”, - сказала она. “Я играла разносчицу сэндвичей, разносящую обеды в юридическую контору. Я была счастлива получить это. Я вложила в это все свое сердце. Я пыталась быть сексуальной девушкой с бутербродами, запоминающейся девушкой с бутербродами, но они попросили меня сделать это потише. Итак, я была всего лишь разносчицей. Моя реплика была ‘Мистер Андерсон, как вчера?’ Я тоже сделал это идеально, за один дубль, а потом все закончилось. Я смотрю на звезду, Кэти Мерло — ты можешь поверить, насколько глупо это имя? Мерло? Почему бы не Сьюзи Каберне?—и я знаю, что я так же хороша, как и она, но она в центре внимания, это ее распушают, пудрят и...”

Филипа продолжала говорить, но я перестал слушать. К этому времени ее тело было сложено в кресле, как аист оригами, локти, предплечья, икры и бедра были разбросаны в разные стороны. Она даже не закончила свою последнюю фразу, она просто затихла. Я думаю, что тема сменилась в ее голове, в то время как ее рот продолжал говорить на старую тему, не понимая, что у нее закончились припасы. Она спросила, сколько мне лет.

“Тридцать три”, - сказал я. “Я думал, тебе под тридцать”, - сказала она. Я объяснил: “Я никогда не выхожу на солнце”. Она сказала: “Должно быть, этого трудно избежать”. Я подумал: "О, молодец, остроумно". Но Филипа успокоилась. Казалось — странно, — что ее отвлекло мое присутствие, тот самый человек, с которым она разговаривала. Ее взгляд, до этого бегавший и блуждающий, упал на меня и задержался. Она поудобнее устроилась на диване и повернула колени прямо ко мне, укоротив бедра, которые исчезли в тени ее юбки. Это вызвало у меня дискомфорт и в то же время дало мне намек на эрекцию.

- Когда у тебя день рождения? - спросила она.

- Двадцатьтретьегоянваря.

“Ты Водолей”, - сказала она.

“ Наверное. А у тебя какой? - Спросил я.

“Скорпион”.

- Я имею в виду дату твоего рождения.

-Пятнадцатого ноября.

Я спросил: “В каком году?”

Она ответила: “Тысяча девятьсот семьдесятчетвертый”.

- Пятница, - сказал я.

“Да”, - сказала она, не оценив мою ловкость рук. “Ты с кем-нибудь встречаешься?”

“О да”, - сказала я. “Я встречаюсь с риэлтором”.

- У вас эксклюзивный доступ?

“Нет”, - сказал я. “Но она хочет, чтобы я был таким”.

Затем она сделала паузу. Вскинула голову, как тигрица. “Подожди минутку. Как ты узнал, что сегодня пятница? - наконец спросила она.

Как мне объяснить ей то, чего я не могу объяснить себе? “Это то, что я могу сделать”, - сказал я.

- Что вы имеете в виду?

“Я имею в виду, я не знаю, я могу просто сделать это”.

“Что такое 8 апреля 1978 года?”

“Сегодня суббота”, - сказал я.

“Боже, это странно. Ты права; сегодня день рождения моего брата; он родился в субботу. Какое сегодня 6 января 1280 года?”

- Суббота, - сказал я.

“ Ты лжешь? - спросила она.

“Нет”.

- Чем вы зарабатываете на жизнь, и есть ли у вас вино?

- Вина нет, - сказал я, отвечая на один вопрос и уклоняясь от другого.

“ Так ты хочешь вина? У меня есть наверху, - сказала она. "Наверное, тоже открыто", - подумал я. “Хорошо”, - сказал я, зная, что у меня ничего не получится. Филипа извинилась и побежала к себе в квартиру, сказав: “Сейчас вернусь”. Я остался сидеть в кресле, царапая ногтем контур узора в виде пейсли. Вскоре она вернулась с бутылкой красного вина. “Черт возьми”, - сказала она. “У меня было только мерло”.

Филипа налила себе полную кружку и повернулась ко мне со словами: “Так чем, ты сказал, ты занимаешься?”

Я хотел выглядеть так, как будто в данный момент работаю, поэтому мне пришлось изменить несколько времен. В основном “был“ на ”есть". "Я кодирую корпоративные сообщения. Важные сообщения слишком легко взламываются, если они отправляются с компьютера. Поэтому они искали низкотехнологичных парней, которые могли бы разработать рукописные системы. Я разработал систему, основанную на слове ‘флокцинирование’.”Я потерял Филипу. Доказательство того, насколько скучна правда. Она наполнила кружку до дна, а я знаю, что делает вино. Сейчас я, наверное, казался ей Пирсом Броснаном. Она встала и подошла ко мне, положив обе руки на мой стул и наклонившись ко мне. Я продолжал говорить о кодах. Она коснулась губами моей щеки.

Я знал, кем я был для Филипы. Мгновение. И она была привязана к Брайану, несмотря на недавние грозовые тучи. И я был привязан к Элизабет, даже несмотря на то, что она не знала моего имени. И я знал, что если бы мы с Филипой воспользовались этим моментом, коридор изменился бы навсегда. Каждый шаг означал бы что-то другое. Будет ли она избегать меня? Должен ли я избегать ее? Что произойдет, если она встретит Элизабет? Узнает ли Элизабет? Женщины умеют читать мысли в худшем смысле этого слова. Но, с другой стороны, я знал, что если бы я попробовал себя с Филипой в ту ночь, я мог бы войти в пантеон исторических и примечательных дел. Существует великая традиция, связанная с тайной деятельностью. Чем больше я думал об этом, тем меньше это казалось одноразовой пьянкой и больше походило на сюжет романов. И, возможно, это была бы моя единственная возможность заняться этим.

К этому времени ресницы Филипы касались моей щеки, а ее дыхание касалось моих губ. Обеими руками я вцепился в подлокотники своего кресла, как будто был на экстремальной прогулке. Я выпятил нижнюю губу, и это было все, что ей было нужно для соблазнения. Она взяла меня за руку и повела в мою собственную спальню. Я уверен, что Филипу привлекло мое лучшее достоинство - моя безупречная прическа. Я долговязый, как бейсбольный питчер, и уверенные в себе люди знают, как подарить мне гибкий лоб по номинальной цене. Так что, не хвастаясь, сообщаю вам, что я могу быть физически привлекательным. К тому же я чистая. Чистая, как будто меня только что вымыли в машине, а потом отскребли мочалкой и завернули в пальмовые листья, настоянные на имбире. Моя безупречная личная гигиена в сочетании с небрежно опущенным лбом однажды привела к тому, что мне была отправлена провокационная записка от моей бывшей почтальонши. Филипа никогда не видела, чтобы женщины входили и выходили, поэтому она знала, что я не лотарио, и я начал подозревать, что она рассматривала меня как запасной вариант на случай, если ей когда-нибудь понадобится поквитаться с Брайаном-широкополосником.

Я никогда не вмешивался в отношения, из уважения как к парню, так и к себе, но Брайан - придурок, Филипа - сильфида, а я - мужчина, даже если это описание меня дополняется тем, что я не умею переходить улицу по обочине.

Для Филипы спальня была слишком светлой. Она хотела приглушить свет, поэтому я выключил три шестидесятиваттные лампочки, но мне пришлось пойти на кухню, чтобы включить стоваттную лампочку, пятидесятиваттную лампочку и две пятнадцативаттные, чтобы соблюсти баланс. Достать тридцативаттные лампочки очень трудно, поэтому, когда я их нахожу, я их коплю.

Ей все еще не нравилась обстановка. Верхний свет мешал ей. Я выключил его и компенсировал это включением верхнего света в гостиной. Но света, льющегося в спальню, было слишком много; она хотела, чтобы он был тусклым и сексуальным. Она подошла и закрыла дверь. О нет, дверь нельзя закрывать; по крайней мере, без тщательной подготовки. Потому что, если дверь закрыта, свет в спальне отключается от света в гостиной. Вместо того, чтобы иметь одну общую сумму в 1125 Вт, было бы два дискретных вычисления, которые нарушили бы непрерывность. Я объяснил это Филипе, хотя мне пришлось повторять это несколько раз. К ее чести, она не убежала, просто устала и была слишком пьяна, чтобы двигаться. Наш эротический момент не удался, поэтому я проводил ее до двери. С Филипой у меня ничего не получилось, но, по крайней мере, я все еще мог смотреть Элизабет прямо в глаза.

После ухода Филипы я лег в центре кровати, аккуратно подоткнув вокруг себя одеяло; как бы мы с Филипой растрепали его! Так аккуратно вставленный между кроватью и простынями, я подумал, насколько, должно быть, я похож на карманный карандаш. Мое тело было таким настоящим. Я ощущал пальцы ног, руки, свой вес на кровати. Был только я в пустоте, окутанный низким гулом существования. Ночь Филипы привела меня к тихой, эстетической неподвижности. Вам может показаться странным называть момент полной неподвижности жизнью, но это была жизнь без взаимодействия, и я почувствовал, как радость накатила на меня тихой волной.

Пока я оставался в постели, мои отношения с Элизабет были безупречными. Я был в состоянии обеспечить ее, вызвать у нее улыбку и снабдить стрейчевыми брюками Versace. Но я знал, что днем, в жизни, я не мог даже перейти к ней улицу без сложного стечения разрешающих обстоятельств. Правда заключалась в том — и из-за моей сенсорной депривации я не мог игнорировать это — что мне особо нечего было предложить Элизабет. Или, если уж на то пошло, Филипа (если это случится) или Зэнди (если она когда-нибудь посмотрит на меня).

Я предполагал, что однажды ограничения, которые я наложил на себя, закончатся. Но сначала, казалось, что диапазон моих возможных действий должен был сократиться до нуля, прежде чем я смог бы измениться. Затем, когда я, наконец, стал статичным и неподвижным, я смог взвесить и измерить каждую внешнюю силу и, медленно и постепенно, снова впустить внешнее внутрь. И это была бы моя жизнь.

На следующее утро я решил потрогать каждый уголок каждого копировального аппарата в Kinko's. Выйдя из квартиры, я столкнулась с Брайаном, который неуклюже направлялся к Филипе, одетый, как я подозреваю, в ту же одежду, что была на нем вчера. У него был сальный вид человека, которого не было дома всю ночь. Плюс он держал в руке свой мобильный телефон, что говорило мне о том, что он был на связи с местонахождением Филипы. Его размеры тронули меня, этого халка. И после вчерашнего вечера, когда я почти искусно соблазнил его девушку, я почувствовал себя Багзом Банни и Меркьюри для его Элмера Фадда и Тора.

Я решил расспросить Брайана, чтобы выяснить, как много ему известно о моей ночи с Филипой. Я с трудом оттачивал свою технику косвенного допроса: я задавал Брайану обычные вопросы и наблюдал за его реакцией.

“I’m Daniel. Я иногда вижу тебя в здании. Ты актриса, как Филипа?”

Теперь, если бы Брайан поднял голову и посмотрел на меня прищуренными глазами, я бы понял, что он знал о моей эскападе с его девушкой. Но он этого не сделал. Он сказал: “Я художник”, - и, как человек с необычным именем, который должен немедленно произнести его по буквам, добавил: “маляр”. Затем он посмотрел на меня, как бы говоря: “Что ты об этом думаешь?”

Его поведение было настолько безразличным, что он не только не заподозрил меня, но и этот парень не заподозрил бы рогатого козла, выходящего из квартиры Филипы в полночь, застегивая молнию на штанах. В нем, казалось, не было ни капли подозрительности. Затем он затараторил о спорт-баре и футбольном матче. Тупо уставившись ему в лицо, чтобы показать свой интерес, я понял, что Брайан не был бы рогоносцем в великой литературной традиции. На самом деле, он был больше похож на гриб.

Я чувствовал себя очень мужественным, когда впервые подошел к Брайану, проведя всего одну ночь с его девушкой, но теперь я чувствовал себя очень застенчивым. Этот безобидный грибок был невинен и лишен обаяния, но в основном он был уязвим, и я подумала, не слишком ли я мягка, чтобы распространять свое щегольство по всему его миру. “Привет, ну, удачи”, - сказал я и помахал ему рукой, не зная, соответствует ли мой комментарий тому, о чем он говорил. Затем он сказал: “Увидимся, Ловкач”. И я подумал: Ловкач? Может, он все-таки раскусил меня.

Задача моего Кинко все еще стояла передо мной, поэтому я повернул на запад и направился к Седьмой улице, используя все свои навыки навигации. Легко перебираясь с одной расчищенной подъездной дорожки на другую, я за считанные минуты добрался до Шестой улицы, когда столкнулся с препятствием невообразимых размеров. На моем последнем подобранном участке расчищенных подъездных дорожек, который мог бы послужить мне воротами к "Кинко", кто-то, какой-то парень, какая-то молодчина, на беспечной бесплатной парковке безответственно припарковал свой "Ленд Крузер" 99-го года выпуска или что-то в этом роде, гигантское дерьмо, так что оно втиснулось на несколько футов на мою последнюю подъездную дорожку. Для меня это было таким же эффективным препятствием, как восьмифутовая бетонная стена. Что толку в красивых плоскостях, соединяющих подъездную дорожку с проездом, если хромированное двухсотфунтовое крыло нарушает их симметрию? Да, водитель этого танка ходит по пешеходному переходу, так что ему все равно. Я стоял там, зная, что к копировальным аппаратам в "Кинко" нужно прикоснуться, и как можно скорее, иначе начнется паника, поэтому я решил продолжить, несмотря на машину-нарушителя.

Я стоял на тротуаре лицом к улице, а "Кинко" был прямо напротив меня. "Лендкрузер" стоял справа от меня, поэтому я держался левой стороны подъездной дорожки. Не было никакого способа оправдать наличие этого бампера. Нет, если бы я переходил подъездную дорожку, в то время как на ней торчал посторонний предмет, я бы нарушил логику. Но, одновременно двигаясь вперед и назад, я вывел "Лэнд крузер" из поля моего периферийного зрения и добрался до обочины. Увы. Моя нога ступила на улицу, но я никак не мог ее опустить. Это была боль, которую я почувствовал в левой руке? Мои руки стали холодными и влажными, а сердце сжалось, как кулак. Я просто не мог отмахнуться от присутствия этого крыла. Мой носок коснулся асфальта для опоры, что было неудачным маневром, потому что теперь я стоял, полностью поставив левую ногу на подъездную дорожку, а правую - на улицу. Мое сердце учащенно билось, а мозг осознавал неминуемую смерть, и моя слюна высыхала так быстро, что я не мог оторвать язык от неба. Но я не закричал. Почему? Для соблюдения приличий. Внутри меня бушевало адское пламя, но внешне я был спокоен, как Роден.

Я отдернул ногу в безопасное место. Но я слишком сильно высунулся наружу; мои пальцы ног были на краю подъездной дорожки, а тело наклонилось над моим центром притяжения. Другими словами, я был готов упасть на улицу. Я описывал обеими руками гигантские круги, надеясь на обратную тягу, и был момент, длиною в вечность, когда все 180 фунтов моего тела балансировали на булавочной головке, в то время как мои руки вращались назад со скоростью торнадо. Но затем ангел, должно быть, дохнул на меня, потому что я почувствовала бесконечно слабый толчок, который заставил меня покачнуться на пятках, и я смогла вернуться на тротуар. Я посмотрел через улицу на ресторан "Кинко", где он сверкал на солнце, как Шангри-ла, но меня отделяла от него коварная пропасть. "Кинко" пришлось бы подождать, но ужас не уходил. Я решил направиться домой, где мог бы сложить волшебный квадрат.

Составление магического квадрата расположило бы мой мозг в алфавитном порядке. “Расположить по алфавиту” на моем сленге означает “альфа-бета-айз”, что означает повышать мои альфы и понижать мои беты. Глядя на квадрат, разделенный на 256 квадратов поменьше, все пустые, все нуждаются в уникальных числах, числах, которые дадут одинаковую сумму, независимо от того, читаются они вертикально или горизонтально, вы сосредотачиваете ум. В критические моменты я создавал магические квадраты, состоящие из шестнадцати, сорока девяти и даже шестидесяти четырех квадратов, и ни разу это не подводило меня. Вот прошлогодняя, после того как в воскресенье перегорели две семидесятипятиваттные лампочки, а у меня не было замены:


В сумме каждый столбец и строка составляют 260. Но это паршивый квадрат 8 × 8. Создание квадрата размером 16 × 16 успокоило бы даже самого нервного человека. Бенджамин Франклин— который, насколько я знаю, не был раздражительным невротиком, был энтузиастом магического квадрата. Я предполагаю, что он справился с ними, когда не был занят тем, чтобы поухаживать за парижской красавицей, чего у меня нет. Его самым известным квадратом была огромная головоломка, в которой неправильно складывались суммы по диагоналям, если только диагонали не были изогнуты наподобие бумерангов. Теперь это талант, к тому же он увернулся от удара током с помощью воздушного змея. Альбрехт Дюрер тоже играл с ними, и для меня этого достаточно.

Я притащила свои свинцовые ноги в магазин художественных принадлежностей и купила белую доску для постеров размером три на три фута. Если я собирался сделать квадрат из 256 квадратов, я хотел, чтобы он был достаточно большим, чтобы мне не приходилось записывать цифры под микроскопом. После инцидента с Кинко я находился в навязанном самому себе узком коридоре поведенческих возможностей, а это означало, что было очень мало движений, которые я мог совершить, или мыслей, которые я мог бы обдумать, которые не были бы дословными. Так что покупка прошла неудачно. Я требовал от себя держать обе руки в карманах. Чтобы расплатиться, мне пришлось засунуть все десять пальцев поглубже в штаны и высыпать наличные на прилавок своими гиперактивными большими пальцами. Я тоже удостоился нескольких нетерпеливых взглядов, а затем сочувственно предложил небольшую помощь от хорошо одетого бизнесмена, который вытащил несколько скомканных банкнот, выглядывавших из моих карманов, и отдал их продавцу. Если из-за этого я кажусь беспомощным, я думаю, вам следует знать, что я не очень часто вхожу в это состояние, и это то, из чего я мог бы вырваться, просто я не хочу.

Вернувшись домой, я разложила доску для постеров на кухонном столе и с помощью волшебного маркера и Т-образного квадрата быстро очертила рамку. Я нарисовала еще несколько линий, создав 256 пустых мест. Затем я сел перед ним, как перед алтарем, и задумался о его святости. Устремив взгляд на строку 1, столбец 1, в моем сознании появилось число 47 800. Я вписал его в квадрат. Я сосредоточился на другой позиции. В конце концов, я написал в нем число: 30 831. Как только я написал 30 831, я почувствовал, что мое беспокойство уменьшилось. Что имеет смысл: интуитивное восприятие второго числа обязательно подразумевало все остальные числа в таблице, числа, которые еще не были мне известны, но которые существовали где-то в моем сознании. Я чувствовал себя влюбленным, который знает, что где-то есть кто-то для него, но этого кого-то он еще не встретил.

Я ввел еще несколько цифр, сделав паузу, чтобы образ квадрата повис в моем черном ментальном пространстве. Его сетки были похожи на скелет, через который я мог видеть остальную часть неограниченной математической вселенной. Иногда в воображаемом квадрате появлялось число, и я записывал его в соответствующем месте моей картонной версии. Построение квадрата дало мне ощущение, что я участвую в жизни мира, что рациональная вселенная дала мне что-то мое и только мое, потому что, видите ли, существует больше возможных решений магического квадрата, чем наносекунд с момента Большого взрыва.

Квадрат был не столько создан, сколько расшифрован. Несколько часов спустя, когда я вписал последнее число в последнее поле и каждая сумма в каждом столбце и строке составила 491 384, я отметил, что мой предыдущий обвал на обочине был устранен. Я ослабил давление на свой психический акселератор, и теперь мне хотелось, чтобы мне было с кем поговорить. Может быть, Филипа, даже Брайан (анаграмма для “мозга” — ха!), которого я теперь считал своим ближайшим связующим звеном с нормальностью. В конце концов, когда Брайан тосковал по Филипе, он все еще мог подняться на два пролета выше и поплакать, покаяться, соблазнить ее или купить ей что-нибудь. Но мое спасение, создание площади, было таким бессмысленным; к этому не был привязан ни один человек, ни один человек, который закрылся бы от меня или принял меня. Это исцеление было только симптоматическим, поэтому я прикрепила картонку к стене над бабушкиным креслом в гостиной в надежде, что просмотр ее поможет мне справиться с очередным приступом тревоги, как две таблетки аспирина справляются с головной болью.


Кларисса ворвалась в дверь, держа перед собой стопку книг и папок, как будто пробивалась к конечной зоне. Но ее там не было; она просто пришла на встречу со мной во вторник. Она принесла мне несколько вещей, вероятно, пожертвования от благотворительной организации, которая любит помогать слабоумным. Коробка ручек, которые я могла бы использовать, несколько банок супа и футбольный мяч. Эти предложения только усилили мое замешательство по поводу того, какие отношения на самом деле у Клариссы ко мне. Настоящий психиатр не стал бы дарить подарки, а настоящий социальный работник не стал бы меня психиатром. Кларисса делает и то, и другое. Возможно, однако, что она вовсе не стесняется меня, что она просто задает мне вопросы из беспокойства, что было бы крайне непрофессионально.

“Как... э-э...” Кларисса остановилась на полуслове, чтобы собраться с мыслями. Она сложила свои вещи. “Как у тебя дела?” - наконец спросила она, используя свой стандартный нож.

Я не мог рассказать ей только о двух вещах, которые произошли со мной с прошлой пятницы. Видите ли, если бы я рассказал ей о своих отношениях с Элизабет и о своих злоключениях с Филипой, я бы показался ей двурушником. Я не хотел рассказывать ей о "Кинко", потому что зачем ставить себя в неловкое положение? Но пока я пытался придумать, что бы такое ей сказать, у меня в голове пронеслась одна косвенная мысль: Кларисса отвлеклась. Эта женщина могла говорить без остановки, но она начала запинаться. Я мог только наблюдать и удивляться.

“О Боже, ” сказала она, “ это ты сделал?” и взяла какой-то наполовину испеченный керамический предмет с моего так называемого журнального столика, и я сказал "да", хотя на дне был фабричный штамп, и она знала, что я лгу, но мне нравилось смотреть, как она меня угощает. Затем она остановилась, поднесла тыльную сторону ладони ко лбу, пробормотала несколько “Уф” и заговорила о своем дяде, который коллекционировал керамику, и я понял, что Кларисса забыла, что она должна задавать мне вопросы, а я должен говорить. Но вот следующее, что я заметил. Пока она рассказывала эту историю о своем дяде, на улице происходило нечто, привлекшее ее внимание. Она повернула голову, ее слова замедлились и удлинились, а глаза следили за чем-то или кем-то, двигавшимся быстрым шагом. Весь эпизод длился всего несколько секунд и закончился, когда она повернулась ко мне и спросила: “Ты когда-нибудь думал, что хотел бы делать больше керамики?”

Йипс. Это то, что она думает обо мне? Что я зашел настолько далеко, что меня надевают смирительную рубашку перед гончарным кругом, где я могу лепить вазы своим единственным свободным носом? Мне нужно поработать над имиджем, потому что если так думает один человек, то и другие тоже.

К этому времени вид из окна стал более интересным, потому что то, что так поразило Клариссу, попало в поле моего зрения. Я увидел на тротуаре женщину с волосами цвета воронова крыла, вероятно, ей было чуть за сорок. Она шла, согнувшись, держа за руку годовалого мальчика, который ковылял рядом с ней, как морская звезда. Я много лет смотрела в это окно и знала каждого его посетителя, могла отличить туристов от местных жителей, могла отличить гостей от родственников, и я никогда не видела ни эту черноволосую женщину, ни этого годовалого ребенка. Но Кларисса заметила их и либо проявила любопытство, либо знала о них что-то такое, чего не знал я.

Затем Кларисса разрушила чары. “Что это?” - спросила она.

“О”, - сказал я. “Это волшебный квадрат”.

Кларисса выгнула спину, изучая мои самые гордые 256 коробок.

- Каждый столбец и строка в сумме дают четыреста девяносто одну тысячу триста восемьдесят четыре, - сказал я.

- Ты сам это приготовил?

“Вчера вечером. Ты знаешь Альбрехта Дюрера?” - Спросил я. Кларисса кивнула. Я присела на корточки у своей книжной полки, ползая по полу и читая названия сбоку. Я достала одну из своих немногих книг по искусству. (Большинство моих книг о колючей проволоке. Там, откуда я родом, "Колючая проволока" является предметом коллекционирования. Однажды я восхищалась этими книгами в доме бабушки, и она прислала их мне после смерти дедушки.) Моя книга о Дюрере была по-настоящему дешевым полуподвальным изданием с цветными табличками, настолько необычными, что они выглядели так, будто Дюрер рисовал грязью. Но там была репродукция его офорта "Меланхолия", в который он включил волшебный квадрат. Он даже работал с номерами 15 и 14, то есть с годом изготовления гравюры, 1514-м. Я показал гравюру Клариссе, и она казалась очарованной; она прикоснулась к странице, слегка водя по ней пальцами, как будто читала шрифт Брайля. Пока ее рука оставалась на месте, она подняла глаза к стене, где я прикрепил свой квадрат. Затем она подошла к своему Филофаксу и достала Palm Pilot, набирая цифры, проверяя мою математику. Я знал, что магические квадраты нельзя понять с помощью калькуляторов; именно их загадочность и симметрия вызывают трепет. Но я ничего не сказал, решив позволить ей оставаться в математическом мире. Довольная тем, что все получилось, она убрала инструмент обратно в футляр из кожзаменителя и повернулась ко мне.

“Это то, чем ты занимаешься?” - спросила она.

-Да.

“ Вы используете какую-нибудь формулу для их приготовления? Что-то в моей способности строить квадрат заинтересовало Клариссу; возможно, это стало бы темой курсовой работы, которую она написала бы обо мне, возможно, она увидела в этом способ окончательно отнести меня к категории уродов.

“Есть формулы, - сказал я, - но они лишают меня удовольствия”.

Я мог сказать, что Кларисса умирала от желания записать это, потому что она с тоской посмотрела в свой блокнот, но мы оба знали, что было бы слишком клинически делать записи при мне. Поэтому я притворился, что она не смотрит в блокнот, а она притворилась, что смотрит мимо него. Проблема была в том, что за ним ничего не было, только стена.

Затем Кларисса спросила: “Ты когда-нибудь думал об использовании этой ... способности, например, в работе?”

“ Я изучал, но пока ничего не придумал, Кларисса. Я редко, если вообще когда-либо, называл Клариссу по имени, и, произнося это, я знал почему: это было слишком интимно, и я почувствовал неловкость.

“Если бы вы использовали свои таланты на работе, как вы думаете, это могло бы сделать работу менее напряженной?”

“Конечно”, - сказал я, не имея этого в виду. И вот почему. Я знаю, что у меня есть таланты восемнадцатого века в мире двадцать первого века. Мозг настолько низкотехнологичен. Любой мальчик с чипом Pentium может делать то, что делаю я. Я мог бы, однако, восхититься Rite Aid, внося изменения без регистрации.

- Дэниел, у тебя есть друзья-мужчины? - спросила она.

“Конечно”, - сказал я. “Брайан, наверх”.

“Тебе полезно иметь друга-мужчину. Чем вы двое занимаетесь?”

“ Бегать трусцой. Ну, знаешь, потренироваться.

Это была, конечно, ложь, но это была та ложь, которая могла стать правдой в любой момент, поскольку я потенциально мог бы позаниматься спортом или пробежаться трусцой, если бы захотел. Я не уверен, видела ли Кларисса когда-либо раньше эту мужскую сторону во мне, от чего, должно быть, по ее телу пробежал холодок. Затем ее внимание отвлек от меня внутренний сигнал тревоги, который она не могла игнорировать. Она быстро посмотрела на часы и завершила разговор несколькими рассеянными и неуместными проповедями, которые я принял близко к сердцу, но тут же забыл. Она собрала свои вещи и вышла за дверь с озабоченным видом, который, как я мог сказать, не имел никакого отношения к нашему сеансу.

На следующее утро я проснулся от звуков стереосистемы Филипы. Я никогда не могу разобрать настоящие песни; я слышу только гулкую басовую партию, которая доносится через мои подушки, которые, кажется, действуют как динамики. Я встала, но осталась в пижаме и подметала пол на кухне, когда раздался стук в дверь. Это был Брайан. Ого. Что он знает? Может быть, Филипа вчера вечером не выдержала и призналась в нашей неосмотрительности, и теперь он собирался вскрыть мне рот. Я перебрала дюжину приятных слов, которые смогла произнести непосредственно перед тем, как он ударил меня, надеясь, что кто-нибудь поблизости услышит одно из них и с удовольствием повторит моему посмертному биографу. Но Брайан удивил меня: “Хочешь пробежаться трусцой?” “Конечно”, - сказал я. “Вокруг квартала?” он сказал. “Я не могу уехать из квартала”, - добавил я.

“ Окл-докл, - сказал он. - Ты переоденься, я буду внизу.

Я был ошеломлен тем, что после моей лжи Клариссе о моей страсти к бегу трусцой искупление должно было произойти так внезапно и так скоро. Моральный императив превратить эту ложь в правду был настолько силен во мне, что я сказал "да", хотя я никогда не бегал трусцой, не занимаюсь бегом трусцой, не хочу бегать трусцой, особенно с Брайаном. Я мог бы пробежаться с девушкой. Но я рассматривал это как способ уладить дела на небесах с моим терапевтом / социальным работником. Я пошел в свою спальню и надел единственную одежду, которая у меня была, которая могла приблизиться к спортивной форме. Коричневые кожаные мокасины, брюки цвета хаки с черным поясом, старую белую рубашку и бейсболку. Когда Брайан увидел меня в этом наряде, его лицо на мгновение превратилось в вопросительный знак, затем он расслабился, решив не вдаваться в подробности. “На пляж и обратно”, - сказал он. “О нет, только за квартал”, - сказал я, пытаясь помешать ему. Как мне объяснить ему свои условия? Этот болван. “Ладно, за квартал”, - сказал он и пошел прочь.

Брайан в спортивных шортах, вентилируемой футболке и повязке на голове выглядел как спортсмен. Я выглядел так, словно собирался в свой первый день в старшей школе. Брайан исчезал вдали, и я послушно попыталась последовать за ним, но вместо этого сняла левую туфлю. Я продолжала прыгать на месте, пока снова надевала его и начинала свою первую в жизни пробежку по кварталу после окончания школы. Брайан, однако, отнесся ко мне полегче, и я смог сократить расстояние между нами. Я хотел, чтобы Элизабет завершала сделку на тротуаре, когда мы так героически проносились мимо. Один раз мы объехали квартал, остановившись только на то время, пока семья выгружала детский транспорт из универсала. Брайан бежал трусцой на месте; я дышала, как кузнечные мехи. Когда мы снова тронулись, Брайан пробежал короткий конец квартала, и я последовал за ним. Но Брайан добежал до угла и, вместо того чтобы повернуть, бросился через улицу. Я не мог последовать за ним. Я остался в своем квартале и побежал параллельно ему, разделяя нас улицей. Брайана, казалось, не волновало, что он нарушал мое молчание, которое, очевидно, он не понимал как обязательное. Брайан, казалось, думал, что это то, что делают парни; они бегут трусцой параллельно улице. Затем он внезапно снова перебежал улицу и присоединился ко мне в моем квартале, как ни в чем не бывало. Двое бегунов снова были вместе. Я чувствовал, что предательство Брайаном нашего договора было совершено с тем же бездумным энтузиазмом, с каким дельфин выпрыгивает из воды: это было сделано ради забавы.

Несмотря на то, что Брайан сбавил темп ради меня, я все равно почувствовала волну эйфории от моего любимого чувства: симметрии. Хотя он был в нескольких ярдах впереди меня, мы шли шаг за шагом и шажок за шажком. Моя энергия исходила от Брайана в виде индукции. Меня несло его попутным ветром. Я был орлом или, по крайней мере, голубем. Но потом я увидел, куда направлялся Брайан. Он направлялся прямо, прямо через улицу. Я уже знал, что Брайан не рассматривал мою просьбу остаться на одном блоке как указ; он рассматривал это как прихоть, от которой можно отказаться в пылу спортивного азарта. Передо мной был бордюр, надвигающийся на Брайана, а следовательно, и на меня. Однако на этот раз я почувствовал, что мой темп замедлился, но , как ни странно, не испытал восторга. Я увидел, как Брайан перепрыгнул через бордюр по идеальной дуге. О да, для меня это имело смысл. Дуга преодолела это мини-препятствие. Если бы я мог описывать дугу, я бы тоже мог его перелететь. Бордюр можно было преодолеть одним стремительным прыжком. Я был в десяти шагах от него и начал высчитывать свои шаги. Шесть, пять, четыре, три, два, и моя правая нога оторвалась от земли, и я перелетел через невозможное, нелогичное. Противоположный бордюр идеально рассчитал время. Мне не нужно было подстраивать шаг на улице, прежде чем я тоже перелетел через нее, и инерция отбросила меня в траву, где я рухнул в изнеможении, хватая ртом воздух, как будто находился в стеклянном колпаке. Брайан обернулся, продолжая бегать трусцой на месте. “ Все? На сегодня достаточно. Хорошая суета. Хорошая суета.

