# Собрание сочинений Ф. Скотта Фицджеральда

Ф Скотт Фицджеральд

Содержание

Собрание сочинений Ф. Скотта Фицджеральда

Содержание

По эту сторону рая (1920)

Книга первая: Романтический эгоист

Глава I: Эмори, сын Беатриче

Глава II. Шпили и горгульи

Глава III: Эгоист Рассматривает

Глава IV: Нарцисс Вне службы

Книга вторая — Воспитание личности

Глава I: Дебютантка

Глава II: Эксперименты по выздоровлению

Глава III: Ирония Юности

Глава IV: Высокомерная жертва

Глава V: Эгоист становится Личностью

"Прекрасная и проклятая" (1922)

Книга Первая

Глава I: Энтони Пэтч

Глава II: Портрет Сирены

Глава III: Знаток поцелуев

Книга Вторая

Глава I: Лучезарный час

Глава II: Симпозиум

Глава III: Сломанная лютня

Книга Третья

Глава I: Вопрос цивилизации

Глава II: Вопрос эстетики

Глава III: Неважно!

Тайна закладной Раймонда (1909)

Рид, вышедший на замену справа (1910)

Долг чести (1910)

Комната с зелеными жалюзи (1911)

Я

II.

III.

Невезучий Санта-Клаус (1912)

Боль и ученый (1913)

След герцога (1913)

Тень лавра (1915)

Испытание (1915)

Я.

II.

Маленькая Минни МаКклоски: История для девочек (1916)

Старый пограничник: История границы (1916)

Дневник второкурсника (1917)

Принц вредителей: История войны (1917)

Кочегар Седрик (1917)

Шпиль и Горгулья (1917)

Я

II

III

Тарквиний Чипсайд (1917)

Малышки в лесу (1917)

Я

II

Сентиментальность — И использование румян (1917)

Я

II

III

"Пиерианские источники и последняя капля" (1917)

Фарфор и розовый цвет (1920)

Голова и плечи (1920)

Я

II

III

IV

V

Благословение (1920)

Я

II

III

IV

V

VI

VII

Дэлиримпл идет не так (1920)

Я

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Майра встречает Свою семью (1920)

Я

II

III

IV

V

Мистер Ики (1920)

Спина верблюда (1920)

Я

II

III

IV

V

Бернис встряхивает волосами (1920)

Я

II

III

IV

V

VI

Ледяной дворец (1920)

Я

II

III

IV

V

VI

Морской пират (1920)

Я

II

III

IV

V

VI

Хрустальная чаша (1920)

Я

II

III

IV

Четыре кулака (1920)

Я

II

III

IV

Улыбающиеся (1920)

Я

II

III

IV

V

Первомай (1920)

Я

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Заключение

Драже (1920)

Я

II

III

IV

Осадок счастья (1920)

Я

II

III

IV

V

VI

Джемина (1921)

Дикая Вещь

Вражда в Горах

Рождение любви

Битва в горах

“Как один”.

О Рыжеволосая Ведьма! (1921)

Я

II

III

IV

Тарквин Чипсайд (1921)

Я

II

III

Популярная девушка (1922)

Я

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Два за цент (1922)

Любопытная история Бенджамина Баттона (1922)

Я

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Бриллиант размером с "Ритц" (1922)

Я

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Зимние сны (1922)

Я

II

III

IV

V

VI

Ф. Скотт Фицджеральд

Собрание сочинений Ф. Скотта Фицджеральда

(45 рассказов и повестей)


(C) e-artnow, 2013

ISBN 978-80-7484-446-1


Примечание редакции:

Эта электронная книга представляет собой точную транскрипцию оригинального текста.

OceanofPDF.com

Содержание

По эту сторону рая (1920)


"Прекрасная и проклятая" (1922)


Тайна закладной Раймонда (1909)

Рид, вышедший на замену справа (1910)

Долг чести (1910)

Комната с зелеными жалюзи (1911)

Невезучий Санта-Клаус (1912)

Боль и ученый (1913)

След герцога (1913)

Тень лавра (1915)

Испытание (1915)

Маленькая Минни МаКклоски: История для девочек (1916)

Старый пограничник: История границы (1916)

Дневник второкурсника (1917)

Принц вредителей: История войны (1917)

Кочегар Седрик (1917)

Шпиль и Горгулья (1917)

Тарквиний Чипсайд (1917)

Малышки в лесу (1917)

Сентиментальность — И использование румян (1917)

"Пиерийские источники и последняя капля" (1917)

Фарфор и розовый цвет (1920)

Голова и плечи (1920)

Благословение (1920)

Дэлиримпл идет не так (1920)

Майра встречает Свою семью (1920)

Мистер Ики (1920)

Спина верблюда (1920)

Бернис коротко стрижет волосы (1920)

Ледяной дворец (1920)

Морской пират (1920)

Хрустальная чаша (1920)

Четыре кулака (1920)

Улыбающиеся (1920)

Первомай (1920)

Драже (1920)

Осадок счастья (1920)

Джемина (1921)

О Рыжеволосая Ведьма! (1921)

Тарквин Чипсайд (1921)

Популярная девушка (1922)

Два за цент (1922)

Любопытная история Бенджамина Баттона (1922)

Бриллиант величиной с "Ритц" (1922)

Зимние сны (1922)

OceanofPDF.com

По эту сторону рая (1920)

Содержание


Книга первая: Романтический эгоист

Глава I: Эмори, сын Беатриче

Глава II. Шпили и горгульи

Глава III: Эгоист Рассматривает

Глава IV: Нарцисс Вне службы

Книга вторая—Воспитание личности

Глава I: Дебютантка

Глава II: Эксперименты по выздоровлению

Глава III: Юная Ирония Судьбы

Глава IV: Высокомерная жертва

Глава V: Эгоист становится Личностью

Книга первая: Романтический эгоист

Глава I: Эмори, сын Беатриче

Эмори Блейн унаследовал от своей матери все черты характера, за исключением нескольких невыразимых, которые делали его стоящим. Его отец, никчемный, невнятный человек со вкусом к Байрону и привычкой дремать над Британской энциклопедией, разбогател в тридцать лет после смерти двух старших братьев, преуспевающих чикагских брокеров, и в первом порыве ощущения, что весь мир принадлежит ему, отправился в Бар-Харбор и встретил Беатрис О'Хара. В результате Стивен Блейн передал потомкам свой рост чуть меньше шести футов и склонность колебаться в критические моменты, и эти две абстракции проявились в его сыне Эмори. В течение многих лет он витал на заднем плане жизни своей семьи, непритязательная фигура с лицом, наполовину скрытым безжизненными шелковистыми волосами, постоянно занятый “заботой” о своей жене, постоянно преследуемый мыслью, что он не понимал и не мог понять ее.

Но Беатрис Блейн! Там была женщина! Ранние фотографии, сделанные в поместье ее отца на Женевском озере, штат Висконсин, или в Риме в монастыре Святого Сердца — образовательная расточительность, которая в ее юности была доступна только дочерям исключительно богатых людей, — показали изысканную утонченность ее черт, непревзойденное искусство и простоту ее одежды. У нее было блестящее образование — ее юность прошла во славе эпохи Возрождения, она была осведомлена о последних сплетнях старых римских семей; кардиналу Витори и королеве Маргарите и более утонченным знаменитостям, о которых нужно было обладать некоторой культурой, чтобы хотя бы слышать, она была известна как сказочно богатая американка. В Англии она научилась предпочитать виски с содовой вину, и за зиму в Вене ее светская беседа расширилась в двух смыслах этого слова. В общем, Беатрис О'Хара получила образование, которое больше никогда не будет возможным; опеку, измеряемую количеством вещей и людей, к которым можно было относиться с презрением и очарованием; культуру, богатую всеми искусствами и традициями, лишенную всяких идей, в последние из тех дней, когда великий садовник срезал низшие розы, чтобы получить один совершенный бутон.

В менее важные моменты своей жизни она вернулась в Америку, встретила Стивена Блейна и вышла за него замуж - почти исключительно потому, что была немного усталой, немного грустной. Ее единственный ребенок вынашивался в течение утомительного сезона и появился на свет весенним днем девяносто шестого года.

Когда Эмори было пять лет, он уже был для нее восхитительным компаньоном. Это был мальчик с каштановыми волосами, с большими красивыми глазами, до которых он со временем дорастет, легким воображением и пристрастием к маскарадным костюмам. С четвертого по десятый год он колесил по стране со своей матерью в личном автомобиле ее отца, от Коронадо, где его матери стало так скучно, что у нее случился нервный срыв в фешенебельном отеле, до Мехико, где она заболела легкой, почти эпидемической чахоткой. Эта проблема пришлась ей по душе, и позже она использовала ее как неотъемлемую часть своей атмосферы — особенно после нескольких потрясающих наручей.

Итак, в то время как более или менее удачливые маленькие богатые мальчики бросали вызов гувернанткам на пляже в Ньюпорте, или их шлепали, или обучали, или читали им отрывки из “Делай и дерзай” или “Фрэнка на Миссисипи”, Эмори кусал покладистых коридорных в "Уолдорфе", перерастая естественное отвращение к камерной музыке и симфониям и получая узкоспециализированное образование от своей матери.

“Эмори”.

“ Да, Беатрис. (Какое странное имя для его матери; она поощряла его.)

“Дорогая, пока не думай вставать с постели. Я всегда подозревал, что ранний подъем в молодости заставляет нервничать. Клотильда распорядилась, чтобы тебе принесли завтрак.

- Хорошо.

“Сегодня я чувствую себя очень старой, Эмори”, - вздыхала она, ее лицо являло собой редкую камею пафоса, голос изысканно поставлен, руки такие же ловкие, как у Бернар. “Мои нервы на пределе — на пределе. Завтра мы должны покинуть это ужасающее место и отправиться на поиски солнечного света”.

Проницательные зеленые глаза Эмори смотрели на мать сквозь спутанные волосы. Даже в этом возрасте он не питал иллюзий относительно нее.

“Эмори”.

-О, да.

“ Я хочу, чтобы ты приняла раскаленную ванну, такую горячую, какую только сможешь вынести, и просто расслабила свои нервы. Если хочешь, можешь почитать в ванне.

Она скармливала ему отрывки из “Галантных праздников", когда ему не было и десяти; в одиннадцать он уже мог бойко, хотя и довольно припоминающе, рассказывать о Брамсе, Моцарте и Бетховене. Однажды днем, оставшись один в отеле в Хот-Спрингс, он попробовал абрикосовый ликер своей матери, и так как вкус ему понравился, он сильно захмелел. Какое-то время это было забавно, но в порыве экзальтации он попробовал выкурить сигарету и поддался вульгарной, плебейской реакции. Хотя этот инцидент привел Беатрис в ужас, он также втайне позабавил ее и стал частью того, что в более позднем поколении назвали бы ее “линией поведения”.

“Этот мой сын, — однажды он услышал, как она говорила в комнате, полной благоговейных, восхищенных женщин, — совершенно утонченный и совершенно очаровательный, но деликатный ... Мы все деликатные; Вот, вы знаете.” Ее рука сияюще обрисовалась на красивой груди; затем, понизив голос до шепота, она рассказала им об абрикосовом ликере. Они радовались, потому что она была храброй рассказчицей, но в ту ночь в замках буфетов повернулось много ключей от возможного бегства маленького Бобби или Барбары....

Эти домашние паломничества неизменно были парадными: две горничные, личный автомобиль или мистер Блейн, когда был свободен, и очень часто врач. Когда Эмори заболел коклюшем, четверо специалистов с отвращением смотрели друг на друга, сгорбившись вокруг его кровати; когда он заболел скарлатиной, число обслуживающих лиц, включая врачей и медсестер, составило четырнадцать. Однако кровь была гуще бульона, и его вытащили.

Блейны не были привязаны ни к какому городу. Они были Блейнами с Женевского озера; у них было вполне достаточно родственников, чтобы служить вместо друзей, и завидное положение от Пасадены до Кейп-Кода. Но Беатрис становилась все более и более склонной любить только новых знакомых, поскольку были определенные истории, такие как история ее конституции и многочисленных поправок к ней, воспоминания о годах, проведенных за границей, которые ей было необходимо повторять через регулярные промежутки времени. Подобно фрейдистским снам, от них нужно избавиться, иначе они ворвутся и будут действовать ей на нервы. Но Беатрис критически относилась к американским женщинам, особенно к постоянно меняющемуся населению бывших выходцев с Запада.

“У них есть акцент, моя дорогая, ” сказала она Эмори, - не южный или бостонский, не акцент, привязанный к какой-либо местности, просто акцент”, — она погрузилась в мечтательность. “Они перенимают старый, изъеденный молью лондонский акцент, который им не по зубам, и который кто-то должен использовать. Они говорят так, как мог бы говорить английский дворецкий после нескольких лет работы в труппе чикагской гранд-оперы ”. Она стала почти бессвязной: “Предположим, что — раз в жизни каждой западной женщины — она считает, что ее муж достаточно обеспечен, чтобы у нее был ... акцент... они пытаются произвести впечатление на меня, моя дорогая ...”

Хотя она считала свое тело скопищем слабостей, она считала свою душу такой же больной, и поэтому она играла важную роль в ее жизни. Когда-то она была католичкой, но, обнаружив, что священники были бесконечно более внимательны, когда она теряла или вновь обретала веру в Мать-Церковь, она сохранила очаровательно колеблющуюся позицию. Часто она сожалела о буржуазности американского католического духовенства и была совершенно уверена, что, живи она в тени великих континентальных соборов, ее душа все еще была бы слабым пламенем на могучем алтаре Рима. И все же, после врачей, священники были ее любимым видом спорта.

“Ах, епископ Уистон, ” заявляла она, “я не хочу говорить о себе. Я могу представить поток истеричных женщин, толпящихся у ваших дверей, умоляющих вас проявить сочувствие”, — затем, после паузы, которую заполнил священник, — “но мое настроение странно отличается”.

Только епископам и выше она рассказывала о своем духовном романе. Когда она впервые вернулась в свою страну, в Эшвилле жил молодой человек-язычник, суинбернианец, к страстным поцелуям и несентиментальным разговорам которого она питала явную склонность — они обсуждали этот вопрос "за" и "против" с интеллектуальной романтичностью, совершенно лишенной жеманства. В конце концов она решила выйти замуж из—за происхождения, и молодой язычник из Эшвилла пережил духовный кризис, присоединился к католической церкви и теперь был монсеньором Дарси.

— В самом деле, миссис Блейн, он по-прежнему восхитительный собеседник - настоящая правая рука кардинала.

- Я знаю, что однажды Эмори пойдет к нему, - выдохнула прекрасная леди, - и монсеньор Дарси поймет его так же, как он понял меня.

Эмори исполнилось тринадцать, он был довольно высоким и стройным и больше, чем когда-либо, походил на свою мать-кельтку. Время от времени он занимался репетиторством — идея заключалась в том, что он должен был “не отставать”, на каждом месте “принимаясь за работу с того места, на котором он остановился”, но поскольку ни один репетитор так и не нашел то место, на котором он остановился, его разум все еще был в очень хорошей форме. То, что сделало бы с ним еще несколько лет такой жизни, вызывает сомнения. Однако в четырех часах пути от берега, направлявшегося в Италию, у Беатрис лопнул аппендикс, вероятно, от слишком обильного приема пищи в постели, и после серии отчаянных телеграмм в Европу и Америку, к изумлению пассажиров, большой корабль медленно развернулся и вернулся в Нью-Йорк, чтобы высадить Эмори у причала. Вы согласитесь, что если это и не была жизнь, то она была великолепна.

После операции у Беатрис случился нервный срыв, подозрительно напоминавший горячку, и Эмори оставили в Миннеаполисе, обреченного провести последующие два года со своими тетей и дядей. Там он впервые ощущает грубый, вульгарный воздух западной цивилизации — так сказать, в нижнем белье.

ПОЦЕЛУЙ ЭМОРИ

Его губы скривились, когда он прочитал это.


“Я собираюсь устроить вечеринку по случаю прыжков в воду, - говорилось в нем, - в четверг, семнадцатого декабря, в пять часов, и я был бы очень рад, если бы вы смогли прийти.


Искренне ваш,

Р.С.В.П. Майра Сент-Клер.


Он провел два месяца в Миннеаполисе, и его главной проблемой было сокрытие от “других парней в школе” того, насколько превосходно он себя чувствовал, однако это убеждение было построено на зыбучих песках. Однажды он показал себя на уроке французского (он был в выпускном классе французского) к полному замешательству мистера Рирдона, чей акцент Эмори презрительно проклял, и к восторгу класса. Мистер Рирдон, который десять лет назад провел несколько недель в Париже, мстил глаголам всякий раз, когда открывал учебник. Но в другой раз Эмори проявил себя на уроке истории с совершенно плачевными результатами, поскольку мальчики там были его ровесниками, и всю следующую неделю они выкрикивали друг другу недомолвки:

“О, я верю, не знаю, революция Умурикун была законным делом когтеймиддула”, или

“Вашингтон происходил из очень хорошей крови — о, я полагаю, довольно хорошей”.

Эмори изобретательно попытался прийти в себя, намеренно споткнувшись. За два года до этого он начал читать историю Соединенных Штатов, которая, хотя и доходила только до Колониальных войн, была названа его матерью совершенно очаровательной.

Его главным недостатком была легкая атлетика, но как только он обнаружил, что это пробный камень власти и популярности в школе, он начал прилагать яростные, настойчивые усилия, чтобы преуспеть в зимних видах спорта, и, несмотря на все усилия, у него болели и сгибались лодыжки, он каждый день отважно катался по катку Лорели, задаваясь вопросом, как скоро он сможет носить хоккейную клюшку, не запутываясь ею в коньках.

Приглашение на вечеринку мисс Майры Сент-Клер провалялось все утро в кармане его пальто, где вступило в интенсивную физическую связь с пыльным ломтиком арахиса. Днем он со вздохом вытащил это на свет божий и после некоторого размышления и предварительного наброска в конце книги Collar и “Латынь для первокурсников” Дэниела составил ответ:


Моя дорогая мисс Сент-Клер!

Ваше поистине очаровательное пожелание на вечер следующего четверга было поистине восхитительно получить сегодня утром. Я буду очарован и искренне рад выразить вам свои комплименты вечером в следующий четверг.


Искренне,

Эмори Блейн.


Поэтому в четверг он задумчиво брел по скользким, исцарапанным лопатой тротуарам и увидел дом Майры в половине шестого - позднее время, которое, как ему казалось, одобрила бы его мать. Он ждал на пороге с беспечно полуприкрытыми глазами и тщательно спланировал свое появление. Он не слишком торопливо подходил к миссис Сент-Клер и говорил с совершенно правильной модуляцией:

—Моя дорогая миссис Сент—Клер, мне ужасно жаль, что я опоздал, но моя горничная, — он сделал паузу и понял, что цитирует, - но нам с дядей нужно было повидаться с парнем ... Да, я познакомился с вашей очаровательной дочерью в школе танцев.