Мои ноги неудержимо дрожали, и я была благодарна судьбе за то, что на мне были брюки цвета хаки до щиколоток, в которых мои конечности могли вибрировать без посторонней помощи. Несмотря на то, что я проделал долгий путь назад, пересекая три ряда расчищенных подъездных дорожек, теперь я знал, что могу перебегать улицу по обочине. Я мог пробежать по ним трусцой, перелететь через них. Брайан освободил меня, пролил свет на то, что всегда было во мне, но нуждалось в человеческом контакте, чтобы вырваться наружу.

На следующее утро я вскочил с постели и тут же упал. За ночь мои мышцы сжались вокруг костей, как уплотнительные кольца. Я бы закричала от боли, но этого было недостаточно. Я приподнялась обратно на кровати, пока мой разум сканировал аптечку. Капли в нос. Тампоны. Аспирин ... да! Я мог бы на законных основаниях взять четыре. Я пошел в ванную, что дало мне возможность точно измерить, где у меня болело: все, что ниже линии пояса, каждую соединительную ткань, каждую боковую мышцу. Они причиняли боль не только при использовании, но и на ощупь. Рядом с аспирином в синей баночке лежало что-то под названием "Минеральный лед". Бутылка была такой старой, что ее можно было коллекционировать. Но на нем было написано "обезболивающее", и у меня было смутное воспоминание о том, что я пользовался им в колледже. Поэтому я проглотила аспирин, взяла минеральный лед с собой в постель и начала наносить ментоловый гель на ноги, бедра, ягодицы. Через несколько мгновений его начало покалывать, что, как я предположил, свидетельствовало о его обезболивающих свойствах.

Но жирные гели не остаются там, где вы их наносите. Они сочатся. Они расползаются, как виноградные лозы, и проникают туда, куда им не положено попадать. Как яички. Мое каким-то образом соприкоснулось с жгучей смесью, которая теперь распространялась по тонкой, как веко, коже моих гениталий, подобно пламени, пожирающему поле мятлика. И это вещество невозможно смыть. Фактически, чем больше мыла и воды наносится, тем хуже оно становится. Мыло, казалось, действовало как средство, позволяя ему проникать глубже в каждую пору. Все, что я мог делать, это лежать и ждать, когда оно достигнет пика. И оно достигло пика. Альпы. Маттерхорн. Я бы проклял Деву Марию, но я знал, что это не ее вина, поэтому я проклял Брайана, чья вина была самой прямой. Сорок пять минут спустя пульсация утихла, но ощущение ледяного ветерка, обвевающего мои яички, все еще ощущалось далеко после обеда. Это напоминает мне, что вкус ментола каким-то образом заразил мой сэндвич с тунцом, хотя я была осторожна и не брала его в руки без вощеной бумаги.

В тот день Брайан постучал в мою дверь, я опустилась на колени на кухне и спряталась. Я просто хотел вдвойне убедиться, что второго приглашения помчаться по кварталу с умопомрачительной скоростью не поступит.

На второй день моя жесткая позиция по отношению к Брайану начала смягчаться. Я перестала думать, что он сделал это, чтобы поквитаться со мной. В конце концов, он подарил мне поразительный момент победы, при воспоминании о котором у меня на мгновение онемели бы сухожилия.

Только на третий день я начал выходить из своего инвалидного состояния. Мои мышцы начали приходить в норму, и я предположил, что от этого им стало лучше; да, теперь я был в отличной форме. Мой ум тоже обострился, потому что начал формироваться план, который должен был произвести впечатление на Элизабет моим вновь обретенным мужественным характером. Я бы подождал, пока она покажет апартаменты в Rose Crest, а затем пробежал бы мимо с приятной непринужденной скоростью. Возможно, это стерло бы и заменило ее ранее сформировавшийся образ меня как человека, которого следует избегать. Случай представился сам собой в следующие выходные. Суббота становилась the напряженным днем риэлтора в Rose Crest, и Элизабет приходила и уходила ежечасно, проводя много времени на улице перед автомобилями потенциальных арендаторов, чтобы обсудить последние продажи. Я был готов отправиться в свой спортивный костюм для пробежек: те же коричневые мокасины (на этот раз с толстыми носками, чтобы они не свалились), те же брюки цвета хаки и та же белая рубашка, и все было вычищено и выглажено (за исключением обуви, хотя я думал об этом). Я думал, что Элизабет вскружит голову не столько бег трусцой, сколько прыжок через бордюр, в котором, как я знал, будет заключено волшебство. Я достаточно умен, чтобы понимать, что Элизабет, без сомнения, видела десятки мужчин, перепрыгивающих бордюры, и ни разу не влюбилась в прыгуна, но я верю вот в что: когда какое-то дело является особенным в жизни человека, другие распознают его интуитивно и ценят больше, как похвалу, которую ребенок получает за комковатую глиняную скульптуру. И каким бы обычным ни было такое событие, оно может быть наделено необычайной силой. Поэтому я рассудил, что мой прыжок, мой стремительный полет по дуге, окажет на нее героическое воздействие и нейтрализует мои предыдущие промахи.

Только в 14:00 пополудни Элизабет завязала уличный разговор, который, казалось, продлится достаточно долго, чтобы я смог продемонстрировать свои недавно выращенные правильные качества. У меня не было времени откладывать, думать дважды или упираться. Я должен был сделать это сейчас. Я сбежал по ступенькам своей квартиры, прошел по дорожке, срезал угол газона и направился к концу квартала легкими, но мощными шагами. Мое внезапное появление заставило Элизабет и ее клиентов обернуться в мою сторону. Мне понравился мой темп. Легкий, уверенный. Вскоре мы оказались у обочины. Краем глаза я следил за движением. Машин не было. Я начал приноравливаться к шагу — в памяти всплывало так много деталей предыдущего недельного триумфа! Я представил себя в воздухе, пока Элизабет осмысливает все это. Но не прошел я и двадцати футов, как в груди у меня возникло сдавливающее ощущение. Это был знакомый приступ паники. Бордюр внезапно утратил смысл, как и мой предстоящий прыжок через него. Я быстро погружался в себя, и бордюр, казалось, вновь обрел все свои старые пугающие свойства невозможности. Тем не менее, я все еще летел вперед, как пушечное ядро, когда по эту сторону от точки невозврата я нажал на тормоза и резко затормозил, и на секунду я стал Дорожным бегуном, а бордюр - Гранд-Каньоном. Я снова был там, где был четыре дня назад, только на этот раз любовь всей моей жизни и ее клиенты наблюдали за мной. Даже когда я стоял там, едва удерживая равновесие, насквозь пропитанный унижением, склонившись над пропастью, пытаясь восстановить центр тяжести, в моем мозгу промелькнула одна четкая мысль. Меня освободила не идея парящей дуги, и не трепет от темпа. Это было благодаря присутствию Брайана, человека, который так уверенно вел меня, который сделал мой успешный прыжок таким возможным. Он позволил мне поставить одну ногу в общепринятый мир, и я собирался поставить другую. Но оказалось, что мои условности не могли быть нарушены в одночасье, потому что они были выкованы в моем мозгу, как сталь, и ничто так просто, как страстное желание, не могло их выбить. К этому времени я покраснел от смущения и надеялся, что Элизабет не заметила моей неудачи.

Позвольте мне рассказать вам о моем почтовом ящике. Это одна из двенадцати выветрившихся медных щелей у главного входа в мое здание. Это также мой остров Эллис, потому что, поскольку у меня нет телефона или компьютера, а телевизор я отключил, все чужеродное, что приходит ко мне, сначала проходит через него. В понедельник после моего унылого показа с Элизабет я подошел к почтовому ящику и достал шесть почтовых отправлений, отнес их к своему кухонному столу и начал раскладывать по трем стопкам. В самую важную стопку вошли два личных письма, одно из которых было адресовано от руки. В соответствующую стопку я помещаю почту, которая не была личной, хотя и была адресована мне — объявления, анонсы и так далее, потому что все, на чем стоит мое имя, я считаю релевантным. Третьими были письма, адресованные “резиденту“ и ”оккупанту". Ненужная стопка. Я рассматривал четвертую стопку, потому что для меня ”резидент“ сильно отличается от "оккупанта”, и я изо всех сил старался и преуспел в составлении практического руководства по использованию. Да, я проживаю в апартаментах Chrysanthemum, но если бы я вышел на тротуар, накрыл себя большой картонной коробкой и сел на газон, можно было бы сказать, что я был обитателем картонной коробки, но не жил в ней. Таким образом, письма “жильцов” можно было отправлять только в мою квартиру, но письма “жильцов” можно было отправлять в картонные коробки, разбитые машины, и большие банки из-под краски, в которые я мог засунуть ноги. Письма “Жильцов” с полным правом можно было бы считать в высшей степени неуместными.

Два письма, пришедшие в тот день, не были незначительными. Первое было из Криминального сериала, в котором сообщалось, что запись моего эпизода завершена, и выражалась благодарность за участие. К письму прилагалась копия подписанного мной отказа, который освобождал продюсеров от всякой ответственности и возлагал на меня ответственность за любые судебные иски, возникшие в результате моего появления. Возможно, с моей стороны было неумно подписывать это, но я хотел попасть на телевидение. К тому же, казалось, что это было бы неплохо. В письме также сообщалось, что шоу состоится через несколько недель, и я просил продолжать проверять мои местные объявления на предмет точной даты и времени.

Второе письмо представляло собой легкую записку от бабули, написанную от руки. Я всегда откладываю вскрытие ее писем, точно так же, как оставляю серединку печенья Oreo напоследок. Бабушка живет на своей плантации орехов пекан в южном Техасе (отсюда и мое второе имя - Дэниел Пекан Кембридж). Она - единственный член семьи, который понимает, что мое безумие безобидно и что моя неспособность удержаться на работе вызвана не ленью. В письме звучали фразы, которые, клянусь, подействовали на меня как тонизирующее средство: “Жизнь - это терновый куст, из которого вырастают розы; все сердца в Техасе желают тебя; Я задушу тебя поцелуями, которые в этом письме”. И тут из конверта выпал чек на две с половиной тысячи долларов. Ирония в том, что единственный человек, который дает мне деньги, - это тот, кому я хотел бы вернуть чек и сказать "нет", между нами может быть только радость. Мне было трудно ответить. Но я сделал это, скупясь на слова любви, потому что они не так-то легко даются мне. Я надеялся, что она сможет прочесть между строк; я надеялся, что присутствие письма в моей руке, его текстура, износ, которому оно подверглось во время путешествия через пять штатов, открыли ей мое сердце. Я не могу объяснить, почему мне легко рассказывать тебе, а не ей о том, как она облегчает мне путь, как ее письма - единственно правдивые вещи в моей жизни, как прикосновение к ним связывает меня с миром. Если бы только в "Теппертоновских пирогах" был самый любимый конкурс бабушкиных сочинений, я бы приняла участие, и мой пыл вылился бы в легкую победу. Я мог бы переслать ей опубликованную статью в "Внутреннем журнале Теппертона", и она могла бы прочитать ее, зная, что это ода ей.

Неделя была полна успехов и неудач. Был триумф моей пробежки с Брайаном и провал моего выступления в роли павлина для Элизабет. Сначала я был взволнован, получив бабушкино письмо, но затем получил напоминание о моем собственном бедственном положении, когда чек упал на кухонный стол. Но в целом мое настроение улучшилось, и я подумал, что, возможно, на этой неделе я смогу найти неуловимый Северо-западный проход к торговому центру на Третьей улице.

Торговый центр The Third Street Mall находится в самом центре Санта-Моники, на улице, закрытой для движения транспорта, и располагает сотнями полезных магазинов с товарами как по выгодным, так и по завышенным ценам. Но там также есть супермаркет Pavilions. Я страдал из-за ограниченного выбора продуктов в Rite Aid, потому что это единственное место, к которому я проложил удобный маршрут. Если бы мне удалось добраться до Павильонов, что ж, это было бы все равно что переместиться из Ирака на Гавайи. От пустых консервов и сухофруктов к Райскому саду. И еще, кофе. Боже, кофе в зернах, Starbucks. Я могу показаться не из тех, кто может сидеть в кафе на открытом воздухе и пить латте, но это так. Почему? Никаких движений не требуется. Это просто сидеть. Сидеть и потягивать. Я не могу представить себе невроз, который помешал бы человеку поднести руку ко рту, держа чашку, хотя, если бы было время, я уверен, что смог бы придумать что-нибудь подобное. Мне также нравится идея произносить “java”. То есть произносить это с реальным намерением получить что-то, а не как восхитительный звук, который можно издавать в моей квартире.

Я уже пытался и потерпел неудачу в поисках Павильонов, и я знаю почему: из-за трусости и безволия. На этот раз я был полон решимости проявить решительность, но предстояли испытания. Мои первоначальные экскурсии не допускали ничего, кроме совершенства. Маршрут должен был иметь абсолютный логический смысл: никаких двойных поворотов или восьмерок, а подъездные пути должны были находиться идеально напротив друг друга. Но если бы я мыслил так, как это сделал бы исследователь — да, были бы пороги, были бы неудачи, — возможно, я смог бы в конце концов найти правильный путь.

Карты, конечно, ничем не помогают, кроме как в самых общих чертах. На картах показаны улицы, но не препятствия. Если бы только такие люди, как я, могли создавать карты городов. Они вообще не показывали бы улиц; они показывали бы высоту бордюров, расположение подъездных путей и пешеходных переходов, а также расположение магазина "Кинко". А как насчет всех тех водителей, которые не могут поворачивать налево? Почему для них нет карт? Нет, я был вынужден искать свой маршрут методом проб и ошибок. Но поскольку теперь у меня в голове был каталог противоположных подъездных путей и их расположение, отмеченное в ходе различных попыток найти другие места на протяжении многих лет, я смог составить возможный маршрут еще до того, как начал. Внеся несколько спонтанных исправлений, я с третьей попытки наконец проложил путь к торговому центру и три вечера после этого засыпал, охваченный огромной гордостью.

Маршрут к торговому центру на Третьей улице означал, что я больше бываю на людях, поэтому мне пришлось придумать несколько новых правил, чтобы сделать мои вылазки за пределы квартиры более терпимыми. Например, когда я отдыхал в Coffee Bean за чашкой кофе Java, я провел невидимые линии от клиента к клиенту, соединяя пледы с пледами, твердые изделия с твердыми, а футболки с футболками. После завершения это позволило моему измерителю тревожности выровняться. Я получал удовольствие от случайного разговора с “чуваком”. Однажды, когда я пил кофе, где-то на заднем плане заиграла особая мелодия. Мелодия была настолько жизнерадостной, что каждый в заведении так или иначе стал перкуссионистом и с разной интенсивностью. Для кого-то это была барабанная дробь, а для других - постукивание ногой. Я был вдохновлен на то, чтобы дуть на горячий кофе в такт трем четвертям. Но самым странным из всего было то, что я знал эту песню. Это был актуальный поп-хит, но как я узнал о нем? Как эта мелодия попала ко мне по почте? Каким-то образом она воспроизвел-лась, распространилась и попала в мою ритм-секцию. Пока он звучал, я и все остальные в Coffee Bean стали единым целым. Я был здесь и сейчас, зараженный популярной песней, которую никогда не слышал, сидя среди “приятелей”. И в течение трех долгих минут не было никакой разницы между мной и ними.

Стулья и столы из "Кофейных зерен" рассыпались по торговому центру, как россыпной веер. Я занял место практически на улице, потому что мог видеть по крайней мере на целый квартал в обе стороны. Впрочем, в этом не было необходимости. Потому что того, что происходило по периметру кафе на тротуаре, было достаточно для дневного развлечения. Люди, подумал я. Это люди. Их общее единообразие нарушалось только их индивидуальным разнообразием. Мои глаза блуждали по сторонам, как камера слежения. Затем меня вывел из задумчивости вид годовалого малыша, который прошел мимо моего окна на прошлой неделе. Та же женщина с волосами цвета воронова крыла крепко держала его за руку, и он наклонился к дверям книжного магазина, напрягшись, как собака на поводке. В ответ на голос изнутри женщина повернулась к двери и выпустила руку ребенка. Мальчик сделал несколько шагов внутрь, и я увидел, как его подняли в воздух двумя руками за стеклянной витриной магазина. Все остальное в окне было скрыто отражением улицы. Женщина с волосами цвета воронова крыла не была матерью; это я понял. Женщина с волосами цвета воронова крыла, которую я принял за няню или подругу. Ребенок прижался к женщине за стеклом, и когда я увидел, что это Кларисса вышла из магазина, держа на руках этого ребенка, многое в ее поведении на прошлой неделе внезапно обрело смысл.

По дороге домой я мысленно построил еще один магический квадрат, но другого порядка; этот квадрат подпадал под рубрику “Жизнь”:

Бабушки

Филипы

Брайана

Кинко

?

Ритуальная Помощь

Элизабет

Зэнди

Клариссе

Я попробовал кое-что сделать в пустом центральном квадрате, но ничего не застряло; все, что я написал в нем, казалось, выпадало. Когда я изучал изображение, этот рисунок моей жизни, я понял, что это ничего не значит.

Когда я шел домой, день все еще был солнечным и ярким. Однако кое-что меня встревожило: вид почтальона, выходящего из моего квартала в половине третьего пополудни. Почтальон никогда не появлялся в моем районе позже десяти, а это означало, что в моих запланированных мероприятиях на день может возникнуть затор. Ранее, когда я спустился вниз с тщательно спланированным бессистемным видом, чтобы проверить почту — боже, кажется, я помню, как присвистнул, — слот был пуст, и я предположил, что там нет почты для сортировки, поэтому по глупости изменил свое расписание. Ну что ж, день уже закрутился, когда я увидел Клариссу на улице, и теперь после обеда я собирался разобрать почту. Иногда я просто смиряюсь с катастрофой.

Самая любимая почта: бабушкины ароматизированные конверты из Техаса (без чека). Наименее любимая: официальный конверт с прозрачными окнами и пятизначным номером почтового ящика в качестве обратного адреса. Но сегодня, в богом забытый час, в половине третьего пополудни, пришел конверт, который стоял между самым любимым и наименее любимым. Он был простого белого цвета и адресован Ленни Бернсу. На лицевой стороне конверта не было обратного адреса, и я не мог перевернуть его, пока не проанализирую все свои потенциальные ответы на любой адрес, который мог быть указан на обратной стороне. В которые я не буду вдаваться.

Имя Ленни Бернса гремело у меня в голове, как шарик в консервной банке. В моем доме не было никого по имени Ленни Бернс, и в адресе был указан номер моей квартиры. Предыдущим жильцом был не Ленни Бернс, а некая мисс Роджерс, астролог с огромными сиськами. И, очевидно, были некоторые сомнения по поводу того, зарабатывала ли она себе на жизнь исключительно астрологией. Имя Ленни Бернс было таким знакомым, что я остановился, постукивая буквой по кухонному столу, как игральной картой, и пытаясь придумать подходящее лицо. Ничего не выскочило. Наконец, я перевернул конверт и увидел обратный адрес, и мне интересно, вызовет ли то, что я увидел, дрожь ужаса у вас, как у меня.

Пироги Теппертона. Таких мама никогда не готовила.

Упс. Я вдруг вспомнил, что Ленни Бернс - это псевдоним, который я использовал для своего второго эссе на конкурсе "Самый заурядный американец", написанного почти автоматически, пока я пялился на Зэнди. Хотя я и не предполагал, что содержимое конверта содержит хорошие новости, я также не думал, что в нем действительно есть плохие новости. В письме сообщалось, что не только Ленни Бернс был одним из пяти финалистов конкурса "Самый средний американец", но и Дэниел Пекан Кембридж. И оба они - это я.

Итак, настоящий я и фальшивый я соревновались друг с другом, чтобы выиграть что? Пять тысяч долларов, вот что. В рамках конкурса финалисты зачитывали свои эссе вслух на церемонии в колледже Свободы в Анахайме, Калифорния. Это означало, что две мои разные личности должны были проявиться в одном и том же месте и в одно и то же время. Это все равно что попросить Супермена и Кларка Кента появиться на обеде в честь дня рождения Перри Уайта. Другими участниками, как сообщалось мне в письме, были Кевин Чен, который, очевидно, был американцем азиатского происхождения; Дэнни Пепелоу, рыжеволосый; и Сью Дауд, которую я не смог составить себе представления. Я задавался вопросом, каковы будут юридические последствия моего обмана; я задавался вопросом, придется ли мне выпалить в битком набитом зале суда, что я был без сознания в любовном тумане из-за фармацевта Зэнди и, следовательно, это было преступление на почве страсти. Я успокоился, сказав себе, что любые действия, предпринятые против меня, вероятно, будут гражданскими, а не уголовными, и если они все-таки предъявят мне иск, будет очень легко подавиться пирогом "Теппертон", раскошелиться на мышь и начать переговоры.

На следующий день я нервничал из-за неизбежного получения второго письма от pie, того, которое будет адресовано настоящему мне. Это привело меня к альтернативной фиксации. Я должен использовать это с большой буквы, потому что альтернативная фиксация - это техника, которую я использую, чтобы обмануть себя и избавиться от беспокойства. Это работает за счет смены темы. Я просто сосредотачиваюсь на чем-то, что вызывает еще большее беспокойство. В данном случае я решил спланировать личную встречу с Элизабет, Риэлтором. Однажды я написал ей письмо “познакомься со мной”, которое так и не отправил, потому что, как бы я к нему ни подходил, как бы я его ни переписывал, я всегда звучал как преследователь. “Я наблюдал за вами из своего окна ...” “Ваш номерной знак, REALTR, позабавил меня ...” Все это звучало слишком наблюдательно и жутко. Что заставило меня спросить себя, действительно ли я был слишком наблюдательным и жутким, но пришел ответ "нет", потому что я знаю свое сердце.

Я должен был признать, что мои предыдущие планы произвести на нее впечатление потерпели неудачу, как мотоцикл. Пришло время поступить по-мужски: встретиться с ней без обмана, без предусмотрительности. Я решил представить себя заинтересованным арендатором, который хочет переехать в квартиру с двумя спальнями, чтобы освободить место для офиса, в котором я буду работать с известной писательницей Сью Дауд над биографией Мао. Это казалось честным поступком.

Я позвонил по номеру, указанному на табличке проката, ожидая получить инструкции, которые проведут меня по телефонному лабиринту и которые, наконец, соединят меня с ее голосовой почтой, и приготовился ловко с ними справиться. Но случилось чудо. Она ответила. Трескучая музыка, она разговаривала по мобильному телефону в своей машине. Я объяснил, кто я такой, Дэниел Кембридж (шикарно звучащее имя, если не упоминать Пекан), что живу недалеко от Роуз-Крэст и что хочу переехать повыше. Я опустил часть биографии Мао, потому что, боже мой, она же не идиотка.

Она сказала мне, что у нее перерыв между встречами, есть двадцать свободных минут, и она может встретиться со мной там через десять. У меня едва хватило времени принять ванну. Ну, ладно, сказал я. Я сказал, что могу отложить конференц-связь. Я повесил трубку и включил душ с потрясающей точностью. Идеальная температура одним движением запястья. Я вошла, зная, что время поджимает, и все же я все еще испытывала одно повторяющееся ощущение, неразрывно связанное с моим утренним душем. Струящаяся, похожая на веревку горячая вода вернула меня назад во времени, домой, в Техас, в ранние утренние часы. Чтобы сэкономить деньги, моя мать всегда отключала отопление на ночь, что превращало наш дом в ледяной отель. Каждое зимнее утро, будучи обмороженным подростком, я совершал зябкую прогулку из спальни в свободную ванную. Залезть в горячий душ было равносильно тому, чтобы оказаться завернутой в теплое полотенце любящей тетей, и теперь меня иногда охватывает жуткая ностальгия в первые несколько мгновений даже быстрого ополаскивания. Это ощущение замедлило меня, как атом при абсолютном нуле, хотя Элизабет в этот самый момент, вероятно, включала желтый свет, чтобы я мог вписаться.

Я вытирался полотенцем у окна, когда Элизабет, риелтор, остановилась перед отелем Rose Crest. Несколько минут она оставалась в машине, разговаривая сама с собой. Я понял, что она, вероятно, пользовалась автомобильным телефоном с громкой связью, по крайней мере, я надеялся, что это так, поскольку одного психа в семье было бы достаточно. Я натянул кое-какую одежду и сбежал вниз по лестнице, перебежав улицу по подъездным дорожкам. Я был переполнен впечатлением о себе как об английском школьнике. С таким же успехом я мог бы надеть шапочку и короткие штанишки. Когда Элизабет вышла из машины, я появился у нее из-за спины и поприветствовал ее словами: “Привет, все, я Дэниел Кембридж”. Я не предполагал, что легкий деревенский выговор повлияет на мою речь. И я не знаю, если бы я воспринимал себя английским школьником, почему мое приветствие прозвучало так, как будто его произнес повар в обозе. Полагаю, в тот момент я был сбит с толку тем, кем я был на самом деле. Теперь я говорил, растягивая слова, и быстро пытался это исправить. Итак, в течение следующих нескольких предложений я заговорил с акцентом, затем что-то вроде высокого английского в нос, а затем путешествовал по Бронксу в поисках, пока не обрел свой собственный голос. В конце концов я это сделал, но не раньше, чем Элизабет спросила: “Откуда ты?”, на что я ответил: “Я армейское отродье”.

Я поднялся вслед за Элизабет на один лестничный пролет. Она полезла в сумочку и достала устрашающую связку ключей от квартир, которая зазвенела, как бубен. Была задержка, пока она перебирала ключи на кольце, и ей удалось открыть дверь с шестой попытки. Внутри было три запаха. Один был с плесенью, другой - с мандаринами, и оба происходили из одного источника: вазы с фруктами, гниющими в центре кухонного стола. Третий аромат исходил от Элизабет, знакомого аромата сирени, который дал о себе знать теперь, когда она находилась в четырех стенах запечатанной квартиры. Этот аромат сгущался и усиливался, как будто его нагнетал в комнату компрессор.

Элизабет смела остро пахнущие мандарины в бумажный пакет и сунула их в мусорное ведро под раковиной, не переставая рассказывать о великолепии квартиры 214. На ней была обтягивающая коричневая льняная юбка, доходившая примерно на три дюйма выше колен, жакет в тон и кремовая шелковая блузка с кремовым шелковым галстуком. Она включила кондиционер на максимум, что усилило запах плесени, заставив нас обоих чихнуть. Она включила встроенный в кухню телевизор, чтобы придать помещению оживления, и распахнула холодильник, чтобы показать мне его огромное кубическое нутро. Цена семнадцать сотен в месяц, сказала она, первая и последняя, плюс страховой депозит.

“Это отличное здание”, - сказала она. “Обычно им нужны рекомендации, но я могу познакомить вас с ним”.

“Не волнуйся, у меня есть рекомендации”, - сказал я, сам не зная, кого имею в виду.

Это был первый раз, когда у меня была возможность по-настоящему увидеть Элизабет. Она всегда была либо слишком далеко, либо слишком близко. Теперь я мог вставить ее в рамку, как портрет в три четверти, и разглядеть все детали. Она была загорелой. Наверное, не от солнца, предположил я. На ней было несколько золотых колец, усыпанных драгоценными камнями; ни одного не было на ее безымянном пальце. На шее у нее висела золотая цепочка, на конце которой висели очки для чтения, инкрустированные стразами. У нее были голубые глаза. Не радужка, а веки, которые были слегка подведены тенями. Ее кожа имела оранжевый оттенок; волосы отливали золотистым металлом, который темнел по мере приближения к корням. Она представляла собой набор человеческих цветов, которые были слегка подправлены. Ее усилия в области презентации заставили меня восхищаться ею еще больше.

Элизабет была ценным объектом. Она перенимала приемы красоты отовсюду; она собрала для себя лучшую косметику, которую только могла предложить. Любому мужчине, с которым она захочет быть, позавидовали бы, и она сделала бы его завершенным. Человек, построивший империю, несомненно, нуждался бы в том, чтобы Элизабет была рядом с ним; он нуждался бы в ней и заслуживал бы ее. Теперь я знал, что сколько бы я ни врал ей, правда о том, кто и что я, все равно выплывет наружу, но я все равно просто стоял там, продолжая свою глупую шараду, в то время как она излучала совершенство.

Она спросила, не хочу ли я также посмотреть квартиру с тремя спальнями дальше по коридору, которая только что появилась. Должно быть, я сказала "да", потому что следующее, что я осознала, это то, что я была в соседней квартире, где мне показывали каждый шкаф и ванную комнату. В этом заведении не было мебели, и высокие каблуки Элизабет цокали по голому полу с такой силой, что казалось, будто ее ведет танцовщица фламенко. Я с тоской смотрела на квартиру, такая она была просторная, залитая светом и свежевыкрашенная. Здесь нет мандариновой гнили, и я сказал Элизабет, которая теперь называла меня Дэниелом, что посоветуюсь со своим коллегой-биографом Сью Дауд, чтобы убедиться, что размеры заведения не будут пугать ее и, таким образом, мешать писать.

После ритуального запирания обеих квартир Элизабет первой спустилась по лестнице и вышла на улицу. Она подняла багажник своей машины с высоты сорока футов, запустила в него руку и протянула мне брошюру. Она стояла на тротуаре точно так же, как я много раз видел это из своего окна. Только теперь она говорила мне: “Это очень привлекательный район” и “У каждой квартиры есть два парковочных места под землей”. Я был в курсе. Я участвовал в разговорах, которые мне только мерещились. Даже после этих нескольких минут разговора с ней, проведенного с ней времени, попыток увидеть в ней склонность к ошибкам, Элизабет продолжала жить в моем сознании как недостижимый идеал, а я по-прежнему был парнем из дома напротив, мечтающим не по средствам.

“ На что похожа ваша нынешняя квартира? - спросила она.

“Это двухкомнатная квартира. Но я начинаю чувствовать себя стесненной”, - сказала я.

- Это в этом районе? - спросил я.

“Да”, - сказал я.

“Возможно, мне стоит взглянуть на это. Я могу совершать свопы, сделки, все виды вещей”, - сказала она.

Я радостно кивнул, показывая, что ценю ее умение работать с полной отдачей. Мысль об Элизабет в моей квартире приводила меня в восторг; это была бы небольшая попытка нашего совместного проживания. Но я не собирался брать ее с собой в свой маршрут "сумасшедших восьмерок" к месту назначения всего в нескольких линейных шагах отсюда. Она могла бы посмотреть на меня косо.

“Я могла бы зайти завтра или на следующей неделе”, - сказала она.

“На следующей неделе будет хорошо”.

- Какой у тебя номер телефона? - спрашиваю я.

“Я меняю его через два дня, а нового у меня пока нет. Мы могли бы записаться на прием прямо сейчас”.

- Не хочешь подсказать мне дорогу?

Я сказал "Конечно". “Вы спускаетесь по Седьмой улице к океану”. Она начала писать в блокноте на спирали. “Поверните направо на Линкольн, налево на четвертой, прямо на Эванс, налево на Акацию. Я на 4384”.

Элизабет искоса посмотрела на меня. Ее риэлтерскому уму не потребовалось много времени, чтобы вычислить, что моя квартира находится прямо через улицу. Казалось абсурдным не отвести ее туда сейчас, не говоря уже о том, чтобы указать ей дорогу к месту, находящемуся в пределах досягаемости. Она не сообщила мне об этом, потому что, я думаю, видела вещи и пострашнее, и мы договорились встретиться в следующую пятницу, сразу после визита Клариссы.

Элизабет уехала, а я притворился, что собираюсь сойти с тротуара. Мой трюк заключался в том, чтобы наклониться и вести себя так, как будто я обнаружил, что что-то срочно не так с носком моего ботинка. Как только она завернула за угол, я пошел домой своим обычным маршрутом в виде скрепки, проверяя почтовый ящик и доставая то, что, как я уже знал, там будет, - второе письмо от "Теппертонс Пайес", в котором говорилось, что Дэниел Пекан Кембридж соперничает с Ленни Бернсом, Сью Дауд (которая, если окажется сводной сестрой Элизабет, принесет мне несчастье), Дэнни Пепелоу и Кевином Ченом.