Затем он пожимал руки, используя этот легкий, наполовину иностранный поклон, всем чопорным маленьким женщинам и кивал парням, которые стояли вокруг, сбившись в неподвижные группы для взаимной защиты.

Дворецкий (один из трех в Миннеаполисе) распахнул дверь. Эмори вошел внутрь и снял пальто. Он был слегка удивлен, не услышав пронзительного шума разговора из соседней комнаты, и решил, что это, должно быть, довольно официально. Он одобрял это — как одобрял дворецкого.

- Мисс Майра, - сказал он.

К его удивлению, дворецкий жутко ухмыльнулся.

“О, да, ” заявил он, “ она здесь”. Он не осознавал, что его неспособность быть кокни подрывает его репутацию. Эмори холодно посмотрел на него.

“Но, ” продолжил дворецкий, без необходимости повысив голос, - она единственная, кто здесь находится. Вечеринка закончилась”.

Эмори ахнул от внезапного ужаса.

-Что? -спросиля

“ Она ждала Эмори Блейна. Это ты, не так ли? Ее мать говорит, что, если ты появишься к половине шестого, вы двое должны были ехать за ними на ”Паккарде".

Отчаяние Эмори усилилось при появлении самой Майры, закутанной по уши в куртку-поло, с явно угрюмым лицом и с трудом приятным голосом.

-Привет, Эмори.

“Привет, Майра”. Он описал состояние своей жизненной силы.

— Ну, ты все равно добрался сюда.

“Хорошо, я расскажу тебе. Полагаю, ты не знаешь об автомобильной аварии”, - романтически произнес он.

Глаза Майры широко раскрылись.

- Кому это было адресовано?

- Ну, - продолжал он в отчаянии, - дядя, тетя и я.

- Кто-нибудь был убит?”

Эмори помолчал, а затем кивнул.

“Твой дядя?”—тревога.

“О, нет, просто лошадь — что-то вроде серой лошади”.

В этот момент старый дворецкий хихикнул.

“Наверное, заглох двигатель”, - предположил он. Эмори без колебаний отправил бы его на дыбу.

“ Мы уходим прямо сейчас, ” холодно сказала Майра. — Видишь ли, Эмори, “бобы” были заказаны на пять персон, и все были в сборе, так что мы не могли ждать...

- Ну, я ничего не мог с этим поделать, не так ли?

“ Итак, мама сказала мне подождать до пяти вечера. Мы успеем на ”Бобс" до того, как он доберется до клуба "Миннехаха", Эмори.

Пошатнувшееся самообладание покинуло Эмори. Он представил себе веселую компанию, трясущуюся по заснеженным улицам, появление лимузина, ужасное публичное падение его и Майры перед шестьюдесятью укоризненными взглядами, свои извинения — на этот раз настоящие. Он громко вздохнул.

- Что? - спросила Майра.

“ Ничего. Я просто зевал. Мы наверняка догоним их до того, как они доберутся туда? Он лелеял слабую надежду, что они смогут проскользнуть в клуб "Миннехаха" и встретиться там с остальными, что их застанут в пресыщенном уединении перед камином и он полностью восстановит свое утраченное отношение.

— О, конечно, Майк, мы их поймаем, давай поторопимся.

Он почувствовал, что у него болит живот. Когда они вошли в машину, он поспешно нанес дипломатический удар по задуманному им плану, похожему на коробку. Это было основано на каких-то “уловках”, почерпнутых в школе танцев, о том, что он был “ужасно красивым и англичанином, вроде того”.

“ Майра, ” сказал он, понизив голос и тщательно подбирая слова, “ я прошу у тебя тысячу извинений. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня? Она серьезно посмотрела на него, на его пристальные зеленые глаза, на его рот, который, на ее тринадцатилетний вкус, был квинтэссенцией романтики. Да, Майра могла бы простить его очень легко.

—Почему...да...конечно.

Он снова посмотрел на нее и опустил глаза. У него были ресницы.

“Я ужасен”, - печально сказал он. “I’m diff’runt. Я не знаю, почему я совершаю бестактность. ‘Потому что мне все равно, я полагаю”. Затем безрассудно: “Я слишком много курил. У меня сердце бакки”.

Майра представила себе табачный дебош на всю ночь, с бледным Эмори, которого шатало от воздействия никотиновых легких. У нее перехватило дыхание.

- О, Эмори, не кури. Ты остановишь свой рост!”

“Мне все равно”, - мрачно настаивал он. “Я должен. У меня есть привычка. Я делал много такого, о чем, если бы моя семья знала... — Он помедлил, давая ее воображению время нарисовать мрачные ужасы. — Я ходил на бурлеск-шоу на прошлой неделе.

Майра была совершенно потрясена. Он снова обратил на нее свои зеленые глаза. “ Ты единственная девушка в городе, которая мне очень нравится, ” воскликнул он в порыве чувств. - Ты симпатичный.

Майра не была уверена, что это так, но это звучало стильно, хотя и несколько неприлично.

Снаружи сгустились густые сумерки, и когда лимузин сделал резкий поворот, ее прижало к нему; их руки соприкоснулись.

“ Тебе не следует курить, Эмори, ” прошептала она. - Разве ты этого не знаешь?

Он покачал головой.

“Никому нет дела”.

Майра колебалась.

- Мне не все равно.

Что-то шевельнулось внутри Эмори.

“ О, да, ты знаешь! Ты влюблена в Фрогги Паркера. Думаю, это всем известно.

- Нет, не видел, - очень медленно отвечаю я.

Тишина, пока Эмори трепетал. Было что-то завораживающее в Майре, уютно укрытой здесь от тусклого, холодного воздуха. Майра, маленький сверток одежды, с прядями желтых волос, выбивающимися из-под шапочки для катания на коньках.

“ Потому что я тоже влюблен— ” Он замолчал, потому что услышал вдалеке звук молодого смеха и, вглядываясь сквозь матовое стекло в освещенную фонарями улицу, различил темные очертания танцующей компании. Он должен действовать быстро. Он потянулся резким движением и сжал руку Майры — точнее, ее большой палец.

“ Скажи ему, чтобы шел прямо в Миннехаху, ” прошептал он. “Я хочу поговорить с тобой... Я должен с тобой поговорить”.

Майра разглядела группу впереди, на мгновение представила свою мать, а затем — увы, по условностям — заглянула в глаза стоявшим рядом. “Сверни в этот переулок, Ричард, и езжай прямо к клубу "Миннехаха”!" - крикнула она в переговорную трубку. Эмори со вздохом облегчения откинулся на подушки.

“Я могу поцеловать ее”, - подумал он. “Держу пари, что смогу. Держу пари, что смогу!”

Небо над головой было наполовину прозрачным, наполовину туманным, а ночь вокруг была прохладной и вибрирующей от сильного напряжения. От ступенек Загородного клуба вдаль тянулись дороги, темные складки на белом покрывале; огромные кучи снега выстилали обочины, похожие на следы гигантских кротов. Они на мгновение задержались на ступеньках и посмотрели на белую праздничную луну.

“Такие бледные луны” как эта,—Эмори сделал неопределенный жест, — придают людям таинственности. Ты похожа на молодую ведьму без чепца и с растрепанными волосами, — она вцепилась руками в волосы, — О, оставь это, это хорошо.

Они поднялись по лестнице, и Майра повела его в маленькую берлогу его мечты, где перед большим диваном с откидным верхом уютно горел камин. Несколько лет спустя это место стало отличной сценой для Эмори, колыбелью для многих эмоциональных кризисов. Теперь они немного поговорили о вечеринках с подпрыгиванием.

“Всегда найдется кучка застенчивых парней, - прокомментировал он, - которые сидят в хвосте боба, вроде как прячутся, шепчутся и отталкивают друг друга. Потом всегда есть какая-нибудь сумасшедшая косоглазая девчонка, — он изобразил ужасающую пародию, — она всегдажесткоразговаривает, что ли, с компаньонкой.

- Ты такой забавный мальчик, - удивилась Майра.

“ Что ты имеешь в виду? Эмори немедленно обратил внимание, наконец-то оказавшись на своей территории.

“О— всегда говоришь о сумасшедших вещах. Почему бы тебе завтра не покататься на лыжах со мной и Мэрилин?”

“Мне не нравятся девушки днем”, - коротко сказал он, а затем, сочтя это несколько резким, добавил: “Но ты мне нравишься”. Он откашлялся. “Ты мне нравишься в первую очередь, и во вторую, и в третью”.

Глаза Майры стали мечтательными. Какую историю можно было бы рассказать Мэрилин! Здесь, на диване, с этим чудесновыглядящим мальчиком - маленький огонь — ощущение, что они одни в огромном здании —

Мира капитулировала. Атмосфера была слишком подходящей.

“Ты мне нравишься в первые двадцать пять, - призналась она дрожащим голосом, - а Фрогги Паркер - в двадцать шестой”.

Фрогги упал на двадцать пять позиций за один час. Пока он этого даже не заметил.

Но Эмори, оказавшись на месте, быстро наклонился и поцеловал Майру в щеку. Он никогда раньше не целовал девушку и с любопытством попробовал свои губы на вкус, как будто съел какой-то новый фрукт. Затем их губы соприкоснулись, как молодые полевые цветы на ветру.

“ Мы ужасны, ” мягко обрадовалась Майра. Она вложила свою руку в его, ее голова склонилась ему на плечо. Внезапное отвращение охватило Эмори, брезгливость, отвращение ко всему случившемуся. Он отчаянно желал оказаться подальше, никогда больше не видеть Майру, никогда никого не целовать; он осознал свое лицо и ее, их цепляющиеся руки, и ему захотелось выползти из своего тела и спрятаться где-нибудь в безопасном месте, подальше от посторонних глаз, в уголке своего разума.

“ Поцелуй меня еще раз. Ее голос прозвучал из огромной пустоты.

“ Я не хочу, ” услышал он свой голос. Последовала еще одна пауза.

- Я не хочу! - страстно повторил он.

Майра вскочила, ее щеки порозовели от оскорбленного тщеславия, большой бант на затылке сочувственно задрожал.

“Я ненавижу тебя!” - закричала она. “Никогда больше не смей заговаривать со мной!”

-Что? - запинаясь, спросил Эмори.

“Я скажу маме, что ты поцеловал меня! Я тоже скажу! Я тоже скажу! Я расскажу маме, и она не разрешит мне играть с тобой!”

Эмори поднялся и беспомощно уставился на нее, как будто она была новым животным, о присутствии которого на земле он до сих пор не подозревал.

Дверь внезапно открылась, и на пороге появилась мать Майры, вертя в руках свой лорнет.

— Ну, - начала она, благожелательно поправляя его, - человек за стойкой сказал мне, что вы двое детей были здесь, наверху... Как поживаете, Эмори.

Эмори наблюдал за Майрой и ждал взрыва, но его не последовало. Надутые губы исчезли, румянец спал, и голос Майры был безмятежен, как летнее озеро, когда она ответила матери.

— О, мы так поздно начали, мама, что я подумала, что мы могли бы well...

Он услышал доносившиеся снизу взрывы смеха и почувствовал пресный запах горячего шоколада и кексов, когда молча последовал за матерью и дочерью вниз по лестнице. Звук графофона смешался с голосами множества девушек, напевающих в эфире, и над ним зародилось и распространилось слабое сияние:


“Кейси-Джонс — установлен в кабине-снят"

Кейси-Джонс — с его приказами в руках.

Кейси-Джонс — установлен в кабине-оон

Отправился в свое прощальное путешествие в землю обетованную”.


СНИМКИ МОЛОДОГО ЭГОИСТА


Эмори провел почти два года в Миннеаполисе. В первую зиму он носил мокасины, которые изначально были желтыми, но после многократного использования масла и грязи приобрели свой зрелый цвет - грязно-зеленовато-коричневый; на нем было серое клетчатое пальто макино и красная шапочка для катания на санях. Его собака, граф Дель Монте, съела красную шапочку, поэтому дядя подарил ему серую, надвинутую на лицо. Проблема с этой штукой заключалась в том, что ты вдыхал в нее, и твое дыхание замерзало; однажды эта проклятая штука заморозила ему щеку. Он потер щеку снегом, но она все равно стала иссиня-черной.

Граф Дель Монте однажды съел коробку голубцов, но это ему не повредило. Позже, однако, он сошел с ума и как безумный помчался вверх по улице, натыкаясь на заборы, катаясь по канавам и продолжая свой эксцентричный образ действий, исчез из жизни Эмори. Эмори плакал на своей кровати.

“Бедный маленький граф! ” воскликнул он. - О, бедный маленький граф!”

Через несколько месяцев он заподозрил графа в прекрасной эмоциональной игре.

Эмори и Фрог Паркер считали, что величайшая линия в литературе произошла в ТРЕТЬЕМ акте “Арсена Люпена”.

Они сидели в первом ряду на утренниках по средам и субботам. Очередь была такая:

“Если человек не может быть великим художником или великим солдатом, то лучше всего быть великим преступником”.

Эмори снова влюбился и написал стихотворение. Вот оно:


“Мэрилин и Салли,

Это девушки для меня.

Мэрилин стоит над

Салли в этой сладкой, глубокой любви”.


Его интересовало, выиграет ли Макговерн из Миннесоты первый или второй всеамериканский турнир, как отдавать пас карточкой, как отдавать монетой, галстуки-хамелеоны, как рождаются дети и действительно ли трехпалый Браун лучший питчер, чем Кристи Мэтьюсон.

Среди прочего он прочел: “За честь школы”, “Маленькие женщины” (дважды), “Общее право”, “Сафо”, “Опасный Дэн МакГрю”, “Широкая дорога” (трижды), “Падение дома Ашеров”, “Три недели”, “Мэри Уэр, подружка маленького полковника”, “Ганга Дин”, "Полицейская газета" и Джим-Джем Джемс.

У него были все предубеждения Хенти в истории, и особенно ему нравились веселые истории об убийствах Мэри Робертс Райнхарт.

Школа испортила его французский и привила отвращение к стандартным авторам. Учителя считали его праздным, ненадежным и поверхностно умным.

Он собирал пряди волос у многих девушек. Он носил кольца у нескольких. В конце концов, он больше не мог брать кольца из-за своей нервной привычки грызть их, придавая им форму. Казалось, это обычно вызывало ревнивые подозрения у следующего заемщика.

Все летние месяцы Эмори и Фрог Паркер каждую неделю ездили в Акционерную компанию. Потом они брели домой в благоуханном воздухе августовской ночи, мечтая, по авеню Хеннепен и Николле, сквозь веселую толпу. Эмори удивлялся, как люди могли не замечать, что он мальчик, отмеченный славой, и когда лица толпы поворачивались к нему и в его глаза заглядывали двусмысленные взгляды, он принимал самое романтическое выражение и шел по воздушным подушкам, которые лежат на асфальте четырнадцати улиц.

Всегда, после того как он ложился в постель, за окном раздавались голоса — неопределенные, затихающие, чарующие — и перед тем, как заснуть, ему снился один из его любимых снов наяву: о том, как он стал великим полузащитником, или о японском вторжении, когда его наградили званием самого молодого генерала в мире. Это всегда было становление, о котором он мечтал, но никогда - бытие. Это тоже было весьма характерно для Эмори.


КОДЕКС МОЛОДОГО ЭГОИСТА


Прежде чем его вызвали обратно на Женевское озеро, он появился, застенчивый, но внутренне сияющий, в своих первых длинных брюках, оттененных фиолетовым галстуком-гармошкой и воротничком “Бельмонт” с непреклонно сходящимися краями, фиолетовых носках и носовом платке с фиолетовой каймой, выглядывающем из нагрудного кармана. Но более того, он сформулировал свою первую философию, кодекс жизни, который, насколько это можно назвать, был своего рода аристократическим эгоизмом.

Он понял, что его интересы были связаны с интересами определенного изменяющегося человека, чьим ярлыком, чтобы его прошлое всегда можно было отождествлять с ним, был Эмори Блейн. Эмори считал себя удачливым юношей, способным на бесконечную экспансию во имя добра или зла. Он не считал себя “сильным человеком”, но полагался на свои способности (быстро всему обучался) и превосходный склад ума (читал много глубоких книг). Он гордился тем фактом, что ему никогда не удалось стать гением механики или науки. Ни с каких других высот его не останавливали.

Физически.—Эмори считал, что он чрезвычайно красив. Так и было. Он воображал себя спортсменом с широкими возможностями и гибким танцором.

Социально.— Здесь его состояние было, пожалуй, самым опасным. Он наделил себя индивидуальностью, шармом, магнетизмом, уравновешенностью, способностью доминировать над всеми современными мужчинами, даром очаровывать всех женщин.

Умственно. —Полное, неоспоримое превосходство.

Теперь придется признаться. У Эмори была скорее пуританская совесть. Не то чтобы он поддался этому — позже в жизни он почти полностью подавил это, — но в пятнадцать лет это заставило его считать себя намного хуже других мальчиков ... беспринципность… желание влиять на людей практически всеми способами, даже во зло ... определенная холодность и отсутствие привязанности, доходящие иногда до жестокости… изменчивое чувство чести… нечестивый эгоизм… озадаченный, затаенный интерес ко всему, что касается секса.

Кроме того, сквозь его макияж сквозило странное напряжение слабости… резкая фраза из уст старшего мальчика (старшие мальчики обычно его терпеть не могли) могла вывести его из равновесия и привести к угрюмой обидчивости или робкой глупости… он был рабом своих собственных настроений и чувствовал, что, хотя и способен на безрассудство и дерзость, не обладает ни мужеством, ни настойчивостью, ни самоуважением.

Тщеславие, умеренное подозрительностью к себе, если не самопознанием, восприятие людей как автоматов, подчиняющихся его воле, желание “обогнать” как можно больше мальчиков и достичь смутной вершины мира… на этом фоне Эмори погрузился в подростковый возраст.


ПОДГОТОВКА К ВЕЛИКОМУ ПРИКЛЮЧЕНИЮ


Поезд замедлил ход в летней истоме у Женевского озера, и Эмори увидел свою мать, ожидавшую его в электричке на посыпанной гравием привокзальной аллее. Это был древний электромобиль, один из первых типов, выкрашенный в серый цвет. Вид ее, сидящей там, стройной, выпрямленной, и ее лица, в котором сочетались красота и достоинство, расплывшегося в мечтательной улыбке, вызванной воспоминаниями, наполнил его внезапной огромной гордостью за нее. Когда они холодно поцеловались и он ступил в электрическую зону, то на мгновение испугался, не утратил ли он необходимого обаяния, чтобы сравняться с ней.

“Дорогой мальчик— ты такой высокий!… оглянись и посмотри, не приближается ли что-нибудь...”

Она посмотрела налево и направо, осторожно разогналась до скорости две мили в час, умоляя Эмори быть на страже; а на одном оживленном перекрестке она заставила его выйти и побежать вперед, чтобы подать ей сигнал, как дорожный полицейский. Беатрис была тем, кого можно было бы назвать осторожным водителем.