Было непостижимо, что Кларисса не пришла на назначенную в пятницу встречу. Признаюсь, меня охватило разочарование не только потому, что наши занятия были краеугольным камнем моей недели, но и потому, что мне не терпелось понаблюдать за ней с моей новой точки зрения на тайные знания. Что-то еще, помимо разочарования, тоже пронзило меня; это было беспокойство. Для Клариссы неявка означала, что что-то серьезно не так; она даже не знала, как опаздывать. Ее серьезность включала выполнение своих обязательств, и я предположил, что она позвонила бы, если бы у меня был телефон. Я использовал этот час конструктивно. Я представлял себе жизнь Клариссы как головоломку. Отдельные фрагменты витали вокруг Клариссы каждый раз, когда я видел ее или думал о ней, которые теперь включали маленького мальчика, женщину с волосами цвета воронова крыла, ее розовый "Додж", ее пальцы без колец, ее стопку книг и блокнотов, ее подразумеваемую, а не явную сексуальность. Я поставил ее рядом с Элизабет, ее противоположностью. Я видел Элизабет женщиной, а Клариссу девушкой. Но что-то сбивало с толку. У Клариссы был ребенок, а Элизабет искала мужа. Кларисса, похожая на девочку, совершала женские поступки, а Элизабет, похожая на женщину, совершала девчачьи поступки. Это была Кларисса, которую дергал за лодыжки годовалый ребенок, ее расписание диктовали няни и группы для игр, и это была Элизабет, которая приводила себя в порядок каждый день, чья жизнь определялась мобильником и радиотелефонами. В моем представлении Элизабет была сплошь в коричневых и золотых тонах; Кларисса - в пастельных и белых. И хотя Элизабет была взрослой, умной и сообразительной, а Кларисса была рассеянной, испытывающей трудности и студенткой, именно на Клариссе лежали все взрослые обязанности, а Элизабет оставалась деб женского общества.

Я отложил эту информацию. Я переключил свое внимание на ребус Клариссы, который разложил в воздухе над кухонным столом. Не хватает одной детали: где был мужчина Клариссы? Тот, кто оплодотворил ее. Я предположил, что он уже ушел или находится в процессе ухода, что он был источником или предметом тревожных телефонных звонков. Его заменила Женщина с волосами цвета Воронова крыла, которая, как я предположил, была подругой, заменяющей няню. Женщина с волосами цвета Воронова крыла теперь превратилась в Бетти или Сьюзи. Кларисса занималась продвинутым жонглированием и, вероятно, была в растерянности. Как ни странно, теперь я знал о своем психиатре больше, чем мой психиатр знал обо мне, поскольку я никогда не позволял ей проникать за пределы моих привычек, в чем, конечно, смысл их существования.

Я предвкушал свой следующий сеанс с Клариссой, потому что хотел увидеть, какую форму примут ее извинения. Или, по крайней мере, масштабы извинений. Если бы она объяснила слишком много, то раскрыла бы слишком многое (“Мой муж ушел, я осталась одна и не смогла найти кого-то, кто позаботился бы о моем годовалом ребенке”), и она рисковала бы нарушить то, что, как я полагаю, является принципом психиатра. С другой стороны, если бы она недостаточно все объяснила, то могла бы показаться бессердечной. Да, она оказалась в затруднительном положении, и я собирался наслаждаться, наблюдая, как она выкручивается, потому что то, как она справится с этим, покажет, что она чувствует ко мне.

Сорок минут спустя Элизабет, бывшая светская дама, ставшая дебатершей женского общества, появилась у меня дома во время своего тура по доступным квартирам Санта-Моники. Она по ошибке постучала в дверь Филипы, из-за чего Тигр залаял. Я позвал ее на лестничную площадку, и ее голос, похожий на мелодичный, приветствовал меня “О”, и она перевернула свой клочок бумаги правой стороной вверх, в результате чего 9 превратилось в 6. Она спускалась по ступенькам, согнувшись под углом, ее туловище искривилось от попытки разглядеть ступеньки из-за груди.

Я пытался казаться богаче, чем был на самом деле, но это было трудно, так как мне почти не с чем было работать. В основном я убирала вещи, которые указывали бы на бедность, например, вскрытые пакеты с чипсами Cheetos, содержимое которых высыпалось на пластик. Я положил пакет пластиковых пакетов для мусора, потому что думал, что это предмет роскоши. Она вошла и застыла как вкопанная посреди гостиной. Когда она осматривала это место, одетая в желтовато-коричневый наряд, с немного выставленными вперед коленями из-за косяка на высоких каблуках, она производила впечатление вставшего на дыбы жеребенка. Казалось, ничто особенное не произвело на нее впечатления, поскольку она, казалось, замечала детали моей квартиры такими, какими они должны были бы отображаться в статистике: количество спален, или, лучше сказать, номер спальни, мини-кухня, кабельное телевидение, которое она включила (хотя на самом деле это не кабельное, просто древняя розетка на антенне на крыше), кондиционер, который она протестировала, количество ванных комнат (она повернула кран, я полагаю, чтобы посмотреть, не потечет ли ржавая вода). Мне нравилось, когда она смотрела на мою спальню и заявляла: “Это, должно быть, мастер”. Назвать мою унылую спальню мастером было все равно что повысить Гомера Пайла до генерал-майора.

Она сидела в гостиной, деловито записывала что-то в блокноте и спросила, как я отношусь к квартире напротив. Я принял решение? Я разразился рапсодией о сложностях моего решения, о необходимости связаться с моим несуществующим партнером по сценарию. Я говорил примерно минуту, когда заметил, что на лице Элизабет появилась гримаса. Она смотрела мимо меня на уровне пояса, ее рот был приоткрыт, а рука, писавшая что-то, застыла. Я повернул голову и посмотрел на телевизор, и у меня открылся рот, и если бы я писал, моя рука тоже замерзла бы. Там меня показывали по телевизору, как инсценируют арест в Криминальном шоу. Был долгий момент, прежде чем я произнес: “Боже мой, этот парень похож на меня”. Этот долгий момент заполнило мое потрясение, но не из-за неудачного выбора даты и времени выхода шоу в эфир, а из-за того, как я выглядел по телевизору. В синей парке я выглядел толстым, а я им не являюсь. В ней я выглядел преступником, а я им не являюсь. Затем шоу перешло к длинному кадру, где я разговариваю с двумя полицейскими. Теперь мы могли видеть мою квартиру на заднем плане, так что не было смысла отрицать очевидное. “Ах да, это я”, - рискнула я. “Я заработал на этом кучу денег”, - и я кивнул вверх-вниз, как бы подтверждая свою ложь. Затем я повернулся к Элизабет и сказал: “Все, что я хочу сказать, это ”Я говорю, я говорю, я пытаюсь выглядеть так, будто я говорю". Она посмотрела на меня, затем снова на телевизор, и я понял, что она определила меня как кого-то опасного.

Этот момент был как точка опоры. Все в моей маленькой вселенной повернулось вокруг своей оси и перестроилось. Вот почему: Элизабет, которую я раньше видел только на ее территории, или через окно, или в своей голове, теперь, когда она переступила порог моей квартиры, стала реальным существом, которому требовалось место в шкафу. У меня даже не хватило места в шкафу для одежды, которая была на ней в данный момент. Я знала, что не смогу пользоваться одной ванной с восемнадцатью галлонами средства для придания жесткости волосам, и я начала понимать, насколько явно она не вписывается в мою жизнь. В то же время, когда она увидела меня по телевизору, на ее лице отразилось хорошо сдерживаемое отвращение. За эти несколько долгих секунд наши магнитные полюса поменялись местами, и она стала обычной, а я - печально известным.

Элизабет, должно быть, теперь рассматривала мою квартиру как приют на полпути, поскольку спросила меня, живут ли в этом здании наркоманы. Я сказал "нет" и довольно хорошо объяснил суть телешоу, хотя, когда я начал рассказывать об убийстве внизу, у нее началась икота, и она попросила воды. Я почувствовал небольшой прилив гордости, потому что вода из кухонного крана не была мутной или даже слегка коричневой. Зазвонил ее мобильный телефон, и она заговорила в него, трижды сказав “Да” и повесив трубку. Ее тон был таким, как будто человек на другом конце провода услышал напряжение в ее голосе и пытался выяснить ее затруднительное положение с помощью вопросов типа: “С тобой все в порядке?” “Ты в опасности?” и “Ты хочешь, чтобы я приехал за тобой?” Она вышла за дверь, а я посмотрел на нее со своего места у окна и почувствовал укол прежней тоски, без сомнения, вызванной тем, что я оказался в прежних обстоятельствах.

После того, как я увидел двух женщин бок о бок, Элизабет передо мной и Клариссу в моем воображении, мне в голову пришла мысль, которая потрясла меня: возможно ли было бы зачерпнуть мою любовь к Элизабет и выплеснуть ее на Клариссу? Эта мысль встревожила меня, потому что она наводила на мысль, что личности этих двух женщин не имели никакого отношения к узлу любви внутри меня. Это подразумевало, что, если я захочу, я могу перенести свое обожание на кого угодно или на предмет, который мне приглянется. Но моя следующая мысль заставила меня выпрямиться. Я знал, что если любовь на месте, она не расстается без огромных потрясений, без ужасных образов предательства, бесконтрольно вспыхивающих в сознании, без видений мрачного и безутешного "я", "я", находящегося в плену горя, которое вязко засело в сердце.

Но Кларисса облегчила мне принятие решения. Она отражала свет; Элизабет впитала это. Кларисса была лучом солнца; Элизабет была лунным пирогом. Так что теперь моя озабоченность Элизабет отошла на второй план, когда я обратил свой Циклопический взор на Клариссу. Да, я всегда буду так или иначе любить Элизабет, и однажды мы сможем снова увидеть друг друга. Но сейчас было слишком рано. Лучше позволить ей самой справиться со своей болью, со своими друзьями, по-своему. Но здесь была виновата Элизабет. Она разрушила все, что было между нами, совершив грубую оплошность: она встретила меня.

Еще долго после захода солнца мои мысли продолжали накапливаться, распространяться и разделяться. Каковы были мои шансы с Клариссой? Нет. Очевидно, что никаких. За девять месяцев визитов два раза в неделю она не вложила в мой язык ни одного слова, вызывающего романтический интерес. И не только это, она заговорила со мной тоном, которым разговаривают с психически больным: “И как у нас сегодня дела?”, что означает: “Как поживаешь ты и все эти психи внутри тебя?” По крайней мере, Кларисса знает, что я добрый. Но это не то прилагательное, которым хочется разбрасываться в отношении своего супруга: “Это мой муж. Он добрый”.

Несмотря на блестящие всплески благополучия, которые были вызваны идеей любить Клариссу, а не Элизабет, глубокой ночью я начал смотреть на себя, оценивать себя и свое состояние, оценивать жизнь, которую я вел до сих пор. Я не знал, что сделало меня таким. Я не знал, каким другим я мог бы быть. Я не знал, что было внутри меня и как я мог искупить то, что было там спрятано. Должен быть ключ, или человек, или вещь, или песня, или стихотворение, или вера, или старая пила, которые могли бы получить к нему доступ, но все они казались такими далекими, и после того, как я все больше и больше погружался в себя, я завершил вечер с этой безутешной мыслью: "Мало найдется желающих обрести спокойное сердце".

Посреди ночи я проснулся испуганный и весь в поту. Я вцепилась в одеяло, натянув его до самых губ, чтобы защититься от кровожадного существа, которое, без сомнения, скрывалось в комнате. Я лежала неподвижно на случай, если оно еще не знало, что я здесь. Я задержал дыхание для тишины, затем медленно выдохнул, не двигая грудной клеткой. В конце концов, эта техника овладела мной, и мне приходилось время от времени хватать ртом воздух. Но никто не убил меня той ночью, ни один нож не пронзил одеяло, ни одна рука не схватила меня за горло. Оглядываясь назад, я могу определить причину своей паники. Дело было в том, что в моем более раннем сократовском диалоге с самим собой о природе любви не было Сократа, который поддерживал бы мою логику. Был только я, качающийся между полюсами. Некому было поправить меня, и, следовательно, никакая мысль не обязательно подразумевала следующую, на самом деле мысль часто противоречила своей предшественнице. Я пытался внести ясность в свою запутанную логику, и это нарушило мое требовательное чувство порядка.

Два дня спустя я увидел мужчину в костюме и галстуке, стоявшего на тротуаре перед соседней квартирой. Он был тощим, как жердь, и на мгновение я могла бы оказаться в Сонной Лощине, если бы у этого человека не была голова, а не лошадь. Он покачивался слева направо, сканируя квартал в поисках номеров улиц. Он был весь из себя угловатый, когда наклонился вбок и посмотрел вверх, выгибаясь в талии, чтобы проверить адрес, который держал в руке. Этот зверинец из одного человека крался по тротуару, его шея двигалась по-совиному, когда он оглядывался вдаль и вблизи.

Когда он увидел адрес над лестницей моего дома, ему показалось, что он нашел то, что искал. Он взял себя в руки, поднялся по ступенькам и постучал в мою дверь.

“ Дэниел Кембридж? он позвал.

Я сосчитал до трех, затем открыл дверь.

“ Да? - Спросил я.

- Гюнтер Фриск из “Теппертон Пай”, - сказал он.

Мы сели в кресла и на диван; на этот раз с выключенным телевизором, так как я не хотела, чтобы в мою гостиную просочилось странное Криминальное шоу. Он спросил, смогу ли я прочитать свое эссе в Freedom College 4 марта в случае победы. “Я бы проверил свое расписание, - сказал я, - но я всегда могу кое-что передвинуть”.

“ Я должен задать вам несколько вопросов. Ваш возраст?

-Двадцатьдевять.

-Женат?

“Помолвлен”.

- Где вы работаете? - спросил я.

“Я тренирую боксеров”.

Он усмехнулся. - Бойцы или собаки?

Я сделал выбор. “Собаки”.

- У вас когда-нибудь были проблемы с законом?

“Нет”.

Мне было интересно, когда же он задаст мне вопрос, на который я не собираюсь лгать.

“Являетесь ли вы эксклюзивным автором своего эссе?”

“Да”. Я поразился своей способности отвечать правдиво с той же неприкрытой искренностью, которую я демонстрировал на пяти своих предыдущих выступлениях.

Он объяснил мне процесс судейства, заставил подписать документ, обещающий не подавать в суд, дал мне купон на замороженный пирог и ушел. Я наблюдал из окна, как он вернулся к своей машине, сел в нее и сел. Он взял с пассажирского сиденья блокнот, ошеломленно осмотрел его, а затем снова вытянул шею, глядя через лобовое стекло в сторону моей квартиры и обратно в блокнот. Я видел только, как комики делают двойные дубли, но это было в реальной жизни. Он вышел из машины, еще раз сверяя в блокноте номера улиц. Он поднялся по ступенькам, прошаркал перед моей квартирой и пару раз постучал. Я открыла дверь и увидела на его лице выражение недоумения, как будто он утром переобулся в туфли семнадцатого размера.

“ Извините, ” сказал он, заглядывая в свой блокнот. “ Я… Я... Ленни Бернс живет здесь?

Мы просто застыли, уставившись друг на друга. Слава Богу, мой окончательный ответ оправдал ту вечность, которая прошла, прежде чем я заговорил.

“Мертв”, - сказал я. “Мертв!” Мой голос повысился. “Мертв в двадцать восемь!” Я чуть не всхлипнула, опираясь на ту же силу веры, которую использовала, когда писала имя Ленни Бернса в эссе. Для пущего эффекта я откинулась на спинку дивана. Мог ли мой опыт работы в Криминальном сериале, подумал я, дать мне навыки Пачино?

В дверях стоял Гюнтер. “ О, простите, - сказал он. “ Мистер Бернс жил здесь?

“Он был двоюродным братом; моим троюродным братом со стороны моей мачехи, но мы были похожи на это. Вы не можете себе представить, как внезапно… все в здании полюбили его.” Моя искренняя вера в то, что я говорил, заставила меня задохнуться.

“Он тоже был финалистом"… как и ты, ” сказал Гюнтер.

“Боже мой, какая ирония!” - Воскликнула я. “ Мы вошли вместе. Ленни понравилась идея, что он может быть типичным, и как только он вбил это себе в голову, он захотел быть самым типичным. Он бы с удовольствием стал финалистом. Почему ты не мог приехать вчера, до того, как он скончался?”

В коридор вошла Филипа и услышала, как я причитаю внутри. Она увидела широко открытую дверь и расстроенную позу Гюнтера Фриска.

Она окликнула нас: “В чем дело?”

“Это Ленни”, - сказал Гюнтер, пытаясь быть полезным. “Ленни умер”.

Лицо Филипы было таким пустым, таким безразличным, что выражение ее лица можно было истолковать как внезапный, катастрофический, болезненный шок. Я встал и притянул ее к себе, уткнув ее лицо в свое плечо для удобства. Также, чтобы она не могла говорить. Я сказал Гюнтеру: “Ты не мог бы извинить нас?” Он пробормотал извинения, признавая, что, возможно, только что выболтал личную информацию, которую лучше было бы сообщить священнику. “Я свяжусь с тобой”, - сказал он, пятясь из моей квартиры.

Был погожий день в Южной Калифорнии, и свет лился в "Райт Эйд" через окна из листового стекла размером с грузовичок. Товары внутри переливались на свету, как миллион призм. Шоколадные батончики, разложенные, как клавиши органа, блестели в обертках из фольги. На рядах коробок с моющими средствами были изображены концентрические круги вибрирующего цвета. Крошечный ассортимент кастрюль и сковородок отражал удлиненные второстепенные изображения. Зеленые резиновые перчатки свисали с металлических полок, как у Дюшана, а за всем этим виднелись желтые волосы Зэнди, которые двигались, как солнце, восходящее и заходящее над горизонтом мазей.

Мне нужно было срочно сделать покупки в аптеке, и мне просто повезло, что я попала в нужную очередь, позволив Зэнди прислуживать мне. Я покупала шестнадцать гигиенических помад. Это не было принуждением; это было практично. Десять штук лежат в ящике стола, а остальные шесть я раскладываю по квартире для удобного доступа. Я протянул ей деньги, и она с таким же успехом могла называть меня по имени, поскольку упоминала все лекарства, отпускаемые по рецепту, которые я когда-либо принимал.

- Все еще принимаешь Индерал? - спросила она.

Некоторое время я пытался успокоить свое бешено колотящееся сердце; теперь я перестал. “Не очень”, - сказал я.

“Как тебе валиум?”

“У меня слегка закружилась голова”.

- Ты перестал принимать Прозак.

- Мне это больше не нужно.

- Питаешь слабость к гигиенической помаде, да?

Возможно, она выполняла задание по сбору данных, а возможно, флиртовала со мной. Я не мог сказать, что именно. Но для нее было глубоко интимным знать, какие наркотики текут по моим собственным венам. Если бы официантка задавала мне эти вопросы, я бы определенно счел это заигрыванием.

Вблизи Зэнди потерпела неудачу в области совершенства, что заставило ее понравиться мне еще больше. Кончик ее носа был перекошен, как будто кто-то набрал три. Однако ее кожа была такой влажной и свежей, что я не мог повернуться, чтобы уйти. Я взяла свой пакет с гигиеническими помадами, и она сказала: “Не забудь сдачу”, а потом добавила замечательную вещь: “Увидимся”. Мне пришлось задержаться там на секунду и принять ее, прежде чем я смог оторвать свои липкие ноги от пола.

Время приближалось к двум, и я гадал, появится ли Кларисса на этот раз. Не было никаких причин думать, что она этого не сделает, поскольку ранее на неделе она подсунула написанную от руки записку под дверь с искренними, но формальными извинениями, обещая, что мы продолжим работу на следующей неделе в наше обычное время. Я предположил, что это стандартное извинение, о котором рассказывается в главе 15 "Руководства психотерапевта": "Не разглашайте слишком много личной информации". Но идея о бесстрастном психиатре, крадущемся вверх по лестнице к пациенту и прячущем записку под дверным косяком, вероятно, не понравилась бы ни одному совету, который рассматривал бы подобные вещи. И все же Кларисса была всего лишь студенткой, и ей позволялось вести себя как студентке.

В пятницу в два часа — ровно в то время, когда секундная стрелка не дотянула до двенадцати, — Кларисса постучала, толкнув дверь, которую я нарочно оставил приоткрытой. Она сказала: “Мне очень жаль”. Кларисса была чемпионом по извинениям. “С тобой все в порядке?” - Ты в порядке? - спросил я, пытаясь найти информацию, которую я уже знал, но хотел, чтобы она рассказала мне. “О да”, — сказала она, - “Я не смогла найти ...” Она собиралась сказать “няню”, но потом поняла, что это откроет слишком многое, и она изменила середину предложения на "Я была занята и не могла до тебя дозвониться".

“ Хочешь чего-нибудь выпить? - Предложил я.

- У вас есть “Ред Булл”?

Red Bull - это мощный безалкогольный напиток с содержанием кофеина, который превращает взрослых мужчин в резонирующие вибрафоны. Выпивка "Ред Булла" производит на меня большее впечатление, чем бутылка скотча. Несколько лет назад после моего первого Red Bull, который также стал моим последним, я занял позицию стрелка на полу в гостиной, открыл колоду игральных карт и несколько раз сдавал себе покерные партии. Я подсчитал, что хорошие руки приходили пачками; что один фулл-хаус в тасовке подразумевает возможность большего количества фулл-хаусов. А паршивые руки в тасовке только создают возможность большего количества паршивых рук. Итак, Red Bull не пустили в мой дом только потому, что этот маленький эпизод длился девять часов. Просьба Клариссы о подпитке кофеином дала мне понять, что ей нужно взбодриться, если она собирается пережить мой сеанс.

“У меня нет никакого ”Ред Булла", но я знаю, кто мог бы", - сказал я.

Я извинился и пошел к Брайану и Филипе, несмотря на протесты Клариссы: “Ты не обязан”. Я заглянул в ее квартиру и увидел Брайана, растянувшегося на диване, с отвисшей челюстью, похожей на подъемный мост. У меня не хватило духу разбудить его. Я вернулся и увидел, что Кларисса устроилась в мягком кресле и смотрит в пол. На ней была строгая розовая блузка, которая придавала ей такой здоровый вид, как будто Норман Рокуэлл нарисовал картинку для пинапа. Румянец на щеках выдавал ее настоящий возраст. У ее лица были мягкие углы, один румянец переходил в другой, и это не говорило о той жесткости, которую она, должно быть, испытывала. Казалось, она была полна решимости оставаться невинной, держаться в стороне, даже несмотря на то, что жизнь мучительно тащила ее вперед. И все мои догадки подтвердились, потому что она посмотрела на меня и попыталась сказать: “А как ты?” Она задохнулась, но не смогла продолжить. Она снова опустила глаза, и я был загнан в угол. Я сел. О, этого было достаточно, чтобы я полюбил ее, потому что я был рядом с ней, понимал каждую секунду и страстно желал вмешаться. Мне даже не нужно было знать, что конкретно ее беспокоило, потому что для меня ее прерывающийся голос легко обозначал общее горе, которое витает в воздухе даже в самые счастливые дни жизни.

Кларисса не извинилась за свой срывающийся голос, что означало, что в эти несколько мгновений она была со мной откровенна. Ее извинения были способом сохранить дистанцию и формальность. Она повернулась к окну и приподнялась на несколько дюймов, чтобы видеть тротуар. Я знал, что скоро займу такое положение, что увижу, на что она смотрит. Казалось, все было в порядке, и она повернулась ко мне с пустым вздохом. “Иногда, - сказала она, - мне кажется, что я побывала на небесах, а потом вернулась на землю. Я видела, как все должно быть, и теперь я здесь, вижу, как все обстоит на самом деле. - Она снова огляделась.

Я встал, скрестил руки на груди и прислонился к стене. Я видела женщину с волосами цвета воронова крыла на улице, держащуюся за руку с мальчиком — тем самым мальчиком, с которым я видела ее в торговом центре, — и удивлялась, почему Кларисса, если у нее есть кто-то, кто присматривает за ее ребенком, заставляет их сопровождать ее на работе. Слушая Клариссу и наблюдая за бессюжетной драмой на улице, я заметил, как черный "Мерседес" повернул за угол и проехал мимо. Я обратил на это внимание, потому что это был второй раз, когда я видел его менее чем за минуту, и он был значительно ниже скорости. Когда он проезжал во второй раз, женщина с волосами цвета воронова крыла увидела его и сделала несколько шагов назад. Машина замедлила ход, остановилась, затем дала задний ход. Кларисса увидела, что я смотрю в окно, встала и испуганно повернулась ко мне. Теперь машина стояла на улице, небрежно развернувшись. Водитель вышел из машины и, оставив дверцу открытой, подошел к женщине и ребенку. Он был ухожен, как свежескошенный газон. Аккуратная бородка обрамляла его лицо; коротко подстриженные седые бакенбарды обрамляли его лысую голову. Его темный костюм был хорошего покроя и оттенялся ослепительно белой рубашкой. Я слышал, как он кричал и ругался. Он был туго взвинчен и быстро разматывался прямо у нас на глазах.

Произошла ужасная цепная реакция. Мужчина, похожий на Муссолини в костюме от Армани, усилил крик, превратил руку в клюв и начал тыкать в женщину, как разъяренный лебедь. Каждый удар сбивал ее с ног, но она защищалась сердитыми криками. Но мужчина потерял контроль и толкнул ее слишком сильно. Она отшатнулась, споткнувшись. Но она держала за руку мальчика, и когда она падала, он упал вместе с ней. С этим ударом цепная реакция стала бесконтрольной, проникнув в мою квартиру. Я почувствовал толчок, который повалил мальчика на землю, и испытал его ужас от шума и насилия. Я сбежал по ступенькам и побежал к месту происшествия, слыша, как Кларисса кричит и бежит за мной, слыша лай Тигра из окна Филипы. Я сделал три шага, когда началось легендарное замедленное движение паники, превратившее секунды в минуты. В эти моменты, когда время растягивалось, я задавался вопросом, почему я не могу сойти с бордюра, но лестница не представляет проблемы. Почему я не мог переименовать бордюр в ступеньку лестницы и продолжить свой путь? Почему я воспринимаю свет от лампы как величину, а не как градус? Потому что это было написано на лампочке, вот почему. Внезапно я понял, что является моим помощником: язык. Это был мой враг. Язык позволял мне упаковывать похожие сущности в разные коробки, разделять их и устанавливать свои табу. Я был у подножия лестницы, когда время взяло свое. Детский крик прервал мои мысли; хаотичные и сердитые голоса встряхнули меня. Я услышала, как у меня перехватило дыхание, когда я повернулась и направилась к лужайке.

Нападавший повысил свой голос до хрипоты, и я услышал, как он кричит: "Пизда, пизда, ты, пизда". Я несся по траве, когда он повернулся и схватил ребенка за руку, пытаясь поднять его, но я бросился между ними и накрыл мальчика, как брезентом. Мужчина попытался оттащить меня, но я сжала в кулаке потайной разбрызгиватель для газона, и пошевелиться было невозможно. Он начал пинать меня по ребрам. Пошел ты нахуй, сказал он.

Он разорвал на мне рубашку, пытаясь оторвать меня от мальчика, чьи крики усилились, проникли в квартиру Филипы и разбудили разъяренного супермена. Следующее, что я помнил, - бородача оторвало от меня и швырнуло к его машине. И я увидел Брайана, держащего его там, стоящего между мной и ним, в то время как Тайгер скрючился в нескольких футах от меня. У мужчины шла пена и он плевался, он выругался в адрес Клариссы и отдернулся от Брайана, который был вдвое больше его и в сто раз больше мужчины, и который продолжал угрожать ему, заставляя вернуться к своей машине. Прежде чем он отъехал, Брайан занес ногу и пнул дверцу "Мерседеса", которая, как я понял позже, вероятно, оставила вмятину стоимостью в три тысячи долларов.

Кларисса подхватила на руки своего мальчика, который завывал, как сирена. Она прижала его затылок к себе, и он медленно успокоился. Сцена затихла, и мы стояли там, изображая безмолвную картину, но любой, кто подошел бы к нам, понял бы, что только что произошло что-то ужасное. Кларисса подошла к тому месту, где я лежал на земле, свернувшись калачиком, и спросила, все ли со мной в порядке. Я сказал "да". Она указала на женщину с волосами цвета воронова крыла и сказала, что это моя сестра Лоррейн, а я сказал, что это Брайан. И Брайан стоял там, как БальзакРодена. Он огляделся. “Все в порядке?” Да, мы все сказали. Затем Кларисса подтолкнула ребенка вперед и сказала: “Это Тедди”. Тедди поднял руку, растопырив пальцы и показав мне перепачканную травой ладонь. Моя рубашка была разорвана, и Кларисса коснулась моих обнаженных ребер. “Ой”, - сказал я. И я был доволен, что выбрал идеальное слово для данного случая.

Убедившись, что Муссолини ушел и не видит места нашего назначения, мы, пятеро солдат, поднялись в мою квартиру. Брайан взял на себя ответственность, и я спросил, есть ли у него Red Bull, и да, у него был. Потом я задумался, не совершил ли я ошибку; я забеспокоился, что Клариссе может быть опасно заводить Ред Булла сейчас, когда она больше всего склонна зарядить ружье и пристрелить нападавшего на ее ребенка. Я решил приставить к ней охрану от преступности. Если когда-либо и был подходящий момент для моего напитка с добавлением пырея, то именно сейчас, но я уже давно решил, что пунш с добавлением специй - плохая идея, граничащая с аморальностью. Как бы то ни было, я нервничал из-за химического столкновения верхнего и нижнего компонентов и задавался вопросом, может ли эта комбинация вызвать небольшой взрыв прямо в банке.

Тедди ползал по моей квартире на четвереньках, время от времени вставая на две ноги и перебирая руками по подоконнику. Брайан стоял как часовой и задавал вопросы типа “Кто был этот парень?” на которые так и не получил ответа. Но я знала, кем он был: злым, неуправляемым тираном, преследуемым воображаемым пренебрежением, решающим во всем, отцом Тедди, бывшим мужем Клариссы. Этот брак не мог продлиться долго, поскольку она молода, мальчик - младенец, а муж слишком жесток, чтобы быть с ней долгое время. Я предположил, что Кларисса ушла бы, когда впервые проявилась его чудовищная жилка, и что у него не было причин скрывать это, когда он овладел ею.

Сестра Клариссы, которая, очевидно, прилетела откуда-то, чтобы стоять на страже у Тедди, пока не минует кризис, была больше всех расстроена из-за Муссолини, а также была самой рассудительной, рассказывая Клариссе обо всех его худших качествах и перечисляя все законные и практические способы запугать его. “Кларисса, я знаю, ты не можешь ненавидеть его, потому что он отец твоего ребенка, поэтому я буду ненавидеть его за тебя”, - сказала она.

Кларисса едва заметно вздрогнула, и я наблюдал, как она сдерживается. Она взяла себя в руки, делая то, что должна была делать как мать: думать, как она могла бы защитить Тедди. Размышляя, она оглядывала комнату, на мгновение задерживаясь в каждой позе, прежде чем повернуть голову или корпус. Когда у нее возникали идеи, она реагировала на них физически. Она качала головой; она выражала тревогу; ее губы поджимались. Наконец, она прошептала: “Я не могу пойти домой. Куда я могу пойти?”

- Ты можешь остаться со мной, - сказала Лоррейн.

“ Нет, нет, ” сказала Кларисса. - Он знает, где ваш отель.

Я сказал: “Вы могли бы остаться здесь на ночь. Все вы”. Они посмотрели друг на друга и поняли, что это хорошая идея.

Прошло несколько часов. Брайан спрятал машину Клариссы за зданием и припарковал ее на стоянке Филипы; если Муссолини проедет мимо позже и увидит ее машину на улице, он будет ломиться в каждую дверь по соседству, пытаясь найти ее. Лоррейн и Кларисса собирались спать в моей постели, а Тедди - между ними. Я буду спать на диване. Филипа принесла пакет жареных цыплят - пожертвование. Тайгер понюхал это и одарил меня идиотской улыбкой предвкушения. Я предложила ему ножку и в последнюю секунду попыталась заменить ее собачьим бисквитом, но его было не одурачить, даже после того, как я намазала ее куриным жиром. Я превратила диван в кровать, позаимствовав одеяло у Тайгера, которое было покрыто широкой полосой собачьей шерсти.

Когда начало смеркаться, я начал беспокоиться. Когда Кларисса ложилась спать, она, естественно, выключала свет в моей спальне, что мешало мне выключать свет в гостиной, а это означало, что я буду спать при мощности 1125 Вт. Позже вечером я заметил, что она оставила включенным ночник, что означало, что я могу включить пятнадцативаттную лампу. Но это было все. Я пытался заснуть в стране полуночного солнца. Я повернулась лицом вниз и зарылась головой в подушки. После беспокойных двадцати минут притворства я услышала скрип двери, а затем шаги в мою сторону. Рука Клариссы коснулась моего плеча, и я обернулся.

- Я просто хотел сказать тебе спасибо.

“ О, ” сказал я. - Я ничего не делал.

“Дэниел, я лежала в постели, думая обо всем этом, и поняла, что больше не смогу лечить тебя. Тебе не подобает знать все это обо мне. Мне придется попросить их направить вас к кому-нибудь другому.

“ Действуют ли те же правила, даже если ты всего лишь стажер? - С надеждой спросил я.

“Даже больше. Я должна проявлять уважение к тому, как все делается”, - сказала она. “С моей стороны было бы серьезно не сообщать об этом”.

Кларисса была Матерью Терезой из-за моей проказы. Она наклонилась ко мне. Я видел, как ее губы приоткрылись и закрылись; я слышал ее дыхание между словами. Вблизи ее голос изменился. Более низкий, звучный, как ветер, пробегающий по крышке бутылки. Вблизи ее красота утроилась. Ее волосы упали вперед и отбросили резкий свет на ее лицо в более мягкие тени. Ее рука томно лежала на диване ладонью вверх, как будто она не была частью ее самой, а бледная сторона запястья была потерянной и бледной, тоскующей по солнцу.

- Спасибо, что позволили нам остаться здесь. Завтра мы поищем другое место.

“Ты можешь оставаться здесь столько, сколько тебе нужно”, - сказал я.

“ Возможно, нам придется остаться здесь завтра. Я позвонила его сестре. Она сказала мне, что он должен вернуться в Бостон в субботу. Если он уйдет, с нами все будет в порядке.

Кларисса сжала мой локоть и встала. - Хочешь, я выключу свет? - спросила она.

“Нет, ” сказал я, “я хочу почитать”. Поблизости не было ни одной книги, а я никогда не рассказывал ей о своих потребностях в мощности, поэтому она огляделась, на мгновение озадаченная. Но это было такое крошечное замешательство в конце "судного дня", что едва ли имело значение. Она отступила в спальню, оставив дверь приоткрытой.

Когда полночь приблизилась к нам, посторонние звуки телевизоров и автомобилей, шаги и отдаленные голоса сами собой выплели из ночи. Я закрыл глаза. Свет больше не беспокоил меня. Я подумала о двух женщинах в моей постели и о защитном сэндвиче, который они приготовили и который удерживал Тедди на месте. Мое тело скрутилось и напряглось, как будто меня стянули шнурком. У меня перехватило дыхание. Я представила, как накрываю Тедди одеялом, но я наблюдала сверху, точно так же, как Кларисса наблюдала за собой с небес. Удары, предназначенные Тедди, принимались и поглощались моим телом. Было что-то в том, что я вмешался именно в момент разбитого сердца, что вызвало усиливающуюся меланхолию, и я несколько раз икнул, всхлипнув. Затем я увидел себя мальчиком, слышащим и ощущающим удары над головой, и почему я, свернувшись калачиком на диване, сжимая в руках подушку, сказал вслух: “Прости, прости меня”?

Ночью я услышал несколько негромких восклицаний, несколько топающих шагов, и я думаю, что у всех нас был беспокойный сон. Однако к 5:00 утра ничто не шевелилось, кроме моих глазных яблок, которые радовались тому, что у есть свежий потолок для препарирования. Наконец-то в Санта-Монике воцарилась Тишина, которая привела мой разум в состояние, противоположное дзенскому. Вместо того, чтобы моя голова была пуста от мыслей, каждая щель была переполнена фактами, цифрами, откровениями, связями и продуктами. После того, как я выяснил, или, точнее, продемонстрировал, как полосатая зубная паста Aquafresh набивается в тюбик еще на заводе, я создал новый магический квадрат:

Бабушка

Филипа

Брайан

Лоррейн

?

Ритуальная помощь

Тедди

Зэнди

Клариссе

Я погрузился в созерцание площади, этой картинки моей нынешней жизни, когда один из ее компонентов, Тедди, со скрипом открыл дверь моей спальни и прополз несколько футов в гостиную, остановившись на четвереньках. Компонент посмотрел на меня и ухмыльнулся. Затем он сделал неожиданный финт вправо, но ушел влево, затем подтянулся и прислонился к стене, отводя от меня взгляд лишь на необходимые секунды. Он повернулся и прижал ладони к стене, а затем обошел комнату по кругу, пока не добрался до дивана, на котором я так усердно пыталась заснуть. Он шлепнулся на спину и протянул ко мне руки, что, как я предположил, было своего рода сигналом к тому, чтобы я поднял его, что я и сделал. Я посадил его к себе на грудь, где он с довольным видом просидел около минуты, и сказал кое-что, в чем намеренно было много букв б, так как я подумал, что буква б могла бы позабавить годовалого ребенка. Я начал с реальных слов — детка, буби, бимбо, — а затем выродился в бессмысленные звуки: бобо, бубах, бибоу. Выражение его лица варьировалось от сосредоточенности до неудовольствия, счастья, замешательства и огорчения, хотя, насколько я мог судить, не было абсолютно ничего, из-за чего можно было бы испытывать неудовольствие, счастье, замешательство или огорчение. За исключением буквы b.

Я положила руку ему на живот, чтобы пощекотать, и обнаружила, что моя ладонь охватывает всю его грудную клетку. Я подхватил его и поднял над головой, балансируя в воздухе на своей негнущейся правой руке, что, казалось, ему понравилось. Я покрутил его из стороны в сторону, он раскинул руки и на несколько мгновений стал похож на самолет на палке. Эта имитация полета, казалось, доставила ему огромное удовольствие, и его мать, которая, должно быть, почувствовала, что ее мальчик пропал, спросила у меня через плечо: “Ты летаешь, Тедди? Ты летаешь по воздуху?”

Утром они ускользнули, как караван, покидающий оазис, и возвращение к тишине выбило меня из колеи.

Следующие несколько дней прошли в застое. Я был огорчен мыслью, что мои регулярные визиты Клариссы закончились. Я задавался вопросом, как мне заполнить эти два часа, которые превратились в двойные звезды, вокруг которых вращалась моя неделя. Я также беспокоился за Клариссу, которая не связывалась со мной несколько дней. Я задавался вопросом, не подвергся ли я остракизму из группы за того, что представлял собой ужасное воспоминание. Но в день и почти в час моего обычного визита я увидел, как Кларисса переходит улицу с Тедди, неся его под мышкой, как мешок с навозом. В другой руке она держала матерчатую сумку, набитую детскими принадлежностями, которые расцвели и торчали из нее сверху.

Я открыл дверь и начал произносить h в приветствии, но она прервала меня: “Могу я попросить тебя об одолжении?” В просьбе прозвучало такое раздражение, что я забеспокоился, не израсходовала ли она весь запас раздражения, который мог понадобиться ей в каком-нибудь другом случае. “Не могла бы ты присмотреть за Тедди пару часов?” Не говоря ни слова, я спустился по лестнице и забрал у нее мальчика. Тогда я понял, почему она несла его, как мешок с навозом. “Его нужно переодеть”, - сказала она. И как, подумал я. Войдя в мою квартиру, Кларисса добавила: “Я сейчас переодену его, и это должно его удержать”. Кларисса, которая явно была начеку, поспешила сменить подгузник, указала на несколько игрушек, которыми нужно было помахать перед ним, дала мне бутылочку яблочного сока, записала номер своего мобильного телефона, попыталась объяснить, что у нее неотложная ситуация, сказала, что вернется через два часа, добавила, что Лоррейн вернулась в Торонто, поцеловала Тедди на прощание, обняла меня на прощание и ушла.

Таким образом, я превратилась из пациентки Клариссы в няню ее сына.

Мы с Тедди сели на пол, и я высыпал содержимое пакета, в который входил набор деревянных кубиков из двенадцати букв. Эти кубики были для нас идеальным развлечением, потому что, в то время как Тедди был очарован их формой, весом и звуком, когда они складывались вместе, я была очарована гласными и согласными, рельефно выгравированными на их гранях. Подобрать слова с таким выбором было непросто. Слишком много C, B, G, X и Y, и недостаточно A, E и I. Поэтому, пока он изо всех сил старался собрать их воедино, я изо всех сил старался упорядочить их связно. Что бы я ни делала, Тедди разрушал их; когда он опрокидывал их, я восстанавливала их заново, а когда он складывал их как попало, я переставляла их логически. Прошло два часа, и когда Кларисса вернулась, она застала нас посреди зала, застывших как вкопанные.

Два дня спустя я согласился присмотреть за Тедди с четырех до шести, и она предложила платить мне пять долларов в час, от чего я отказался.

Иногда я развлекаю себя, представляя заголовки, которые возвещали бы об обычных событиях моего дня. “Дэниел Пекан Кембридж покупает карманную расческу самого лучшего качества”. “Мужчина из Санта-Моники меняет обувь в середине дня”. Я представляю себе эти заголовки высотой в два дюйма и представляю граждан, стоящих на углах улиц и читающих их с озадаченным выражением лица. Но заголовок, который сейчас вертелся у меня в голове, был подсказан письмом из "Теппертоновских пирогов", которое я зажал между ошеломленным большим и сбитым с толку указательным пальцами: “Сумасшедший выбран самым среднестатистическим американцем”. Письмо начиналось словами “Поздравляю!” и в нем говорилось, что я выиграла конкурс эссе "Теппертоновские пироги". Далее описывались мои обязанности счастливого победителя. Я должен был пройти вместе с занявшими второе место в небольшом параде по Фридом-лейн в кампусе Фридом-колледжа. Затем мы входили во Фридом-холл, выходили на сцену и читали вслух наши эссе, после чего мне вручали чек на пять тысяч долларов.

Я начал немного нервничать из-за частого повторения в письме слова Свобода. Это могло бы быть примером маленькой истины, которую я открыл за свои скудные тридцать пять лет жизни: чем чаще повторяется слово, тем меньше вероятность того, что оно применимо. Сделка, только, честность - это лишь некоторые из них, но здесь слово Свобода стало пахнуть, как трусы тедди. Но что это изменило? Я не политик — в колледже я голосовал за президента Соединенных Штатов. Он быстро проиграл, и я не хотел снова сглазить своего кандидата, проголосовав за него. Но какой бы ни была политическая подноготная Freedom College, я собирался заработать пять тысяч долларов за чтение эссе вслух.

На той неделе я практиковался в чтении своего эссе, попросив Филипу прослушать несколько пробных заездов и потренировать меня. Ее вклад оказался гораздо большим, чем просто несколько советов. Филипа увидела в этом возможность показать кому-то, любому, насколько сложным может быть самое простое выступление. Она рассказывала анекдоты, злилась, делала мне комплименты, дулась, кричала “Да!” и вообще заходила слишком далеко. Ее целью было внушить кому-нибудь, кому угодно, в основном самой себе, насколько сложна ее работа, что никто вроде меня не нуждается в профессиональном руководстве. Она почти убедила и меня, пока я не понял, что мне намного лучше, когда ее нет в комнате.

Наступила пятница, и Кларисса отвезла Тедди с теплой благодарностью и пачкой вкусностей. Она обняла меня, что я с трудом истолковала. На высшем уровне это могло быть символическим актом, свидетельствующим о ее растущей любви ко мне; на худшем - ну, худшего и не было, потому что на самом низком уровне это было символом доверия, которое она оказала мне как временному опекуну своего ребенка. Когда она ушла, Тедди разрыдался, и я поднес его к окну, чтобы он мог ее видеть. Я не уверена, что это была хорошая идея, потому что, какой бы оборот я ни пыталась ей придать, он все равно смотрел на уходящую мать. Оставшись наедине с Тедди, я начал игру на отвлечение внимания. Целью игры было сосредоточить Тедди на чем-то, что ему нравилось, и отвлечь его от того, что ему не нравилось. В тот день я открыл закон, который гласит, что для каждого Фокуса внимания существует равное и противоположное Отвлечение и что они разделяются на равные единицы времени. Пять минут сосредоточенности означали, что где-то в конце очереди ждали пять минут Отвлечения внимания.

В течение первого часа я исчерпал свой репертуар забавных рожиц и сопровождающих их бессмысленных звуков. Я поднял каждый уникальный предмет в своей квартире. Я усадил его на свое подлокотное сиденье и провел по каждому шкафу, шнуру на окне и тумбочке. Мы складывали и переставляли эти жалкие деревянные блоки. В отчаянии я решил отвести его в Rite Aid, где, как я помнил, был небольшой выбор детских игрушек, и я надеялся, что Тедди, сам мужчина, укажет, какие именно из них положат конец его разочарованию.

До рассвета оставалось около часа, и я повел его по своей улице к первым встречным проездам моего обычного маршрута. На мгновение я забеспокоился о том, чтобы не столкнуться с ним посреди улицы, но решил, что дополнительная осторожность при взгляде в обе стороны облегчит мою душевную боль. И вот Тедди стал первым человеком, который когда-либо сопровождал меня на пути к Rite Aid. У него, конечно, не было ни вопросов, ни насмешливых взглядов, ни отступлений, указывающих на то, что он считал меня чокнутой, и я чувствовала себя почти так, словно жульничаю: мне казалось, что если человек сумасшедший, несправедливо привлекать к этому кого-то, кто не понимает концепции. Если, как говорится в книгах, мои привычки существуют для того, чтобы держать демонов на расстоянии, какой смысл демонстрировать их перед кем-то, кто явно демоном не был? Кто, на самом деле, был столь явной противоположностью демона?

Наступили сумерки, и интерьер Rite Aid был залит собственным великолепным белым светом, который демократично насыщал каждый уголок магазина. Свет отражался от полированных полов и рекламных щитов так равномерно, что ни на чем не было тени. Я держала Тедди за руку и вела его по проходам, направляясь к отделу игрушек. Мы прошли мимо витрины с крекерами, которая привела его в восторг, и потребовалось немало усилий, чтобы отвлечь его от этих слоновьих красных коробок с оранжевыми кругами и синей каймой. Пока я уговаривала его кивками головы и громкими обещаниями удовольствий, которые ожидали нас сразу за проходом, я заметила, что Зэнди смотрит прямо на нас со своего высокого места в Аптеке. Она ничего не сделала, в том числе не отвела взгляд. Клиент обратился с вопросом. Она повернулась к нему, и в ту секунду, которая потребовалась, чтобы переключить ее внимание, она снова повернула лицо ко мне и издала тихий, счастливый смешок.

Теперь я посадила Тедди перед висячей витриной с играми, и я не только все ему показала, но и представила каждого потенциального покупателя так, словно это была диадема на бархатной подушке. И он, как властелин, рассматривающий очередную рабыню, отверг все. Он продолжал оглядываться и мяукать и, не имея возможности указать, раскрыл ладонь пятью пальцами, указывающими пять разных направлений. Каким-то образом, и я не уверен, что здесь не была задействована телепатия, он вернул нас к крекерам. Это был его выбор, и я увидел, что он был удачным, потому что то, что было внутри, было текстурным, поддающимся измельчению и, наконец, съедобным.

Когда мы вышли из аптеки, была уже ночь. Мы с Тедди поиграли в моторную лодку и двинулись в темноту. Ярко освещенный "Райт Эйд" остался позади, как ресторан на берегу озера. Мы шли по тротуарам и подъездным дорожкам, мимо жилых домов и припаркованных машин, время от времени слыша шум вертолетов. Я держала Тедди в одной руке, а крекеры - в другой. Мы подошли к высокой живой изгороди с восково-зелеными листьями, тянувшейся по всей длине углового участка. Ночь была росистой, но не холодной, и с нами была тишина, которая сопровождала нас. Тедди вытянул руку, чтобы его ладонь могла коснуться живой изгороди. Он позволил листьям коснуться его ладони. Он наблюдал и слушал, и иногда хватал веточку и держал ее, чтобы почувствовать, как ее вырывают у него из руки, когда я подталкивал его вперед. Вскоре он установил последовательность ощупывания, хватания, а затем потери листа. Я посадила его к себе на руку, чтобы он мог дальше высовываться, а затем замедлила шаг, чтобы приспособиться к его игре и продлить восторг. Я дошел до конца квартала, и это было похоже на пробуждение ото сна.

Кларисса пришла ровно в шесть и обнаружила нас с Тедди за кухонным столом перед двумя дюжинами нарезанных соленых крекеров. Коробка была порвана и погнута, а обертки разбросаны по столу и полу. Беспорядок был бы высшего порядка, если бы не то, что в ней не было ничего мокрого. Мы оформили перевод, и она предложила помочь мне прибраться, но я прогнал ее, зная, что у нее есть дела поважнее. У двери она сказала: “Кстати, он вернулся в Бостон и успокоился. Он даже прислал мне чек в службу поддержки”. Этот небольшой комментарий заставил меня всю ночь думать об искуплении, о том, что можно исправить, что можно простить, о том, означал ли обязательный чек Муссолини, что я должен забыть о полученной взбучке. Я решила, что ответ узнаю только тогда, когда увижу его снова и смогу засвидетельствовать свою собственную реакцию на предложение покаяться.

День выступления в Freedom College угрожающе приближался, и Филипа продолжала репетировать со мной, хотя я делал все, что мог, чтобы показать ей, что меня тошнит от звука собственного голоса и утомляет ее неустанная доводка меня. Однажды я выступал перед Брайаном — первым посторонним человеком, который меня услышал, — и он сделал мне такой щедрый комплимент, что я почувствовал себя трехлетним ребенком, которому только что приклеили на холодильник его первый рисунок. Затем Брайан предложил отвезти меня в Анахайм в день вручения премии, и я согласился, радуясь тому, что среди зрителей у меня будет знакомое лицо. Позже я поняла, что не планировала попасть на это мероприятие, и Брайан был моей единственной реальной возможностью. Он сказал, что мы выедем в 8:30 утра. Чтобы добраться до Анахайма, потребуется полтора часа. Прогулка за Свободу начинается в одиннадцать, а выступления начинаются в полдень, чтобы закончиться к часу дня. Брайан достал всю эту информацию из Интернета и распечатал ее для меня, что он с гордостью назвал демонстрацией своих растущих компьютерных навыков.

Вечером перед своим выступлением я аккуратно поставил свой будильник на 7:00 утра Я дважды проверил его, переведя время на двенадцать часов вперед, просто чтобы убедиться, что он сработал. Затем я минут десять ломал голову над тем, правильно ли я перевел часы, и мне пришлось переделать всю операцию, чтобы убедиться, что светодиод показывает время вечера, а не утра Я тщательно подобрал свой гардероб, выбрав коричневые туфли, брюки цвета хаки, синюю спортивную куртку и свежевыстиранную белую рубашку, которую я старался не доставать из защитного перламутрового пакета, чтобы на нее ночью не попал волосок или темная нитка. Я положила несколько дюймов между своим выбором и остальной одеждой для быстрого доступа. Вечером я приняла душ, хотя полностью намеревалась снова принять душ утром. Это была мера предосторожности на случай, если что-то пойдет не так с сигнализацией и мне придется спешить, но это также было частью моей потребности быть безупречно чистым перед чтением. Два душа с интервалом менее восьми часов заставили бы меня блестеть и скрипеть на ощупь. Моя спортивная куртка, четырнадцатилетней давности синий блейзер из полиэстера, никогда не знала ни единой морщинки и резко контрастировала с моими брюками цвета хаки. Мой наряд был бы гладким, синим и синтетическим сверху, шуршащим, коричневым и органическим снизу. Я знала, что в идеальном мире моды верх и низ должны быть одинаковыми: либо гладко-голубыми и синтетическими, либо морщинисто-коричневыми и органическими. Я удивлялся, что, подобно сое и тальку, эти две противоположности сочетаются на одном теле.

В эти часы я совершал переход из своего несовершенного повседневного мира, где непредсказуемое поджидало за каждым углом, в целеустремленное существование, где все непредвиденные обстоятельства предвидятся и к ним готовятся. Я разложила расческу, зубную пасту, носки, мыло и мочалку. Я вытерла зеркало на аптечке, чтобы не видеть на нем ничего, что, как я подумала, было на мне. Это было важно, потому что я хотел, чтобы абсолютно ничто не мешало моему единственному и прямому выходу на трибуну и ничто не отвлекало меня в течение четырех с половиной часов, которые пройдут между пробуждением и выступлением.

Зная, что, вероятно, буду слишком нервничать, чтобы заснуть вовремя, я легла спать в половине девятого вместо моего обычного десяти тридцати, потратив лишние два часа на то, чтобы поерзать и успокоиться. Я лежал по центру кровати, намереваясь проспать лицом к потолку всю ночь, не ворочаясь, не царапаясь и не производя шума.

Я потянулась к универсальному выключателю, который теперь, когда я стояла в центре кровати, находился вне досягаемости на прикроватном столике. Мне пришлось изогнуться всем телом, чтобы выключить свет. И вот я здесь, в идеальной симметрии. Белые простыни были хрустящими и свежевыстиранными. С прошлой ночи не было никаких остатков тела, которые могли бы заразить меня после душа. Я прокрутил в голове свою речь, и как только я это сделал, я позволил себе поздравить себя. Я был, сказал я себе, самым средним американцем. Самым средним, самым заурядным. Я стал таким исключительно благодаря своим собственным усилиям, и преуспел не только один раз, но и дважды, написав два разных эссе. Мне не терпелось рассказать об этом бабушке, и я спросила себя, почему я до сих пор не написала ей с замечательной новостью. Конечно, это было потому, что я хотела подождать, пока у меня на руках не окажется награда, прежде чем хвастаться ею. Это техасский обычай.

Утром я лежал лишь слегка перекошенный. Верхняя простыня и одеяло почти не сдвинулись. Должно быть, я спал в жесткой горизонтальной версии “Тен-хижины!”, которой гордился бы Паттон. Был момент пустоты, прежде чем я вспомнила, что было сегодня, но когда я вспомнила, мое напряжение возросло, и последовавший за этим выброс адреналина прочистил носовые пазухи.

Первое, что я сделал, это сел на край кровати и повторил свою речь. Затем я встал и произнес ее снова, на этот раз добавив несколько запланированных жестов. Удовлетворенная, я вылезла из пижамы, сложила ее в ящик комода и надела халат, чтобы пройти семьдесят два дюйма до ванной. Я сняла халат и повесила его на дверь. Я включила душ и подождала пятнадцать секунд, пока он привыкнет. Ступив под воду, я позволила ей поглотить меня и была переполнена удовольствием. Когда мой бред прошел, я намылила и отскребла свое и без того чистое тело.

После душа каждое мое действие было обдуманным, как шахматный ход. Вытираюсь полотенцем, сворачиваю, развешиваю, все проходит гладко, вплоть до волос. Я решила не расчесывать их, а расчесать один раз, затем встряхнуть, чтобы они высохли и образовали комочки. Я делал это тысячу раз, но сегодня это не имело того небрежного вида, который приобретал практически после каждого второго покачивания головой в моей жизни. Тем не менее, я мысленно подготовила себя к этой неопределенности. Если я должна была укладывать волосы, покачивая головой, я должна была принять результат этого покачивания. И хотя я могла бы взять кисточку и довести рисунок до совершенства, я этого не сделала.

Брайан появился ровно в половине девятого, и это было даже хорошо, потому что к тому времени я неподвижно простояла у двери двадцать две минуты, в основном для борьбы с морщинами. Мы с ним были одеты почти одинаково, за исключением галстука. Синий верх, коричневый низ, единственная разница в нашей одежде заключалась в дизайнерской эксцентричности. На воротнике моей белой рубашки была прострочка, у его - нет. Мое пальто было из полиэстера, его - из шерсти, хотя у них обоих был одинаковый блеск.

“ Без галстука? - спросил он.

- А должен ли я? - Спросил я.

“Думаю, да”, - сказал он.

Я подошел к шкафу и достал свой единственный галстук. Галстук был таким отвратительным, таким старым, таким широким, таким неподходящим, таким толстым, таким в пятнах, что Брайан заставил меня надеть его. “Пошли, приятель”, - сказал он, и мы тронулись в путь. “Получил свое эссе?” - спросил он. “Да, и дополнительный набор от Kinko's, на всякий случай”. Я сложил свою речь вдоль и положил ее в нагрудный карман. Из-за этого из-за лацкана моего пиджака выглядывал крошечный уголок белой бумаги, который я нервно заправляла обратно каждые три минуты до конца дня.

Брайан заглушил двигатель машины на подъездной дорожке, что облегчило мне въезд, так как мне не пришлось перешагивать через бордюр. Я повесил свое пальто на вешалку и повесил его на крючок на заднем сиденье. Он назначил меня вторым пилотом, дав мне указания и сказав: “Мы поедем с 10 по 5 до поворота на Диснейленд, затем налево по Оринджвуд. Мы сэкономим немного времени, потому что тогда мы выедем из Диснейленда и окажемся вне пробок. ” Он выехал задним ходом с подъездной дорожки, сказав мне пристегнуться, но я действительно не могла. Это рассекло бы мне грудь и оставило широкий отпечаток на накрахмаленной белой рубашке. Мы завернули за угол на Седьмую улицу, и я напряг ноги и уперся ими в половицу, подняв зад в воздух. Это удерживало меня в положении лежа, и мои плечи были единственной частью тела, которая касалась сиденья автомобиля. Я не был уверен, делал ли я это, чтобы предотвратить появление морщин или чтобы не впасть в кому. Ответ пришел позже, когда мои ноги устали, и я медленно опустился в сидячее положение, и ничего не произошло: я не взорвался, не потерял сознание и не умер. Но я по-прежнему остро осознавал, что мои брюки цвета хаки скоро покроются жесткими складками на ширинке спереди.

Теперь мы были на автостраде, и я направил вентиляционное отверстие кондиционера на свои брюки, думая, что это может послужить пароваркой. Наконец, я сказал Брайану: “Ты не возражаешь, если я немного приспущу штаны?” “А?” - сказал он. “Если бы я мог немного приспустить штаны, я не думаю, что они так помялись”. “Конечно”, - сказал он, оставив меня гадать, никогда ли Брайана что-нибудь беспокоило.

Я расстегнул ремень и спустил брюки до бедер. Я съежилась на своем сиденье, так что мои штанины раздулись, чтобы они тоже не помялись. Я направила вентиляционное отверстие на свою рубашку, которая раздувалась, как парус, предотвращая еще большее смятие. Удовлетворенный, я повернулся к Брайану и сказал: “Я действительно ценю, что ты взял меня с собой”.

Учитывая, что он был за рулем, Брайан смотрел на меня опасно долго, но на его лице абсолютно ничего не отразилось. Даже когда он избивал Муссолини, его лицо никогда не менялось от блеска горы Рашмор.

Мы немного посмеялись, когда ехали по автостраде Санта-Ана. Небольшие промышленные кварталы выстроились вдоль подъездных путей, и Брайан указал на заводскую вывеску, которая невинно гласила: "ШУРУП ДЛЯ ЛЮБЫХ ЦЕЛЕЙ". Ему это показалось забавным, а поскольку понравилось ему, понравилось и мне. Когда мы подъехали к Диснейленду, движение усилилось, и Брайан сказал, что не волнуйся, потому что прямо здесь мы поедем в другую сторону. Все остальные машины на дороге были внедорожниками, а зеленый "Линкольн" Брайана ехал так низко, что мы были похожи на "Мерримак" в море океанских лайнеров.

Брайан был прав. Все поворачивали на запад, в сторону Диснейленда, когда мы поворачивали на восток, что означало, что мы избежали ужасного ожидания на съезде с автострады. Мы оказались на широко открытой четырехполосной улице, которая вела к нескольким невысоким холмам, а позади нас возвышался Маттерхорн. Я сверился с указаниями, и вскоре мы въехали на то, что я бы назвал парковкой для богатых. Там были широкие полосы для доступа, и каждое третье место было отделено от следующего заросшими травой островками. Деревья стояли рядами, делая все это похожим на автомобильную аллею. Вдалеке, на холме, стоял — или сидел — Колледж Свободы, о чем свидетельствовала позолоченная вывеска, со вкусом выгравированная на большой дубовой доске. Нижняя строка надписи гласила: "ФИНАНСИРУЕТСЯ ИЗ ЧАСТНЫХ ИСТОЧНИКОВ.

В одном конце парковки стояла открытая палатка с плакатом, рекламирующим пироги Теппертона и что-то о Дне Воли. Вокруг толпилось человек двадцать или около того; там были столики, за которыми студенты регистрировали посетителей, а также несколько леди и джентльменов официального вида в блейзерах, включая моего контактного с Теппертоном, Гюнтера Фриска. Гюнтер был одет в клетчатый костюм, причем клетка была достаточно тонкой, чтобы он не выглядел нелепо. Его тело было настолько неуместно само по себе, что казалось, будто он был создан тремя разными богами, у каждого из которых был свой план развития человечества. “Должно быть, это то место, куда мы должны ехать”, - сказал Брайан и заглушил двигатель. Я как можно плотнее накинул рубашку поверх нижнего белья, а затем осторожно подтянул брюки и застегнул их поверх рубашки. Я встал ничком, открыл дверцу машины и поставил ноги на асфальт, стараясь как можно меньше сгибаться. Я снял с вешалки свое пальто и накинул его на плечи, засовывая торчащие банкноты обратно в карман пальто. Я оглядел себя и был глубоко доволен тем, что мои ширинки почти не пострадали от морщин. На самом деле, я выглядел почти так же бодро, как и тогда, когда выходил из своей квартиры в Санта-Монике.

Гюнтер Фриск заметил нас и вылетел из толпы, как будто его запустили. “Ю-ху… сюда, сюда! ” кричал он, размахивая руками. Мы направились к палатке, но стоянка шла в гору, что заставляло меня беспокоиться о том, что моя хлопчатобумажная рубашка пропитается потом, поэтому я сбавил скорость до скорости носорога, что вынудило Брайана, который шел с обычной скоростью, сбавить темп, чтобы я мог его догнать. После того, как Брайан представился моим менеджером, Гюнтер провел нас в палатку, где нам вручили пакет с приветственными материалами. Нас сфотографировали, и через две минуты нам выдали ламинированные удостоверения личности с фотографиями, продетые через шнурки, которые должны были висеть у нас на шеях, как судейский свисток. В одном углу палатки стояла кучка неудачников, остальные - победители. Сью Дауд, с телом, подобным куполу Капитолия — маленькая головка с ротондой под ней; Кевин Чен, вундеркинд в стиле афро; и Дэнни Пепелоу, своего рода головорез. И я. Не хватало только недавно испарившегося Ленни Бернса.

Нас всех представили друг другу, и, честно говоря, было ясно, что я самый обычный. Но какими бы разношерстными мы ни были, я подозревал, что через всех нас проходит некая объединяющая нить. Это был побочный продукт инстинкта, который заставил каждого из нас взять регистрационную форму Теппертона и сидеть дома в одиночестве в своих комнатах, сочиняя эссе. Качеством была порядочность. Но на самом деле это не было заслужено. Это была черта, которую неббиши приобретают по умолчанию из-за нашей неспособности воздействовать на мир с силой большей, чем толчок. В тот день я стоял там как победитель, но чувствовал себя проигравшим из-за компании, в которой оказался. Мы не были какой-то элитой, мы не были красавцами с автопортретами, висящими над каминами, или шикарными современными людьми, которые разговаривали на сленге в баре шикарного отеля. Все мы были одинокими сердцами, которые считали, что написание наших эссе может помочь нам привлечь немного внимания. Мы были победителями конкурса сочинений "Теппертоновские пироги", и я, по крайней мере на сегодня, был их королем.

Это щемящее чувство длилось недолго. Я напомнил себе, что мое участие в конкурсе было шуткой и что на самом деле это было сделано для того, чтобы продлить мое посещение Rite Aid на несколько дополнительных минут, наполненных Зэнди, хотя я догадывался, что мои конкуренты отнеслись к своим усилиям серьезно. Я подумал о них, склонившихся над своими блокнотами с карандашами, сжатыми, как дротики, и высунутыми синими языками в напряженной концентрации. Чары были также нарушены тройным хлопком в ладоши Гюнтера Фриска и возгласом “Все в порядке, люди”. По его словам, пришло время отправиться в Путь Свободы. Он попытался собрать нас в небольшой полк, но за нами тянулось достаточно доцентов и чиновников, чтобы группа казалась немного разношерстной. Мы тащились по бетонной дорожке. Мне нужно было идти достаточно медленно, чтобы не вспотеть, поэтому я ловко стартовал впереди группы, надеясь, что к концу марша не буду слишком сильно отставать. Солнце палило нещадно, и я беспокоилась о том, что могу получить солнечный ожог на одной щеке или от жары кожа станет жирной, из-за чего мой лоб будет блестеть в свете прожекторов, как смазанная жиром форма для печенья.

С вершины холма открывалось жуткое зрелище. Оказывается, колледж Свободы - это маленькая деревушка, нетронутая и свежая, с ее классными комнатами, расположенными на плодородных лужайках, окруженных низкими коваными железными воротами. Перед каждым из этих бунгало, подвешенных к опорам из натурального дерева, висели белые таблички с названием каждого отдела, написанным каллиграфическим почерком, и каждый комплекс располагался в отдельном квартале, перед ним была улица с тротуарами. И бордюры. Бордюры, на которые я не рассчитывал. При всех моих приготовлениях к этому дню проблема бордюров никогда не приходила мне в голову. Да, иногда к ним подъезжали грузовики с припасами, но им никогда не мешала другая подъездная дорога и они не были каким-то образом перекослены. И что еще хуже, студенты обоих полов в одинаковых блейзерах выстроились вдоль большей части тротуаров, приветствуя наше прибытие, создавая аудиторию для моего ужаса. Наш отряд набрал небольшой ход и не собирался перегруппировываться или сворачивать из-за моих необъяснимых порывов. Дорожка переходила в тротуар, и я увидел, что нахожусь на прямом пути к пресечению конфронтации.