— Ты высокий, но все еще очень красивый — ты перешагнул переходный возраст, или это шестнадцать лет; возможно, четырнадцать или пятнадцать; я никогда не могу вспомнить; но ты его перешагнул.

- Не ставьте меня в неловкое положение, - пробормотал Эмори.

“ Но, мой дорогой мальчик, какая странная одежда! Они выглядят как комплект— не так ли? Твое нижнее белье тоже фиолетового цвета?”

Эмори невежливо хмыкнул.

“ Ты должен съездить к Бруксу и купить по-настоящему красивые костюмы. О, мы поговорим сегодня вечером или, возможно, завтра вечером. Я хочу рассказать тебе о твоем сердце — ты, вероятно, пренебрегал своим сердцем — и ты не знаешь.

Эмори подумал, насколько поверхностным было недавнее наложение его собственного поколения. Если не считать минутной застенчивости, он чувствовал, что прежнее циничное родство с его матерью ничуть не нарушилось. И все же первые несколько дней он бродил по садам и побережью в состоянии сверхъестественного одиночества, находя летаргическое удовлетворение в курении “Бычка” в гараже с одним из шоферов.

Шестьдесят акров поместья были усеяны старыми и новыми беседками, множеством фонтанов и белых скамеек, которые внезапно появлялись на виду из укрытых листвой укромных местечек; здесь обитало большое и постоянно увеличивающееся семейство белых кошек, которые рыскали по многочисленным цветочным клумбам и внезапно вырисовывались ночью на фоне темнеющих деревьев. Именно на одной из тенистых тропинок Беатрис наконец поймала Эмори, после того как мистер Блейн, как обычно, удалился на вечер в свою личную библиотеку. Упрекнув его в том, что он избегает ее, она долго оставалась с ним наедине при лунном свете. Он не мог примириться с ее красотой, которая была матерью его собственной, с изящной шеей и плечами, с грацией счастливой тридцатилетней женщины.

- Эмори, дорогой, - нежно промурлыкала она, - у меня было такое странное, странное время после того, как я ушла от тебя.

- Правда, Беатрис?

“Когда у меня был последний срыв” — она говорила об этом как о мужественном подвиге.

— Врачи сказали мне, — в ее голосе зазвучали доверительные нотки, — что если бы кто-нибудь из живущих постоянно пил, как я, он был бы физическиразбит, моя дорогая, и лежал бы в могиле - надолго в своей могиле.

Эмори поморщился и подумал, как бы это прозвучало для Фрогги Паркера.

“Да, ” трагически продолжала Беатрис, “ у меня были сны— чудесные видения”. Она прижала ладони к глазам. “Я видел бронзовые реки, омывающие мраморные берега, и огромных птиц, которые парили в воздухе, разноцветных птиц с радужным оперением. Я слышал странную музыку и звуки варварских труб — что?

Эмори хихикнул.

- Что, Эмори? - спросил я.

- Я сказал, продолжай, Беатрис.

— Это было все — это просто повторялось и повторялось — сады, которые щеголяли красками, на фоне которых все это выглядело бы довольно уныло, луны, которые кружились и раскачивались, бледнее зимних, более золотистые, чем луны для сбора урожая...

- Ты сейчас совсем здорова, Беатрис?

“ Вполне хорошо — настолько хорошо, насколько я когда-либо буду. Меня не поняли, Эмори. Я знаю, что не могу выразить это тебе, Эмори, но... меня не понимают.

Эмори был очень тронут. Он обнял мать, нежно потерся головой о ее плечо.

“Бедная Беатрис, бедная Беатрис”.

- Расскажи мне о себе, Эмори. У тебя были два ужасных года?”

Эмори хотел было солгать, но потом передумал.

“ Нет, Беатрис. Они мне понравились. Я приспособился к буржуазии. Я стал обычным”. Сказав это, он удивил самого себя и представил, как бы Фрогги разинул рот.

- Беатрис, - внезапно сказал он, - я хочу уехать в школу. Все в Миннеаполисе собираются уехать в школу ”.

Беатрис выказала некоторую тревогу.

- Но тебе всего пятнадцать.

- Да, но все уходят в школу в пятнадцать лет, и я хочу пойти, Беатрис.

По предложению Беатрис эту тему оставили до конца прогулки, но неделю спустя она обрадовала его, сказав:

“ Эмори, я решила позволить тебе поступать по-твоему. Если ты все еще хочешь, можешь ходить в школу.

-Да?

“В Сент-Реджис в Коннектикуте”.

Эмори почувствовал быстрое возбуждение.

“ Это уже устраивается, ” продолжала Беатрис. “ Будет лучше, если ты уедешь. Я бы предпочел, чтобы ты поступил в Итон, а затем в Крайст—Черч в Оксфорде, но сейчас это кажется невыполнимым, а пока мы позволим университетскому вопросу решиться самому ”.

- Что ты собираешься делать, Беатрис?

“ Бог его знает. Похоже, это моя судьба - коротать годы в этой стране. Ни на секунду я не жалею о том, что я американка — на самом деле, я думаю, что это сожаление типично для очень вульгарных людей, и я уверена, что мы великая грядущая нация — и все же, — и она вздохнула, — я чувствую, что моя жизнь должна была протекать рядом с более древней, мягкой цивилизацией, страной зелени и осенних коричневых тонов ...

Эмори не ответил, и его мать продолжила:

“Я сожалею, что ты не был за границей, но все же, поскольку ты мужчина, тебе лучше расти здесь, под ”рычащим орлом" — это правильный термин?"

Эмори согласилась, что да. Она бы не оценила японское вторжение.

“Когда мне идти в школу?”

- В следующем месяце. Тебе придется отправиться на Восток немного пораньше, чтобы сдать экзамены. После этого у тебя будет свободная неделя, так что я хочу, чтобы ты поехал вверх по Гудзону и навестил меня.

- Кому? - спросил я.

“ Монсеньору Дарси, Эмори. Он хочет тебя видеть. Он учился в Харроу, а затем в Йеле — стал католиком. Я хочу, чтобы он поговорил с тобой — Я чувствую, что он может так помочь— ” Она нежно погладила его по каштановым волосам. — Дорогой Эмори, дорогой Эмори...

“Дорогая Беатрис...”

Итак, в начале сентября Эмори, обеспеченный “шестью костюмами летнего нижнего белья, шестью костюмами зимнего нижнего белья, одним свитером или футболкой, одной майкой, одним зимним пальто и т.д.”, отправился в Новую Англию, страну школ.

Были Андовер и Эксетер с их мертвыми воспоминаниями о Новой Англии — больших, похожих на колледжи демократиях; Сент-Марко, Гротон, Сент—Реджис, набранные из Бостона и семей Никербокеров из Нью-Йорка; Сент-Пол с его великолепными катками; Помфрет и Сент-Джордж, процветающие и хорошо одетые; Тафт и Хочкисс, которые подготовили богатство Среднего Запада для социального успеха в Йеле; Поулинг, Вестминстер, Чоут, Кент и сотни других; все они демонстрировали свои хорошо устроенные, традиционные, впечатляющий типаж из года в год; их ментальный стимул - вступительные экзамены в колледж; их туманная цель, изложенная в сотне циркуляров, как “Дать мальчику основательную умственную, моральную и физическую подготовку в качестве джентльмена-христианина, подготовить мальчика к решению проблем своего времени и поколенияи заложить прочную основу в искусстве и науках”.

В Сент-Реджисе Эмори пробыл три дня и с насмешливой уверенностью сдал экзамены, а затем вернулся в Нью-Йорк, чтобы нанести визит своему опекуну. Едва увиденный мегаполис не произвел на него особого впечатления, если не считать ощущения чистоты, которое он испытывал от высоких белых зданий, видимых ранним утром с парохода по реке Гудзон. Действительно, его разум был настолько переполнен мечтами о спортивном мастерстве в школе, что он рассматривал этот визит лишь как довольно утомительную прелюдию к великому приключению. Этого, однако, не оказалось.

Дом монсеньора Дарси представлял собой древнее, беспорядочное строение, расположенное на холме с видом на реку, и здесь жил его владелец в перерывах между поездками по всем частям римско-католического мира, скорее похожий на короля-изгнанника Стюарта, ожидающего, когда его призовут править его страной. Монсеньору тогда было сорок четыре, и он был суетливым — немного полноватым для стройности, с волосами цвета золотой нити и блестящей, обволакивающей личностью. Когда он входил в комнату, одетый в свои полные пурпурные регалии от соломенной крыши до пят, он напоминал тернерский закат и привлекал к себе восхищение и внимание. Он написал два романа: один из них яростно антикатолический, незадолго до своего обращения, и пять лет спустя другой, в котором он попытался превратить все свои остроумные насмешки над католиками в еще более остроумные инсинуации против приверженцев епископальной церкви. Он был сильно привержен ритуалам, поразительно драматичен, любил идею Бога настолько, что соблюдал целибат, и ему скорее нравился его сосед.

Дети обожали его, потому что он был как ребенок; молодежь наслаждалась его обществом, потому что он все еще был юношей и его нельзя было шокировать. В соответствующей стране и веке он мог бы быть Ришелье — в настоящее время он был очень нравственным, очень религиозным (если не особенно набожным) священнослужителем, делающим великую тайну из дергания за ржавые провода и ценящим жизнь в полной мере, если не полностью наслаждающимся ею.

Они с Эмори понравились друг другу с первого взгляда — жизнерадостный, импозантный прелат, способный ослепить даже на балу в посольстве, и зеленоглазый, целеустремленный юноша в своих первых длинных брюках за полчаса беседы поняли, что их связывают отношения отца и сына.

“Мой дорогой мальчик, я ждал встречи с тобой много лет. Садись в большое кресло, и мы поболтаем”.

“Я только что пришел из школы—ул. - Регис, ты знаешь”.

“Так говорит твоя мать — замечательная женщина; возьми сигарету — я уверен, что ты куришь. Ну, если ты такой же, как я, ты ненавидишь все науки и математику...

Эмори энергично кивнул.

“Ненавижу их всех. Люблю английский и историю”.

“ Конечно. Ты тоже какое-то время будешь ненавидеть школу, но я рад, что ты идешь в Сент-Реджис.

-Почему? -спросиля

“Потому что это школа для джентльменов, и демократия не ударит по тебе так рано. Ты узнаешь об этом в колледже”.

“Я хочу поступить в Принстон”, - сказал Эмори. “Я не знаю почему, но я считаю всех мужчин из Гарварда неженками, какими я был раньше, а всех мужчин из Йеля - одетыми в большие синие свитера и курящими трубки”.

Монсеньор усмехнулся.

- Ты же знаешь, я один из них.

“О, ты другой — я считаю Принстон ленивым, красивым и аристократичным — знаешь, как весенний день. Гарвард кажется чем—то вроде закрытого помещения ...

- А в Йеле ноябрь, свежий и энергичный, - закончил монсеньор.

- Вот и все.

Между ними быстро установилась близость, от которой они так и не оправились.

“Я был за прекрасного принца Чарли”, - объявил Эмори.

— Конечно, был, а для Ганнибала...

“ Да, и за Южную Конфедерацию. Он довольно скептически относился к тому, чтобы быть ирландским патриотом — он подозревал, что быть ирландцем — это несколько заурядно, - но монсеньор заверил его, что Ирландия - безнадежное романтическое дело, а ирландцы довольно очаровательны, и что это, во что бы то ни стало, должно быть одним из его главных пристрастий.

После насыщенного часа, во время которого было выкурено еще несколько сигарет и в течение которого Монсеньор узнал, к своему удивлению, но не к ужасу, что Эмори не был воспитан католиком, он объявил, что у него еще один гость. Это оказался достопочтенный Торнтон Хэнкок из Бостона, бывший посланник в Гааге, автор эрудированной истории средних веков и последний представитель выдающейся, патриотичной и блестящей семьи.

“Он приезжает сюда отдохнуть”, - доверительно сообщил монсеньор, обращаясь к Эмори как к современнику. “Я действую как бегство от усталости от агностицизма, и я думаю, что я единственный человек, который знает, насколько его уравновешенный старый разум на самом деле находится в море и жаждет крепкой опоры, за которую можно было бы уцепиться, как за Церковь”.

Их первый ленч стал одним из запоминающихся событий юности Эмори. Он был совершенно лучезарен и излучал особую яркость и очарование. Монсеньор высказал все лучшее, что пришло ему в голову, с помощью вопросов и предложений, а Эмори с гениальным блеском рассказал о тысяче импульсов, желаний, отвращений, верований и страхов. Они с монсеньором держали слово, и пожилой мужчина, с его менее восприимчивым, менее покладистым, но, конечно, не более холодным складом ума, казалось, был доволен слушать и греться в мягком солнечном свете, который играл между этими двумя. Монсеньор подарил эффект солнечного света многим людям; Эмори подарил его в юности и, в какой-то степени, когда стал намного старше, но никогда больше это не было таким взаимно спонтанным.

“Он сияющий мальчик”, — подумал Торнтон Хэнкок, который видел великолепие двух континентов и беседовал с Парнеллом, Гладстоном и Бисмарком, а позже добавил, обращаясь к Монсеньору: “Но его образование не следует доверять школе или колледжу”.

Но в течение следующих четырех лет лучшие части интеллекта Эмори были сосредоточены на вопросах популярности, тонкостях университетской социальной системы и американского общества, представленного чаями Biltmore Teas и полями для гольфа Hot Springs.

... В целом, это была замечательная неделя, когда разум Эмори вывернулся наизнанку, сотни его теорий подтвердились, а радость жизни превратилась в тысячу амбиций. Не то чтобы разговор был схоластическим — боже упаси! Эмори имел лишь смутное представление о том, кем был Бернард Шоу, но Монсеньор извлек не меньше пользы из “Любимого бродяги” и “Сэра Найджела”, тщательно следя за тем, чтобы Эмори ни разу не почувствовал себя не в своей тарелке.

Но трубы трубили о предварительной стычке Эмори со своим собственным поколением.

“ Вы, конечно, не жалеете, что уезжаете. Для таких людей, как мы, наш дом там, где нас нет, - сказал монсеньор.

— Мне очень жаль...

“ Нет, это не так. Ни тебе, ни мне не нужен ни один человек в мире.

“Ну...”

-Досвидания.


ПОВЕРЖЕННЫЙ ЭГОИСТ


Два года, проведенные Эмори в Сент-Реджисе, хотя и были в свою очередь болезненными и триумфальными, имели такое же малое реальное значение в его собственной жизни, какое американская “подготовительная” школа, раздавленная пятой университетов, имеет для американской жизни в целом. У нас нет Итона, который формировал бы самосознание правящего класса; вместо этого у нас есть чистые, вялые и безобидные подготовительные школы.

С самого начала у него все пошло наперекосяк, его считали тщеславным и высокомерным, и все его ненавидели. Он интенсивно играл в футбол, чередуя безрассудный блеск с тенденцией максимально обезопасить себя от опасности, насколько позволяли приличия. В дикой панике он отказался от драки с мальчиком своего роста, вызвав всеобщее презрение, а неделю спустя в отчаянии затеял драку с другим мальчиком намного крупнее, из которой вышел сильно избитым, но весьма гордым собой.

Он был обижен на всех, кто имел над ним власть, и это, в сочетании с ленивым безразличием к своей работе, выводило из себя каждого учителя в школе. Он впал в уныние и вообразил себя парией; стал дуться по углам и читать после того, как погаснет свет. Боясь остаться одному, он завел нескольких друзей, но поскольку они не принадлежали к школьной элите, он использовал их просто как отражение самого себя, аудиторию, перед которой он мог изображать абсолютно необходимую для него позу. Он был невыносимо одинок, отчаянно несчастен.

Там было несколько крупиц утешения. Всякий раз, когда Эмори погружался в воду, его тщеславие уходило под воду последним, поэтому он все еще мог наслаждаться приятным сиянием, когда “Вуки-вуки”, глухая старая экономка, говорила ему, что он самый красивый мальчик, которого она когда-либо видела. Ему было приятно быть самым легким и молодым игроком в первой футбольной команде; ему было приятно, когда доктор Дугалл сказал ему в конце жаркого совещания, что он мог бы, если бы захотел, получать лучшие оценки в школе. Но доктор Дугалл ошибался. Из-за своего темперамента Эмори не мог получать лучшие оценки в школе.

Несчастный, ограниченный рамками, непопулярный как среди преподавателей, так и среди студентов — таким был первый семестр Эмори. Но на Рождество он вернулся в Миннеаполис, поджав губы и странно ликуя.

“О, поначалу я был вроде как новичком, ” покровительственно сказал он Фрогу Паркеру, “ но я прекрасно ладил — самый легкий человек в команде. Тебе следовало бы уехать в школу, Фрогги. Это отличная штука.


ИНЦИДЕНТ С БЛАГОНАМЕРЕННЫМ ПРОФЕССОРОМ


В последний вечер его первого семестра мистер Марготсон, старший преподаватель, передал в учебный корпус, что Эмори должен прийти в свою комнату в девять. Эмори подозревал, что последует совет, но решил быть вежливым, потому что этот мистер Марготсон был доброжелательно расположен к нему.

Тот, кто вызвал его, принял его серьезно и указал на стул. Он несколько раз хмыкнул и выглядел нарочито добрым, как бывает у мужчины, когда он знает, что ступил на деликатную почву.

“ Эмори, ” начал он. - Я послал за тобой по личному делу.

- Да, сэр.

“Я заметил тебя в этом году, и ты мне ... мне нравишься. Я думаю, в тебе есть задатки ... очень хорошего человека.

“ Да, сэр, ” сумел выговорить Эмори. Он терпеть не мог, когда люди говорили о нем так, словно он был признанным неудачником.

“Но я заметил, - слепо продолжал мужчина постарше, - что вы не очень популярны среди мальчиков”.

- Нет, сэр. - Эмори облизнул губы.

“Ах— я подумал, что вы, возможно, не совсем понимаете, против чего именно они ... э—э... возражали. Я собираюсь рассказать тебе, потому что верю ... э—э... что, когда мальчик знает свои трудности, он способен лучше с ними справляться ... соответствовать тому, чего от него ожидают другие. — Он снова замялся с деликатной сдержанностью и продолжил: — Кажется, они думают, что ты ... э-э... слишком свеж...

Эмори больше не мог стоять. Он поднялся со стула, едва контролируя свой голос, когда заговорил.

— Я знаю... О, не думай, что я знаю. ” Он повысил голос. “Я знаю, что они думают; ты считаешь, что должна сказать мне?” Он помолчал. — Я... мне пора возвращаться... Надеюсь, я не покажусь грубой...

Он поспешно вышел из комнаты. На прохладном воздухе снаружи, направляясь к своему дому, он ликовал оттого, что отказался от помощи.

- Этот проклятый старый дурак! ” дико закричал он. “Как будто я не знаю!”

Однако он решил, что это хороший предлог не возвращаться вечером в учебный класс, поэтому, удобно устроившись в своей комнате, он жевал “Набиско” и допивал "Белую компанию".