Во мне зародились ложные надежды. Возможно, подумал я, другие участники тоже не смогли пересечь бордюр. Но я знал, что шансы найти кого-то еще, чьи неврозы переросли в сдерживающий страх, были невелики. Возможно, мое поведение было бы сведено на нет чьим-то еще более экстравагантным принуждением. Возможно, мы бы узнали, что Дэнни Пепелоу нужно сидеть в мусорном баке и лаять. Возможно, Сью Дауд и часа не могла прожить без того, чтобы не надеть на голову пакет "Джиффи". Но спасения не было, а бордюр был уже близко. Я мог повернуть назад. Я не должен был выступать в Зале Свободы, сказал я себе. Я мог остановиться и съежиться перед бордюром, рухнув в лужу вонючего пота, плача и стеная: “Нет, нет, я не могу перейти его”, или я мог просто отойти назад, пока все смотрели на меня, на мое пепельное лицо и мои ноги, передвигающиеся при луне. Эти трусливые решения осложнялись другой мощной силой - страхом публичного унижения. Студенты начали негромко аплодировать, вероятно, потому, что им так было велено. Мой страх перед бордюром и страх смущения столкнулись, и мои конечности похолодели. Мои руки дрожали от холода. Я почувствовала, что теряю равновесие, и приняла более широкую стойку, чтобы не пошатнуться. Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, но вместо этого мой пульс подскочил до опасной отметки.

Если бы я позволил своему телу делать то, что оно хотело, оно бы упало на колени и положило голову на землю, а руки вытянулись на тротуаре. Его разум помутился бы, а из горла вырвался бы крик, и ничто, кроме изнеможения, не заставило бы все это прекратиться, и ничто, кроме дома, не смогло бы вернуть чашу весов в равновесие. Но вместо этого я двинулся дальше, подгоняемый инерцией и мельчайшим воспоминанием о том, что недавно пересек бордюр и не умер.

Мои ноги были как наковальни, и казалось, что бордюр приближается ко мне, а не я к нему. Мой страх олицетворял сбой человеческой системы. Это печальная правда нашего творения: что-то не так в нашем дизайне, в нашей психологии есть незакрепленные концы, которые просто не завернуты. Мои страхи были связаны с грязными секретами эволюции. Они не были обеспечены всем необходимым, и я был вынужден строить сложные храмы, чтобы разместить их.

Когда я приблизилась к тротуару, моя походка замедлилась. Большая часть компании прошла мимо меня и была счастлива, бездумно на середине улицы. Даже Брайан, который поначалу держался позади, теперь сравнялся со мной, и когда мы приблизились к тротуару, мы шли шаг в шаг, наши руки размахивали в такт, как метроном. Как раз перед тем, как Брайан сошел с тротуара, я просунула указательный палец в манжету его куртки и прижала к ней большой. Я цеплялась за него изо всех сил. Я не думаю, что Брайан почувствовал мой крошечный зажим на рукаве его пальто. Когда я занес ногу в воздух над дорогой, я заново пережил Брайана как лидера, как его прыжок через мой бордюр несколько недель назад сбил и меня с ног, как его мощный двигатель каким-то образом разогнал мой. Моя нога ступила на улицу, и это было все равно что нырнуть в ледяную воду. Звук хлопающих студентов становился все более и более отдаленным по мере того, как я погружался, и я тайком держался пальцами за свой спасательный круг.

Когда показался следующий бордюр, я вынырнул, чтобы глотнуть воздуха, и ступил на тротуар. Приглушенные звуки стали отчетливее. К этому времени Брайан почувствовал, как кто-то дергает его за рукав, и повернулся ко мне. Мое кровяное давление подскочило, и к глазным яблокам прилило красное, и он увидел, как они расширились от страха. Но Брайан, казалось, думал, что это нормально, что я держусь за него для безопасности. И я тоже чувствовал себя в безопасности, хотя место контакта было всего лишь размером с маленький отпечаток пальца.

Всего бордюров было четыре, и каждый шаг вниз был подобен погружению салемской ведьмы. Я был бы погружен в адское пламя и поднят в небо, чтобы отдышаться. Моими преследователями были пироги Теппертона, а моими спасителями - мои большой и указательный пальцы, сжимавшие квадратный лоскуток шерсти в полдюйма. Когда я наконец увидел Freedom Hall в нескольких ярдах перед собой, его название теперь имело двойное значение. Мой пульс снизился до приемлемого; язык оторвался от неба. Но, Боже мой, я промокла насквозь. Я пытался ходить так, чтобы мое тело не касалось одежды, стараясь расположить ноги по центру брюк, чтобы моя кожа не испачкала брюки потом. Я вытянула руки, чтобы мои подмышки могли проветриться и высохнуть, и почувствовала, что волосы у меня на затылке стали влажными и начали завиваться.

Наконец мы оказались за кулисами в офисе с кондиционером. Холод соответствовал температуре моего собственного тела, которая упала до нуля, и испаряющийся пот охлаждал меня до дрожи. Моя нервозность возрастала, и я боялась, что, если кто-нибудь меня напугает, я подпрыгну в воздух и зашиплю, как кошка на Хэллоуин.

Вскоре нас сопроводили за кулисы, где мы стояли в ожидании выхода на сцену. Мы могли слышать наше вступление через занавеску, но слова отдавались глухим эхом и были едва разборчивы. Несколько студентов задержались вокруг нас, и я услышала, как один из них прошептал: “Как это он сбежал со своей работы в саду?”, а затем хихикнул.

Нам сказали, что мы будем выступать по порядку “сначала худшие”, который был быстро изменен на “сначала наименьшее количество голосов”. Это означало, что я выступлю последним. Постановщик поднял занавес и жестом пропеллера пригласил нас на сцену. Мы вошли почти гуськом, и я поняла, что это был первый момент с тех пор, как я покинула Санта-Монику, когда Брайана не было поблизости. Я оглянулся. Режиссер жестом руки преградил ему путь за кулисы.

Выйдя на сцену, мы вчетвером уселись на складные стулья, пока декан колледжа представлял нас по очереди. Я не думаю, что кто-либо из нас смог разобрать ни слова из того, что он сказал. Мы стояли за колонками, и все, что мы могли слышать, был грохот отражающегося звука. Однако время от времени декан отводил руку назад и делал жест в сторону кого-нибудь из нас, после чего мы по отдельности вставали и получали восторженные аплодисменты. Интересно, откуда взялись эти восторженные аплодисменты? Конечно, не из сердец зрителей, которые понятия не имели, кто мы такие и насколько велики наши достижения. Я решил, что это был искусственно привитый пыл, навеянный разновидностью дисциплины в исправительной школе.

Первой заговорила Сью Дауд, и хотя я не понял ни слова из того, что она сказала, я все равно заплакал. По какой-то причине движения ее тела и жесты пленили меня. Она подчеркивала предложения выразительным движением кулака или медленно сгибающей ладонь дугой. Ее овальное тело раскачивалось при каждом предложении, как галеон в море, и она закончила свою речь, смиренно склонив голову. Перед началом аплодисментов последовала пауза, указывающая на то, что аудитория была либо настолько взволнована, что не могла полностью взять себя в руки, либо не поняла, что ее речь окончена.

Следующим был Дэнни Пепелоу, необычайно скучный. Когда я подумал о том, каких трудов мне стоило прилично одеться, мне стало интересно, кто подсказал Дэнни, что рубашка "лесоруб", джинсы и кожаная куртка вполне подойдут. Я смог разобрать несколько слов из его эссе, потому что он говорил так медленно, что звуковые волны не могли перекрывать друг друга. Я удивился, как он мог получить больше голосов, чем Сью Дауд. По крайней мере, она жестикулировала. Дэнни стоял там, как каменная глыба. Его голос был таким монотонным, что я обрадовался нескольким секундам звуковой обратной связи, которая приправила его речь. Он сел под половину аплодисментов, которых добилась Сью Дауд, но все равно ухмыльнулся, как будто говорил, как Линкольн при Геттисберге.

Затем центр внимания переключился на меня, но вступление предназначалось Кевину Чену. Когда оператор услышал азиатское имя, свет мгновенно переключился на Кевина Чена, вызвав смех зрителей. Он уверенно направился к трибуне, но я все равно услышал несколько смешков из маленьких уголков аудитории. Кевин Чен был в высшей степени умен и весьма трогателен, в его эссе рассказывалась история успеха семьи иммигрантов с истинной и неизменной любовью к Америке. Когда он сел, раздались приятные аплодисменты, и я думаю, что Кевин Чен показал им нечто настоящее, что, должно быть, тронуло каждое сердце, кроме самого холодного. Также из затемненной задней части зала доносились бурные возгласы, которые, как я предположил, принадлежали семье.

После этого остались только я и декан колледжа, произнесший чересчур затянутое вступление, из которого я не расслышал ни единого слова. Однако ближе к концу появился Гюнтер Фриск, подошел к нему и что-то прошептал. Затем декан произнес нараспев еще несколько предложений, и я услышал несколько слов, от которых у меня похолодели пальцы на ногах: “мертв“, “друг”, ”Ленни Бернс”. Что? Я подумал. Декан подал знак и помахал мне рукой. Я встал, и Гюнтер Фриск встретил меня на полпути и обнял с сокрушительной силой. “Надеюсь, ты не возражаешь”, - сказал он. “Не против чего?” Я спросил. “Не против сказать несколько слов о Ленни Бернсе”, - сказал он, протягивая мне эссе Ленни.

Я подошел к микрофону, постучал по нему и подул в него; сам не знаю зачем. “На самом деле Ленни должен был выиграть это сегодня”, - сказал я, зная, что Ленни - это я. “Ленни был моим школьным другом, и мы продолжили наши отношения ...” Упс. Звучало плохо, как будто мы были парнями. Но я смогла разглядеть первые несколько рядов, прежде чем они потерялись в свете, и они все еще были полосой застывших улыбающихся лиц. “Ленни любил женщин”, - сказал я, борясь сам с собой. Я чувствовал, что теперь мы квиты. “А что такое Америка, если не свобода любить без разбора?” Я отстал. Я произнесла еще несколько слов, каждое предложение противоречило предыдущему, и закончила словами: “Я буду скучать по нему”, и на слове "скучаю" в моем голосе прозвучали слезы. Я прочитал несколько строк из “его” эссе и втайне знал, что, если бы победитель — я — еще не был определен, мое выражение скорби по пропавшему Ленни смягчило бы судей и принесло бы ему приз прямо тогда. Я закончила речь с размахом, позаимствовав у Сью Дауд манеру склонять голову, которая сработала потрясающе. Ленни Бернс получил заслуженные аплодисменты, и не только потому, что он умер такой ужасной смертью, как я объяснил аудитории, в результате неудачной операции на колене.

Я нащупал свою речь, которая, как я понял, не только торчала из моего пиджака, но и вот-вот упадет на пол. Я застегнул пальто и заметил, что ширинка у меня смялась гармошкой, к тому же брюки висели слишком низко. Я подтянула их за пояс, затем наклонилась и подтянула манжеты, чтобы расправить штанины. Это устранило некоторые складки, и я почувствовала, что готова читать. Я начала свою речь с “кхм”, поверхностного прочищения горла, которое, как мне показалось, свидетельствовало о владении залом. Первые несколько предложений я произнесла уверенно, хотя мой голос удивил меня тонкостью сопрано. Затем я заметил восхищенные взгляды на лицах зрителей и почувствовал, что становлюсь более страстным. В конце концов, я забивал. Я все больше и больше вкладывал себя в каждое слово, и это было ошибкой, потому что я начал понимать, что моя речь не имеет абсолютно никакого смысла. “Я средний, потому что крик индивидуальности уверенно струится в моей крови”? Я средний, потому что я уникален? Что ж, подумал я, кто же тогда не средний, каждый средний человек? Мои хитрые фразы, призванные звучать убедительно, на самом деле не имели никакого смысла. Всю мою жизнь внутренний семантик пытался вынюхать и очистить мой мозг от этих извращенных конструкций, и все же я был здесь, в центре внимания, с одной из них, свисающей с моих губ, как несъеденная лапша. Путаница слов и значений вихрем закружилась у меня в голове. Поэтому я снова наклонился и потянул за манжеты. Пока я был перевернут, я смог мыслить более ясно. Я вспомнил, что моя речь должна была быть не трактатом, а скорее стихотворением. Более романтичным. И как романтик, я обладал гораздо большей лингвистической свободой, чем, скажем, математик у доски. Все еще вверх тормашками, я напомнил себе, что нахожусь перед аудиторией, которая хочет, чтобы ее увлекли, а не читали нотации. Я решил дотянуться до глубины души, до источника моей харизмы, который слишком долго оставался нетронутым, окунуть в него пальцы и литургически взмахнуть ими над аудиторией.

Я оторвалась от изгиба складного ножа. Мой голос стал глубже, а яички опустились. Я говорил голосом римского сенатора: “Я средний, - сказал я, - потому что зов индивидуальности течет в моей крови так же тихо, как старая река… как неподвижная сила яблочного пирога, который стоит остывать на открытом окне ”. Я сложил свои бумаги и сел. Раздалась приятная волна аплодисментов, которую было трудно оценить, поскольку я никогда в жизни не получал аплодисментов. Гюнтер Фриск быстро захлопал и наклонился к микрофону. “Будем надеяться, он имеет в виду яблочный пирог ”Теппертонз"!" Аплодисменты продолжились после его междометия, и мне пришлось снова встать. Он помахал мне рукой и устроил целое шоу, вручая мне чек, затем помахал всем остальным участникам и вручил им чеки поменьше. В зале зажегся свет, и несколько человек подошли к сцене, чтобы попросить автографы, что привело меня в замешательство . Примерно через четыре секунды мое время в качестве рок-звезды закончилось, и меня спокойно вывели на улицу к гольф-кару, который Брайан взял под охрану, и отвезли обратно к его машине.

По дороге домой Брайан сделал мне несколько комплиментов, которые я проигнорировала. Это заставило его повторить комплименты, и как только он проявил достаточный энтузиазм, я приняла их. Затем он перешел к разговору о спорте, упомянув "Лейкерс", "Пэйсерс" и "Энджелз" - команды, с которыми я был настолько незнаком, что не мог связать названия команд с игрой. Но Брайан был так искренне на моей стороне, что я почувствовал себя обязанным ответить горячими кивками головы и “да”, хотя, возможно, я что-то не так понял, судя по временами озадаченным взглядам Брайана.

Брайан отвез меня в мой банк, и мы едва успели до закрытия. Я внес чек на пять тысяч долларов, оставив сорок долларов наличными, предложив Брайану пять на бензин. Я десять лет не водил машину и не знал, насколько стремительно выросли цены на бензин. Теперь я знаю, что сумма была слишком мала для того, что он, должно быть, потратил, и я хотел бы когда-нибудь возместить ему это.

Я услышала о бабушкином самоубийстве еще до того, как это произошло на самом деле. Должно быть, она передумала или не смогла собрать все воедино, поскольку дата ее смерти наступила на несколько часов позже того дня и минуты, когда я прочитал ее записку. Это блюдо пролежало всего несколько часов на моем кухонном столе, прежде чем я заставила себя взяться за него с бутербродом с джемом и клюквенным соком. “Милейший Дэниел”, - начиналось оно, и я ничего не заподозрила. Ее почерк всегда был крупным и веселым, с крупными петлями и обильными засечками. Только в последние несколько лет я заметил, что в него начала закрадываться неуверенность. “Я не буду беспокоить вас состоянием своего здоровья, за исключением того, что я участвую в гонке до финиша. Я не могу позволить своему телу вот так тащить меня вниз, не сопротивляясь каким-либо образом. Моему сердцу грустно не видеть тебя снова, но на этой странице, в этих чернилах, заключена вся моя любовь, заключенная в прикосновении пера к бумаге...” Затем, в следующем абзаце: “Я не могу дышать, Дэниел, мне не хватает воздуха. Мои легкие наполняются, и я тону”. В следующих нескольких строках она сказала, что пришло время освободить себя, а также тех, кто заботится о ней, от их бремени. У бабушки были две мексиканские сеньоры, которые ухаживали за ней, и одна из них, Эстрелла, любила ее так сильно, что называла “Мамой”. Последняя строчка: “Наконец-то мы становимся мудрыми, но потом становится слишком поздно”. Бабушка умерла в восемьдесят восемь лет от водки, таблеток и одного прозрачного пластикового пакета, который она сама себе налила.

Известие о ее смерти не произвело на меня тревожащего впечатления. По крайней мере, на какое-то время. Я задавался вопросом, был ли я действительно сумасшедшим, если не чувствовал себя подавленным потерей и неспособным функционировать. Но горе было просто отсроченным и прерывистым. Оно пришло не тогда, когда должно было прийти, а появлялось отдельными пакетами в течение ряда прерывистых дней, растянувшихся на месяцы. Однажды, когда я подбрасывал Тедди в воздух, в пространстве между нами появился пакет и исчез, как только он снова оказался в моих руках. Однажды я подставила ладонь под глаза солнцу и почувствовала, что это как-то связано с бабушкой, потому что именно она стояла между мной и тем, что могло меня опалить. Не то чтобы я скучал по ней; к тому времени, когда все закончилось, она была так далеко от меня, что наше общение стало скудным. Она жила во мне, живая или мертвая. Даже сейчас отсутствие ее писем равносильно их получению, потому что, когда у меня есть смутное представление о том, что письмо должно быть получено, я испытываю знакомое ощущение комфорта, которое испытывал, когда держал в руке физическое письмо.

На следующий день после письма было Пасхальное воскресенье. Это напомнило мне, что в подростковом возрасте меня прихорашивали и причесывали, а затем заключали в тюрьму в шерстяном костюме с текстурой репейника. Затем меня потащили в церковь, где мне пришлось несколько часов сидеть на кленовой скамье без подушек в удушающую техасскую жару. Эти переживания лишили меня представления об Иисусе как о великодушном человеке. Однако я с гордостью носил эмалевую булавку, означавшую, что я выучил наизусть книги Библии.

То, что смерть бабушки пришлась так близко к этому ностальгическому дню, было просто невезением, и в ту Пасху я лежал в постели, зажатый в тисках раздумий. Было уже больше десяти, и хотя мои мысли о прошлом были вязкими и неотвязными, темнота в комнате обострила мой слух, позволив мне сохранить по крайней мере одно из моих чувств в настоящем. Глубоко сосредоточившись на картофельном салате тридцатилетней давности, я услышал, как хлопнула дверца машины, за ней последовали торопливые шаги, а затем тихий, но настойчивый стук в мою парадную дверь. Я натянул брюки и футболку и открыл дверь, не спрашивая, кто это.

Кларисса стояла передо мной в растерянности, а Тедди цеплялся за нее, как медвежонок коала. Я вообще не видел ни одного из них в течение пасхальной недели.

- Ты проснулся? - спросила она.

“ Я встала, ” сказала я, и Тедди, протянув руки, забрался на меня. Вошла Кларисса, бросив взгляд в сторону улицы. “Он вернулся?” - Спросил я.

“Он был здесь всю неделю, и, по крайней мере, все было сносно. Но сегодня он начал волноваться. Как будто у него таймер. Он начал звонить каждые пять минут, что меня расстроило, потом он внезапно перестал звонить, и я знала, что будет дальше. Я услышала визг машины возле моей квартиры и поняла, что это он, поэтому схватила Тедди и стукнула его по голове, торопливо запихивая в автокресло. ” К этому времени ее голос срывался, и она погладила голову Тедди ладонью. “Могу я просто посидеть здесь или остаться на минуту или, может быть, на ночь, пока не решу, что делать?” Но она знала, что ей не нужно просить, просто останься. Тедди сжал мои указательные пальцы в кулаки, и я поводила ими из стороны в сторону. “У тебя есть что-нибудь?” спросила она. “Какие-нибудь детские салфетки, или подгузники, или еще что-нибудь?” У меня было все это.

Мы придерживались нашего предыдущего распорядка. Кларисса и Тедди спали в моей комнате, а я спала на диване при таком ярком свете, что загорела. Около 3:00 ночи послышался детский шум, и я услышала приглушенные шаги Клариссы, которая слегка покачивала Тедди по спальне. Ее дверь была приоткрыта, и я спросил: “Все в порядке?”

Она просунула в дверной проем ладонь с лезвием, приоткрыв ее еще на несколько дюймов. “ Ты не спишь? ” спросила она. “Заходи, давай поговорим”, - сказала она. Мы несколько раз передавали друг другу Тедди, когда входили в спальню. Я знал, о чем было приглашение, о друзьях по походу. Но, похоже, у нее на уме было что-то вербального характера. Кларисса удовлетворила мои требования к освещению, закрыв дверь ровно настолько, чтобы создать мягкий полумрак в спальне. Через некоторое время мы положили Тедди в центр кровати, и хотя он все еще бодрствовал, он успокоился и издавал тихие звуки. Мы лежали по обе стороны от него, и я положила руки на его грейпфрутовый живот, перевернула его на спину и покачала взад-вперед.

- Что с тобой происходит в последнее время? - спросила Кларисса.

И я рассказала ей о самоубийстве бабушки. “Похороны послезавтра”, - сказала я. “Но я не могу там быть”.

- Ты хочешь быть там? - спросила она.

“Что я мог бы там сделать? Какой от меня был бы толк?” Ответил я.

“ Думаю, мне лучше уйти на некоторое время, ” сказала Кларисса. “ Хочешь, я схожу куда-нибудь с тобой? Мы могли бы поехать в Техас, ты, я и Тедди.

“Слишком поздно для похорон”, - сказал я.

- Да, но ты был бы там; ты бы пришел ради нее.

Услышав предложение Клариссы, мой разум произвел героические вычисления, в результате которых получилось несбалансированное уравнение. По одну сторону от знака равенства были бесчисленные препятствия, с которыми я столкнулся бы в такой поездке. Я мог бы перечислить тысячу невозможностей: я не могу подняться на лифте. Я не могу остановиться в отеле этажом выше трех. Я не могу пользоваться общественным туалетом. Что, если бы не было вспомогательных средств для ритуалов? Что, если бы мы проезжали мимо придорожного торгового центра, где один магазин был открыт, а остальные закрыты? Что, если бы я увидел надпись яблоневый сад? Что, если путешествие приведет нас в близость к пугающе манящей утробе Большого Каньона? Что, если бы мы были на горном перевале с крутыми поворотами, или если бы за всю поездку я не смог найти рекламный щит с палиндромным словом? Что, если бы наши чемоданы были разного размера? Как бы я дышал на больших высотах? Убьет ли меня разреженный воздух? Как бы мы точно определили границы штатов? А что, если бы на заправочной станции в Финиксе служащий был в синей шляпе?

На другой стороне уравнения был Тедди. Я мог представить себе, как Тедди воркует на заднем сиденье, аритмично постукивая по своему детскому сиденью, и я мог представить, как идеи для его следующего развлечения проносятся в моей голове от Нидлс до Эль-Пасо и вытесняют все невротические мысли. Я мог представить себе, как пытаюсь привести его хаос в порядок и беру на себя ответственность за его защиту. И еще была Кларисса, которая должна была сидеть рядом со мной; которой теперь, когда я больше не был пациентом, можно было задавать прямые вопросы вместо того, чтобы подвергаться моему косвенному методу дедукции. Я все еще очень мало знал о ней, только то, что был влюблен в нее. Эти два фактора склонили чашу весов в положительную сторону. Но я решил проблему с помощью блестящей дозы самообмана. Я манипулировал своим собственным строгим умом с помощью новой мысли: что, если бы я мог преобразовать один настоящий страх в другой, более отдаленный? Что, если бы я мог преобразовать свой страх перед Гранд-Каньоном в страх перед горой Рашмор? Что, если бы я мог преобразовать свое желание дотронуться до четырех углов каждого ксерокса в Kinko's в одержимость Биг Беном? Но мое последнее предложение самому себе было таким: что, если в течение всей поездки я не позволю себе произносить ни одного слова, содержащего букву e. Это своего рода огромная обязанность, которая могла бы вытеснить и доминировать над другими моими собственными задачами. Я быстро просмотрел свой словарный запас в поисках полезных слов — a, an, am, was, есть, за, против, через — и нашел там достаточно, чтобы меня поняли. Таким образом, “давай поедим” превратилось бы в “Я голоден, детка! Жуй!” Я не мог сказать: “Я люблю тебя”, но я мог сказать: “Я без ума от тебя”, что, вероятно, в любом случае было лучшим выбором. Я мог бы называть Клариссу по имени; Тедди просто превратился бы во что-то ласковое, например, в большого мужчину, пупсика или джуниора. Один незначительный недостаток: я не мог произнести свое собственное имя.

Эта идея свести мои привычки к одному навязчивому ограничению показалась мне настолько умной, что она наполнила меня этилом, и я сказал Клариссе: “Хорошо, я пойду”. Несмотря на то, что я официально не начинал свой челлендж, моим ответом был мой первый удар по предложению без e.

Было решено, что мы уедем утром. Кларисса боялась возвращаться домой собирать вещи; в ее ярко-розовой машине не было скрытности, необходимой нам даже для ночной пробежки. Ей нужно было купить одежду в дорогу. У нее была кредитная карта, которая, по ее словам, была на пределе, и на ней оставалось несколько сотен долларов. У нее был мобильный телефон, но не было зарядного устройства, так что нам пришлось бы быть осторожными в его использовании. Мы ждали до 10:00 утра, когда я смог снять свои оставшиеся три тысячи восемьсот долларов за поездку.

Я сел в машину и сказал: “Для нас это долгая поездка. Я хочу, чтобы на наших дорогах было поменьше пробок”, - и мы отъехали от обочины.

Мы знали, что никогда не доберемся до Техаса вовремя, чтобы успеть на похороны бабушки, но в этом путешествии была еще одна прелесть: я смогу в последний раз увидеть бабушкину ферму перед тем, как ее продадут из-за отсутствия заинтересованного родственника, который мог бы управлять ею.

Апрель в Калифорнии похож на июнь где угодно. К 10:00 утрабыло семьдесят, приближаясь к восьмидесяти. Несмотря на то, что причина нашего бегства из Лос-Анджелеса была мрачной, спонтанность нашей поездки вызвала у нас некоторое головокружение, и Кларисса рассмеялась, когда мы подъехали к the Gap, и она побежала за футболками, нижним бельем и носками. Тедди посмотрел на меня со своего автомобильного сиденья и что-то пробурчал, орудуя ложкой. Я, пассажир / второй пилот / впередсмотрящий / разведчик, который не мог сесть за руль, задавался вопросом, что бы я сделал, если бы меня попросили сдвинуть машину с места. Ухмылка, я полагаю. После перерыва я заглянула в Rite Aid, и мои знания о его устройстве помогли мне разобраться с гигиеной зубов, щетками для волос и всем женственным, что могло понадобиться Клариссе в поездке.

“Я купил тебе бритвы и прочее”, - сказал я. Это должно было быть легко; я еще не пропустил букву e.

Я вернулся в машину и проверил, нет ли в бардачке карт. Там было несколько ненужных, но карта Калифорнии, по крайней мере, приведет нас в Аризону. Определить мое текущее место парковки на карте всего штата Калифорния было невозможно, поэтому я надеялась, что Кларисса знает, как вывезти нас из города. Она обернулась через плечо и поиграла с Тедди. Потом она даже не спросила, куда ехать, просто поехала на юг.

Движение остановилось и двинулось по бульвару Санта-Моника, но вскоре мы выехали по центробежному листу клевера на автостраду, где Кларисса ступила на него и разогналась до блаженной скорости. У машины словно выросли крылья, позволяя нам парить над красными огнями, бордюрами и пешеходными переходами. Я задавался вопросом, не потому ли я сошел с ума, что у меня нет работы, что у меня нет друзей, что в этот конкретный момент моей жизни я мог по прихоти уехать из города с женщиной и ее ребенком, ни с кем не прощаясь, мчась вперед, не привязываясь ни к земле, ни к небесам. Момент настал, и я был готов к нему. Мы опустили окна, и воздух хлестнул вокруг нас; сзади фыркнул Тедди. В честь собаки Филипы, Тигра, я высунул голову в окно и позволил ветру трепать языком, пока Кларисса меняла текст и пела “Калифорния, вот я и поехала”, отбивая такт ударами ладони по рулю.

Были непредсказуемые и необъяснимые замедления, пока мы не проехали несколько торговых точек в Палм-Спрингс, где внезапно дорога расширилась и выровнялась, как будто ее пропустили через отжимную машину. В обеденный перерыв мы заехали перекусить в фаст-фуд, едва остановив машину. После четырех часов езды мы не растеряли свой пыл, но успокоились, изобразив довольные улыбки и внутреннее сияние. Кларисса один раз проверила свои сообщения. Она послушала, по ее лицу скользнуло разочарование, и она выключила Nokia. Я взял телефон и убрал его в дверцу машины, где было удобное место для хранения разных вещей.

Мы продолжали двигаться на юг, солнце все еще стояло высоко. Я украдкой бросал взгляды и с облегчением видел Клариссу. Каждая ресничка четко выделялась на четком фоне пустыни и неба. Она была воплощением пастельных тонов, ее кожа с розовым отливом выделялась на фоне белого песка и бирюзово-голубой блузки. Я собрал из ее вида, из воспоминаний о ней четкую картину самого трогательного качества Клариссы: ее отрицания печали. Только самые трагические обстоятельства могли лишить ее улыбки и упругости походки. Даже сейчас, спасаясь от ужаса, она с невинностью смотрела вперед, навстречу счастью, которое ждало, возможно, в нескольких милях впереди.

Заключенный в прочный корпус "Доджа" Клариссы, я был удивительно и загадочно свободен от строгости законов и правил, которые управляли моей жизнью в Санта-Монике. Поэтому я решил завязать с Клариссой разговор. Кларисса, должно быть, решила то же самое, потому что, прежде чем я успел заговорить, она разразилась монологом, который едва ли потребовал от меня "ага".

“Я думаю, Крис видел во мне свою куклу”, - сказала она. По ее ледяной интонации, с которой она произнесла слово Крис, я понял, что она имела в виду своего оплодотворителя. “Но я никак не могла понять этого, пока мы не поженились”, - продолжала она. “Он на грани; вот что я поняла. Воинственный нарцисс. Ему нужна помощь, но, конечно, зачем кому-то обращаться за помощью, если один из его симптомов - думать, что все остальные неправы? Я тоже думаю, что я нарцисс. У меня много симптомов. Четыре из шести в Руководстве по диагностике и статистике.

Я не понимал, о чем она говорит. Мне казалось, что Крис просто жестокий сукин сын. Но мне не обязательно было с ним жить. Если бы мне пришлось оправдывать кого-то перед самим собой, я бы тоже набросился на него с кучей слов. Чем больше слов я мог бы приписать, тем больше возможностей для понимания у меня было бы. Вскоре у каждого невыносимого поведения был бы синтаксический путь к моему прощению: “О, он просто демонстрирует абстрактные синапсы нового соединения”, - сказал бы я, а затем попытался бы найти лечение абстрактных синапсов нового соединения.

Разница теперь между мной и Клариссой заключалась в том, что она болтала, а я думал. Я чувствовал, что разговариваю с ней; но моя часть диалога так и не была озвучена. Так что мои блестящие комментарии, реплики и резюме оставались в моем кортексе, где только я мог оценить их умные обороты и намеки.

Маршрут из Калифорнии в Нью-Мексико, по сути, состоит из одного поворота налево. Монотонность дороги была долгожданным отступлением от эмоционального разгула нашей крошечной жизни в Санта-Монике. К концу дня мы практически пересекли Аризону и, не доезжая границы, зарегистрировались в мотеле "Вампум", заведении с номерами в форме вигвама и затхлым запахом шестидесятилетнего проживания временных постояльцев. Это идеально соответствовало нашему бюджету, потому что никто не хотел останавливаться там, кроме самых обездоленных или студентов колледжа, ищущих острых ощущений на природе. Старинной вывески с карикатурой на индейца было достаточно, чтобы вызвать восстание.

Я не совсем понимаю, почему Кларисса поселила нас всех в одной комнате. Поскольку платил я, возможно, она соблюдала бюджет, или, возможно, она видела в нас Трех мушкетеров, которых никогда нельзя разлучать. Ей достался номер с двумя односпальными кроватями и одной ванной. Свет в комнате был настолько тусклым, что у меня не было проблем с мощностью. Все, что мне нужно было сделать, это оставить включенным свет в ванной, приоткрыть дверь на дюйм, и комната стала бы идеальной для сна.

Эта договоренность также дала мне один из четырех или пяти неизгладимых образов в моей жизни: после экскурсии в закусочную Вампум мы рано легли спать, чтобы на следующий день отправиться в путь. Пока Кларисса принимала душ, Тедди спокойно спал в одной из кроватей для близнецов, защищенный с двух сторон подушкой и валиком для сиденья. Я легла на другую кровать и выключила свет. Я свернулась калачиком, пытаясь согреться под прозрачными одеялами, которые в мотеле Вампум назывались простынями. Комната была освещена только лунным светом, который просачивался сквозь шторы на каждом окне. Я услышала, как выключился душ. Мгновение спустя Кларисса тихо вошла в комнату, оставив свет в ванной включенным по моей просьбе, но закрыв за собой дверь. Для нее в комнате была кромешная тьма, но для меня, привыкшего к темноте, комната была лоскутным одеялом из тени и света. Кларисса, обнаженная под одеялом, завернулась в полотенце и ощупью пробиралась через комнату. Официально я спал, но мои глаза не могли оторваться от нее. Стоя в профиль на фоне льняной занавески и вырисовываясь силуэтом в просачивающемся лунном свете, она сбросила полотенце, сняла футболку через голову и натянула ее. Ее тело было очерчено серебристым светом, который окружал ее, и она была более чувственной, чем я себе представлял. Затем она присела на корточки и порылась в пластиковом пакете, встала и натянула нижнее белье. Я подумал, было ли то, что я сделал, грехом не против Бога, а против нее. Я простил себя, вспомнив, что я мужчина, а она женщина, и наблюдать за ней было в моей натуре, хотя ее непринужденность в раздевании передо мной могла быть основана на мысли, что она не видит во мне сексуального создания.

Каким бы захватывающим ни было это событие, я не придал ему ни ощутимого жара желания, ни холодной отстраненности признательности. Какой бы подход я ни выбрал, я знал, что он обречен на безответность, и поэтому остаток ночи моим доминирующим чувством была изоляция.

Утро прошло как в тумане из-за потребностей Тедди. Зазвенели вещи, открылись баночки, и Кларисса отвернулась, чтобы покормить ребенка грудью. Хотя мы хорошо выспались, мы оба устали и устали от поездки. Тем не менее, к 7:00 утра мы были в пути и очень скоро оказались в Нью-Мексико.

Нью-Мексико вызывал у меня ностальгические чувства, хотя я там никогда не был. Только после того, как мы провели шесть часов, пересекая его, прежде чем прибыть в Эль-Пасо, я понял, что на меня повлияло. Это было то, что южный Нью-Мексико начинал выглядеть, ощущаться и пробовать на вкус, как Техас. Север Нью-Мексико был сравнительно тропическим лесом; казалось, что под землей циркулируют чрезвычайно разборчивые питательные вещества. Камни вспыхнули краской. Радужные полосы пробежали по стенам горных выработок, затем исчезли в земле. Темно-зеленые суккуленты ярко усеивали коричневые холмы, а редкие сагуаро стояли вдалеке с мирно поднятой рукой, как инопланетяне с планеты.

Но юг Нью-Мексико был засушливым, эродированным и равнинным. Пока мы ехали, Клариссе нравилось выключать кондиционер, опускать стекло и сдувать пыль. У меня начала загорать правая сторона лица, и мы перекрикивали шум ветра, пронизывавшего машину. Она рассказала мне, что ее банковский счет быстро истощался, что она боялась, что ей придется бросить школу, тем самым лишив себя шансов в конечном итоге получить более высокий доход. Она сказала, что обеспокоена тем, что ей придется вернуться в Бостон по требованию своего бывшего, и она не понимает, почему ее бывшего вообще волнует, находятся ли они в Бостоне, поскольку он редко проявлял какой-либо интерес к Тедди. Все эти плохие новости были сообщены без жалости к себе, как будто это был просто факт, и я почувствовал сильное желание смягчить ее падение, поскольку ее жизнь рушилась. Но у меня не было никаких идей, чтобы поддержать ее, кроме черлидинга. Полагаю, я мог бы быть голосом морали, но я тоже начинал сомневаться в своем статусе в этом отделе.

Наш разговор напомнил мне, что у меня тоже финансовые проблемы. Бабушкина интуиция спасала меня много раз, но теперь эта форма спасения закончилась. Я задавался вопросом, не было ли ребячеством мое притворство о том, что я не нуждаюсь в деньгах, ни перед собой, ни перед бабушкой. Моего ничтожного государственного чека было недостаточно, чтобы поддерживать мой грандиозный — по сравнению с некоторыми — образ жизни. Я знал, что без случайного бабушкиного денежного дождя по возвращении в Санта-Монику у меня возникнут проблемы с жильем, одеждой и продовольствием.

В Эль-Пасо мы нашли мотель "Джимми Крэк Корн", который соответствовал моему новому, урезанному представлению о бюджете. Я пошутил: “Дискомфорт - наше присловье”. К ее чести, Кларисса рассмеялась и согласилась. Мы остановились в разных комнатах, так как почувствовали плачевную ситуацию с ванной, и оказались правы. Места едва хватало для коленей.

Мотель предпринял единственную попытку озеленения - ветхую деревянную дорожку, изогнувшуюся дугой над прудом с бетонным дном. Как бы ни было противно нам с Клариссой смотреть в его мутную воду, Тедди считал это Женевским озером; ему хотелось плавать, резвиться, кататься на водных лыжах и плавать под парусом в его зеленой жиже. Мы не позволяли ему соприкасаться с мшистым супом, таким густым, что по краю бетона оставалось зеленое кольцо, но я сделала бумажные кораблики, в которые Тедди разрешалось бросать камни и топить.

Утром меня разбудил душ Клариссы, и благодаря стенкам толщиной с бумагу я мог приурочивать свои омовения к ее. Мы почистили зубы, пописали и умылись одновременно, что позволило мне появиться у своей двери в то же время, когда она появилась у своей, и к 7:00 утра, когда Тедди уже погрузился в ступор от движения машины, мы были на последнем отрезке пути в Хельмут, Техас.

То, что произошло под ореховым деревом пекан, относится к числу тех событий в жизни, которые малы, как атом, но имеют ядерный подтекст.

Мы с Клариссой зарегистрировались в местном мотеле, всего в нескольких минутах ходьбы от "Бабушкиного", который практически раскинулся на берегу реки Льяно. Он был расположен в корявой рощице можжевельника, ветви которого сплетались в навес, отбрасывающий широкую сеть тени. Нам повезло, что мы нашли недорогой рай, где для Тедди было множество естественных развлечений, в том числе поиск орехов, сидение на корточках у воды и поедание листьев, и было легко провести несколько утренних часов без дела, пока мы усердно переваривали наши мужские техасские завтраки.

Перед обедом Кларисса отвезла меня к бабушке. Я не помнил, как туда добраться, хотя несколько ориентиров — белая стена сарая, заброшенная бензоколонка, решетка для скота — освежили мою память. Но когда мы съехали с шоссе и поехали среди ореховых рощ, деревья которых нависали над дорогой к ферме, я ощутил непрекращающуюся волну узнавания. Деревья росли в высоту и густоту по мере того, как мы приближались к фермерскому дому, который был укрыт еще дюжиной деревьев, возвышавшихся на 150 футов в воздух, защищая его от надвигающейся летней жары. Дом представлял собой одноэтажную гасиенду, окруженную массивным ореховым деревом пекан, которое росло посреди внутреннего двора. Наружные стены были сделаны из беленого самана, а линия крыши обита деревянными вигами. Длинное крыльцо с покосившимися от времени опорами из мескитового дерева тянулось вдоль дома с трех сторон, а возле корыта с водой были привязаны лошадь и коза. Деревья над головой были такими густыми, что солнечный свет лишь пятнами падал на дом даже в этот полдень. Среди деревьев стояло несколько грубо сколоченных скамеек. К дому примыкала веранда, увитая вьющимися растениями, в конце которой журчал выложенный плиткой мексиканский фонтан, дополняя эту картину безмятежности.

Снаружи были припаркованы три машины; две были ветхими сельскохозяйственными грузовиками, а одна - пыльным черным "мерседесом". Мы подъехали и вышли. Мужчина в коричневом костюме распахнул сетчатую дверь. В руках он держал тонкий кожаный портфель, что указывало на его официальную принадлежность. Он поздоровался с нами непринужденным голосом, и мы впервые за всю поездку услышали протяжный южный говор. Мы представились, и когда я сказал, что я “Дэн, внук бабушки”, последовал застывший момент, за которым последовало: “О да, мы вас искали”.

Кларисса отправилась к фонтану, чтобы показать Тедди его прелести. Я отправился на ферму с Мортоном Дином Аргусом, который оказался юристом по недвижимости. Он объяснил, что проделал весь этот путь из Сан-Антонио и последние три дня оставался здесь, на ферме, чтобы уладить проблемы нескольких родственников, которые приехали на пикапах после того, как об этом стало известно. “Вы все приедете на полчаса позже, и меня бы уже не было”, - сказал он.

Все полезное в доме было разграблено. Все личное осталось. Старинные семейные фотографии все еще висели на стенах, но микроволновая печь была убрана. Плита, выпущенная в 1930 году компанией Magic Chef, была слишком древней, чтобы ее грабить, поскольку мародеры понятия не имели о ее ценности для настоящего шеф-повара-эстета. Кедровый сундук, набитый индийскими коврами, был таинственным образом пропущен. Время от времени попадались всякие вкусности, в том числе старинные конные прихвостни, использовавшиеся в качестве декора стен, а также небольшая коллекция тяжелых глиняных диковинок с изображением спящих мексиканцев, чьи оригинальные яркие цвета были патинированы до мягких пастельных.

Мортон Аргус сказал мне, что бабушку кремировали и похоронили на территории поместья под деревом, которое она назвала. Он сказал мне, что было зачитано завещание на одной странице и что определенные предметы — на самом деле товары - были розданы нескольким работникам и родственникам. По его словам, там была моя сестра Ида, и я почувствовал укол вины за то, что мой замкнутый образ жизни не позволил ей связаться со мной быстрее, чтобы я мог встретиться с ней дома. По его словам, именно Ида координировала перенос мебели для небольшой группы нуждающихся родственников.

Ида была на три года младше меня. Она переехала в Даллас, рано вышла замуж и родила детей, и, казалось, ее не затронули импульсы, которые увлекли меня внутрь себя. “Мой отец появлялся?” - Спросил я. Мортон спросил, как его зовут. “Джек”, - сказал я. Нет, он не появлялся.

В сопровождении Мортона я прошлась по дому и вошла в комнату, заваленную картонными коробками и пустыми рамами для картин. Овальное зеркало ненадежно прислонялось к полу. Четыре деревянных кухонных стула были поочередно перевернуты и насажены друг на друга.

- Вам здесь что-нибудь нужно? - спросил Мортон.

“Я посмотрю”, - сказал я.

Мортон извинился, сказав, что ему нужно разобраться с кое-какими бумагами. Я опустился на колени и просмотрел пару коробок. На дне одного из них я обнаружил металлический контейнер размером с обувную коробку. В нем был встроенный замок, но ключ давно пропал. Я думал, что потребуется отвертка, чтобы открыть ее, но я подергал ее еще раз, и этого было достаточно, чтобы понять, что она всего лишь заржавела. Немного поддев, крышка открылась. Внутри была пачка писем, все адресованные бабушке, на всех были почтовые штемпели конца 70-х. На двух из них были обратные адреса с напечатанными от руки инициалами ДжейСи Они были от моего отца. Я взяла коробку, зная, что это будет единственная вещь, которую я возьму из дома.

Я нашел Мортона в гостиной, где из-за наружных штор и маленьких окон было чрезвычайно темно. Он сидел в кресле, обитом выгоревшим на солнце индийским пледом. У него была стопка бумаг, которые он перетасовывал, затем разворачивал и перекладывал, как игрок в бридж.

- Ваша сестра связывалась с вами? - спросил он.

“Насколько я знаю, нет”. Мне понравился мой ответ, поскольку он был основан на сказочной парадоксальной матрице и совершенно не.

- Так ты не знаешь? - спросил он.

-Чтознаешь?-спросиля

“Вы и ваша сестра, - сказал он, - делите примерно шестьсот девяносто тысяч долларов”.

Я оставался в доме еще час, перебирая смутные воспоминания, переходя из одной комнаты в другую. Это не были воспоминания о происшествиях, они были гораздо более расплывчатыми и недоступными для меня. Они были похожи на призраков, которые проносятся по комнатам, ощущаются ясновидящим, а затем исчезают.

Кларисса и Тедди забрели далеко от дома и теперь вернулись. Она появилась в сетчатой двери со словами “Как дела?” это выражало нетерпение уйти. Я попрощался с Мортоном, обнял Тедди за плечи и усадил его в автокресло, отчего он закричал. Я положил металлическую коробку на заднее сиденье, и мы поехали обратно в мотель.

Мы сидели в столовой, и я мог сказать, что поездка начинала утомлять Клариссу. Наш стремительный побег не решил ее проблем дома. Ранее я наблюдал, как она звонила своей сестре, когда сел аккумулятор телефона, и теперь она, казалось, находилась в своем собственном мире, который исключал меня. Затем она положила руку на запястье и подпрыгнула. “Я потеряла часы!” - сказала она. Она проверила все вокруг, затем оставила меня с Тедди, пока обыскивала комнату и машину. Она вернулась — без часов — и объяснила, что это был подарок ей самой от нее самой, и я предположил, что у него более древняя история, чем она мне рассказывала. Возможно, награда за личное достижение, ценность которого могла понять только она. “Как ты думаешь, - спросила она, - готовы ли мы отправиться домой?”

“ Сейчас? - Спросил я.

- Утром.

- Я хочу вернуться к бабушке на часок или около того.

Это разозлило ее. Она хотела уйти до рассвета и настояла на своем. “Мне нужно вернуться”, - сказала она. “Я даже не знаю, что я здесь делаю”. Это был первый раз, когда Кларисса почувствовала намек на угрюмость, но позже тем же вечером она загладила это.

Мы с ней спали в одной комнате. Этот мотель был из тех, которые путешественник счел бы очаровательной, запоминающейся находкой, поскольку его архитектура и убранство идеально соответствовали определенному году в определенном десятилетии в определенном месте, которое нельзя было увидеть больше нигде. В ванных комнатах, построенных в 30-х годах, были фарфоровые раковины и ванны весом в тонну. Комнаты были длинными и узкими, а потолки и стены обшиты длинными досками из темной сосны. Каждый дверной проем украшала фурнитура из кованого железа, а бра ручной работы подчеркивали силуэты ковбойских сцен сквозь полупрозрачные кожаные абажуры. Кларисса и Тедди занимали один конец комнаты, а я спал в дальнем другом углу на диване-кровати, утопленном посередине в человеческий рост. Мы развлекали друг друга, растянувшись на полу и играя в игру с колодой карт, которая когда-то была настолько пропитана водой, что в три раза превышала свою нормальную высоту. Мы с Клариссой пытались играть в джин, хотя изо всех сил старались запомнить правила, но Тедди сделал это невозможным, потому что постоянно хватал карты и перекладывал их. Кларисса стала называть его Хойлом, и я спрашивал его: “Как ты думаешь, Билли Боб, могу я разыграть эту карту?” И он либо брал карточку и пускал на нее слюни, либо возвращал ее одному из нас, что заставляло нас смеяться.

Мы с Клариссой уже привыкли видеть друг друга в нижнем белье. Мы оба спали в футболках и трусах. Она выключила свет, и мы скользнули в наши кровати. Она тихо обратилась ко мне с другого конца комнаты. - На что это было похоже сегодня?

- Спасибо, - сказал я.

-За что?-спросиля.

- За то, что спросил, - сказал я.

- Дэниел, - прошептала она, я думаю, чтобы сказать, что, конечно, она спросит.

Несколько минут мы не разговаривали. Я не хотел говорить Клариссе о наследстве, потому что сначала хотел сам все переварить, и я не хотел, чтобы что-то внешнее повлияло на наше маленькое трио. Затем послышался шорох простыней, затем шаги. Кларисса пересекла комнату и опустилась на колени возле моей кровати. Она протянула руку поверх одеяла, пока не нашла мое плечо и не положила на него ладонь. Ее пальцы забрались мне под рукав и начали легкое движение взад-вперед. Она положила голову на кровать, и ее волосы упали мне на руку. Я не пошевелился.

“ О, Дэниел, ” сказала она. - О, Дэниел, - прошептала она.

Я не знал, что делать.

“Мне нравится, что ты любишь Тедди”. Верхняя часть ее тела ласкала верхнюю часть одной восьмой моего тела. Она убрала руку с моего плеча и слегка сжала ладонью мою шею.

“ Мы должны пойти в дом завтра, если ты этого хочешь. Прости за сегодняшнее. Я просто нетерпелива, ни к чему не проявляю нетерпения”.

Она закрыла глаза. Моя рука, опирающаяся на кровать как на точку опоры, была разжата в локте и тупо торчала наружу, в комнату. Это была та часть, которую художнику пришлось бы опустить, если бы он хотел сделать сцену вообще элегантной. Я оценил нежное прикосновение Клариссы и решил, что могу положить свободную руку ей на плечо и не допустить, чтобы это действие сочли неподобающим. Я согнул локоть и коснулся ее спины. Она не отшатнулась и не двинулась вперед.

Я не знал, были ли жесты Клариссы по отношению ко мне платоническими, аристотелевскими, гегелевскими или эротическими. Поэтому я просто лежал там, связанный с ней в трех точках: ее рука на моей шее, моя рука на ее спине, ее волосы касались моего бока. Я смотрела в потолок и удивлялась, как я могла быть влюблена в кого-то, в чьем имени нет анаграммы.

Позже она сонно провела рукой по моей груди и вернулась в свою постель, оставив на мне призрачный отпечаток, похожий на отпечаток ладони из фосфора.

Тедди проснулся позже обычного, а мы с Клариссой проспали наш обычный подъем в 7:00 утра. К девяти, однако, мы поели, собрали вещи и загрузили машину. Мы доехали до конца подъездной дорожки к мотелю, и когда остановились, я сказал: “Я не хочу возвращаться к бабушке”. И тогда Кларисса возразила: “Но ты же сказал, что хочешь”. Тогда я возразил: “Это не по-нашему”. Затем Кларисса сказала: “Я не возражаю. Я думаю, тебе следует уйти ”. Из вежливости мы перешли на другую сторону и некоторое время спорили сами с собой, чтобы показать, что понимаем и заботимся о позиции друг друга. Кларисса повернула направо, и в конце концов мы снова оказались среди ореховых деревьев пекан.

Машин перед домом не было, и он был заперт. Я знала, чего хочу — найти могилу бабушки. “ Я оставлю тебя, ” сказала Кларисса и побежала за Тедди, который тут же бросился к реке. Я стояла перед домом и слушала, как ветерок шелестит в роще. Я решил прогуляться вдоль реки, вверх по течению, чтобы избежать суеты Клариссы и Тедди, которые были ниже по течению. Я направился к выходу, но мое внимание привлек розовый "Додж". Я вернулся к нему, пошарил под бумажными мешками с грязным бельем и достал металлическую коробку, которую выбрал в качестве единственного артефакта за всю нашу с бабушкой жизнь.

Я шел по лесу и наткнулся на деревянную скамейку — половинку ствола дерева, — которая выходила окнами на мелкую кристально чистую реку. Там был раскрашенный вручную камень с именем бабушки и датами на нем, а также небольшое недавно потревоженное пятно грязи. Этот миниатюрный маркер находился под самым высоким и величественным ореховым деревом пекан на ферме, и я догадалась, что именно поэтому бабушка выбрала это место. Я сидел на скамейке и смотрел в сторону реки, пытаясь медитировать на этот дом и землю, но не мог. Мой разум всегда был независим от моих планов на этот счет. Я полез в металлическую коробку и достал небольшую пачку писем. Я пролистал их и достал два от моего отца. Я прочитал более раннее, от 1979 года, которое было о бабушке. Это была ехидная критика того, как она управляла своей собственностью, за которой последовали несколько бестактных советов о том, как все исправить.

Второе было обо мне:

8 января 1980г.

Дорогой Джи,

Я так рад, что ты смог повидаться с Идой перед поездкой. Она наша маленькая сердцеедка, тебе не кажется? У меня есть ее фотография с сахарной ватой, которую мы сделали на ярмарке в Сан-Антонио. Она похожа на ангела. Она тоже точно знает, кто такая бабушка. Мы показываем ей твою фотографию, и она говорит "Бабушка". Ей всего четыре, и она кажется умнее всех вокруг. В песне говорится, что нет ничего лучше женщины, и это не так. Я не знала, как сильно хотела девочку, но когда родилась Ида, для Дэниела все было кончено.

Письмо продолжалось, но я этого не сделал. Сидя у могилы, я знал, что эти несколько слов означают либо мою смерть, либо воскрешение. Два месяца спустя, тихой калифорнийской ночью, я узнаю, какой именно. Именно там я испустил свой последний вздох в мире, который я создал.

Кларисса и Тедди шли вдоль реки. Она заметила меня и крикнула: “Привет”, затем подняла Тедди и подошла. “Знаешь что?” - сказала она, подняв руку. “Я нашла свои часы. Я люблю, когда случается удача”.

Кларисса включила неоновую подсветку и вывезла нас на шоссе, где мы погрузились в боль и дискомфорт долгой дороги домой. Некоторое время мы не разговаривали, хотя я сохраняла широкую улыбку на лице, чтобы скрыть свою липкую дрожь. Всем нам, включая Тедди, не терпелось поскорее оказаться дома, и наша поездка в Техас с тремя мотелями превратилась всего в две остановки в мотелях на обратном пути из-за усердия Клариссы в вождении. Она держала нас в дороге до глубокой ночи, и я часто беспокоился, что мы не найдем свободного мотеля.

Я чувствовал себя неполноценным рядом с Клариссой, пока мы ехали. Я ждал, пока она заговорит, прежде чем почувствовал, что мне это позволено. Я был склонен соглашаться со всем, что она говорила, что делало меня ненастоящим человеком. Были времена, когда мы погружались в уединенные размышления, не осознавая течения времени. Однажды мы снова начали петь “Калифорния, я иду”, и я оглушил себя громким звуковым сигналом, когда появились слова на букву e. Кларисса повернулась ко мне и рассмеялась: “Ты же знаешь, кто мы такие, мы мобильная няня”. Я взревел при слове hootenanny. Затем мы снова погрузились в молчание. В Альбукерке у нас были лучшие тако в нашей жизни, и я заставил Клариссу заскочить на десять минут в муниципальную библиотеку, где скопировал двадцать страниц из различных книг по инвестициям, пока она взбивала и сушила плюшевого мишку.

Бесконечная дорога породила бесконечные мысли. Местная архитектура вызвала у меня ностальгию, которой у меня быть не могло. Ночь превратила отвлекающие образы на обочине в ничто. На заднем сиденье лежала стопка писем, излучавших беспокойство. Воспоминания о залитом лунным светом теле Клариссы представали передо мной в виде плавающих картинок. Наконец-то письмо моего отца было доставлено тому, кто его прочитал. В течение следующих нескольких часов я испытывала эмоции, которым не было названия. Я чувствовал себя первопроходцем иного рода, открывателем новых чувств, новых сочетаний старых настроений, и я был не в состоянии идентифицировать их, когда они проходили через меня. Я решила назвать их как teas, Blue Malva, Orange Pekoe Delight, Gardenia Ochre Assam. Затем я поработала над новыми выражениями лица, соответствующими моим новым эмоциям. Лоб приподнят, верхняя губа надута, подбородок выпячен. Глаза скошены, рот приоткрыт, видны нижние зубы.

Я сидела на заднем сиденье и держала Тедди на коленях, когда он ерзал в своем автомобильном кресле. Но когда его увольняли, я сидел впереди и мысленно играл со своими 350 000 долларами. Все, что я знал о финансах, было получено благодаря осмосу, но я подсчитал, что мог бы без риска получить около 6 процентов от своего наследства. Это означало, что я мог снимать 41 747 долларов в год в течение двенадцати лет, прежде чем основная сумма была исчерпана. Сорок одна тысяча долларов в год - это вдвое больше, чем я живу сейчас, и на самом деле мне бы это было не нужно, если бы не мой следующий вопрос к Клариссе. Было 9:00 вечера, и мы устали. “Ты можешь притормозить и тронуться с места?” - Спросил я.

- Здесь? - спросила она.

Причина, по которой она сказала “здесь”, заключалась в том, что мы были на самом темном, безлюдном шоссе в самый темный безлунный вечер. “Это сказочная ночь, и мы, ребята, должны выйти и посмотреть на разные звезды”. Я говорил, слегка растягивая слова, чтобы мое предложение без eзвучало более разумно.

Она замедлила ход и остановилась. Механический гул машины уже воспринимался как тишина, но когда мы вышли из машины, дальняя, глубокая тишина пустыни потрясла нас обоих. Держа Тедди на руках, я прислонилась к машине и показала на ковш Большой медведицы, затем на Полярную звезду, затем на Юпитер. Мой взгляд привлек метеорит, но Кларисса обернулась слишком поздно. Мы с Клариссой не разговаривали, но эта тишина отличалась от неестественности, царившей в машине. Воздух был холодным и ломким, но перемежался неожиданными порывами горячего ветра.

С моей стороны потребовались определенные действия, чтобы она не узнала, что мой рот на три секунды отстал от моего мозга, пытаясь исключить букву e из всего, что я собирался сказать.

Я хотел сказать следующее: “В отеле Rose Crest сдается трехкомнатная квартира. Не хотели бы вы с Тедди поделиться этим со мной?”, но это было пронизано e’s". Так что вместо этого я откинулся на крыло и сказал: “Мне показали большую свободную квартиру напротив моего дома. Я подумываю о том, чтобы занять ее. Если хочешь, можешь остаться. Я мог бы присматривать за ним, чтобы ты могла заниматься. Последовала долгая пауза. “ Ты могла бы остаться в своей большой комнате. Я не против просыпаться с Джуниором по ночам, когда тебе просто хочется вырубиться. Я не мог придумать, что еще сказать, хотя мне хотелось продолжать говорить, чтобы никогда не услышать ее ответа.

- Сколько это стоит? - спросила она.

“ Я бы оплачивал все наши ежемесячные счета, еду и все такое. Ты мог бы закончить школу.

“Зачем ты это сделал?” - спросила она.

Потому что я сумасшедшая. Потому что я одинока. Потому что я люблю тебя. Потому что я люблю Тедди. “ Это могло бы сработать для нас обоих, ” сказала я. “Я бы присмотрел за ним, а ты могла бы ходить в школу”.

- Могу я сообщить вам?

- Естественно, - сказал я.

“Мы бы поделились, верно?” - спросила она.

Она имела в виду делиться и все. Я утвердительно кивнул, и мы вернулись в машину.

Двенадцать часов спустя она сказала: “Я думаю, это могло бы сработать. Ты уверен, что тебя это устраивает?”

- Я такой и есть.

Дорога от бабушкиного дома была утопающей в зелени и заканчивалась видом дома. Кустарники южного Техаса уступили место кактусам, которые уступили место случайным оазисам в Аризоне, которые уступили место соснам и дубам Калифорнии, превратившимся в бордюры и улицы. Когда мы наконец остановились перед моим домом, я высунул ногу из машины, поставил ее на траву и сказал: “Слит, привет, Флит-стрит”. Кларисса посмотрела на меня как на сумасшедшего.

В течение следующих нескольких дней каждая моя привычка вернулась с новой силой, как будто я был у нее в долгу.

Когда я вернулся, меня ждали два письма. Одно было любезной, но короткой запиской от моей сестры, сообщавшей мне о бабушке и нашем наследстве, другое - от юридической фирмы в Сан-Антонио, сообщавшей мне о том же. Письмо Иды, хотя и было менее эмоциональным, чем письмо от бабушки, все равно было таким же добрым, и я написал ей в ответ, принося извинения за годы моего молчания, перечисляя некоторые из моих доминирующих причуд, чтобы она могла немного лучше понять меня. Письмо было настолько хорошим, что я скопировал его и тоже отправил в юридическую фирму, хотя позже понял, что они могли использовать это против меня в суде и попытаться оставить деньги себе. Но они этого не сделали.

На "Роуз Крест" все еще висела табличка "СДАЕТСЯ В АРЕНДУ", но я не хотел предпринимать никаких шагов, пока наличные не будут на руках, а деньгам потребовалось несколько недель — конечно, - чтобы стать моими. Я должен был доказать, кто я такой, что было нелегко. Я думал, что мой аргумент для них — что я это я, потому что никто другой не был мной — был убедительным, но это было не то, что они искали. Я должен был подтвердить свое происхождение. Мои документы были расплывчатыми. У меня не было водительских прав, и я не мог найти свое свидетельство о рождении. В конце концов, юридическая фирма пришла к решению; им некому было отдать деньги, кроме меня, и моя сестра поручилась за меня, так что этого было достаточно, и они прислали мне деньги.

Теперь у меня была реальная причина позвонить Элизабет, риелтору. Не имея телефона, я узнал адрес ее компании и пошел туда пешком, хотя маршрут оказался практически невозможным. Я задавался вопросом, будет ли на моем пути, если смотреть с самолета, написано мое имя. Как раз перед тем, как сдаться, я нашел пешеходный переход для инвалидов с двумя выглаженными бордюрами и использовал его как трап, чтобы добраться до квартала Элизабет. Я оставил записку, в которой говорилось, что меня интересует эта квартира.

Она проехала мимо несколько часов спустя, и я сбежал вниз по лестнице прежде, чем она успела подойти к моей двери. Элизабет, должно быть, разработала чрезвычайно сложный детектор богатства, потому что она внезапно начала относиться ко мне как к надежному клиенту, который купается в деньгах, хотя я был уверен, что в моем поведении ничего не изменилось. Даже после того, как я заставил ее перевести меня через улицу, до которой было не более двадцати шагов, она сохраняла профессиональный вид и не выказывала раздражения. Или, может быть, она заметила мое безразличие к ней и пыталась вернуть меня.

В течение часа я снял квартиру с тремя спальнями и даже договорился о снижении цены на пятьдесят долларов в месяц. У меня оставалось еще восемь дней на оплату месячной аренды, и я сказал ей, что перееду в конце недели. На той неделе я несколько раз наблюдал за Тедди, и Кларисса не выказывала никаких признаков того, что собирается отступать.

Теперь я каждый день покупал газету и просматривал финансовый раздел. Я старательно следил за облигациями, взаимными фондами и акциями и отмечал их движение. Движение - вот что я ненавидел. Мне не нравилось, что в один прекрасный день у тебя мог быть доллар, а на следующий - восемьдесят центов, ничего не сделав. С другой стороны, мысль о том, что у тебя может быть доллар, а на следующий день - доллар двадцать, приводила меня в бесконечный восторг. Я беспокоился, что в тот день, когда мой доллар будет стоить восемьдесят центов, мне будет грустно, а в тот день, когда он будет стоить доллар двадцать, я буду в приподнятом настроении, хотя мне нравилась идея точно знать, почему у меня такое настроение. Но я видел другую возможность. Если бы я купил облигации и держал их до погашения, то колебания их стоимости не повлияли бы на меня, и мне нравилось, что дивиденды по ним поступают регулярно. Это означало, что мое настроение тоже будет постоянно подниматься, и к зрелости я буду в экстазе.

Проводя собеседования с несколькими брокерами по облигациям, я искал человека, который мог бы соответствовать моему требованию крайней тупости. Я чувствовал, что чем счастливее брокер, тем он темнее. Если он был счастлив, это означало, что он думал о вещах, отличных от обязательств. Счастье означало, что он мог быть легкомысленным и заниматься такими вещами, как отпуск. Мне нужен был Скрудж Макдак, который думал только об одном: о десятичных дробях. Поскольку я был человеком, чья собственная личность поднималась и падала в зависимости от вклада другого человека, встречи с этими брокерами были смертельно опасны. Чем мрачнее он был, тем мрачнее становился я, и мы часто вместе скатывались по спирали в бездну скуки.

Я взял интервью у четырех брокеров в нескольких фирмах в районе Санта-Моники. Это был второй, который был достаточно ошеломляюще туп и который подал мне сигнал сирены, когда я встретился с его соперниками. Его звали Брэндон Брейди, и он был таким унылым, что я уверен, что ритмичная аллитерация в его имени вызвала у него легкую тошноту.

Что заставило меня в конце концов выбрать Брэндона, так это не его бесцветность, а мое восприятие глубины его узкого, следовательно, основательного и расчетливого ума. Я сидел с другим брокером, чья смертоносная личность бросала вызов Брэндону. Это был бы трудный выбор, основанный только на прямоте. Но когда этот брокер изложил мне свои планы, он начал с предложения купить десятилетние облигации, начиная со следующей среды.

“Есть проблема с покупкой десятилетних облигаций в следующую среду”, - сказал я.

- И что же это такое? - спросил я.

“Если я куплю облигацию в следующую среду, десять лет спустя, срок погашения наступит в субботу, но я не смогу обналичить ее до понедельника. Я бы потерял интерес на два дня”.