СЛУЧАЙ С ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЙ ДЕВУШКОЙ


В феврале сияла яркая звезда. В День рождения Вашингтона Нью-Йорк обрушился на него с блеском долгожданного события. Когда он мельком увидел его в виде яркой белизны на фоне темно-синего неба, перед ним предстала картина великолепия, сравнимая с городами-мечтами из "Тысячи и одной ночи’; но на этот раз он увидел его при электрическом освещении, и романтика светилась в вывеске "Гонки на колесницах" на Бродвее и в женских глазах в "Асторе", где он ужинал с молодым Паскертом из Сент-Реджиса. Когда они шли по проходу театра, встреченные нервным позвякиванием и диссонансом ненастроенных скрипок и чувственным, тяжелым ароматом краски и пудры, он пребывал в эпикурейском восторге. Все очаровывало его. Это была пьеса “Маленький миллионер” с Джорджем М. Коэном, и там была одна потрясающая молодая брюнетка, которая заставила его сидеть с полными слез глазами в экстазе, наблюдая за ее танцем.


“О, ты—замечательная девушка,

Какая ты замечательная девушка...


запел тенор, и Эмори молча, но страстно согласился.


“Все твои замечательные слова

Возбуди меня до глубины души...


Скрипки зазвучали и задрожали на последних нотах, девушка превратилась на сцене в смятую бабочку, зал наполнился взрывом аплодисментов. О, вот так влюбиться, в томную волшебную мелодию такой мелодии!

Действие последней сцены происходило в саду на крыше, и виолончели вздыхали в такт музыкальной луне, в то время как легкие приключения и легкая, похожая на пену комедия порхали взад-вперед по залу. Эмори горел желанием стать завсегдатаем "садов на крыше", встретить девушку, которая выглядела бы так же — даже лучше, ту самую девушку; чьи волосы были бы залиты золотым лунным светом, а рядом с ним неразборчивый официант разливал игристое вино. Когда занавес опустился в последний раз, он испустил такой долгий вздох, что люди перед ним обернулись, уставились на него и сказали достаточно громко, чтобы он услышал:

- Какой примечательныймальчик!“

Это отвлекло его от пьесы, и он задумался, действительно ли он кажется красивым жителям Нью-Йорка.

Они с Паскертом молча направились к своему отелю. Первым заговорил первый. Его неуверенный пятнадцатилетний голос меланхолично прервал размышления Эмори:

- Я бы женился на этой девушке сегодня вечером.

Не было необходимости спрашивать, какую девушку он имел в виду.

“Я был бы горд отвезти ее домой и представить своим людям”, - продолжил Паскерт.

Эмори был явно впечатлен. Он пожалел, что не сказал это Паскерту. Это прозвучало так по-взрослому.

“Интересно, все ли актрисы довольно плохие?”

“Нет, сэр, ни в коем случае, - с нажимом ответил искушенный юноша. - и я знаю, что эта девушка - чистое золото. Я могу сказать.

Они побрели дальше, смешавшись с бродвейской толпой, мечтая о музыке, доносившейся из кафе. Новые лица вспыхивали и гасли, как мириады огоньков, бледные или нарумяненные, усталые, но поддерживаемые утомительным возбуждением. Эмори зачарованно наблюдал за ними. Он планировал свою жизнь. Он собирался жить в Нью-Йорке, быть известным в каждом ресторане и кафе, носить парадный костюм с раннего вечера до раннего утра, коротать скучные предутренние часы сном.

- Да, сэр, я бы женился на этой девушке сегодня вечером!


ГЕРОИЧЕСКИЙ В ОБЩЕМ ТОНЕ


Октябрь его второго и последнего года в Сент-Реджисе стал знаменательным моментом в памяти Эмори. Игра с Гротоном продолжалась с трех часов бодрящего пополудни до хрустящих осенних сумерек, и Эмори на позиции четвертого защитника, увещевая в диком отчаянии, делая невозможные подкаты, подавая сигналы голосом, который понизился до хриплого, яростного шепота, все же находил время насладиться окровавленной повязкой на голове и напряженным, славным героизмом падающих, разбивающихся тел и ноющих конечностей. В те минуты мужество лилось рекой, как вино в ноябрьских сумерках, и он был вечным героем, единым целым с морским разбойником на носу норвежской галеры, единым целым с Роландом и Горацием, сэром Найджелом и Тедом Коем, выскобленным и ободранным, а затем по собственной воле брошенным в пролом, сдерживающим прилив, слышащим издалека гром приветствий.… наконец, весь в синяках и усталый, но все еще неуловимый, огибающий цель, извивающийся, меняющий темп, размахивающий прямыми руками.… отставание от ворот Гротона с двумя игроками на ногах в единственном тачдауне в игре.


ФИЛОСОФИЯ ДОЖДЕВИКА


Вспомнив насмешливое превосходство шестиклассника и его успех, Эмори с циничным удивлением оглянулся на свой прошлогодний статус. Он изменился настолько, насколько вообще можно было изменить Эмори Блейна. Эмори плюс Беатрис плюс два года в Миннеаполисе — таковы были его ингредиенты, когда он поступил в Сент-Реджис. Но годы Миннеаполиса не были достаточно толстым слоем, чтобы скрыть "Эмори плюс Беатрис” от проницательных глаз школы-интерната, поэтому "Сент-Реджис" очень болезненно вытравил из него Беатрис и начал накладывать новую, более традиционную основу на фундаментального Эмори. Но и Сент-Реджис, и Эмори не осознавали того факта, что сам по себе этот фундаментальный Эмори не изменился. Те качества, за которые он страдал, его капризность, его склонность позировать, его лень и любовь валять дурака, теперь воспринимались как нечто само собой разумеющееся, как признанная эксцентричность в звездном защитнике, умном актере и редакторе "Сент-Реджис Таттлер": его озадачивало, что впечатлительные маленькие мальчики подражают тому самому тщеславию, которое еще недавно было достойной презрения слабостью.

После футбольного сезона он погрузился в мечтательное довольство. В ночь предпраздничных танцев он ускользнул и рано лег спать, чтобы с удовольствием послушать, как скрипичная музыка разносится по траве и врывается в его окно. Много ночей он лежал там, мечтая без сна о тайных кафе на Монмартре, где женщины цвета слоновой кости предавались романтическим тайнам с дипломатами и солдатами удачи, в то время как оркестры играли венгерские вальсы, а воздух был густым и экзотическим, наполненным интригами, лунным светом и приключениями. Весной он по просьбе читал "L'Allegro" и был вдохновлен на лирические излияния на тему Аркадия и свирелей Пана. Он передвинул свою кровать так, чтобы солнце будило его на рассвете, чтобы он мог одеться и пойти к архаичным качелям, которые висели на яблоне возле дома шестиклассников. Усевшись в нее, он раскачивался все выше и выше, пока не добился эффекта парения в просторе, в сказочной стране пронзительных сатиров и нимф с лицами светловолосых девушек, мимо которых он проходил на улицах Истчестера. Когда качели достигли своей высшей точки, Аркадия действительно лежала как раз над гребнем определенного холма, где коричневая дорога исчезала из виду золотой точкой.

Он много читал всю весну, в начале своего восемнадцатилетия: “Джентльмена из Индианы”, “Новые арабские ночи”, "Мораль Маркуса Ордейна”, “Человека, который был четвергом”, который ему понравился, хотя он и не понимал его; “Стовера в Йеле”, который стал чем-то вроде учебника; “Домби и сына”, потому что он думал, что ему действительно следует читать что-нибудь получше; полное собрание сочинений Роберта Чемберса, Дэвида Грэма Филлипса и Э. Филлипса Оппенгейма, а также кое-что из Теннисона и Киплинга. Из всех его классных работ только “L'Allegro” и некоторая четкость в геометрии твердых тел пробудили в нем вялый интерес.

По мере приближения июня он почувствовал необходимость поговорить, чтобы сформулировать свои собственные идеи, и, к своему удивлению, нашел единомышленника в лице Рэхилла, президента шестого класса. Во многих беседах, на большой дороге, или лежа брюхом вниз на краю бейсбольного поля, или поздно ночью, со светящимися в темноте сигаретами, они обсуждали школьные вопросы, и в результате появился термин “дождевик”.

“ Табак есть? - прошептал Рэхилл однажды ночью, просунув голову в дверь через пять минут после того, как зажегся свет.

-Конечно.

- Я уже вхожу.

- Почему бы тебе не взять пару подушек и не прилечь на сиденье у окна?

Эмори сел на кровати и закурил сигарету, пока Рэхилл настраивался на разговор. Любимым предметом Рэхилла были соответствующие перспективы шестиклассников, и Эмори никогда не уставал излагать их для него.

“ Тед Конверс? ‘Это просто. Он провалит экзамены, все лето будет репетиторствовать у Харструма, поступит в Sheff примерно с четырьмя условиями и вылетит в середине первого курса. Затем он вернется на Запад и будет год или около того поднимать шумиху; в конце концов отец заставит его заняться малярным бизнесом. Он женится, и у него родится четверо сыновей, все костоломы. Он всегда будет думать, что Сент-Реджис его избаловал, поэтому отправит своих сыновей в дневную школу в Портленде. Он умрет от локомоторной атаксии, когда ему будет сорок один, и его жена подарит пресвитерианской церкви подставку для крещения, или как вы там это называете, с его именем на ней...”

“ Подожди, Эмори. Это чертовски мрачно. А как насчет тебя самого?

“ Я принадлежу к высшему классу. Ты тоже. Мы философы.

-Я несобираюсь.

“ Конечно, это так. У тебя чертовски хорошая голова на плечах. ” Но Эмори знал, что ничто абстрактное, никакая теория или обобщение никогда не трогали Рэхилла, пока он не упирался в конкретные детали.

“ Нет, ” настаивал Рэхилл. “Я позволяю людям навязываться мне здесь и ничего от этого не получаю. Я добыча своих друзей, черт возьми — делаю их уроки, вытаскиваю их из неприятностей, наношу им дурацкие летние визиты и всегда развлекаю их младших сестер; сдерживаю себя, когда они становятся эгоистичными, и тогда они думают, что отплатили мне тем, что проголосовали за меня и сказали, что я ‘большой человек’ в Сент-Реджисе. Я хочу попасть туда, где каждый занимается своим делом, и я могу указывать людям, куда идти. Я устал быть милым с каждой бедной рыбой в школе ”.

- Ты не пройдоха, - внезапно сказал Эмори.

- Что “А”?

“Дождевик”.

- Что это, черт возьми, такое?

“Ну, это что—то такое, что... что— их очень много. Ты не один из них, и я тоже, хотя я больше, чем ты”.

“Кто такой единый? Что делает тебя единым?”

Эмори задумался.

— Ну... ну, я полагаю, что признак этого - когда человек зачесывает волосы назад водой.

- Нравится Карстерсу?

“ Да— конечно. Он пройдоха.

Они потратили два вечера на то, чтобы получить точное определение. Пройдоха был хорош собой или опрятен; у него были мозги, то есть социальные мозги, и он использовал все средства на широком пути честности, чтобы преуспеть, быть популярным, вызывать восхищение и никогда не попадать в неприятности. Он хорошо одевался, отличался особенно опрятной внешностью и получил свое имя из-за того факта, что его волосы всегда были коротко острижены, смочены водой или тоником, разделены пробором посередине и зачесаны назад, как того требовало течение моды. В том году пижоны носили очки в черепаховой оправе как символ своей элегантности, и это делало их настолько узнаваемыми, что Эмори и Рэхилл никогда не пропускали ни одного из них. Пройдоха, казалось, был распределен по школе, всегда был немного мудрее и проницательнее своих сверстников, руководил той или иной командой и тщательно скрывал свой ум.

Эмори считал дождевик наиболее ценной классификацией до последнего года учебы в колледже, когда очертания стали настолько размытыми и неопределенными, что их пришлось многократно подразделять, и они стали всего лишь качеством. Тайный идеал Эмори обладал всеми качествами пройдохи, но, кроме того, смелостью, потрясающим умом и талантами — также Эмори наделил его причудливой чертой характера, совершенно несовместимой с самим пройдохой.

Это был первый настоящий разрыв с лицемерием школьных традиций. Дождевик был определенным элементом успеха, существенно отличаясь от “большого человека” из подготовительной школы.


“ПРОЙДОХА”

1. Острое чувство социальных ценностей.

2. Хорошо одевается. Притворяется, что одевается поверхностно, но знает, что это не так.

3. Занимается той деятельностью, в которой он может проявить себя.

4. Поступает в колледж и добивается успеха в мирском смысле.

5. Прилизанные волосы.


“БОЛЬШОЙ ЧЕЛОВЕК”

1. Склонный к глупости и не осознающий социальных ценностей.

2. Считает одежду поверхностной и склонен относиться к ней небрежно.

3. Идет на все из чувства долга.

4. Поступает в колледж, и у него непростое будущее. Чувствует себя потерянным без своего круга общения и всегда говорит, что школьные дни, в конце концов, были самыми счастливыми. Возвращается в школу и произносит речи о том, что делают мальчики Сент-Реджиса.

5. Волосы не прилизаны.


Эмори окончательно определился с выбором Принстона, несмотря на то, что он был единственным мальчиком, поступившим в тот год из Сент-Реджиса. В Йеле были романтика и очарование из “сказок Миннеаполиса” и "мужчин Сент-Реджиса", которых "выбирали за череп и кости", но Принстон привлекал его больше всего своей атмосферой ярких красок и заманчивой репутацией самого приятного загородного клуба в Америке. По сравнению с грозными экзаменами в колледж школьные годы Эмори отошли в прошлое. Годы спустя, когда он вернулся в Сент-Реджис, он, казалось, забыл успехи шестиклассников и мог представить себя только неуравновешенным мальчиком, который спешил по коридорам, над которым насмехались его бешеные сверстники, помешанные на здравом смысле.


OceanofPDF.com

Глава II. Шпили и горгульи

Сначала Эмори заметил только обилие солнечных лучей, струящихся по длинным зеленым лужайкам, танцующих на свинцовых оконных стеклах, обтекающих верхушки шпилей, башен и зубчатых стен. Постепенно он осознал, что на самом деле идет по Юниверсити-плейс, стесняясь своего чемодана, и у него появилась новая привычка смотреть прямо перед собой, когда он кого-нибудь встречал. Несколько раз он мог бы поклясться, что мужчины оборачивались и критически оглядывали его. Он смутно задумался, не случилось ли чего с его одеждой, и пожалел, что не побрился тем утром в поезде. Он чувствовал себя излишне чопорным и неловким среди этих одетых в белую фланель юношей с непокрытыми головами, которые, должно быть, были младшими и старшекурсниками, судя по тому, с каким изяществом они прогуливались.

Он обнаружил, что Университетская площадь, 12, представляет собой большой полуразрушенный особняк, в настоящее время явно необитаемый, хотя он знал, что обычно в нем проживает дюжина первокурсников. После поспешной перепалки со своей квартирной хозяйкой он отправился на разведку, но не успел пройти и квартала, как с ужасом осознал, что, должно быть, он единственный мужчина в городе, который носит шляпу. Он поспешно вернулся в 12 University, оставил свое дерби и, выйдя с непокрытой головой, побрел по Нассау-стрит, остановившись, чтобы рассмотреть выставленные в витрине магазина фотографии спортсменов, в том числе большую фотографию Алленби, футбольного капитана, а затем его внимание привлекла вывеска “Jigger Shop” над витриной кондитерской. Это показалось ему знакомым, поэтому он неторопливо вошел и сел на высокий табурет.

“Шоколадное мороженое”, - сказал он цветному человеку.

“ Джигга с двойным шоколадом? Что-нибудь еще?

—Почемуже...да.

- Булочку с беконом?

—Почемуже...да.

Он съел четыре из них, найдя их приятными на вкус, а затем съел еще один джиггер с двойным шоколадом, прежде чем на него снизошла непринужденность. После беглого осмотра наволочек, кожаных флажков и "Девушек Гибсона", висевших вдоль стен, он вышел и продолжил путь по Нассау-стрит, засунув руки в карманы. Постепенно он учился отличать старшеклассников от поступающих, даже несмотря на то, что фуражка первокурсника появится только в следующий понедельник. Те, кто слишком явно, слишком нервно чувствовал себя дома, были первокурсниками, потому что каждый поезд привозил новый контингент, и они немедленно растворялись в толпе без шляп, в белых туфлях, с книгами в руках, функция которой, казалось, заключалась в бесконечном движении взад и вперед по улице, выпуская огромные клубы дыма из новеньких трубок. К вечеру Эмори понял, что теперь новоприбывшие принимают его за ученика старшего класса, и добросовестно старался выглядеть одновременно приятно пресыщенным и небрежно критичным, что было настолько близко, насколько он мог проанализировать преобладающее выражение лица.

В пять часов ему захотелось услышать собственный голос, поэтому он вернулся к себе домой, чтобы посмотреть, не приехал ли кто-нибудь еще. Поднявшись по шаткой лестнице, он покорно осмотрел свою комнату, придя к выводу, что бесполезно пытаться украсить ее чем-либо более вдохновляющим, чем классные знамена и изображения тигров. Раздался стук в дверь.

- Войдите! - крикнул я.

В дверях появилось худощавое лицо с серыми глазами и насмешливой улыбкой.

- У тебя есть молоток?

“ Нет— извините. Может быть, у миссис Двенадцатый, или как там ее зовут, есть такой.

Незнакомец вошел в комнату.

- Вы заключенный этого приюта?

Эмори кивнул.

“Ужасный сарай из-за арендной платы, которую мы платим”.

Эмори вынужден был согласиться, что так оно и было.

“Я подумал о кампусе, ” сказал он, - но говорят, там так мало первокурсников, что они теряются. Приходится сидеть сложа руки и учиться, чтобы чем-нибудь заняться”.

Сероглазый мужчина решил представиться.

- Меня зовут Холидей.

- Меня зовут Блейн.

Они обменялись модным низким рукопожатием. Эмори ухмыльнулся.

“Где ты готовился?”

— Эндовер, где ты был?

“Сент-Реджис”.

“ О, неужели? У меня там был двоюродный брат.

Они подробно обсудили кузена, а затем Холидей объявил, что должен встретиться с братом за ужином в шесть.

- Пойдем, перекусишь с нами.

- Хорошо.

В Кенилуорте Эмори познакомился с Берном Холидеем — сероглазого звали Керри, — и во время аппетитной трапезы из жидкого супа и безвкусных овощей они разглядывали других первокурсников, которые сидели либо небольшими группами, выглядя очень неловко, либо большими группами, чувствуя себя как дома.

“Я слышал, в Палате общин все довольно плохо”, - сказал Эмори.

“ Это слухи. Но тебе все равно придется там поесть — или заплатить.

“Преступление!”

“Навязывание”!

“О, в Принстоне тебе приходится проглатывать все в первый год. Это как чертова подготовительная школа”.

Эмори согласился.

“Зато много бодрости духа”, - настаивал он. “Я бы и за миллион не поступил в Йель”.

-Я тоже.

- Ты куда-нибудь собрался? - спросил Эмори старшего брата.

— Только не я. Берн собирается пойти в “Принс” — "Дейли Принстонец", вы знаете.

- Да, я знаю.

- Ты куда-нибудь собираешься?

“ Почему же— да. Я собираюсь попробовать себя в футболе для новичков.

- Играть в “Сент-Реджис”?

- Немного, - уничижительно признал Эмори, - но я становлюсь чертовски худым.

- Ты не худая.

- Ну, прошлой осенью я был коренастым.

-О! -воскликнул

После ужина они отправились в кино, где Эмори был очарован бойкими комментариями человека, стоявшего перед ним, а также дикими воплями.

“Йохо!”

“О, милая,малышка, ты такая большая и сильная, но такая нежная!”

“В клинч!”

- О, Клинч!”

- Поцелуй ее, поцелуй леди, скорее!”

“О-о-о!”

Какая-то группа начала насвистывать “У моря”, и публика шумно подхватила ее. За этим последовала неразличимая песня, включавшая сильный топот, а затем бесконечную, бессвязную панихиду.


“О-х-х-х-х-х

Она работает на фабрике джема

И—это-может-быть-и-правильно

Но ты не сможешь-обмануть-меня

Потому что я ЧЕРТОВСКИ хорошо знаю

Чтобы она НЕ варила джем всю ночь!

О-х-х-х!”


Пока они проталкивались к выходу, бросая любопытные безразличные взгляды, Эмори решил, что ему нравятся фильмы, он хочет наслаждаться ими так, как наслаждались люди из высшего общества впереди, положив руки на спинки сидений, их комментарии были гэльскими и язвительными, их отношение представляло собой смесь критического остроумия и терпимого веселья.

“Хочешь пломбир — я имею в виду джиггер?” - спросила Керри.

-Конечно.

Они плотно поужинали, а затем, все еще прогуливаясь, вернулись к 12 часам.

“Чудесная ночь”.

“Это чудо”.

- Вы, мужчины, собираетесь распаковывать вещи?

“ Думаю, да. Давай, Берн.

Эмори решил немного посидеть на крыльце и пожелал им спокойной ночи.

Огромные гобелены деревьев потемнели, превратившись в призраков на последнем краю сумерек. Ранняя луна окрасила своды в бледно-голубой цвет, и, вплетаясь в ночь, в прозрачных лунных просветах и выныривая из них, зазвучала песня, песня с большим, чем просто намеком на грусть, бесконечно преходящая, бесконечно сожалеющая.

Он вспомнил, что выпускник девяностых рассказывал ему об одном из развлечений Бута Таркингтона: стоять перед рассветом посреди кампуса и петь тенором песни звездам, вызывая смешанные эмоции у сидящих студентов в зависимости от их настроения.

Теперь далеко за тенистой линией Университетской площади одетая в белое фаланга разорвала мрак, и марширующие фигуры в белых рубашках и брюках ритмично двигались по улице, сцепив руки и запрокинув головы:


“Возвращаюсь — возвращаюсь,

Возвращаюсь—в—Нас—сау-Холл,

Возвращаюсь—возвращаюсь—

В—Лучшее—Старое—Место—из—Всех.

Возвращаюсь —возвращаюсь,

Со всего—этого—земного—шара,

Мырасчистимдорогу,когдабудемвозвращаться

Возвращаюсь—в—Нас—сау-Холл!”


Эмори закрыл глаза, когда призрачная процессия приблизилась. Песня взлетела так высоко, что все выбыли, кроме теноров, которые победоносно пронесли мелодию мимо опасной точки и уступили ее фантастическому припеву. Затем Эмори открыл глаза, отчасти опасаясь, что это зрелище испортит великолепную иллюзию гармонии.

Он нетерпеливо вздохнул. Там во главе белого взвода маршировал Алленби, капитан футбольного клуба, стройный и дерзкий, как будто понимавший, что в этом году надежды колледжа возлагаются на него, что от его ста шестидесяти фунтов ждут, что он добьется победы, преодолев плотные синие и малиновые линии.

Зачарованный, Эмори наблюдал за каждой шеренгой сцепленных рук, когда они шли в ряд, за лицами, неясно видневшимися над рубашками поло, за голосами, сливавшимися в триумфальной песне, — а затем процессия прошла через тенистую арку Кэмпбелла, и голоса становились все тише по мере того, как она двигалась на восток через кампус.

Шли минуты, а Эмори сидел очень тихо. Он сожалел о правиле, запрещавшем первокурсникам находиться на улице после комендантского часа, потому что ему хотелось прогуляться по тенистым благоухающим улочкам, где Уизерспун, словно темная мать, размышляла о Виге и Клио, своих детях с Чердака, где черная готическая змея Литтла вилась к Кайлеру и Паттону, а те, в свою очередь, разгоняли тайну над безмятежным склоном, спускающимся к озеру.

Дневной Принстон медленно просачивался в его сознание — Вест и Реюньон, благоухающие шестидесятыми, Семьдесят девятый холл, кирпично-красный и высокомерный, Аппер и Лоуэр Пайн, аристократичные леди елизаветинской эпохи, не совсем довольные жизнью среди лавочников, и, в довершение всего, взбирающиеся с ясным голубым устремлением на великие мечтательные шпили Холдер и Кливленд тауэрс.

С самого начала он полюбил Принстон — его ленивую красоту, его наполовину осознанное значение, дикое веселье при лунном свете на тростниковых зарослях, красивые, преуспевающие толпы любителей крупной игры, а под этим - всю атмосферу борьбы, которая пронизывала его класс. С того дня, когда первокурсники в майках с дикими глазами сидели в спортзале и выбирали кого-то из класса школы Хилл, вице-президента знаменитости из Лоренсвилля, хоккейную звезду из Сент-Пола, вплоть до конца второго курса это никогда не прекращалось, эта бездыханная социальная система, это поклонение, редко называемое, никогда по-настоящему не признаваемое, пугающему “Большому человеку”.

Сначала это были школы, и Эмори, оставшись один в Сент-Реджисе, наблюдал, как толпы людей формируются, ширились и формировались снова; Сент-Полс, Хилл, Помфрет ели за определенными, молчаливо зарезервированными столиками в Общем зале, одевались в своих собственных уголках спортзала и бессознательно воздвигали вокруг себя барьер из чуть менее важных, но социально амбициозных людей, чтобы защитить их от дружелюбной, несколько озадаченной старшеклассницы. С того момента, как Эмори осознал это, он возненавидел социальные барьеры как искусственные различия, созданные сильными, чтобы поддержать своих слабых слуг и не пускать почти сильных.

Решив стать одним из богов класса, он явился на футбольную тренировку для новичков, но на второй неделе, играя на позиции четвертьзащитника, уже отмеченный по углам Princetonian, он достаточно серьезно вывихнул колено, чтобы выбыть до конца сезона. Это вынудило его удалиться и обдумать ситуацию.

Надпись“12 Univee” содержала дюжину разных вопросительных знаков. Там были трое или четверо неприметных и довольно испуганных мальчиков из Лоуренсвилля, двое диких парней-любителей из нью-йоркской частной школы (Керри Холидей окрестила их “пьяницами-плебеями”), еврейский юноша, тоже из Нью-Йорка, и, в качестве компенсации за Эмори, двое Холидеев, которые ему сразу понравились.

По слухам, Холидеи были близнецами, но на самом деле темноволосая, Керри, была на год старше своего белокурого брата Берна. Керри был высоким, с веселыми серыми глазами и неожиданной привлекательной улыбкой; он сразу же стал наставником в доме, жнецом слишком высоких ушей, цензором тщеславия, поставщиком редкого сатирического юмора. Эмори накрыл стол для их будущей дружбы, изложив все свои представления о том, что должен означать колледж и что он имел в виду. Керри, пока не склонная относиться ко всему серьезно, мягко пожурила его за проявленное в столь неподходящее время любопытство к тонкостям социальной системы, но он ей понравился, и она была одновременно заинтересована и позабавлена.

Берн, светловолосый, молчаливый и сосредоточенный, появлялся в доме лишь как деловитое привидение, тихо проскальзывая ночью и снова уходя рано утром, чтобы закончить свою работу в библиотеке - он выступал на Принстонскомконкурсе, яростно соревнуясь с сорока другими за желанное первое место. В декабре он заболел дифтерией, и кто-то другой выиграл конкурс, но, вернувшись в колледж в феврале, он бесстрашно снова отправился за призом. Знакомство Эмори с ним неизбежно ограничивалось трехминутными беседами, прогулками на лекции и с лекций, поэтому ему не удалось проникнуть в суть единственного всепоглощающего интереса Берна и выяснить, что за ним кроется.

Эмори был далек от удовлетворения. Он скучал по месту, которое завоевал в Сент-Реджисе, по тому, что его знали и им восхищались, но Принстон стимулировал его, и впереди было много событий, рассчитанных на то, чтобы пробудить в нем скрытого Макиавелли, если бы он только не вбил клин. Клубы высшего класса, относительно которых прошлым летом он выспросил у одного неохотного выпускника, возбудили его любопытство: "Айви", отстраненный и затаивший дыхание аристократ; "Коттедж", впечатляющая смесь блестящих авантюристов и хорошо одетых донжуанов; "Тайгер Инн", широкоплечий и атлетичный, оживленный честной разработкой стандартов начальной школы; "Шапочка и мантия", антиалкогольный, слегка религиозный и политически влиятельный; яркий колониальный стиль; "литературный квартал"; и дюжина других, разных по возрасту и положению.

Все, что выставляло младшеклассника в слишком ярком свете, помечалось убийственным клеймом “выбегать из игры”. Фильмы изобиловали едкими комментариями, но люди, которые их снимали, обычно исчерпывали их; разговоры о клубах исчерпывали их; отстаивание чего-либо очень решительного, например, вечеринок с выпивкой или трезвенничества, исчерпывало их; короче говоря, не допускалось выделяться лично, и влиятельный человек был человеком уклончивым, пока на выборах в клуб на втором курсе каждый из них не будет заперт в каком-нибудь мешке до конца своей карьеры в колледже.

Эмори обнаружил, что работа для литературного журнала Нассау ему ничего не даст, но членство в правлении Daily Princetonian принесет пользу любому. Его смутное желание сыграть бессмертную роль в Английской драматической ассоциации угасло, когда он обнаружил, что самые изобретательные умы и таланты были сосредоточены в клубе Triangle, организации музыкальной комедии, которая каждый год отправлялась в большое рождественское путешествие. Тем временем, чувствуя себя странно одиноким и беспокойным в Палате общин, с новыми желаниями и амбициями, бушующими в его голове, он пропустил первый семестр между завистью к успехам эмбрионов и недоуменным спором с Керри по поводу того, почему их сразу не приняли в элиту класса.

Много раз после полудня они бездельничали у окон 12-го университета и наблюдали, как класс проходит в Общую палату и обратно, отмечая спутников, уже присосавшихся к более заметным, наблюдая за одиноким человеком с его торопливой походкой и опущенным взглядом, завидуя счастливой безопасности больших школьных групп.

“Мы - чертов средний класс, вот кто!” - пожаловался он однажды Керри, растянувшись на диване и с задумчивой точностью поглощая семейство Фатима.

“Ну, почему бы и нет? Мы приехали в Принстон, чтобы почувствовать это по отношению к маленьким колледжам — быть более уверенными в себе, лучше одеваться, подстригаться ...”

“О, дело не в том, что я возражаю против блестящей кастовой системы”, - признался Эмори. “Мне нравится, когда сверху куча горячих кошечек, но, черт возьми, Керри, я должен быть одним из них”.

- Но сейчас, Эмори, ты всего лишь потный буржуа.

Эмори некоторое время лежал молча.

“ Я ненадолго, - сказал он наконец. - Но я ненавижу добиваться чего-либо, работая ради этого. Я покажу следы, разве ты не знаешь?”

“Почетные шрамы”. Керри внезапно вытянул шею, глядя на улицу. — Вон Лангедук, если хочешь посмотреть, как он выглядит, а Хамберд сразу за ним.

Эмори стремительно поднялся и направился к окну.

“О, ” сказал он, внимательно разглядывая этих достойных людей, “ Хамберд выглядит сногсшибательно, но этот Лангедук — он суровый тип, не так ли?" Я не доверяю этому сорту. Все необработанные бриллианты выглядят крупными”.

“Что ж, ” сказала Керри, когда всеобщее возбуждение улеглось, “ ты литературный гений. Решать тебе”.

“ Интересно, ” Эмори сделал паузу, — смогу ли я им быть. Честно говоря, иногда я так думаю. Это звучит как дьявольщина, и я бы не сказал этого никому, кроме тебя.

“Что ж— продолжай. Отрасти волосы и пиши стихи, как этот парень Д'Инвилье из ”Лит".

Эмори лениво потянулся к стопке журналов на столе.

- Читали его последние работы?

“Никогда не скучай по ним. Они редкость”.

Эмори просмотрел номер.

- Привет! - удивленно сказал он. - он первокурсник, не так ли?

-Ага.

“Только послушайте! Боже мой!


“Говорит служанка:

Черный бархат стелется складками в течение дня,

Белые свечи, заключенные в серебряные оправы,

Развевают свое тонкое пламя, как тени на ветру,

Пия, Помпия, подойдите... отойдите...


- Итак, что, черт возьми, это значит?

“Это сцена в кладовке”.


“Пальцы ее ног напряжены, как у аиста в полете;

Она лежит на своей кровати, на белых простынях,

Она прижала руки к своему гладкому бюсту, как святая,

Белла Куницца, выйди на свет!"


“Боже мой, Керри, что, черт возьми, все это значит? Клянусь, я его совсем не понимаю, а я сам литературная птица”.

“Это довольно сложно, ” сказала Керри, - только вы должны думать о катафалках и несвежем молоке, когда читаете это. Это не так круто, как некоторые из них ”.

Эмори бросил журнал на стол.

“Что ж, ” вздохнул он, “ я определенно на высоте. Я знаю, что я не обычный парень, но я ненавижу всех, кто таковым не является. Я не могу решить, развивать ли свой ум и стать великим драматургом или сунуть нос в Золотую сокровищницу и быть пройдохой из Принстона ”.

“ Зачем решать? ” предположила Керри. “ Лучше дрейфуй, как я. Я собираюсь прославиться на фраках Берна ”.

“Я не могу плыть по течению — я хочу быть заинтересованным. Я хочу дергать за ниточки, даже для кого-то другого, или быть председателем Princetonian, или президентом Triangle. Я хочу, чтобы мной восхищались, Керри.

- Ты слишком много думаешь о себе.

При этих словах Эмори выпрямился.

“Нет. Я тоже думаю о тебе. Мы должны выйти и пообщаться с классом прямо сейчас, когда так весело быть снобом. Я бы хотел, например, принести сардинку на выпускной в июне, но я бы не стал этого делать, если бы не мог быть чертовски вежливым — познакомить ее со всеми призовыми салонными змеями, капитаном футбольного клуба и тому подобными простыми вещами ”.

“Эмори, ” нетерпеливо сказала Керри, “ ты просто ходишь по кругу. Если хочешь выделиться, выйди и попробуй чего-нибудь добиться; если не получается, просто расслабься. Он зевнул. “Пойдем, дым рассеется. Мы спустимся вниз и посмотрим футбольную тренировку”.

Постепенно Эмори принял эту точку зрения, решил, что следующая осень положит начало его карьере, и с головой ушел в наблюдение за тем, как Керри радуется жизни в 12 Университете.

Они заправляли постель еврейского юноши лимонным пирогом; каждую ночь они тушили газ по всему дому, дуя в форсунку в комнате Эмори, к недоумению миссис Двенадцать и местный сантехник; они расставили вещи пьяниц—плебеев - картины, книги и мебель — в ванной, к замешательству пары, которая смутно обнаружила перестановку по возвращении с трентонской пирушки; они были безмерно разочарованы, когда пьяницы-плебеи решили воспринять это как шутку; они играли в red-dog и twenty-one and jackpot от обеда до рассвета, а по случаю дня рождения одного человека убедили его купить достаточно шампанского для веселого празднования. Поскольку даритель вечеринки оставался трезвым, Керри и Эмори случайно сбросили его с двух лестничных пролетов и всю следующую неделю звонили в лазарет со пристыженным лицом и раскаивающимся видом.

“Скажите, кто все эти женщины?” однажды спросила Керри, возмущаясь размером почты Эмори. “Я недавно смотрел на почтовые штемпели — Фармингтон, Доббс, Вестовер и Дана Холл — что за идея?”

Эмори ухмыльнулся.

“ Все из городов-побратимов. Он назвал их поименно. “Вот Мэрилин Де Витт — она хорошенькая, у нее есть собственная машина, и это чертовски удобно; вот Салли Уэзерби — она становится слишком толстой; вот Майра Сент—Клер, она давняя любовь, ее легко поцеловать, если тебе это нравится ...”

“Какой леской ты их бросаешь?” - спросила Керри. “Я перепробовал все, и ”безумные остряки" даже меня не боятся".

- Ты из тех “славных парней”, - предположил Эмори.

- В том-то и дело. Мама всегда чувствует, что девочка в безопасности, если она со мной. Честно говоря, это раздражает. Если я начинаю держать кого-то за руку, они смеются надо мной и позволяют мне это делать, как будто это не является частью их жизни. Как только я беру кого-то за руку, они как бы отсоединяют ее от всего остального ”.

“ Дуться, ” предложил Эмори. “Скажи им, что ты дикий, и пусть они тебя перевоспитают — иди домой в ярости — возвращайся через полчаса — напугай их”.

Керри покачал головой.

“Никаких шансов. В прошлом году я написала девочке из Сент-Тимоти по-настоящему любящее письмо. В одном месте я растерялась и сказала: ‘Боже мой, как я тебя люблю!’ Она взяла маникюрные ножницы, вырезала ‘Боже мой" и показала остальную часть письма всей школе. Вообще не работает. Я просто ”старая добрая Керри" и вся такая чушь ".

Эмори улыбнулся и попытался представить себя “добрым стариной Эмори”. У него ничего не вышло.

В феврале шел снег с дождем, циклоническая середина первого курса прошла, и жизнь в 12 университете продолжалась интересной, если не сказать целенаправленной. Раз в день Эмори лакомился клубным сэндвичем, кукурузными хлопьями и картофельным жульеном в "Джо”, обычно в сопровождении Керри или Алека Коннеджей. Последний был тихим, довольно отчужденным пройдохой из Хотчкисса, который жил по соседству и разделял такое же вынужденное одиночество, как и Эмори, из-за того, что весь его класс учился в Йеле. “У Джо” был неэстетичный и слегка антисанитарный вид, но там можно было открыть неограниченный счет - удобство, которое Эмори оценил по достоинству. Его отец экспериментировал с акциями горнодобывающей промышленности, и, как следствие, его пособие, хотя и было щедрым, оказалось совсем не таким, как он ожидал.