Он проверил свой компьютер, затем посмотрел на меня, как на восковую модель самого себя: я казался человеком, но что-то было не так.

На этом все. Я вернулся к тестированию брокера номер один, который допустил ту же оплошность. Но это был Брэндон, который после того, как я предложил купить облигации в следующую среду, достал калькулятор и застучал по нему пальцами, а затем сильно нахмурился. “Что ж, - сказал он, “ они раскусили нас в этом деле. Почему бы нам не подождать несколько дней и не посмотреть, какие появятся другие облигации?” Я знала, что нашла своего мужчину.

Переезд Клариссы и Тедди в новую квартиру был библейским. Казалось, что их привели в землю обетованную. Солнечные коврики стелились по полу каждой спальни, и я расставила дешевые растения в каждом пустом углу, скопировав каталог домашнего декора, который нашла в почтовом ящике. Я провел Клариссу по дому, и она восхищенно вздыхала в каждой новой комнате, что доставляло мне удовольствие. Я заложил в бюджет ровно столько мебели, чтобы сделать квартиру функциональной, поэтому она выглядела немного скромно, но если мой двенадцатилетний план сработает, деньги должны будут течь, как в песочных часах. У Клариссы была кое-какая мебель, которую она вынудила подругу доставить самовывозом, и красочные пожитки Тедди были быстро распределены по всей квартире. Кларисса установила телефон, на который я сначала посмотрела с подозрением, а потом окончательно забыла. Место постепенно заполнялось, появилось несколько фотографий в рамках, и к концу месяца все выглядело так, как будто там жила семья. За исключением.

За исключением того, что расстояние между мной и Клариссой оставалось непреодолимым. Иногда я чувствовала сильную любовь, исходящую от нее по отношению ко мне, но я не могла сказать, было ли это из-за Тедди. Я дал этому время, и дать ему это время было легко, потому что выходки Тедди часто препятствовали любому серьезному обсуждению. Если моя рука касалась руки Клариссы, это длилось всего мгновение, прежде чем мне приходилось двигать ею, чтобы схватить Тедди. Когда он неторопливо бродил по квартире, Кларисса нависала над ним, как ива. Не было такого понятия, как уединенный момент. Я начал допускать в своей голове фразу, которую никогда бы не допустили на другой стороне улицы. Несовершенный идеал. Какой бы строгой ни была моя жизнь через дорогу, в "Роуз Гребень" она была такой же свободной . Хаос Тедди поверг меня в структурный хаос, и я думаю, что мог бы это вынести, потому что источник хаоса был единым. Он был личностью за пределами логики; он был сингулярностью.

Разочаровывает, когда обнаруживаешь, что человек, которого ты любишь, любит кого-то другого. Я сделал это открытие дважды. Первое было однажды вечером, когда мы втроем сели за наш обычный ужин. Эти ужины были фантастическим беспорядком в конце моих строго структурированных дней, проведенных с носом в финансовых журналах и отчетах. Я привык предвкушать их и участвовать в них с новообретенной раскованностью. Мы с Клариссой скинулись и заказали доставку еды, и было много непринужденных разговоров, сопровождавшихся вскрытием белых бумажных пакетов с салфетками, принадлежностями для пикника, бутербродами с тунцом и пакетиками горчицы. Этот шуршащий звук и щелканье пластиковых крышек банок с майонезом всегда побуждали нас к волнующим воспоминаниям о самых обыденных событиях дня, и месяцы спустя я понял, что эти полчаса были священными.

После того, как Кларисса усадила Тедди на высокий стульчик и положила перед ним несколько кусочков тунца, он откусил кусочек и отправил в рот, затем повернулся к ней и ухмыльнулся. Лицо Клариссы просияло и расширилось, она была сосредоточена только на нем; не было ничего другого, ни квартиры, ни работы, ни школьных занятий, ни жизни, кроме радостной силы, которая струилась между ними. И не было меня. Я сидел и ждал поглощения, которое прекратилось, когда Кларисса потянулась за едой, и, наконец, оба вернулись на землю.

Учеба Клариссы продвигалась, и она с энтузиазмом принялась за нее и быстро овладела языком психологии. Словарный запас и концепции давались ей легко, и она намекнула, что ей нравится этот предмет, чего не было у других студентов. Вечером она рассказывала мне о том, что узнала за день, давала краткий анализ синдромов и расстройств, а затем повторяла комментарии, которые она сделала на занятиях, чтобы узнать мое мнение о них.

Кларисса всегда была внимательна ко мне и выражала свою благодарность за мою помощь в ее жизни, а я благодарил ее в ответ, что всегда приводило ее в замешательство. Влияние, которое она и Тедди оказали на меня, стало ясно однажды днем, когда пришла почта, отправленная с моего старого адреса. Один из конвертов был от Менсы. Я открыл его и прочитал, что было обнаружено, что, как я и предполагал, мои результаты были скомпрометированы из-за человеческой ошибки, и хотел бы я пройти тест еще раз? Моя первая мысль приняла форму шока: человеческая ошибка в Mensa? Какие шансы тогда были у McDonald's, Rite Aid и CompUSA? Моя вторая мысль приняла форму семантического содрогания при словосочетании “человеческая ошибка”: есть ли какая-то другая? Моей третьей мыслью было: нет, я не хотел проходить тест снова, потому что здесь у меня была своя жизнь, даже если это была пародия на элементы жизни кого-то другого.

Однажды вечером мне позвонила Кларисса и спросила, ничего ли, что она вернулась домой позже обычного. “С тобой все в порядке? Ты собирался куда-нибудь пойти? - спросила она” “ Ты можешь присмотреть за Тедди; с Тедди все в порядке? Конечно, я сказал.

Мы с Тедди провели вечер блаженства. Он был образцовым ребенком, а я - образцовым приемным / дядей / другом. Мы скакали на кровати, мы играли в баскетбол из мусорных баков, мы играли в “Где Тедди?” на профессиональном уровне. Наконец, на него набежало облако, и он отключился на моей кровати, а я перекинула его и легла рядом с ним. Мои правила освещения все еще действовали, и мягкая тридцативаттная лампа на моем комоде прекрасно гармонировала с солнечным светом в гостиной. Моя дверь была приоткрыта, и я мог видеть переднее окно и дверь, пока лежал в относительной темноте. Я использовал это торжественное время абсолютно впустую, поскольку я очистил свой разум от мыслей.

Tonto.

Вот кем я себя почувствовал, когда услышал шаги, приближающиеся по дорожке второго этажа. Я подумал про себя: “Их двое, Кемосабе, и они идут сюда”. Я услышал голос Клариссы, затем мужской. Они говорили медленно, каждый отвечал другому тем же шепотом. Ее ответы были застенчивыми; его вопросы были уверенными и холодными. Они прошли мимо окна, и я увидел, как он смотрит на нее, когда она опустила глаза, нащупывая ключи. Дверь открылась, и он стоял снаружи, пока она входила, поставив сумочку и повернувшись к нему. Он заговорил с ней и вошел в квартиру. Ее рука коснулась выключателя, и погас свет, вызвав у меня трупное окоченение. Но я наблюдал. Они снова заговорили, и он положил руку ей на плечо, притягивая к себе. Она ответила. Он переместил руку, скользнув ей под волосы. Он привлек ее к себе и прижался своим лбом к ее лбу, и я наблюдала, как он закрыл глаза и глубоко вдохнул, чтобы впитать ее в себя. Его губы коснулись ее щеки, и я увидел, как она сдалась, ее плечи опустились, руки повисли без сопротивления. Его рука легла ей на спину и подтолкнула ее, прижимая к себе. Ее рука поднялась к его талии, затем обхватила спину, и он приблизил свои губы к ее губам и поцеловал ее, ее рука напряглась, обхватив его спину, а другая рука скользнула вверх к его локтю. Она запрокинула голову, а он продолжал целовать ее, стоя над ней, затем отступил назад и посмотрел ей в глаза, ничего не говоря.

Трудно понять, что человек, которого ты любишь, любит кого-то другого. Я знала, что моему пребыванию с Клариссой и Тедди придет конец.

Было начало июня, и я продолжал вести себя по-прежнему с Тедди и постепенно отказывался от своей привязанности к Клариссе. Были и другие ночи, ночи, связанные с тихим закрытием дверей и ранними утренними побегами. Эти звуки облегчили мою отстраненность, даже несмотря на то, что не было официального объявления клятвы в любви, даже несмотря на то, что, насколько я знала, не было представления нового мужчины Тедди, что, по моему мнению, было мудро со стороны Клариссы и защитило ее ребенка.

В один особенно ужасный день я присматривал за Тедди, и мы с ним вступили в битву умов. Мой разум был последовательным, рациональным, убедительным. Его - нет. Какими бы убедительными ни были мои аргументы, его невербальный разум сопротивлялся. У нас не было объединяющего языка или веры. Мне нужен был консультант в качестве посредника, который пришел бы и перевел для нас, нашел бы точки соприкосновения, принцип, с которым мы могли бы согласиться, а затем привел бы нас к взаимно согласованному поведению. Вся эта тревога была сосредоточена на матерчатом кольце, которое надевалось на матерчатый шест. Он кричал, он хотел этого, он не хотел этого, он ругался — я уверен, что это была ругань - и не было абсолютно никакой возможности успокоиться. Но были моменты перехода. Моменты, когда он переходил от того, что находил неприятным одно, к тому, что находил неприятным другое. И он пристально смотрел мне в глаза, как будто хотел прочитать, чего я от него хочу, чтобы он мог сделать обратное. Но эти переходы были также моментами тишины, а в тишине мой разум работает быстрее всего. Я заглянула в колодцы его радужек, в мутные озерца линз, которые то приближались, то отдалялись.

Я проводил с ним время; иногда я был лицом, рядом с которым он просыпался. Я был сосредоточен на нем; мой образ удерживался в его сознании, и я задавался вопросом, не проскользнуло ли его воспоминание обо мне под водяным знаком его осознания и не вошло ли оно в мечтательное изначальное пространство. Я задавался вопросом, видел ли он во мне своего отца. Если да, то все имело смысл. Я был в безопасности, на меня он мог разозлиться. Тот, у кого он узнал бы природу, ограничения и контекст матерчатого кольца на шесте для одежды.

Я построил в своей голове треугольник. В его основе лежало отождествление Тедди меня с героем, по восходящей линии проходило мое участие в жизни Тедди, каким бы кратким это участие ни оказалось. На вершине было слово "триумф", и его определение выплескивалось из треугольника подобно римской свече: "Если бы однажды Тедди, мальчик и дитя, подошел ко мне с доверием, если бы однажды утром он побежал в мою спальню, чтобы разбудить меня, если бы однажды днем он был счастлив видеть меня и верил, что я не причиню ему вреда, тогда я бы одержала победу над своим прошлым".

Но мои мысли не успокоили Тедди; он жаждал действий. Наступили сумерки, а он продолжал ораторствовать визгливым сопрано. Я решила, что стоит сходить в Rite Aid, и он сбавил громкость, когда я подхватила его на руки и указала, что мы направляемся на улицу.

Небо над океаном было расцвечено ярко-бордовыми полосами. Воздух намекал на то, что вечер будет теплым, поскольку ничто не двигалось, ни единого листика. Тедди, который теперь хорошо ходит, протянул мне руку, и я, сгорбившись, пошел со стариковской скоростью. Мы шли по тротуару, и я время от времени игриво перебрасывала его через надвигающуюся трещину. Я подошла к бордюру, где обычно поворачивала налево, и проехала восемь подъездных путей, чтобы перейти улицу. Но я остановился.

Моя рука сжала руку Тедди. Я посмотрела на него и поняла, что после того, как мое совместное проживание с Клариссой закончится, он, возможно, вообще не вспомнит меня. И все же я знала, что влияю на него. Каждая улыбка или хмурый взгляд, которые я посылала в его сторону, регистрировались, каждый повышенный голос или нежная похвала регистрировались в его губчатом мозгу. Я задавался вопросом, было ли то, что я хотел передать ему, моим запутанным путем к Rite Aid, порожденным страхом и бессмыслицей, если то, что я хотел, чтобы он забрал у меня, было моей неподвижностью и паникой, когда я столкнулся с восьмидюймовым бордюром. Или я сделала бы для него то, что Брайан сделал для меня? Провела бы я его, как Брайан провел меня, через это страшное место и позволила бы ему держаться за меня, как я держалась за Брайана? Внезапно повернуть налево, к моему лабиринту подъездных дорожек, стало так же невозможно, как сойти с тротуара. Я не могла оставить Тедди с наследием страха из забытого места. Я потянула его к обочине, чтобы он не был похож на меня. Вспоминая тот день, когда я перелетела через нее с разбега, я выставила одну ногу на улицу, чтобы он не был похож на меня. Он легко сошел с тротуара, покачиваясь на негнущихся коленях. Я проверил движение, и мы двинулись дальше. Я перевел его через улицу, чтобы он не был таким, как я. Я подвел его к бордюру. Я продолжила свой путь прямиком к Rite Aid, маршрут, о существовании которого я только воображала. Через улицы, по тротуарам, на пешеходных переходах и вне их, все для того, чтобы Тедди не был таким, как я. Я была Санта-Марией а Тедди был Ниньей и Пинтой. Я вел, он следовал за мной. Я преодолевал каждый бордюр, прокладывал новый маршрут на юг и добрался до Rite Aid за пятнадцать минут.

Войдя в магазин, я не испытал никакого восторга; на самом деле, казалось, моего триумфа никогда и не было. Я чувствовала, что так и должно было быть, и я чувствовала, что мой сдержанный страх был поблажкой, чтобы я могла почувствовать себя особенной. Я отпустила руку Тедди, и он переключился на круиз. Я следовала за ним по проходу, иногда подгоняя его, а однажды остановила, когда он сметал всю витрину с мылом для ванной. Однако я не помешала ему каскадом высыпать на пол весь нижний ряд мужской краски для волос.

Я усадила Тедди и попыталась сгруппировать краски в их предыдущем порядке. Мужская средне-коричневая, мужская темно-коричневая, мужская пепельно-русая. Коричневый гель для мужских усов. Женская рука протянулась в беспорядок и подняла одну из них. Ее кожа была обнажена у запястья, потому что лабораторный халат задрался, когда она потянулась. На ней были маленькие хромированные часики и изящный филигранный серебряный браслет, такой легкий, что при движении он не производил шума. Когда ее рука появилась в поле моего зрения, я услышал, как она спросила: “Он твой?”

Я подняла глаза и увидела Зэнди, которая находилась на расстоянии целого прохода от своего аптечного поста, и мне стало интересно, намеренно ли она направилась к нам или просто проходила мимо.

- Нет, он принадлежит другу.

- Как его зовут? - спросила она.

“Тедди”.

“Привет, малыш”, - сказала она. Затем повернулась ко мне. “Я иногда выписываю здесь твои рецепты, поэтому знаю все твои болезни. Меня зовут Зэнди.

Я знал ее имя, а она знала мое, но я назвал ее снова, включая свое второе имя, и она на дюйм задрала голову к небу. Теперь мы убрали всю краску для волос обратно на полку, и Зэнди встала, пока я, присев на корточки, теребила Тедди. На Зэнди были полупрозрачные белые колготки и кроссовки для бега, которые, как я предположил, должны были смягчать удар ее ног о бетонный пол Rite Aid. Пока я осматривал ее ступни, ее голос обрушился на меня сверху:

- Не хочешь заказать пиццу? - спросил я.

Мы с Тедди, ведомые Зэнди, зашли за угол в кафе "Долорес" и заказали что-нибудь тройное с тонкой корочкой. Я посмотрел на Зэнди и подумал, что она довольно мило занимает свое личное пространство. Я подумал о статусе моей личной жизни, которая была такой же непрочной, как готовящаяся пицца. Я знал, что пришло время. Я решил призвать всю силу своей харизмы и обрушить ее на этого фармацевта. Но ничего не вышло. Казалось, в этом не было необходимости, потому что Зэнди полностью владела собой и не нуждалась ни в чем дополнительном, чтобы определить, что она думает обо мне. Я спросил: “Как долго вы работаете в аптеке?” Но вместо ответа она улыбнулась, затем рассмеялась, положила свою руку на мою и сказала: “О, тебе не обязательно поддерживать разговор. Ты мне уже нравишься”.

Зэнди Элис Аллен оказалась любовью всей моей жизни. Однажды я спросил ее, почему она заговорила со мной в тот день, и она ответила: “Все дело в том, как ты вела себя с мальчиком”. После того, как я видел ее несколько недель, я вспомнил поцелуй Клариссы у входной двери. Я подражал ее соблазнителю и однажды ночью на пороге Зэнди прижал ее к себе. Ее голова откинулась назад, и я поцеловал ее. Ее руки опустились вдоль тела, затем, после мгновения беспомощности, она подняла руки и взяла меня за плечи. Она задержала дыхание, когда мои губы были на ее губах, и, кажется, прошептала слово "люблю", но оно было заглушено моим ртом на ее губах.

Однажды мы обедали, и она спросила, сколько мне лет, и я сказал ей правду: тридцать один. Прошли месяцы, и она добралась до моего сердца. С жизнерадостной деликатностью она разделила мои навязчивые идеи на три категории: приемлемые, неприемлемые и веселые. Неприемлемыми были те, которые препятствовали жизни, как бордюры. Но Тедди уже успешно пресек этот порыв; каждый раз, подходя к повороту, я представлял себя лидером, и со временем этот порыв исчез. На другие невыносимые из них она просто наложила вето, и я смог отложить их рассмотрение или превратить их в недоверие к айсбергам. Самые сносные из них включали молчаливый подсчет и раскладывание по алфавиту, хотя, когда приехала Анджела, она не оставила мне времени побаловать себя. Мы пошли на компромисс со светом, но в конце концов юмор Зэнди, который включал внезапное включение и выключение ламп, а затем выбегание из комнаты, сделал эту навязчивую идею слишком нервирующей, чтобы ей можно было предаваться.

Мне потребовалось шесть месяцев и немалый запас настойчивости, чтобы остановить поступление государственных чеков. Я смог вернуться к работе в Hewlett-Packard и продвинулся по служебной лестнице, когда создал шифр настолько человеческий, что ни один компьютер не смог бы его взломать. Мы с Зэнди жили в Rose Crest после того, как Кларисса уехала, хотя она и Тедди оставались в нашей жизни, пока в один прекрасный день их просто не перестало быть. Я знала, что однажды ему откроется то, что произошло между мной и Тедди. Однажды ночью мы с Зэнди были в постели, и она наклонилась ко мне и прошептала, что беременна, и я притянул ее к себе, и мы сплелись и занялись медленной и безмолвной любовью, не отрывая друг от друга взгляда.

Анджела родилась 5 апреля 2003 года, что порадовало меня, потому что ее двадцать первый день рождения выпадал на пятницу, а это означало, что на следующий день она сможет поспать допоздна после того, что, несомненно, будет ночной вечеринкой.

Когда Анджеле был год, Зэнди взяла ее с собой на небольшой праздник в честь дня рождения только для маленьких леди, и я осталась одна в Rose Crest. Из окна я мог видеть свою старую квартиру и свою старую лампу только сквозь занавески. Это была та самая лампа, которую я когда-то надел в рубашку и использовал в качестве дублера, чтобы определить, могла ли Элизабет увидеть, как я смотрю на нее, и теперь, стоя на Гребне Розы, я чувствовал себя далеко-далеко от того момента. Я позволил себе одно старое развлечение. Глядя на улицу через дорогу, я выстроил в голове свой последний магический квадрат:

Мне

Zandy мама, Сэнди

наша соседка, миссис Томпсон, Анджела

Филипп

Zandy Анжела и

Брайан

бабушки памяти

Клариссы и Тедди

моя сестра, Ида

Звучали и другие имена, но площадь была переполнена, и неразбериха доставляла мне удовольствие. Я отошла от окна, повернувшись спиной к квартире напротив. Я перешел в гостиную и сел, молча благодаря тех, кто привел меня сюда, и тех, кто повлиял на меня, как на уровне сознания, так и за его пределами. Я подумал о названиях внутри волшебного квадрата и вокруг него. Я подумал об их поразительном количестве, как в настоящем, так и в прошлом, о Зэнди и Анджеле, о Брайане, о бабушке, даже о моем отце, чье отречение от меня привело в это место, и я понял, что, как бы сильно я ни сопротивлялся внешнему миру, как бы сильно я ни ограничивал свою жизнь, как бы сильно я ни закрывал и сужал каналы, ведущие внутрь меня, все еще было много желающих обрести спокойное сердце.


OceanofPDF.com


БЛАГОДАРНОСТЬ

Я хотел бы поблагодарить моего прилежного и вдохновляющего редактора Ли Хабер, а также моих призванных друзей, которых заставляли читать различные черновики и держали в подвале, пока они не представили подробные комментарии: Сару Пейли, Кэрол Маск-Дьюкс, Дебору Соломон, Шерл и Джона, Викторию Дейли, Сьюзан Уилер, Эйприл, Эрика и Мэри Карр. Я также хотел бы поблагодарить Рикки Джея, который за считанные минуты составил для меня краткий трактат о магических квадратах из своей собственной удивительной библиотеки. И Дюка.


OceanofPDF.com


КРИКУНЫ

Наш быстро меняющийся современный век сделал непрактичным чтение книг объемом более 126 страниц. И все же так много классических книг и много недавно опубликованных книг столь же толстых, сколь и широких. Что нам делать? Один из ответов - крикуны. Это небольшое количество преданных своему делу людей, которые случайным образом причисляют себя к разным личностям, следуют за ними на почтительном расстоянии и выкрикивают толстую, отнимающую много времени литературу предложение за предложением. Если вы знаете кого-нибудь, у кого когда-либо был Крикун, вы знаете, что есть что-то удивительно успокаивающее в голосе, который в тридцати-сорока ярдах от вас произносит вслух: “Аэропорт” или “Бытие и ничто”. Кричать тоже приходится двадцать четыре часа в сутки, и по мере того, как солнце садится и день сменяется ночью, меняется и голос, когда одного Кричащего сменяет другой. Иногда сладкозвучного самца заменяют успокаивающей самкой при смене главы в "Мадам Бовари". Когда человек готовится ко сну, мелодичная проза продолжает доноситься из окна спальни, и иногда просыпаешься ночью, чтобы услышать голос, который все еще бесстрашно декламирует из-под соседского дуба. Утром звучит еще один новый голос и еще одна новая глава, и смысл каждого абзаца проникает в сознание во время полоскания горла.

Поначалу кажется, что наличие Крикуна мешает сосредоточиться на повседневной работе, телефонных звонках, встречах, вождении — да, Крикуны будут сопровождать вашу машину с помощью мегафона, — но вскоре крики уютно вписываются в повседневную жизнь. Вскоре становится легко существовать как в реальном мире, так и в мире литературы, который витает на периферии. Иногда легко запутаться: звонил ли это Юрайя Хип? Скрудж - мой бухгалтер? Мой муж на охоте на китов? Один из руководителей, чей Крикун несколько недель подряд декламировал "Воспоминания о прошлом" Пруста, упал в обморок, когда откусил от кекса к чаю и вспомнил все результаты Суперкубка 1980-х годов. Но вскоре мозг начинает разделять все на части, и жизнь снова становится нормальной. На самом деле, постоянная близость к другому миру, тому, о котором пишут и мечтают писатели, улучшает мир, в котором мы живем: жена кажется более красивой и сложной, муж - более обаятельным и смелым.

От крикунов веет определенным спокойствием. Они подходят к своей работе как Будда, с миром и тихой силой. Становление Крикуном, очевидно, является мистическим процессом: в один прекрасный день Крикун и Кричащий просто обнаруживают, что они “привязаны”. Похоже, это работа молодого человека, и многие люди, занимающие высокие посты, когда-то были Крикунами. Трудно представить, что вспотевший финансовый работник в соседней кабинке когда-то стоял на крыше, выкрикивая последний абзац из "Доброй земли" в окно кооператива на пятом этаже в Верхнем Ист-Сайде, или что жизнерадостная телеведущая когда-то была на яхте в Карибском море, выкрикивая "Братьев Карамозовых", проплывая рядом с корпоративной яхтой "Дно Белинды".

Кого выбрали Крикуном? Это может быть кто угодно, но перегруженные работой - это прилагательное, которое, похоже, применимо к тем, кому посчастливилось быть выбранными. Трамп, Старр, Тайсон - лишь немногие из занятых светил, чьи жизни неуловимо изменили Крикуны. Поначалу может возникнуть сопротивление, особенно если агрессивный Крикун оставляет абзацы из Филипа Рота на автоответчике и часто является раздражающим абонентом на третьей линии, которому не терпится закончить 7-ю главу "Саквояжников". Но вскоре Крикун принимается. И что удивительно, если несколько человек с Крикунами оказываются в одной комнате, среди какофонии каждый может с легкостью сосредоточиться на своем Крикуне, иногда слушая два или даже три романа одновременно без каких-либо осложнений.

Спонтанную и мистическую привязанность Крикуна к предмету можно проиллюстрировать этой историей о супермодели Линде Евангелиста. Однажды она сидела в лучшем ресторане Нью-Йорка, когда за соседний столик села компания из шести человек, в том числе талантливая актриса Мэнди Патинкин. Линда только что приобрела роман Тома Вулфа "Мужчина полностью", роман, который часто называют ”большой толстой книгой“ или "большой тяжелой книгой”. Линда начала читать его, сначала тихо, затем чуть громче. Она поймала ухо Мэнди, и хотя он вежливо пытался прислушиваться к разговору своей компании, он все больше и больше увлекался чтением Линдой книги. Когда пришли чеки, Линда обнаружила, что остается с Мэнди во время проверки одежды, и последовала за ним на тротуар, держась достаточно далеко, чтобы другие гости Мэнди не могли их как следует узнать. Когда подъехал лимузин Мэнди, Линда, поддавшись принуждению, забралась на заднюю стенку багажника, высунула голову прямо в открытый люк на крыше и продолжила читать, пока машина медленно продвигалась по Сорок Шестой улице, как раз когда заканчивались кинотеатры. Линда кричала на Мэнди четыре дня, пока с Мужчиной в полном Составе не было покончено, а затем тихо ускользнула обратно к своей жизни. Сегодня они друзья.

Крикун уходит так же тихо, как и появился, иногда после того, как вслух прочитана одна книга, иногда после нескольких, но никогда до того, как работа выполнена и достигнуто взаимное удовлетворение. Кричащий просыпается утром, замечая, что что-то изменилось, но не уверенный, что именно. Апельсиновый сок выпит, кофе выпит маленькими глотками. Радио выключено? Машина заводится, выезжает с подъездной дорожки. Голос пропал.


OceanofPDF.com


ШИПЯЩИЙ ПРИПАДОК

Давайте предположим, что во вселенной есть место, настолько отдаленное, настолько управляемое непостижимыми силами, где пространство и время настолько искривлены и обращены вспять, что два плюс два больше не равняется четырем. Если бы математика внезапно перенесли и бросили в это немыслимое место, весьма вероятно, что он закатил бы истерику. Это именно то, что происходит, когда нью-йоркский писатель размышляет, говорит о Лос-Анджелесе или, что хуже всего, вынужден посетить его.

Следует понимать, что нью-йоркский писатель - это не обязательно писатель из Нью-Йорка. Дома, где—нибудь на Восточном побережье — это может быть даже Род-Айленд - он индивидуальен, уникален во всех отношениях, вызывающе един и стилистически самобытен. Но когда по факсу или телефону приходит задание слетать в Лос-Анджелес и взять интервью у никчемного кинопродюсера (никчемного, потому что его эго заставляет его верить, что он будет первым в своем роде, кто добьется успеха), начинается метаморфоза гордого автора. Когда призрак Калифорнии восходит подобно луне оборотня, мантия нью-йоркского Писателя спускается с небес и опускается на его эполеты.

Билет прибывает курьером и подвергается тщательному изучению и перекрестной проверке, чтобы убедиться, что он действительно предназначен для поездки в оба конца . Сбивающие с толку слова вроде temblor и Ягодной фермы Нотта всплывают в его сознании, и он задается вопросом об особых нравах культуры, основанной на стрингах.

Частота приступов шипения возросла прямо пропорционально сокращению авиакомпаниями уровня кислорода на рейсах Нью-Йорк–Лос-Анджелес. Более длительное время полета с востока на запад убеждает нашего странника в том, что даже встречный ветер говорит ему не лететь. Это лишает химический состав его мозга ценных молекул счастья и вызывает у него мучительную головную боль по прибытии. В самолете он читает Los Angeles Times, и его смущает шрифт. Затем, приземлившись под ярким калифорнийским солнцем после вылета из Нью-Йорка в холодный, безлунный день, он раздражается вдвойне, когда понимает, что забыл свои солнцезащитные очки. Идя по вестибюлю, он сбрасывает свое сорокафунтовое пальто, оставаясь в шерстяной рубашке и меховом жилете. Теперь, перегретый и перегруженный, он вспоминает слова пыхтящего и шмыгающего носом владельца галереи в Сохо: “Я только что был в Лос-Анджелесе и жутко простудился в эту девяностоградусную жару”, не признавая в этом ненаучном заявлении того, что если бы Лос-Анджелес был этнической группой, комментарий был бы оскорблением. Так начинается шипящий припадок: открытые ладони рефлекторно прижимаются к ушам, в приятном приближении к КрикуМунка. Нервные импульсы мозга отстукивают азбукой Морзе: “Я не один из вас"… Мне здесь не место… Есть ли еще такие же, как я, с которыми я могу поговорить?” Как ни странно, эти мысли принадлежат тому же писателю, который взбирался на орудийные вышки в Боснии и работал под прикрытием в уличных бандах.

Усугубляя агонию, осажденный писатель оказывается во взятой напрокат машине на автостраде Сан-Диего и понимает, что не помнит, как водить.

Заехав в отель "Мондриан" на Сансет и наткнувшись на бетонный столб и, возможно, на парковщика, писатель поскользнулся и заскользил по стеклянному полу вестибюля к стойке регистрации. Слева от себя, за подиумом метрдотеля и официанткой-моделью Armani, он видит ресторан под открытым небом, переполненный людьми, одетыми в винил и другую одежду, напоминающую сауну. Позади него Красавицы позируют вокруг дивана, и тоненький голосок в его голове шепчет: “У тебя их никогда не будет, потому что за тобой не ухаживали профессионально”.

Приступ шипения сохраняется в течение всего дня из-за неприятного скопления фактов, комментариев и достопримечательностей, которые нужно запоминать одновременно, пока автор не сможет вытащить свой компьютер и загрузить его мозг. Приглашенный в тот вечер в дом продюсера на коктейли, писатель видит на заднем дворе минивиллы, где находится объект съемки, бронзовую скульптуру подростка на качелях, бросающую вызов гравитации, и скалу из стекловолокна, по которой струится искусственный водопад. Теперь сценарист должен снова и снова повторять про себя: “Помни о стеклопластиковом камне”. В конце концов, продюсер приветствует его и пожимает руку, покоряя аудиторию. Одним предложением позже он откровенно рассказывает, что его терапия включает в себя разговор с куклой, изображающей его самого. Теперь писатель, у которого осталось несколько часов до половины одиннадцатого, когда вечеринка затихнет, должен постоянно повторять про себя: “Помни о стеклопластиковой скале, помни, что он разговаривает с куклой ... стеклопластиковая скала, разговаривает с куклой, подросток на качелях”. Это мешает ему сделать глубокий вдох и заметить, что разливающийся закат наполнил воздух мягким оранжевым сиянием, почти как в Париже, и что вид на океан усеян коттеджами, приютившимися на склоне холма, их огни просто мерцают, почти как в Портофино. Он не видит, что Лос-Анджелес - город изобилия и притягательности "почти".

Путешествие от дома продюсера до отеля "Мондриан" по извилистым дорогам, спускающимся с холмов на равнины, требует навигационных навыков Магеллана. Проезжая под небом с одной звездой, он все еще опьянен головокружительным сочетанием белого вина, вечерних платьев и чувства непричастности, в то время как правда, разворачивающаяся за лобовым стеклом, остается незамеченной: нью-йоркская сетка улиц и авеню с ее интеллектуальными секторами, ведущими к художественным кварталам, ведущим к торговым центрам, неправильно лежит на этом разрастающемся Лос-Анджелесе. Ибо сетка Лос-Анджелеса искривлена, как предполагаемая математическая преисподняя, и перемещаться по ней нужно нелогичным образом. По мере того, как поверхность не очищается, обнаруживается более глубокий уровень, но чуть ниже него снова появляется уровень поверхности. Из-за этого эффекта автор видит только следы кваркового дыма - свидетельство чего-то более богатого, что было упущено.