“У Джо” было дополнительное преимущество - уединение от любопытных глаз представителей высшего общества, поэтому каждый день в четыре часа дня Эмори в сопровождении друга или книги поднимался наверх, чтобы поэкспериментировать со своим пищеварением. Однажды в марте, обнаружив, что все столики заняты, он скользнул на стул напротив первокурсника, который сосредоточенно склонился над книгой за последним столиком. Они коротко кивнули. Двадцать минут Эмори сидел, поедая булочки с беконом и читая “Миссис Профессия Уоррена” (он совершенно случайно обнаружил Шоу, просматривая его в библиотеке в середине учебного года); другой первокурсник, также увлеченный своей книгой, тем временем расправился с тремя порциями молочного шоколада с солодом.

Мало-помалу взгляд Эмори с любопытством скользнул к книге его товарища по ланчу. Он написал имя и название вверх ногами — “Марпесса” Стивена Филлипса. Для него это ничего не значило, его метрическое образование ограничивалось такой воскресной классикой, как “Пойдем в сад, Мод”, и теми отрывками из Шекспира и Мильтона, которые ему недавно навязали.

Обратившись к своему визави, он на мгновение изобразил интерес к своей книге, а затем как бы невольно воскликнул вслух:

“Ha! Отличная штука!”

Другой первокурсник поднял глаза, и Эмори изобразил искусственное смущение.

“ Ты имеешь в виду свои булочки с беконом? Его надтреснутый, добрый голос хорошо сочетался с большими очками и производимым им впечатлением глубокой проницательности.

“Нет”, - ответил Эмори. “Я имел в виду Бернарда Шоу”. Он перевернул книгу, поясняя.

“Я никогда не читал никакого Шоу. Я всегда хотел. - Мальчик помолчал, а затем продолжил: - Ты когда-нибудь читал Стивена Филлипса или тебе нравятся стихи?

“Да, действительно”, - с готовностью подтвердил Эмори. “Хотя я никогда особо не читал Филлипса”. (Он никогда не слышал ни о каком Филлипсе, кроме покойного Дэвида Грэма.)

- По-моему, это довольно справедливо. Конечно, он викторианец. Они затеяли дискуссию о поэзии, в ходе которой представились друг другу, и спутником Эмори оказался не кто иной, как “тот ужасный высоколобый Томас Парк Д'Инвилье”, который подписал страстные любовные стихи в Литт. Ему было, наверное, лет девятнадцать, у него были сутулые плечи, бледно-голубые глаза и, насколько Эмори мог судить по его внешнему виду, он не имел особого представления о социальной конкуренции и подобных явлениях, вызывающих всепоглощающий интерес. И все же он любил книги, и, казалось, прошла целая вечность с тех пор, как Эмори встретил кого-то, кто любил их; если бы только толпа из "Сент-Пола" за соседним столиком тоже не приняла его за птицу, он получил бы огромное удовольствие от встречи. Они, казалось, ничего не замечали, поэтому он позволил себе расслабиться, дюжинами обсуждал книги — книги, которые он прочитал, о которых читал, книги, о которых никогда не слышал, перечисляя названия с легкостью клерка в "Брентано". Д'Инвилье был частично захвачен врасплох и полностью восхищен. По своему добродушию он почти решил, что Принстон - это наполовину смертоносный филистер, наполовину смертоносный скряга, и найти человека, который мог упоминать Китса, не заикаясь, и при этом явно умывал руки, было настоящим удовольствием.

“ Ты когда-нибудь читал Оскара Уайльда? - спросил он.

“ Нет. Кто это написал?

— Это мужчина, разве ты не знаешь?

“ О, конечно. В памяти Эмори что-то дрогнуло. - Разве комическая опера “Терпение” не была написана о нем?

“ Да, это тот самый парень. Я только что закончил его книгу "Портрет Дориана Грея" и, конечно, хотел бы, чтобы вы ее прочли. Тебе бы понравилось. Если хочешь, можешь одолжить.

— Ну, мне бы это очень понравилось, спасибо.

“ Не хочешь подняться в комнату? У меня есть еще несколько книг.

Эмори поколебался, взглянул на группу "Святого Павла" — одной из них была великолепная, изысканная Хамберд — и прикинул, насколько важным было бы появление этого друга. Он так и не дошел до того, чтобы создавать их и избавляться от них — он был недостаточно усерден для этого, — поэтому он сравнил несомненную привлекательность и ценность Томаса Парка Д'Инвилье с угрозой холодных глаз за очками в черепаховой оправе, которые, как ему показалось, свирепо смотрели из-за соседнего столика.

- Да, я пойду.

Так он нашел “Дориана Грея", “Мистическую и мрачную Долорес” и “Прекрасную даму без милосердия"; целый месяц ничем другим не увлекался. Мир стал бледным и интересным, и он изо всех сил старался взглянуть на Принстон пресыщенными глазами Оскара Уайльда и Суинберна — или ”Фингала О'Флаэрти“ и "Алджернона Чарльза”, как он называл их в шутку. Он запоем читал каждый вечер — Шоу, Честертона, Барри, Пинеро, Йейтса, Синджа, Эрнеста Доусона, Артура Саймонса, Китса, Зудермана, Роберта Хью Бенсона, "Савойские оперы" — просто разнородную смесь, потому что внезапно обнаружил, что годами ничего не читал.

Том Д'Инвилье поначалу стал скорее поводом, чем другом. Эмори виделся с ним примерно раз в неделю, и вместе они позолотили потолок в комнате Тома и украсили стены искусственными гобеленами, купленными на аукционе, высокими подсвечниками и фигурными занавесками. Эмори нравился он за то, что был умен и литературен, без изнеженности или жеманства. На самом деле, Эмори больше всего напыщался и мучительно пытался превратить каждое замечание в эпиграмму, что, если довольствоваться мнимыми эпиграммами, намного сложнее. Университет 12 был удивлен. Керри читала “Дориана Грея” и изображала лорда Генри, повсюду следуя за Эмори, обращаясь к нему “Дориан” и притворяясь, что поощряет в нем порочные фантазии и ослабленную склонность к скуке. Когда он принес это в Общую палату, к изумлению остальных за столом, Эмори страшно смутился и после этого отпускал эпиграммы только перед Д'Инвилье или удобным зеркалом.

Однажды Том и Эмори попробовали декламировать свои собственные стихи и стихи лорда Дансени под музыку графофона Керри.

“ Пойте! ” крикнул Том. “ Не декламируйте! Пойте!”

Выступавший Эмори выглядел раздраженным и заявил, что ему нужна пластинка с меньшим количеством фортепиано. После этого Керри покатилась по полу от сдавленного смеха.

“Поставьте ’Сердечки и цветы”!" - взвыл он. “О, мой Господь, я собираюсь разыграть котенка”.

“ Выключите этот чертов графофон! - закричал Эмори, сильно покраснев. - Я не собираюсь устраивать выставку.

Тем временем Эмори деликатно продолжал пытаться пробудить в Д'Инвилье представление о социальной системе, поскольку знал, что этот поэт на самом деле более традиционен, чем он, и ему нужны всего лишь напудренные волосы, меньший круг общения и более темная коричневая шляпа, чтобы стать вполне обычным человеком. Но литургия воротничков и темных галстуков Livingstone не понравилась невнимательным слушателям; на самом деле Д'Инвилье слегка возмущали его усилия; поэтому Эмори ограничился звонками раз в неделю и время от времени приводил его в 12-й университет. Это вызвало легкое хихиканье среди других первокурсников, которые называли их “Доктор Джонсон и Босуэлл”.

Алеку Коннеджу, еще одному частому посетителю, он в некотором смысле нравился, но он боялся его как высоколобого. Керри, которая сквозь его поэтическую скороговорку проникала в твердые, почти респектабельные глубины души, была безмерно удивлена и заставляла его часами декламировать стихи, пока он лежал с закрытыми глазами на диване Эмори и слушал:


“Во сне или наяву? для ее шеи

Поцелованная слишком близко, все еще носит фиолетовое пятнышко

В котором болезненная кровь колеблется и выходит наружу;

Мягкая и слегка ужаленная — на крапинку светлее...”


“Это хорошо”, - мягко говорила Керри. “Это доставляет удовольствие старшему Холидею. Я думаю, это великий поэт”. Том, обрадованный аудиторией, читал “Стихи и баллады” до тех пор, пока Керри и Эмори не выучили их почти так же хорошо, как он.

Эмори начал писать стихи весенними вечерами в садах больших поместий близ Принстона, в то время как лебеди создавали эффектную атмосферу в искусственных бассейнах, а медленные облака гармонично плыли над ивами. Май наступил слишком рано, и, внезапно не выдержав стен, он часами бродил по кампусу при свете звезд и под дождем.

ВЛАЖНАЯ СИМВОЛИЧЕСКАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ

Опустился ночной туман. Оно исходило от луны, собиралось вокруг шпилей и башен, а затем опускалось под ними, так что спящие вершины все еще возвышенно устремлялись к небу. Фигуры, которые усеивали день, как муравьи, теперь сновали, как призрачные призраки, то появляясь, то исчезая с переднего плана. Готические залы и галереи были бесконечно более таинственными, когда внезапно вырисовывались из темноты, очерченные мириадами слабых квадратов желтого света. Неизвестно откуда донесшийся колокол пробил четверть часа, и Эмори, остановившись у солнечных часов, растянулся во весь рост на влажной траве. Прохлада омыла его глаза и замедлила бег времени — времени, которое так коварно подкрадывалось ленивыми апрельскими вечерами и казалось таким неосязаемым в долгих весенних сумерках. Вечер за вечером над кампусом в меланхолической красоте разносилось пение выпускников, и сквозь скорлупу его студенческого сознания пробилась глубокая и благоговейная преданность серым стенам, готическим пикам и всему, что они символизировали, как склады мертвых эпох.

Башня, которая в поле зрения его окна устремлялась ввысь, превращаясь в шпиль, стремящийся все выше, пока его самый верхний кончик не стал наполовину невидимым на фоне утреннего неба, дала ему первое представление о мимолетности и незначительности фигур кампуса, за исключением носителей апостольской преемственности. Ему нравилось сознавать, что готическая архитектура с ее восходящей тенденцией особенно подходит для университетов, и эта идея стала для него личной. Безмолвные зеленые просторы, тихие залы, в которых время от времени зажигался поздний свет в стиле схоластики, захватили его воображение, и непорочность шпиля стала символом этого восприятия.

“ Черт бы все это побрал, ” прошептал он вслух, смачивая влажные руки и проводя ими по волосам. “ В следующем году я работаю! И все же он знал, что там, где сейчас дух шпилей и башен делал его мечтательно покорным, тогда он внушит ему благоговейный трепет. Там, где сейчас он осознавал только свою собственную непоследовательность, усилие заставило бы его осознать собственное бессилие и недостаточность.

Колледж продолжал видеть сны — наяву. Он чувствовал нервное возбуждение, которое могло быть самим биением его медленного сердца. Это был ручей, куда он должен был бросить камень, слабая рябь которого исчезла бы почти сразу, как он покинул его руку. Пока что он ничего не отдавал, он ничего не брал.

Запоздавший первокурсник, громко шурша клеенчатым дождевиком, зашлепал по мягкой дорожке. Голос откуда-то произнес неизбежную формулу: “Высунь голову!” - из-под невидимого окна. Сотни негромких звуков течения, плывущего под покровом тумана, наконец проникли в его сознание.

- О, Боже!” внезапно воскликнул он и вздрогнул, услышав в тишине свой голос. Дождь продолжал накрапывать. Еще минуту он лежал не шевелясь, стиснув руки. Затем вскочил на ноги и осторожно похлопал себя по одежде.

- Я чертовски промок! - громко сказал он солнечнымчасам.

ИСТОРИЧЕСКИЙ

Война началась летом, когда он поступил на первый курс. Помимо спортивного интереса к немецкому рывку на Париж, все это дело не смогло ни взволновать, ни заинтересовать его. Учитывая его отношение к забавной мелодраме, он надеялся, что она будет долгой и кровавой. Если бы это не продолжалось, он чувствовал бы себя разгневанным обладателем билета на призовой бой, где главные герои отказались вмешиваться.

Это была его полная реакция.


“ХА-ХА, ГОРТЕНЗИЯ!”


- Ладно, пони!”

“Встряхнись!”

“Эй, пони, как насчет того, чтобы прекратить эту дерьмовую игру и покачать бедрами?”

- Эй, пони!”

Тренер беспомощно кипел от злости, президент клуба "Треугольник", сердитый от беспокойства, колебался между яростными вспышками авторитета и приступами темпераментной апатии, когда он сидел без духа и удивлялся, как, черт возьми, шоу вообще сможет отправиться в турне к Рождеству.

“Хорошо. Мы возьмем пиратскую песню”.

Пони в последний раз затянулись сигаретами и опустились на свои места; исполнительница главной роли выбежала на передний план, превратив его руки и ноги в атмосферное фаршированное блюдо; и пока тренер хлопал в ладоши, топал, постукивал и да-да-да, они исполнили танец.

Клуб "Треугольник" был огромным, бурлящим муравейником. Каждый год он давал музыкальную комедию, путешествуя с актерским составом, хором, оркестром и декорациями на протяжении всех рождественских каникул. Пьеса и музыка были работой студентов, а сам клуб был самым влиятельным из учреждений, каждый год за него боролись более трехсот человек.

Эмори, после легкой победы в первом Принстонском конкурсе второкурсников, занял вакантное место в актерском составе на роль Кипящего масла, пиратского лейтенанта. Каждую ночь в течение последней недели они репетировали “Ха-ха, Гортензия!” в Казино с двух часов дня до восьми утра, подкрепляясь темным и крепким кофе, а в перерыве между лекциями спали. Редкое зрелище - Казино. Большой, похожий на сарай зрительный зал, усеянный мальчиками в обличье девочек, мальчиками в обличье пиратов, мальчиками в обличье младенцев; декорации в процессе яростной настройки; прожекторщик репетирует, бросая странные лучи в сердитые глаза; над всем этим постоянная настройка оркестра или веселый тамп-тамп треугольной мелодии. Парень, который пишет тексты, стоит в углу, покусывая карандаш, и у него есть двадцать минут, чтобы подумать о вызове на бис; бизнес-менеджер спорит с секретаршей о том, сколько денег можно потратить на “эти чертовы костюмы доярки”; старый выпускник, президент в девяносто восьмом, сидит на ящике и думает, насколько проще было в его времена.

Как вообще вышло шоу "Треугольник", было загадкой, но в любом случае это была буйная загадка, независимо от того, достаточно ли кто-то служил, чтобы носить маленький золотой треугольник на цепочке от часов. “Ха-ха, Гортензия!” было написано более шести раз, и в нем были указаны имена девяти участников программы. Все шоу Triangle начинались с того, что были “чем—то другим - не просто обычной музыкальной комедией”, но когда несколько авторов, президент, тренер и факультетский комитет закончили с этим, осталось только старое надежное шоу Triangle со старыми надежными шутками и звездным комиком, которого исключили, или заболел, или что-то в этом роде прямо перед поездкой, и темноволосым мужчиной в балетке на пони, который “абсолютно не бреется дважды в день, черт возьми!”

В “Ха-ха Гортензии” было одно блестящее место! По принстонской традиции, всякий раз, когда выпускник Йельского университета, являющийся членом широко разрекламированного “Черепа и костей”, слышит упоминание священного имени, он должен покинуть комнату. Также существует традиция, согласно которой участники неизменно добиваются успеха в дальнейшей жизни, накапливая состояния, голоса, купоны или что бы они ни выбрали для накопления. Поэтому на каждом представлении “Ха-ха Гортензия!” полдюжины мест удерживались от продажи и занимались шестью самыми наихудшими бродягами, которых можно было нанять на улицах, дополнительно подкрашенных гримером Triangle. В тот момент в шоу, когдаГоловорез, Главарь пиратов, указал на свой черный флаг и сказал: “Я выпускник Йеля — обратите внимание на мой Череп и кости!” — в этот самый момент шестерым бродягам было приказано встать на виду у всех и покинуть театр с выражением глубокой меланхолии и оскорбленного достоинства. Утверждалось, хотя и не было доказано, что однажды нанятые Элис были раздуты одной из настоящих вещей.

Они провели каникулы в самом модном из восьми городов. Больше всего Эмори нравились Луисвилл и Мемфис: они знали, как встретить незнакомцев, подавали необыкновенный пунш и щеголяли поразительным набором женской красоты. Чикаго он одобрил за определенный задор, который выходил за рамки его громкого акцента — однако это был йельский город, и поскольку через неделю ожидался Йельский хоровой клуб, "Треугольник" получил лишь разделенное почтение. В Балтиморе Принстон чувствовал себя как дома, и все влюбились друг в друга. На протяжении всего спектакля употреблялось достаточное количество крепкой воды; один актер неизменно выходил на сцену в сильном возбуждении, утверждая, что этого требует его особая интерпретация роли. Частных вагонов было три; однако никто не спал, кроме как в третьем вагоне, который назывался “вагоном для животных” и куда загоняли духовых музыкантов оркестра в очках. Все происходило в такой спешке, что скучать было некогда, но когда они прибыли в Филадельфию, каникулы почти закончились, и было приятно вырваться из тяжелой атмосферы цветов и грима, и пони сняли корсеты с болями в животе и вздохами облегчения.

Когда пришло время расформирования, Эмори поспешил в Миннеаполис, поскольку двоюродная сестра Салли Уэзерби, Изабель Борже, собиралась провести зиму в Миннеаполисе, пока ее родители уедут за границу. Он помнил Изабель только маленькой девочкой, с которой иногда играл, когда впервые приехал в Миннеаполис. Она уехала жить в Балтимор, но с тех пор у нее появилось прошлое.

Эмори шел полным ходом, уверенный, нервный и ликующий. Поспешить обратно в Миннеаполис, чтобы повидать девушку, которую он знал в детстве, казалось интересным и романтичным занятием, поэтому без угрызений совести он телеграфировал матери, чтобы она не ждала его ... сел в поезд и думал о себе тридцать шесть часов.


“ЛАСКИ”


Во время поездки в Triangle Эмори постоянно соприкасался с этим великим современным американским феноменом - “вечеринкой петтинга”.

Ни одна из викторианских матерей — а большинство матерей были викторианками - понятия не имела, как небрежно привыкли целоваться их дочери. “Служанкитакие”, - говорит миссис Хьюстон-Кармелит своей популярной дочери. “Сначала их целуют, а потом делают предложение”.

Но Популярная Дочь обручается каждые шесть месяцев между шестнадцатью и двадцатью двумя годами, когда она договаривается о браке с молодым Хэмбеллом из "Кэмбелл и Хэмбелл", который глупо считает себя ее первой любовью, а в перерывах между помолвками Полиция (ее выбирают по системе отбора на танцах, которая способствует выживанию сильнейших) устраивает другие сентиментальные прощальные поцелуи при лунном свете, или при свете камина, или в кромешной тьме.