Наконец-то он вернулся в свой гостиничный номер, который, к сожалению, выходит окнами на восток, на теперь уже мертвенно-черные холмы. Если бы его комната выходила окнами на запад, он бы обратил внимание на сверкающую двадцатипятимильную панораму моря, которое выглядит почти как Средиземное. Он бы заметил, как улицы Лос-Анджелеса извиваются над невысокими холмами, как будто кто-то тычет пальцем в пейзаж снизу. Как поверх этого перекрестия проложены улицы, извивающиеся по диагонали, создавая множество способов добраться из одного места в другое, двигаясь по гипотенузе. Это маршруты свидания, которые позволяют студенту-актеру А преодолеть восемнадцать миль через весь город до квартиры студента-актера Б в гараже ровно за девять минут после горячего телефонного звонка в полночь. Если бы он стоял лицом к морю на балконе с видом на город, писатель, возможно, услышал бы доносящийся из окна крошечной квартирки оптимистичный голос певицы из душа, проникнутый убежденностью в том, что это место, где можно быть счастливым. Он бы увидел над холмистыми рядами домов пять или шесть самолетов, которые всегда неподвижно парят над городом, самолетов, которые теперь так непосредственно связаны с его сменой часовых поясов, которая таинственным образом работает в обратном направлении: хотя на востоке сейчас 3:00 ночи, он совершенно не спит. Вместо этого он наблюдает, как вершины холмов превратились в горные массивы, чтобы разместить чей–то палладио–тюдоровско–готический дворец французской фантазии, и поскольку в Нью-Йорке уже слишком поздно вызывать сочувствие, он направляется в лобби-бар.

Бар оживает, и он вступает в разговор с Кэнди. Кэнди то ли девятнадцать, то ли двадцать пять, то ли тридцать два, и она заявляет о своей вере в силу аметиста у себя на шее так же пылко, как Константин - в Римскую церковь. Автор знает, что на следующей неделе это убеждение будет забыто или заменено другим, и он помнит об этом для своей статьи. Приступ шипения мешает ему увидеть, что Кэнди носит в себе еще более глупую и пронзительную веру, которую нужно поддерживать и обновлять ежедневно: что она обладает талантом, который вознесет ее к звездам. Эта вера пронизывает почву Лос-Анджелеса; она присутствует в автомобилях, одежде и разговорах перспективных людей. Это притянутая за уши религия, которая работает достаточно часто, чтобы поддерживать приток новых верующих, и она становится мантрой каждого подающего надежды, независимо от образования или класса. Писатель смотрит на пышную шевелюру, сидящую напротив него, и ставит ее в удобную нишу, упуская из виду тот факт, что глупцы не умеют писать, но, боже, они могут действовать.

После вялого и бесполого сна в отключке в отеле писатель, с похмелья и без солнцезащитных очков, поджидает свою жертву в потрясающе солнечном кафе на открытом воздухе. Продюсер, дважды позвонив в ресторан, каждый раз предупреждая о пятнадцатиминутной задержке, приходит с опозданием на полчаса, но с чувством, что пришел вовремя, и обнимает добрую половину посетителей, прежде чем сесть. Итак, теперь два стереотипа, один из которых воплощается в жизнь ежедневно, а другой приобретается в путешествии, сидят друг напротив друга. Автору не нужен магнитофон, поскольку не слова будут передаваться, а только факты, наблюдаемые и воображаемые, которые соответствуют тезису. Шипение прекрасно улавливается и фильтрует все своими глазами. Сорок минут спустя сотовый телефон, лежащий на столе, вибрирует, и встреча окончена.

Возвращаясь в уже темный Нью-Йорк долгожданным коротким рейсом домой, писатель натыкается на мелодичную и историческую аббревиатуру JFK, а не на атональный каламбур LAX. Приступ шипения начинает утихать. Успокоенный привычными толчками поездки на такси и часовым видом Любимого города с забитого пробками моста Трайборо, писатель возвращается домой с ноутбуком, полным суждений. Результаты вскрытия пересылаются по факсу, радостно редактируются и публикуются, а затем с гордостью распространяются среди родственников и друзей. Нью-йоркский сценарист лежит на спине на своей кровати, рядом с лязгающим радиатором, где взятая напрокат копия последнего диска продюсера случайно расплавилась в подкову. Он засыпает под беззвездным небом, его руки медленно разжимаются над рукописью, и ему даже не снилось, что не следует высмеивать своего глупого, веселого, поэтичного кузена.


OceanofPDF.com


БРЕД

Долли защищала меня на вечеринке. Она была художницей, участвовавшей в биеннале Уитни, поэтому у нее был определенный кругозор, определенная точка зрения, определенное понимание вещей. Она вошла в мою жизнь как незнакомка, которая заговорила, когда на меня напали какие-то любители коктейлей за то, что я издатель журнала American Drivel Review. Она объяснила им, что я опубликовала не бред, а скорее идею бреда.

Через один бокал мы разделились на пары. Она откинулась на спинку дивана, раздвинув ноги и задрав юбку между ними. Я излил свое сердце этому человеку, которого знал всего десять минут: как трудно найти хорошую чушь, еще труднее написать ее. Она знала, что для достижения успеха нужно тщательно обдумывать каждое слово, заменяя его пять или шесть раз, и трудиться над каждой паузой и запятой.

Той ночью я занимался с ней любовью. Щелчок надетого презерватива эхом разнесся по квартире, как удар копья Лоуренса Аравийского по арабскому щиту. Я прошептала отрывки из "Доспехов Агамемнона", любовного романа трех авторов толщиной в пять дюймов. Ей это нравилось.

Как издатель ADR, я на самом деле никогда не писал этот материал сам. Но в то утро, поднявшись с энергией, которая, без сомнения, перелилась с прошлой ночи, я сел, набросал несколько строк и, нервничая, показал их Долли. Она увела их в другую комнату, и я несколько мучительных минут сидел один. Она вернулась и посмотрела на меня. “Это не просто бред”, - ликовала она. “Это чистый бред”. Бабочки в моем животе подпевали припеву "Аллилуйя”.

В тот вечер мы отпраздновали это ужином с шампанским на двоих, и я сказал ей, что ее кожа цвета тонкой белой печатной бумаги, выгоревшей на солнце и отражающей розовый цвет саманного конюшни в Нью-Мексико.

Следующие два месяца были настоящим раем. Я больше не просто публиковал "чушь собачью"; теперь я писал ее. У Долли тоже был творческий порыв, который поверг ее в великолепную спиралевидную депрессию. Она написала настольный натюрморт, который был концептуальной работой, поскольку в нем не было концепции. Таким образом, зритель становился “зрителем”, который смотрел на картину, которая становилась “живописью”. Затем “Зритель” покидал музей, чтобы “обсудить” свой опыт с “другими”. Долли могла использовать бесконечно малую паузу, чтобы заключить слово в кавычки (она также могла выделить его курсивом, просто изменив тон голоса).

Не желая судить о своих собственных работах или доверять искаженному любовью мнению Долли, я разослал свои работы по всему миру и убедился, что они были отвергнуты пятью разными журналами, прежде чем позволил себе опубликовать их в Drivel Review. Тем временем, подпитываемая своей депрессией, Долли продолжала создавать одно произведение искусства за другим и продавать их рок-музыканту с необычным именем Fiber Behind, но это не давало нам скучать, и он, казалось, действительно ценил ее работу.

Но наша любовь быстро погасла, как будто кто-то плеснул водой с высокой башни на горящую собаку.

Случилось вот что: Долли пришла домой в свое обычное время. То, что я должен был ей сказать, было трудно произнести вслух, но каким-то образом это получилось с нужной легкостью, несмотря на мои нервы.

“Я поехал в центр и увидел твою новую картину с тостером в Dia. Мне понравилось”.

Она приняла комплимент, направилась к выходу из комнаты и, как я и ожидал, резко остановилась.

“ Ты хочешь сказать, что тебе это "понравилось", не так ли? Ее голос указывал на кавычки.

Я повторил: “Нет, на самом деле мне это понравилось”.

Внимание Долли сосредоточилось, она подошла и села рядом со мной. “ Род, ты хочешь сказать, что не заходил в "галерею" и не "видел" мою "картину"? Я печально кивнул.

“Вы хотите сказать, что видели мою картину без всякой иронии?” Я снова утвердительно кивнул.

- Но, Род, если ты смотришь на мою картину с тостером без иронии, то это всего лишь картина с тостером.

Я ответил: “Все, что я могу вам сказать, это то, что мне понравилось. Мне действительно понравился внешний вид тостера”.

Остаток ночи мы боролись, притворяясь, что все осталось по-прежнему, но к утру между нами все было кончено, и Долли ушла, коротко попрощавшись, пропитанная иронией, которую я так полюбил.

Мне хотелось бежать, бежать за ней в ночь, хотя был день, потому что моя боль вырывалась из меня, как носок, набитый слишком большим количеством шариков для бочче.

Это были мои последние слова в последнем выпуске журнала Drivel Review. С тех пор я слышал, что Долли провела некоторое время с Fiber Behind, но я уверен, что она взяла прощальный экземпляр и прочитала мой последний, короткий, болезненный выплеск бреда. Мне нравится думать, что слеза оставила след на ее щеке, как след улитки, ползущей по белому фарфору.


OceanofPDF.com


Я ЛЮБЛЮ СВОБОДНО

РИКИ: Люси, я дома!

ЛЮСИ: О, привет, Рики. Как сегодня дела в клубе?

РИКИ: О, прекрасно.

ЛЮСИ: Что ты сделал?

РИКИ: Как обычно — отрепетировал новый номер и занялся сексом с билетершей.

ЛЮСИ: Вааааааааа!

РИКИ: Люси, в чем дело?

ЛЮСИ: Ты сказал, что у тебя был секс с билетершей.… Вааааааа!

РИКИ: Люси, не говори глупостей. Это был всего лишь оральный секс.

ЛЮСИ: Это было?

РИКИ: Конечно, Люси.

ЛЮСИ: Это не было половым актом?

РИКИ: Конечно, нет, Люси. Это было бы жульничеством.

ЛЮСИ: О, Рики, я чуть не забыла те отрывки из Библии, которые ты мне читал и которые доказывают это.

РИКИ: Сейчас я пойду переоденусь, а ты иди готовь ужин.

ЛЮСИ: Да, Рики.

(Рики уходит. Люси подходит к телефону.)

ЛЮСИ: (По телефону) Этель?

ЭТЕЛЬ: (По телефону) Что на этот раз, Люси?

ЛЮСИ: Этель, я не совсем уверена насчет того, что “оральный секс - это не измена”.

ЭТЕЛЬ: Это ведь не очередная твоя схема, не так ли?

ЛЮСИ: О нет, Этель. Просто Рики утверждает, что так сказано в Библии.

ЭТЕЛЬ: Ну, Люси, почему бы тебе не спросить монсеньора?

ЛЮСИ: Где бы мне его найти?

ЭТЕЛЬ: В здании есть один. У миссис Трамбл сейчас один навещает ее. Ты хочешь, чтобы я отправил его вниз?

ЛЮСИ: Спасибо, Этель.

(Раздается стук в дверь. Отвечает Люси. Это монсеньор.)

ЛЮСИ: Это было быстро!

МОНСЕНЬОР: Здравствуйте, миссис Рикардо. Прямо здесь, в Книге Левит, сказано, что оральный секс - это не измена.

ЛЮСИ: Откуда ты узнал, о чем я хотела спросить?

МОНСЕНЬОР: Это единственное, о чем люди просят меня месяцами. Мужчины тысячами присоединяются к нашей церкви! Ах… ах… а чу!

(Усы монсеньора отлетают.)

ЛЮСИ: Фред!

Фред: Люси, это все была идея Рики!

(Входит Рики.)

РИКИ: Люси, мой ужин готов? (Он видит Фреда и начинает ругаться по-испански.)

(Входит Этель, видит усы на полу, поднимает их и протягивает Фреду.)

ЭТЕЛЬ: Вот, надень это на свою лысую голову, как в старые добрые времена.

ЛЮСИ: Но как Рики узнал, что я беспокоюсь о том, что оральный секс на самом деле измена?

ЭТЕЛЬ: Я записывала все твои телефонные разговоры и продавала их ему, Люси.

ЛЮСИ: Но, Этель, ты моя лучшая подруга!

ЭТЕЛЬ: Я хотела поквитаться с тобой за то, что ты заставил меня надеть этот комбинезон в отель "Беверли Хиллз".

РИКИ: Этель, скажи Люси, что тебе жаль.

ЭТЕЛЬ: Ну, ладно. Люси, мне жаль, что я записывал все твои телефонные звонки и разрушил твою жизнь.

ЛЮСИ: И, Рики, прости, я думала, у тебя был половой акт, когда это был просто оральный секс.

(Они все обнимаются.)

Фред: Теперь я могу снять провод, Рики?


OceanofPDF.com


СТО ВЕЛИЧАЙШИХ КНИГ, КОТОРЫЕ Я КОГДА-ЛИБО ЧИТАЛ

1. Атомная бомба и твоя школьная парта

2. Маленькая Лулу, номер 24, январь 1954 г.

3. Юмористическая колонка The Weekly Reader

4. Женщинам нравится, когда ты забавный! (реклама)

5. "Скороговорка для фокусников" Роберта Орбена

6. Книга, которая начинается словами “Это были лучшие из времен; это были худшие из времен”.

7. Сайлас Марнер, Джордж Элиот (только первая и последняя страница)

8. "Над пропастью во ржи"Дж. Д. Сэлинджера

9. Секс для подростков (брошюра, 1962)

10. Обнаженная (серьезные художественные фотографии)

11. Лолита (только фильм)

12. Руководство пользователя Mustang 1966 года

13. Шоу для фокусников, Дариэль Фитцки

14. Марихуана! Абсолютно безвредна (не помню автора)

15. Укради эту книгу, Эбби Хоффман

16. Пост с благовониями, “Бесплатно”

17. Бытие и ничто, Ж.-П. Сартр

18. 18. Бытие и Ничто, Пересказы

19. Полное собрание сочинений Э. Э. каммингса

20. Любовные стихи Джона Донна

21. Как за два года ни разу не заговорить с Девушкой Своей мечты, Хотя ты каждый день сидишь напротив нее в библиотеке колледжа, автор Игги Карбанза

22. Как соблазнять женщин, оставаясь замкнутым, фальшиво поэтичным, тихим и капризным (тот же автор)

23. Эксперт за карточным столом, С. В. Эрдназе

24. Гамлет (сценарий)

25. Банджоисты-миллионеры из Фресно (листовка)

26. "Кони-Айленд разума", Лоуренс Ферлингетти

27. Почему не так важно иметь шикарный столик в ресторане, Д. Джонс

28. "Путешествие в Икстлан"Карлоса Кастанеды

29. Кому звонить, когда тебя поймают на употреблении пейота, офицер П. Р. Гейнсли

30. Книги, названия которых напечатаны вверху обложки, чтобы они хорошо выглядывали из заднего кармана, изданные Нью-Йоркской публичной библиотекой

31. "Тесс из рода Д'Эрбервиллей", Томас Харди

32. "Преступление и наказание"Достоевского

33. "Улисс"Джеймса Джойса (только первое предложение)

34. Консультант Playboy (только письма о стереооборудовании)

35. Какая публика в ночных клубах Юты, автор “Red” Snapper

36. Пятьдесят отличных мест для самосожжения в Брайс-Каньоне, автор “Рэд” Люциан (ныне покойный)

37. 37. Большие прачечные Юго-запада, от Администрации общего обслуживания

38. Использование гипноза для исключения слова “Нравится” из вашего словарного запаса, автор Свами Хелатиус

39. "Горячая сотня Голливуда" (статья)

40. Как никому не сообщить, что у вас паническая атака, автор E. K. G.

41. "Горячая сотня Голливуда" (перепроверка)

42. Если ты несчастлив, Когда с Тобой происходит Все хорошее, Ты, Должно Быть, Сумасшедший, чокнутый д'Лулу

43. Нувориш и его пристрастие к серебристым обоям для ванной, Пейдж Ренс

44. Как делать ставки на Sotheby's

45. Думать, что ты гений на арт-рынке до 1989 года, сэр Уоррен Даггс (бывший владелец Christie's, в настоящее время находится в тюрьме)

46. Победа над экспертами по китайской керамике, тайваньский Тони

47. Продажа поддельной китайской керамики, тайваньский Тони

48. Windows для чайников

49. Окна для идиотов

50. Окна для недочеловеков

51. Пятьдесят раздражающих инфекций носовых пазух, которыми вы можете легально заразиться от Билла Гейтса, Стив Джобс

52. "Ромео и Джульетта"Уильяма Шекспира

53. "Грозовой перевал", Эмили Бронте

54. Свадебный распорядитель, Марта Стюарт

55. Мужчины с Марса, женщины с Венеры, Джон Грей (подарок)

56. Почему ты больше не слушаешь меня?, доктор Грейди Улоз (подарок)

57. 57. Десять отвратительных поступков, которые совершают мужчины, чтобы испортиться, доктор Лора Слешслингер

58. Убогие мужчины, которые не умеют думать и "Ничего не делают", доктор Лора Слешслингер

59. Лазейки в брачном контракте, Аноним, эсквайр

60. Как пережить потерю любви, Prelude Press

61. Как пережить разорванный роман

62. Скорбь - твой лучший друг

63. Будь Мужчиной, Преодолей Это!

64. Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам, Американская психиатрическая ассоциация

65. Готовься жить!, Х. Кемпер

66. Омлет: Ольга —Мнемонические приспособления для запоминания имен официанток

67. Victoria's Secret, осенний каталог

68. Твой живот и почему он такой толстый

69. Неподобающие свидания и твои волосы, Спраон Браун

70. Мужская менопаузав исполнении “Большого плачущего ребенка”

71. Он, Роберт Джонсон

72. "Он, путешествие в мужскую психику", Говард Джонсон

73. Охота на перепела в аквариуме, Чарльтон Хестон

74. Связь с Женским началом

75. Подчеркивание Женского начала

76. Что может заставить тебя делать грудь, Джозеф Кин

77. Руководство пользователя Harley-Davidson “Sportster” 883

78. Сто худших фильмов 80-х (просмотрено)

79. Женщинам нравится, когда мужчины плачут, около минуты

80. Жизнь начинается в сорок, жаль, что тебе пятьдесят, автор Трини Монтана

81. 81. Пришло время оставить детский юмор в прошлом, Айед Ликта Дуайя

82. Как метадон может помочь излечить вашу зависимость от гигиенической помады (брошюра в кабинете врача)

83. Твоя простата, доктор Поки д'Хоул

84. Очки, контактные линзы или операция? (брошюра)

85. Покалывание в ногах, диетическое средство (скачать из Интернета)

86. Звон в ушах (брошюра)

87. Слушание в ресторанах, доктор С. Лаудер

88. Эти Зудящие, зудящие глаза! (буклет, отправленный по электронной почте)

89. Артрит!

90. Тики, которых вы можете ожидать с нетерпением

91. Аритмия может быть забавной! (рекламный щит)

92. Руководство пользователя по отпускаемым по рецепту лекарствам, AMA

93. Смотри! И другие способы заставить ее отвернуться, пока ты принимаешь Виагру

94. Почему важно иметь шикарный столик в ресторане, Д. Джонс

95. Окончательный выход (Общество болиголова)

96. Что бы ни случилось с... (статья)

97. Оставаться в курсе событий благодаря безумным требованиям контракта, Спекс Ларю

98. Секреты знаменитостей, как не плакать во время интервью, Роджерс и Коуэн

99. Срок действия вашего свидетельства о рождении может истечь через пять лет (реклама в журнале)

100. Мудрость после пятидесяти и почему это никого не волнует


OceanofPDF.com


ЗАКРЫТИЕ

Завершение. Я хотел этого. Иначе я не смог бы двигаться дальше. Такси высадило меня на целых десять кварталов раньше, чем я просил. Шестьдесят первый вместо Семьдесят первого. К счастью, я переписал номер такси на случай, если по какой-то причине мне понадобится закрыть дело. На этот раз я так и сделал. Я позвонил в таксомоторную компанию со своего мобильного телефона. Я сказал им, чего хочу. “Своего рода завершение”, - сказал я. “Мне нужно продолжать жить своей жизнью”. Они поняли. Так начался день.

Дело было в мелочи в супермаркете. Один доллар пятьдесят центов. Немного, но пока я стоял там, пересчитывая сдачу, осознав ошибку, я не мог двигаться дальше. Я обратился к кассирше. “Упс”, - сказала она. Упс? Упс? Это не было закрытием. Как мне было двигаться дальше? Я не чувствовал, что магазин берет на себя ответственность. Подошел менеджер и отвел меня в сторону. Он понял, что такое закрытие. Он извинился и взял на себя ответственность. Мне повезло. Я мог двигаться дальше.

Моя девушка Джози уже была в квартире. Я дал ей ключ всего две недели назад. Я пришел с продуктами. Мы убрали их и сделали заказ. Мы смотрели новости. Убийства, кражи, игры в доверие: так много людей, которые не могли двигаться дальше. Я поцеловал ее и взял за руку. Я отнес ее в спальню. Я пытался заняться с ней любовью, но не смог. Слишком много незавершенных дел. Но она хотела покончить с этим. Я объяснил, что из-за того, что так много людей в моей жизни не брали на себя ответственность, для меня стало невозможным принять свою собственную ответственность. Она поняла. Но все равно хотела покончить с этим.

Проходит два дня. Мой купон на бесплатный вход в кинотеатр не используется. Позади меня выстраивается очередь, пока я объясняю продавцу билетов свою ситуацию. Я позвонила заранее, чтобы убедиться, что это будет сделано с честью. Они сказали, что так и будет. И все же я здесь, испытываю смущение перед незнакомцами. Джози говорит: “Давайте заплатим”, и предлагает двигаться дальше. Я не могу. Я говорю им, что мне нужно закончить. Человек, продающий билеты, говорит, что продавцы купонов допустили ошибку, и именно они должны взять на себя ответственность. “Итак, вам нужно закончить”, - говорю я. “Да, ” отвечает он, “ прежде чем мы сможем двигаться дальше”. “Итак, мое завершение зависит от вашего завершения”, - говорю я. “Да”. И тут Джози говорит: “Мне тоже нужно закончить сегодня вечером”. Она платит. Я двигаюсь дальше, хотя и не в состоянии двигаться дальше.

Мы смотрим фильм. Он о Марии, королеве Шотландии. Ее обезглавили. По крайней мере, она получила завершение. Когда фильм заканчивается, там написано “Конец”. Мы можем идти домой.

Вылетает пробка от шампанского. Джози начинает пить. Я начинаю волноваться. Она начинает целовать меня. Я беспомощен. Я не могу двигаться дальше. Звонит телефон, и аппарат берет трубку. Это менеджер кинотеатра. “Я поговорил с продавцами купонов, “ говорит он, - они выдадут новый купон. Надеюсь, теперь мы можем двигаться дальше. ” Я улыбаюсь Джози. Но что-то все равно не так. Я замечаю, что автоответчик мигает. Я раздражаю Джози, когда проигрываю сообщение. Это таксомоторная компания с полными извинениями. Я могу двигаться дальше.

Я даю Джози закончить. Она прижимается ко мне. Свеча догорает и гаснет сама. Лунный свет просачивается в спальню. Я смотрю на дверь спальни. Она приоткрыта. Я знаю, что мне нужно.


OceanofPDF.com


ОШИБКА Y3K

До конца третьего тысячелетия осталось всего восемь лет, и многие ученые начинают выражать озабоченность по поводу функции Tridecta Blighter, схема которой не была запрограммирована на 3000 год. “Кто знал, что люди будут жить шестьсот лет?” - сказал Тайрелл Оверн-Бэби № 9, чья работа в датской metaoscillititaniania привела к появлению знакомого Фундолатора. “Да, это правда, ” продолжал № 9. - 31 декабря 2999 года, ровно в полночь, у некоторых людей взорвутся головы. Естественно, головки отрастут снова, но они будут продолжать лопаться через случайные промежутки времени до конца жизни своих владельцев. Это было бы прекрасно для празднования Нового года, но я думаю, что большинство людей предпочли бы, чтобы это прекратилось ко Дню Дирндла ”.

Конечно, всем нам в тот или иной момент восстанавливали голову, так к чему весь этот сыр-бор? Проблема в том, что большинство из нас, которым до 2465 года имплантировали функцию Тридекта-Блайтера в двенадцатиперстную кишку, потеряют возможность пользоваться двумя своими пенисами. В результате у большинства из нас останутся нетронутыми восемь влагалищ, но только шесть функционирующих мужских органов. Конечно, можно обойтись всего шестью пенисами, но как насчет качества жизни?

Некоторые эксперты считают, что проблему переоценивают — что, в худшем случае, голова может взорваться семь или восемь раз. И поскольку большинство людей сегодня хранят свои головы дома в алюминиевой коробке, какая от этого разница? Но другие считают это вопросом свободы выбора, утверждая, что мы имеем право на то, чтобы наши головы взорвались, потому что мы этого хотим, а не потому, что какой-то корпоративный гигант не смог заглянуть на шестьсот лет в будущее. Они утверждают, что это такое же фундаментальное право, как право перенаправлять мировые реки ради личной выгоды, право перешивать чью-либо верхнюю одежду и право управлять одной из низших рас, такой как Потомство Гостей Джерри Спрингера.

Многие люди беспокоятся, что ошибка Y3K помешает проведению праздников. Возможно, это повлияло на старый григорианский календарь, но Календарь новых практик, в центре которого три главных телевизионных праздника — Суперкубок, церемония вручения "Оскара" и плей-офф НБА, — требует только шестисекундной задержки в начале третьей четверти баскетбольного полуфинала каждые двадцать шесть лет для обеспечения точности. Праздники Рождества, Пасхи и Рош Ха-Шана, объединенные в один трехдневный уик-энд для умиротворения религиозных фанатов, не должны быть затронуты.

ЧТО Я МОГУ СДЕЛАТЬ?

Постарайся расслабиться. Когда наступит канун Нового года, поставьте старый фильм, например, классическую веселую комедию 2001. Или побалуйте себя стаканом воды. Возможно, это также подходящее время, чтобы заткнуть любую имеющуюся у вас плазму.

Оставайся дома и позволь своей голове взорваться. Худшее, что может случиться, - это то, что ты выйдешь из строя, пока не вырастет новая. Мы все знаем, каким мирным может быть это время, когда в наших головах не звонят факсы и в наше правое полушарие не поступают сообщения по электронной почте от президента Пита.

ЧТО ПРОИЗОЙДЕТ, ЕСЛИ МОЯ ГОЛОВА ВЗОРВЕТСЯ, ПОКА я БУДУ НА ВЕЧЕРИНКЕ?

Все будут знать об ошибке Y3K, и, скорее всего, вы будете не единственным, кто взорвется. Однако вам следует быть готовым к тем недоброжелательным гулякам, которые испортят вам вечер, подшучивая над вами по прозвищу Старый Шестой пенис.

Даже несмотря на все эти полезные советы, среди вас наверняка найдутся те, кто все еще испытывает беспокойство по поводу наступающего тысячелетия. Если вы не можете расслабиться, попробуйте медитировать на эти слова:

Все будет О'кей. Обязательно посмотрите наш двухчасовой специальный выпуск от Andromeda, в котором мы расскажем о музыке тысячелетия.

Я уверен, что мы все можем найти утешение в этом послании нашего мудрейшего из старейшин, Дика Кларка.


OceanofPDF.com


СЛОВО Из СЛОВ

Во-первых, позвольте мне сказать, как мне нравится быть одним из героев этой книги и как я благодарен за эту возможность выступить от имени всей группы. Часто мы так заняты, выступая за других, что нам никогда не удается поговорить за себя или непосредственно с вами, читатель. Я думаю, излишне говорить “ты, читатель”, но мы не привыкли писать, и для моего уха это звучит лучше, чем, скажем, “вы, два гигантских кулака, которые держат меня” или “вы, большая, тяжелая масса протоплазмы”.

Кроме того, в этой книге много разных слов, и это всегда делает ее увлекательной. Мы можем поболтать с жесткими утилитарными словами, такими как the, and have a few beers, or we can wander over and visit the lofty perambulate, who turned out to be a very nice verb with a very lovely wife, tutu,,,. Пушистик также оказалась очень веселой; у нее было отличное чувство юмора и приветливые манеры, которым мы все научились. Я никогда не могу решить, хочу ли я быть пролетариатом или буржуа в этом мире слов. Обычные слова, такие как местоимения и переходные глаголы, часто используются, но они устали (вы бы видели, как они бегают здесь со своими предметами). Захватывающие слова, такие как fo'c'lle, оказывают большое влияние, но не часто используются. Мне повезло. Я в трусах. Иногда меня используют безобидно, но иногда в некоторых чертовски хороших книгах я употребляю очень пикантные предложения. Конечно, некоторые употребления я нахожу шокирующими. Вот что я хотел бы подчеркнуть: когда вы читаете что-то, что вызывает у вас отвращение, не вините это слово. Мошонка ходит здесь так, будто кто-то только что застрелил своего лучшего друга, но на самом деле он нормальный парень, которого уродливо используют многие сырники. Точно так же прыщ. Я был там, когда его называли “прыщом на лице человечества”. Бедняга целый месяц был в синяках. Он ходил здесь с видом похмельного пса и даже пытался подружиться с видом похмельного пса, но здесь фраза не сочетается со словом; они просто не смешиваются. Также меня раздражает, что два обычных слова могут быть написаны через дефис, и вдруг они приобретают первостепенное значение. Я? Конечно, я хотел бы быть существительным собственным, но я им не являюсь, вот и все. Даже при нынешней моде давать детям необычные имена маловероятно, что какая-нибудь пара назовет новорожденного Трусами.

Это также мой первый опыт работы с веб-страницей с тех пор, как я начал печатать 23 января (приближается день рождения!). Когда я работал в computer word, все было замечательно. Я мог бы прорваться сквозь киберпространство, прокручивать экраны, путешествовать по Индии. Теперь, когда я на странице, я беспокоюсь, что там будет в основном темно. Моя просьба к вам, человеку надо мной, с двумя гигантскими линзами над глазами, заключается в том, чтобы вы время от времени открывали книгу после того, как закончите ее читать, и давали всем нам немного подышать свежим воздухом. Простого листания будет достаточно. Не то чтобы я здесь был несчастлив. Существует достаточно разнообразных слов, которыми наша маленькая цивилизация может развлекаться в течение примерно двадцати лет, которые, как мы ожидаем, будут лежать на полке, или сложены в углу, или проданы в гараже.

Я также хотел бы кое-что сказать вам, начинающим писателям. Поверьте, я понимаю, что иногда важно использовать неправильную грамматику. Меня это устраивает, и слова, которые стоят в этих предложениях, осознают свое предназначение в жизни. Но трудно даже задержаться с незаконченным предложением, не говоря уже о том, чтобы быть в нем. Я представляю, как это похоже на разговор с человеком, у которого нет головы. Это просто неправильно. У моего друга более четырнадцати лет были орфографические ошибки в компьютерном файле, и не похоже, что его когда-нибудь будут проверять по орфографии.

Есть пара человек, которые хотели бы выступить:

Я - слово незаметно, и было забавно оказаться в этой истории о собаке (я не мог разглядеть название со своего места).

Приветствую. Я подонок, и я хотел бы упомянуть, что ты подонок.

Здравствуйте. Я привет, и я хотел бы сказать это от себя.

А теперь мы хотели бы услышать мнение группы людей, без которых ни одна из выполняемых нами работ была бы невозможна:

Привет. Мы - буквы, и мы просто хотели бы сказать, что нам нравится быть частью этих замечательных слов на этой странице. Спасибо.

И последнее, но не менее важное: кто-то очень особенный для всей команды, собравшейся здесь в Pure Dribel, хотел бы закончить эту книгу:

?


OceanofPDF.com

Откройте для себя свое следующее Замечательное Чтение

Получайте краткие обзоры, рекомендации по книгам и новости о ваших любимых авторах.


Нажмите здесь, чтобы узнать больше.


OceanofPDF.com


ОБ АВТОРЕ

Стив Мартин - один из самых известных талантов в сфере развлечений. Его работа принесла ему премию "Оскар"®, пять премий "Грэмми®", "Эмми"®, премию Марка Твена и награды Центра Кеннеди, среди прочих. Как автор, работы Мартина включают роман "Объект красоты"; пьесу "Пикассо в Lapin Agile"; сборник комиксов "Чистый бред"; новеллу-бестселлер "Продавщица"; и его мемуары "Рожденный стоя". Фильмы Мартина включают "Придурок"; "Самолеты, поезда и автомобили"; "Роксана"; "Отцовство"; "История Лос-Анджелеса"; "Отец невесты"; и Боуфингер; среди бесчисленного множества других.


OceanofPDF.com


ТАКЖЕ СТИВОМ МАРТИНОМ

Жестокие Туфли

Любезно предоставил их Владельцу: Частная коллекция Стива Мартина

Родился Стоящим

Объект красоты

Десятка, Составь эту девятку, Привычки очень организованных людей. Составь эту десятку.: Твиты Стива Мартина

Множество голубей: Коллекция мультфильмов (с Гарри Блиссом)

Ходьба номер один: Моя жизнь в кино и другие развлечения

Так много Стивов: Послеобеденные часы со Стивом Мартином

OceanofPDF.com