Эмори видел, как девушки делали вещи, которые даже на его памяти были бы невозможны: ели в три часа дня, ужинали после танцев в невозможных кафе, говорили обо всех сторонах жизни наполовину серьезно, наполовину насмешливо, но с затаенным возбуждением, которое, по мнению Эмори, означало настоящее моральное падение. Но он никогда не осознавал, насколько широко это распространилось, пока не увидел города между Нью-Йорком и Чикаго как одну огромную детскую интригу.

Послеобеденное время в "Плазе", снаружи сгущаются зимние сумерки, а внизу доносятся слабые звуки барабанов.… они расхаживают с важным видом и волнуются в вестибюле, заказывая очередной коктейль, тщательно одетые и ожидающие. Затем вращающиеся дверцы поворачиваются, и внутрь просовываются три свертка меха. Потом театр; потом столик в "Полуночных забавах" — конечно, мама будет там, но она послужит только для того, чтобы сделать все более таинственным и блестящим, пока она сидит в одиночестве за пустым столом и думает, что такие развлечения, как это, и вполовину не так плохи, как их изображают, только довольно утомительны. Но полицейский снова влюбился… это было странно, не так ли? — что, хотя в такси оставалось так много места, полицейскому и парню из Уильямса почему-то не хватило места, и им пришлось ехать в отдельной машине. Странно! Разве вы не заметили, как покраснела полицейский, когда она опоздала всего на семь минут? Но полицейскому “все сходит с рук”.

"Красавица” превратилась в “кокетку”, "кокетка” превратилась в "крошку-вамп”. У “красавицы” было пять или шесть посетителей каждый день. Если у полицейского по какой-то странной случайности их двое, тому, у кого с ней нет свидания, становится довольно неудобно. В перерывах между танцами “красавицу” окружала дюжина мужчин. Попробуй найти полицейского между танцами, просто попробуй найти ее.

Та же самая девушка... Погруженная в атмосферу музыки джунглей и подвергающая сомнению моральные устои. Эмори находил довольно увлекательной мысль о том, что любую популярную девушку, которую он встретит до восьми, он, вполне возможно, поцелует до двенадцати.

“С какой стати мы здесь? - спросил я. - спросил он девушку с зелеными гребнями однажды вечером, когда они сидели в чьем-то лимузине возле Загородного клуба в Луисвилле.

“Я не знаю. Я просто полон дьявола”.

“Давай будем откровенны — мы больше никогда не увидимся. Я хотел прийти сюда с тобой, потому что думал, что ты самая красивая девушка в округе. Тебе действительно все равно, увидишь ли ты меня когда-нибудь снова, не так ли?

“Нет— но это твоя фраза для каждой девушки? Что я сделала, чтобы заслужить это?”

“ И ты не почувствовал усталости от танцев, не захотел сигарету или что-нибудь из того, что ты сказал? Ты просто хотел быть...

- О, давайте войдем, - перебила она, - если вы хотите проанализировать. Давай не будем говорить об этом”.

Когда трикотажные изделия ручной вязки без рукавов стали стильными, Эмори в порыве вдохновения назвала их “ласкающими рубашками”. Это имя путешествовало от побережья к побережью на устах салонных змей и полицейских.

ОПИСАТЕЛЬНЫЙ

Сейчас Эмори было восемнадцать лет, он был ростом чуть меньше шести футов и исключительно, но не традиционно красив. У него было довольно молодое лицо, простодушие которого портили проницательные зеленые глаза, окаймленные длинными темными ресницами. Ему почему-то недоставало того сильного животного магнетизма, который так часто сопровождает красоту мужчин или женщин; его личность казалась скорее ментальной, и не в его власти было включать и выключать ее, как водопроводный кран. Но люди никогда не забывали его лица.

ISABELLE

Она остановилась наверху лестницы. Ощущения, которые испытывали прыгуны с трамплина, ведущие леди на премьерах и коренастые, крепкие молодые люди в день Большой игры, переполняли ее. Ей следовало бы снизойти до грохота барабанов или диссонирующей смеси тем из “Таис“ и ”Кармен". Она никогда так не интересовалась своей внешностью, никогда не была ею так довольна. Ей было шестнадцать лет всего шесть месяцев назад.

- Изабель! - позвала ее кузина Салли с порога гардеробной.

“ Я готова. Она почувствовала легкий комок нервозности в горле.

- Мне пришлось послать домой за другой парой тапочек. Это займет всего минуту.

Изабель направилась в раздевалку, чтобы в последний раз взглянуть в зеркало, но что-то заставило ее постоять там и посмотреть вниз на широкую лестницу клуба "Миннехаха". Они соблазнительно изгибались, и она смогла мельком увидеть две пары мужских ног в холле внизу. Обутые в черные форменные туфли-лодочки, они не выдавали никакой личности, но она с нетерпением подумала, не принадлежала ли одна пара Эмори Блейну. Этот молодой человек, с которым она еще не встречалась, тем не менее отнял у нее значительную часть дня - в первый день ее приезда. Возвращаясь на машине со станции, Салли вызвалась сама, под градом вопросов, комментариев, откровений и преувеличений:

- Ты, конечно, помнишь Эмори Блейна. Что ж, он просто без ума от того, что снова тебя видит. Он задержался в колледже на день и приезжает вечером. Он так много слышал о тебе — говорит, что помнит твои глаза.

Это понравилось Изабель. Это поставило их в равные условия, хотя она была вполне способна ставить свои собственные романы, с предварительной рекламой или без нее. Но вслед за радостным трепетом предвкушения пришло неприятное ощущение, которое заставило ее спросить:

“ Что вы имеете в виду, говоря, что он слышал обо мне? Что именно?

Салли улыбнулась. Она чувствовала себя скорее в роли шоумена рядом со своим более экзотическим кузеном.

— Он знает, что ты... тебя считают красивой и все такое... — Она сделала паузу. — И я думаю, он знает, что тебя целовали.

При этих словах маленький кулачок Изабель внезапно сжался под меховым халатом. Она привыкла, что ее отчаянное прошлое преследовало ее подобным образом, и это никогда не переставало вызывать в ней то же чувство негодования; и все же — в чужом городе это была выгодная репутация. Она была “Скоростной”, не так ли? Что ж, пусть они узнают.

Из окна Изабель смотрела, как морозным утром мимо скользит снег. Здесь было намного холоднее, чем в Балтиморе; она этого не помнила; стекло боковой двери покрылось льдом, окна по углам были покрыты снегом. Ее разум все еще вертелся вокруг одной темы. Он одевался как тот мальчик, который спокойно шел по оживленной деловой улице, в мокасинах и зимнем карнавальном костюме? Как это похоже на Вестерн! Конечно, он был не таким: он учился в Принстоне, был второкурсником или что-то в этом роде. На самом деле она не имела о нем четкого представления. На старинном снимке, который она сохранила в старой книжке "кодак", ее поразили большие глаза (до которых он, вероятно, уже вырос). Однако в прошлом месяце, когда было принято решение о ее зимнем визите к Салли, он приобрел черты достойного противника. Дети, самые проницательные из свах, быстро разрабатывают планы своих кампаний, и Салли сыграла умную сонату, соответствующую вспыльчивому темпераменту Изабель. Какое-то время Изабель была способна на очень сильные, хотя и очень мимолетные эмоции....

Они подъехали к просторному белокаменному зданию, стоящему в стороне от заснеженной улицы. Миссис Уэзерби тепло поприветствовала ее, и из углов, где они вежливо прятались, были выведены ее младшие кузины. Изабель встретила их тактично. В своих лучших проявлениях она сближала всех, с кем вступала в контакт, — за исключением девочек постарше и некоторых женщин. Все впечатления, которые она производила, были осознанными. С Полдюжины девушек, с которыми она возобновила знакомство в то утро, были весьма впечатлены как ее непосредственным характером, так и ее репутацией. Эмори Блейн был открытой темой. Очевидно, немного легкомысленный, не популярный и не непопулярный — у каждой девушки там, казалось, был с ним роман в то или иное время, но никто не поделился никакой действительно полезной информацией. Он собирался влюбиться в нее .... Салли опубликовала эту информацию своей молодой компании, и они переправили ее обратно Салли, как только увидели Изабель. Изабель втайне решила, что при необходимости заставит себя полюбить его — она обязана сделать это ради Салли. Предположим, она была ужасно разочарована. Салли нарисовала его в таких ярких красках — он был хорош собой, “в некотором роде выделялся, когда хотел быть”, имел характер и был должным образом непостоянен. Фактически, он суммировал всю романтику, к которой ее побуждали возраст и окружение. Ей стало интересно, не его ли это танцевальные туфли, которые неуверенно прошлись фокстротом по мягкому ковру внизу.

Все впечатления и, по сути, все идеи были для Изабель чрезвычайно пестрыми. У нее была та странная смесь социального и артистического темпераментов, которая часто встречается в двух классах - светских дамах и актрисах. Ее образование или, скорее, искушенность были позаимствованы у парней, которые пользовались ее благосклонностью; ее такт был инстинктивным, а ее способность к любовным интрижкам ограничивалась только количеством восприимчивых людей в пределах телефонной досягаемости. Флирт улыбалась своими большими черно-карими глазами и излучала сильный физический магнетизм.

Поэтому в тот вечер она ждала наверху лестницы, пока принесут тапочки. Как раз в тот момент, когда Изабель начала терять терпение, Салли вышла из гримерной, сияя своим обычным добродушием и приподнятым настроением, и они вместе спустились этажом ниже, в то время как блуждающий луч прожектора в голове Изабель высветил две мысли: она была рада, что сегодня у нее яркий румянец, и ей стало интересно, хорошо ли он танцует.

Внизу, в большом зале клуба, ее на мгновение окружили девушки, с которыми она познакомилась днем, затем она услышала голос Салли, повторяющий череду имен, и обнаружила, что кланяется секстету черно-белых, ужасно застывших, смутно знакомых фигур. Где-то фигурировало имя Блейн, но сначала она не могла вспомнить его. Последовал очень запутанный, очень детский момент неловких отступлений, и каждый обнаружил, что разговаривает с человеком, с которым ему меньше всего хотелось. Изабель маневрировала, усаживая себя и Фрогги Паркера, первокурсника Гарварда, с которым она когда-то играла в классики. Юмористический намек на прошлое был всем, что ей было нужно. То, что Изабель могла сделать в обществе с помощью одной идеи, было замечательным. Сначала она восторженно повторила это восторженным контральто с легким южным акцентом; затем она отложила это на расстоянии и улыбнулась своей чудесной улыбкой; затем она произнесла это в вариациях и сыграла с этим своего рода мысленную уловку, и все это в номинальной форме диалога. Фрогги был очарован и совершенно не осознавал, что это делается не для него, а ради зеленых глаз, которые блестели под блестящими, тщательно увлажненными волосами, немного слева от нее, потому что Изабель обнаружила Эмори. Как актриса, даже в самом разгаре своего осознанного магнетизма, Изабель производит глубокое впечатление на большинство людей в первом ряду, поэтому она оценила своего антагониста. Во-первых, у него были каштановые волосы, и по своему разочарованию она поняла, что ожидала увидеть его смуглым и стройным, как на рекламе подвязок ... В остальном - легкий румянец и прямой романтический профиль; эффект, подчеркнутый облегающим костюмом и шелковой рубашкой с оборками, из тех, что женщины до сих пор с удовольствием носят на мужчинах, но от которых мужчины только начинают уставать.

Во время этого осмотра Эмори спокойно наблюдал.

- Ты так не думаешь? - внезапно спросила она, поворачиваясь к нему с невинным взглядом.

Поднялся шум, и Салли направилась к их столику. Эмори протиснулся к Изабель и прошептал:

“ Ты мой партнер по ужину, ты же знаешь. Мы все созданы друг для друга.

Изабель ахнула — это было вполне в духе. Но на самом деле она чувствовала себя так, словно у звезды отняли хорошую речь и передали второстепенному персонажу .... Она не должна ни на йоту терять лидерство. Обеденный стол покатился со смеху из-за неразберихи с получением мест, а затем любопытные взгляды обратились на нее, сидевшую во главе стола. Ей это безмерно нравилось, а Фрогги Паркер был так поглощен дополнительным блеском ее румянца, что забыл отодвинуть стул Салли и впал в смутное замешательство. Эмори был с другой стороны, полный уверенности и тщеславия, он смотрел на нее с нескрываемым восхищением. Он начал прямо, как и Фрогги:

— Я много слышал о тебе с тех пор, как ты заплела косы...

—Разве это не было забавно сегодня днем?..

Оба замолчали. Изабель застенчиво повернулась к Эмори. Выражение ее лица всегда было достаточным ответом для любого, но она решила заговорить.

“Как — от кого?”

“ От всех - за все годы, что тебя не было. Она покраснела соответственно. Справа от нее Фрогги ужевышел из строя, хотя и не совсем осознавал этого.

“ Я расскажу тебе, что я помнил о тебе все эти годы, ” продолжил Эмори. Она слегка наклонилась к нему и скромно посмотрела на лежащий перед ней сельдерей. Фрогги вздохнул — он знал Эмори и ситуации, в которых тот, казалось, был рожден справляться. Он повернулся к Салли и спросил ее, собирается ли она пойти в школу в следующем году. Эмори открыл счет картечью.

“У меня есть прилагательное, которое вам как раз подходит”. Это было одно из его любимых начал — у него редко приходило на ум нужное слово, но оно провоцировало любопытство, и он всегда мог выдать что-нибудь комплиментарное, если попадал в трудное положение.

“ О—что? Лицо Изабель выражало восхищенное любопытство.

Эмори покачал головой.

- Я еще не очень хорошо тебя знаю.

— Ты расскажешь мне... после? - полушепотом спросила она.

Он кивнул.

- Мы посидим в стороне.

Изабель кивнула.

“ Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что у тебя острое зрение? - спросила она.

Эмори попытался придать им еще более острый вид. Ему показалось, хотя он и не был уверен, что ее нога только что коснулась его под столом. Но, возможно, это была всего лишь ножка стола. Было так трудно сказать. И все же это взволновало его. Он быстро прикинул, не возникнет ли каких-нибудь трудностей с охраной маленькой берлоги наверху.

МАЛЫШКИ В ЛЕСУ

Изабель и Эмори явно не были невинными и не отличались особой наглостью. Более того, статус любителя имел очень мало значения в игре, в которую они играли, игре, которая, по-видимому, станет ее основным занятием на долгие годы. Она начинала так же, как и он, с приятной внешности и легковозбудимого темперамента, а остальное было результатом доступных популярных романов и разговоров в гримерке, взятых из несколько более старого набора. В девять с половиной лет Изабель ходила неестественной походкой, и тогда ее глаза, широко раскрытые и сияющие, больше всего выдавали инженю. Эмори был обманут пропорционально меньше. Он подождал, пока маска упадет, но в то же время не поставил под сомнение ее право носить ее. На нее, со своей стороны, не произвел впечатления его наигранный вид пресыщенной утонченности. Она жила в более крупном городе и имела небольшое преимущество в радиусе действия. Но она приняла его позу — это была одна из дюжины маленьких условностей такого рода отношений. Он понимал, что сейчас получает эту особую услугу, потому что ее тренировали; он знал, что выступает всего лишь за лучшую игру в поле зрения, и что ему придется использовать свой шанс, прежде чем он потеряет свое преимущество. Поэтому они действовали с бесконечным коварством, которое привело бы в ужас ее родителей.

После ужина начались танцы... плавно. Гладко? — мальчики подкрадывались к Изабель через каждые несколько футов, а затем ссорились по углам со словами: “Ты могла бы позволить мне подойти ближе, чем на дюйм!” и “Ей это тоже не понравилось — она так и сказала мне, когда я подкрался в следующий раз”. Это была правда — она так и сказала каждому и на прощание пожала каждому руку, сказав: “Вы знаете, что ваши танцы украсили мой вечер”.

Но время шло, прошло два часа, и менее утонченные поклонники научились направлять свои псевдострастные взгляды на что-то другое, потому что в одиннадцать часов Изабель и Эмори сидели на диване в маленькой комнатке рядом с читальным залом наверху. Она сознавала, что они были красивой парой и, казалось, принадлежали этому уединению, в то время как внизу мерцали и щебетали огоньки поменьше.

Проходившие мимо мальчики с завистью заглядывали внутрь, а проходившие мимо девочки только смеялись, хмурились и становились внутренне мудрее.

Теперь они достигли вполне определенной стадии. Они обменялись отчетами о своих успехах с момента последней встречи, и она выслушала многое из того, что слышала раньше. Он был второкурсником, входил в правление Принстонского университета, надеялся стать председателем в выпускном классе. Он узнал, что некоторые из парней, с которыми она ходила в Балтимор, были “ужасно скоростными” и приходили на танцы в состоянии искусственного возбуждения; большинству из них было лет двадцать или около того, и они водили соблазнительные красные стутсы. Добрая половина, казалось, уже вылетела из различных школ и колледжей, но некоторые из них носили спортивные названия, которые заставляли его смотреть на нее с восхищением. На самом деле более близкое знакомство Изабель с университетами только начиналось. Она была знакома со многими молодыми людьми, которые считали ее “симпатичным ребенком, за которым стоит присматривать”. Но Изабель превратила эти имена в подобие веселой выдумки, которая ослепила бы венского дворянина. Такова сила молодого контральто на мягких диванах.

Он спросил ее, не считает ли она его тщеславным. Она сказала, что есть разница между тщеславием и уверенностью в себе. Она обожала уверенность в себе в мужчинах.

“ Фрогги твой хороший друг? - спросила она.

—Скорее...почему?

“Он бездельник”.

Эмори рассмеялся.

“Он танцует так, как будто девушка лежит у него на спине, а не в его объятиях”.

Она оценила это.

- Ты ужасно хорошо умеешь оценивать людей.

Эмори болезненно отрицала это. Однако он оценил нескольких человек. Затем они поговорили о руках.

“ У тебя ужасно красивые руки, ” сказала она. - Они выглядят так, словно ты играл на пианино. Правда?

Я уже говорил, что они достигли совершенно определенной стадии — нет, более того, очень критической стадии. Эмори задержался на день, чтобы повидаться с ней, и его поезд отходил в двенадцать восемнадцать той же ночью. Сундук и чемодан ждали его на вокзале; часы начинали тяжело висеть у него в кармане.

“ Изабель, - внезапно сказал он, “ я хочу тебе кое-что сказать. Они непринужденно болтали об “этом странном взгляде в ее глазах”, и по перемене в его поведении Изабель поняла, что за этим последует — на самом деле, ей было интересно, как скоро это произойдет. Эмори протянул руку над их головами и выключил электрический свет, так что они оказались в темноте, если не считать красного свечения, падавшего через дверь от ламп в читальном зале. Затем он начал:

“Я не знаю, понимаете ли вы то, что вы... что я собираюсь сказать. Господи, Изабель, это звучит как реплика, но это не так”.

- Я знаю, - тихо сказала Изабель.

“ Может быть, мы никогда больше не встретимся вот так - иногда мне чертовски не везет. Он стоял, откинувшись на другой подлокотник кресла, но она отчетливо видела его глаза в темноте.

“ Ты еще встретишься со мной, глупышка. На последнем слове было сделано едва заметное ударение, так что оно превратилось почти в ласковое обращение. Он продолжил немного хрипловато:

“Я влюблялся во многих людей — в девочек — и, думаю, ты тоже ... в смысле, в мальчиков, но, честно говоря, ты...” Он внезапно замолчал и наклонился вперед, подперев подбородок руками: “О, что толку — ты пойдешь своим путем, а я, полагаю, пойду своим”.

На мгновение воцаряется тишина. Изабелла была совершенно взволнована; она скрутила свой носовой платок в тугой комок и при слабом свете, падавшем на нее, намеренно уронила его на пол. Их руки на мгновение соприкоснулись, но никто из них не произнес ни слова. Молчание становилось все более частым и более восхитительным. Снаружи подошла еще одна заблудшая пара и экспериментировала на пианино в соседней комнате. После обычного вступления “chopsticks” один из них начал “Babes in the Woods”, и легкий тенор донес слова до зала:


“Дай мне свою руку

Я пойму

Мы отправляемся в страну снов.


Изабель тихонько напевала ее и задрожала, почувствовав, как рука Эмори накрыла ее ладонь.

“ Изабель, ” прошептал он. - Ты знаешь, что я без ума от тебя. Тебе на меня наплевать.

-Да.

— Насколько тебя это волнует - тебе кто-нибудь нравится больше?

- Нет. - Он едва расслышал ее, хотя наклонился так близко, что почувствовал ее дыхание на своей щеке.

— Изабель, я возвращаюсь в колледж на шесть долгих месяцев, и почему бы нам не ... Если бы у меня была хоть одна вещь на память о тебе...

“ Закрой дверь.... Ее голос только что дрогнул так, что он почти засомневался, говорила ли она вообще. Когда он тихо закрыл дверь, музыка, казалось, доносилась прямо снаружи.

“Лунный свет ярок,

Поцелуй меня на ночь.

Какая чудесная песня, подумала она, — сегодня вечером все было чудесно, особенно эта романтическая сцена в гостиной, когда они держатся за руки, а неизбежное маячит очаровательно близко. Будущая перспектива ее жизни казалась бесконечной чередой сцен, подобных этой: при лунном и бледном свете звезд, на задних сиденьях теплых лимузинов и в низких уютных родстерах, остановленных под навесом деревьев — только мальчик мог измениться, а этот был таким милым. Он нежно взял ее за руку. Резким движением он повернул ее и, поднеся к губам, поцеловал ладонь.

“Isabelle!” Его шепот слился с музыкой, и они, казалось, стали ближе друг к другу. Ее дыхание участилось. “ Можно мне поцеловать тебя, Изабель— Изабель? Губы ее приоткрылись, она повернула к нему голову в темноте. Внезапно до них донесся гул голосов, звук бегущих шагов. Быстро, как молния, Эмори протянула руку и включила свет, и когда дверь открылась и трое мальчиков, среди которых был разгневанный и жаждущий танцев Фрогги, ворвались внутрь, он листал журналы на столе, в то время как она сидела неподвижно, безмятежная и невозмутимая, и даже приветствовала их приветливой улыбкой. Но ее сердце бешено колотилось, и она чувствовала себя так, словно ее чего-то лишили.

Очевидно, все было кончено. Раздался шум приглашений на танец, они обменялись взглядами — с его стороны с отчаянием, с ее - с сожалением, а затем вечер продолжился, с успокоенными кавалерами и вечным вмешательством.

Без четверти двенадцать Эмори серьезно пожал ей руку посреди небольшой толпы, собравшейся пожелать ему счастливого пути. На мгновение он потерял самообладание, и она почувствовала себя немного сбитой с толку, когда насмешливый голос скрытого остроумия воскликнул:

- Выведи ее на улицу, Эмори! - крикнул я. Взяв ее за руку, он слегка сжал ее, и она пожала в ответ, как пожала двадцать рук в тот вечер — вот и все.

В два часа дня, вернувшись к Уэзерби, Салли спросила ее, провели ли они с Эмори “время” в кабинете. Изабель тихо повернулась к ней. В ее глазах был свет идеалистки, непоколебимой мечтательницы о мечтах, подобных мечтам Жанны.

“Нет”, - ответила она. “Я больше не занимаюсь подобными вещами; он просил меня об этом, но я сказала ”нет".

Забираясь в постель, она гадала, что он скажет в своей завтрашней специальной посылке. У него был такой красивый рот - неужели она когда—нибудь...?

“Четырнадцать ангелов наблюдали за ними”, - сонно пропела Салли из соседней комнаты.

“ Черт! ” пробормотала Изабель, сминая подушку в роскошный комок и осторожно исследуя холодные простыни. - Черт!

КАРНАВАЛ

Прибыл Эмори через принстонца. Второстепенные снобы, тонко сбалансированные термометры успеха, потеплели к нему по мере приближения клубных выборов, и их с Томом навестили группы представителей высшего общества, которые прибывали неуклюже, балансируя на краешке мебели и разговаривая на все темы, кроме той, которая вызывала всепоглощающий интерес. Эмори позабавили устремленные на него пристальные взгляды, и на случай, если посетители представляли какой-нибудь клуб, который его не интересовал, он с большим удовольствием шокировал их неортодоксальными замечаниями.

“О, дайте—ка подумать, - сказал он однажды вечером ошеломленной делегации. - Какой клуб вы представляете?”

С посетителями “Айви энд Коттедж” и "Тайгер Инн" он очень непринужденно разыгрывал "милого, неиспорченного, простодушного мальчика", совершенно не подозревающего о цели визита.

Когда наступило роковое утро, в начале марта, и кампус охватила истерия, он плавно проскользнул в Коттедж к Алеку Коннеджу и с большим удивлением наблюдал за своим внезапно занервничавшим классом.

Были непостоянные группы, которые переходили из клуба в клуб; были друзья двух-трех дней, которые со слезами на глазах заявляли, что они должны вступить в один клуб, ничто не должно их разлучать; были резкие разоблачения давно скрытых обид, как внезапно всплыли в памяти оскорбления первокурсников. Неизвестные люди становились значимыми, когда получали определенные желанные предложения; другие, которые считались “полностью готовыми”, обнаруживали, что нажили неожиданных врагов, чувствовали себя брошенными, громко поговаривали об уходе из колледжа.

В своей собственной компании Эмори видел людей, которых не пускали за то, что они носили зеленые шляпы, были “чертовыми портновскими манекенами”, “слишком увлекались небесами”, однажды ночью напились “не по-джентльменски, клянусь Богом”, или по непостижимым тайным причинам, известным только обладателям черных шаров.

Кульминацией этой оргии общения стала грандиозная вечеринка в "Нассау Инн", где пунш разливали из огромных чаш, и весь нижний этаж превратился в безумную, кружащуюся, орущую мешанину лиц и голосов.

“Привет, Дибби, поздравления!”

- Молодец, Том, у тебя отличная команда в Кепке.

— Послушай, Керри...

“О, Керри, я слышал, ты стала Тигрицей со всеми тяжелоатлетками!” — Ну, я не ходил в коттедж “Услада домашних змей”.

“Говорят, Овертон упал в обморок, когда получил заявку на участие в конкурсе "Айви" — он зарегистрировался в первый же день?—о, нет. Помчался к Мюррею-Доджу на велосипеде — боялся, что это была ошибка”.

—Как ты попал в Кэп, старый пройдоха?

“Поздравления!”

“ Прими мои поздравления. Слышал, у тебя хорошая публика.

Когда бар закрылся, компания разбилась на группы и понеслась, распевая, по заснеженному кампусу в странном заблуждении, что снобизму и напряжению, наконец, пришел конец, и что следующие два года они могут делать все, что им заблагорассудится.

Долгое время спустя Эмори вспоминал весну второго курса как самое счастливое время в своей жизни. Его идеи были созвучны жизни, какой он ее находил; он ничего так не хотел, как плыть по течению, мечтать и наслаждаться дюжиной вновь обретенных друзей апрельскими вечерами.

Однажды утром Алек Коннедж зашел к нему в комнату и разбудил его от солнечного света и необычного великолепия Кэмпбелл-холла, льющегося в окно.

“ Проснись, Первородный Грех, и возьми себя в руки. Будь перед "Ренвиком" через полчаса. У кого-нибудь есть машина. Он снял крышку с бюро и осторожно положил ее вместе с грудой мелких предметов на кровать.

- Где ты взял машину? - цинично спросил Эмори.

“Свято верю, но не критикуй, иначе ты не сможешь пойти!”

- Я, пожалуй, посплю, - спокойно сказал Эмори, устраиваясь поудобнее и потянувшись к кровати за сигаретой.

“Спать!”

“ Почему бы и нет? У меня занятие в половине двенадцатого.

“ Проклятый мрак! Конечно, если ты не хочешь ехать на побережье...

Вскочив, Эмори вскочил с кровати, сбросив на пол крышку комода. Побережье… он не видел его много лет, с тех пор как они с матерью отправились в паломничество.

“ Кто идет? - спросил он, натягивая свою защитную одежду.

“ О, Дик Хамберд, и Керри Холидей, и Джесси Ферренби, и ... о, человек пять-шесть. Поторопись, малыш!

Через десять минут Эмори уплетал кукурузные хлопья в "Ренвиксе", а в половине десятого они счастливо выехали из города, направляясь к пескам Дил-Бич.

“ Видите ли, - сказала Керри, - машине самое место там, внизу. На самом деле он был украден из Эсбери-парка неизвестными лицами, которые бросили его в Принстоне и уехали на Запад. Бессердечный Хамберд получил разрешение городского совета на его доставку”.

- У кого-нибудь есть деньги? - спросил Ферренби, оборачиваясь с переднего сиденья.

Раздался выразительный отрицательный хор голосов.

- Это делает его интересным.

“Деньги — что такое деньги? Мы можем продать машину”.

- Взимайте с него плату за утильсырье или что-нибудь в этом роде.

- А где мы будем добывать еду? - спросил Эмори.

“ Честно говоря, ” ответила Керри, укоризненно глядя на него, “ неужели вы сомневаетесь в способностях Керри на три коротких дня? Некоторые люди годами жили ни на что. Почитайте ”Ежемесячник бойскаутов".

- Три дня, - задумчиво произнес Эмори, - и у меня занятия.

“Один из дней - суббота”.

“Все равно я могу пропустить еще только шесть занятий, до которых осталось больше полутора месяцев”.

“Вышвырни его вон!”

- Обратно идти долго.

- Эмори, ты перегибаешь палку, если можно так выразиться.

- Не лучше ли тебе прихватить с собой немного дури, Эмори?

Эмори покорно утих и погрузился в созерцание пейзажа. Суинберн, казалось, каким-то образом вписался в обстановку.


“О, зимние дожди и руины закончились,

И все времена года снегов и грехов;

Дни, разделяющие влюбленного и возлюбленную,

Свет, который проигрывает, ночь, которая побеждает;

А воспоминание о времени - это забытая печаль,

И убиты морозы, и зародились цветы,

И в зеленом подлеске и укрытии,

Цветок за цветком начинается весна.


“Полные ручьи питаются цветком...”


“ В чем дело, Эмори? Эмори думает о поэзии, о красивых птичках и цветах. Я вижу это по его глазам.

“ Нет, не собираюсь, ” солгал он. “ Я думаю о Принстонском университете. Мне нужно наверстать упущенное сегодня вечером, но, полагаю, я могу перезвонить.

— О, - почтительно произнесла Керри, - эти важные люди...

Эмори покраснел, и ему показалось, что Ферренби, потерпевший поражение, слегка поморщился. Конечно, Керри всего лишь пошутил, но ему действительно не следовало упоминать принстонца.

День был безмятежный, и когда они приблизились к берегу и соленый бриз пронесся мимо, он начал представлять океан, длинные ровные песчаные полосы и красные крыши над синим морем. Затем они поспешили через маленький городок, и все это вспыхнуло в его сознании, вызвав бурю эмоций....

“О, Боже мой! Посмотрите на это!” - воскликнул он.

-Что? -спросиля

“ Выпустите меня, быстро — я не видел этого восемь лет! О, джентльмены, остановите машину!

- Какой странный ребенок! - заметил Алек.

- Я действительно считаю, что он немного эксцентричен.

Машина услужливо остановилась у обочины, и Эмори побежал к тротуару. Во—первых, он понял, что море было голубым, и что его было огромное количество, и что оно ревело и ревет - действительно, все банальности об океане, которые только можно себе представить, но если бы кто-нибудь сказал ему тогда, что все это банальности, он бы разинул рот от удивления.

- А теперь пойдем обедать, ” распорядилась Керри, подходя вместе с толпой. - Давай, Эмори, оторвись от дел и будь практичным.

“Сначала мы выберем лучший отель, - продолжал он, - а оттуда и так далее”.

Они прошли по дощатому настилу к самой импозантной гостинице в округе и, войдя в столовую, расселись за столом.

- Восемь “бронксов”, - скомандовал Алек, - и клубный сэндвич с жульеном. Еда на одного. Остальное раздайте по кругу”.

Эмори ел мало, устроившись в кресле, откуда мог смотреть на море и чувствовать его скалы. Когда обед закончился, они сидели и тихо курили.

- Какой счет? - спросил я.

Кто-то просмотрел его.

- Восемь двадцать пять.

“ Жуткая завышенная цена. Мы дадим им два доллара и один официанту. Керри, возьми мелочь.

Подошел официант, и Керри с серьезным видом протянула ему доллар, бросила два доллара на счет и отвернулась. Они неторопливо направились к двери, преследуемые через мгновение подозрительным Ганимедом.

- Какая-то ошибка, сэр.

Керри взяла банкноту и критически осмотрела ее.

“Никакой ошибки!” - сказал он, серьезно покачав головой, и, разорвав его на четыре части, протянул объедки официанту, который был настолько ошеломлен, что стоял неподвижно и ничего не выражал, пока они выходили.

- А он не пошлет за нами? - спросил я.

— Нет, - сказала Керри. - На минуту он подумает, что мы сыновья владельца или что-то в этом роде; потом он снова посмотрит на чек и позвонит менеджеру, а тем временем...

Они оставили машину в Эсбери и на трамвае доехали до Алленхерста, где осмотрели переполненные павильоны в поисках красоты. В четыре часа в закусочной были поданы закуски, и на этот раз они заплатили еще меньший процент от общей стоимости; что-то во внешности и сообразительности толпы заставило дело сдвинуться с мертвой точки, и их не преследовали.

“Видишь ли, Эмори, мы социалисты-марксисты”, - объяснила Керри. “Мы не верим в собственность и подвергаем ее серьезному испытанию”.

- Наступит ночь, - предположил Эмори.

“Смотрите и доверяйте Холидею”.

Около половины шестого они повеселели и, взявшись за руки, стали прогуливаться взад и вперед по дощатому настилу, напевая монотонную песенку о грустных морских волнах. Затем Керри увидел в толпе лицо, которое привлекло его внимание, и, бросившись прочь, через мгновение появился снова с одной из самых некрасивых девушек, которых Эмори когда-либо видел. Ее бледный рот был вытянут от уха до уха, зубы выдавались сплошным клином, а маленькие прищуренные глазки заискивающе выглядывали из-за косого изгиба носа. Керри официально представил их.

“Именем Калука, гавайской королевы! Позвольте представить вам господ. Коннедж, Слоун, Хамберд, Ферренби и Блейн”.

Девушка рассыпалась в любезностях. Бедняжка; Эмори предположил, что раньше на нее никто не обращал внимания — возможно, она была слабоумной. Пока она сопровождала их (Керри пригласила ее на ужин), она не сказала ничего, что могло бы опровергнуть такое предположение.

- Она предпочитает блюда местной кухни, - серьезно сказал Алек официанту, - но подойдет любая грубая пища.

Весь ужин он обращался к ней на самом почтительном языке, в то время как Керри занималась с ней идиотской любовью с другой стороны, а она хихикала и ухмылялась. Эмори был доволен тем, что сидел и наблюдал за ходом игры, думая о том, какой легкий штрих был у Керри и как он мог превратить самый незначительный инцидент в нечто необычное. Все они, казалось, были более или менее настроены на это, и находиться с ними было расслабленно. Обычно Эмори нравились мужчины по отдельности, но он боялся их толпы, если только вокруг него не было толпы. Он задавался вопросом, сколько каждый из них вносил в вечеринку, поскольку взимался своего рода духовный налог. Алек и Керри были ее центром, но не совсем центром. Каким-то образом тихий Хамберд и Слоун с его нетерпеливым высокомерием оказались в центре внимания.

Дик Хамберд с первого курса казался Эмори идеальным типом аристократа. Он был стройным, но хорошо сложенным - черные вьющиеся волосы, правильные черты лица и довольно смуглая кожа. Все, что он говорил, звучало неуловимо уместно. Он обладал безграничным мужеством, в среднем здравым умом и чувством чести с явным обаянием и благородством, которые отличали его от праведности. Он мог рассеяться, не распадаясь на части, и даже его самые богемные приключения никогда не казались “исчерпанными”. Люди одевались, как он, пытались говорить, как он .... Эмори решил, что, возможно, он сдерживал мир, но не изменил бы его. ...

Он отличался от здорового типа людей, которые, по сути, принадлежали к среднему классу, — казалось, он никогда не потел. Некоторые люди не могли познакомиться с водителем, не получив его обратно; Хамберд мог бы пообедать в "Шерриз" с цветным мужчиной, и все же люди каким-то образом узнали бы, что все в порядке. Он не был снобом, хотя знал только половину своего класса. Его друзья были самыми высокими и самыми низкими, но ”воспитать" его было невозможно. Слуги поклонялись ему и относились к нему как к богу. Он казался вечным примером того, кем пытается быть высший класс.

“Он похож на фотографии убитых английских офицеров в "Иллюстрированных лондонских новостях”", - сказал Эмори Алеку. “Ну, - ответил Алек, - если хочешь знать шокирующую правду, его отец был продавцом в бакалейной лавке, сколотившим состояние на торговле недвижимостью в Такоме и переехавшим в Нью-Йорк десять лет назад”.

Эмори испытал странное замирание.

Этот нынешний тип вечеринок стал возможен благодаря сплочению класса после клубных выборов — как будто для того, чтобы предпринять последнюю отчаянную попытку познать себя, держаться вместе, дать отпор сковывающему духу клубов. Это было падение с общепринятых высот, по которым они все так твердо шли.

После ужина они проводили Калуку до набережной, а затем отправились обратно по пляжу в Эсбери. Вечернее море было новым ощущением, ибо все его краски и сочная старина исчезли, и оно казалось той унылой пустошью, которая делала печальными скандинавские саги; Эмори вспомнил о Киплинге


“Пляжи Луканона до прихода охотников на тюленей”.


Однако это все равно была музыка, бесконечно печальная.

К десяти часам они остались без гроша в кармане. Они основательно поужинали на свои последние одиннадцать центов и, напевая, прогуливались по казино и освещенным аркам набережной, останавливаясь, чтобы одобрительно послушать концерты всех групп. В одном месте Керри собрала пожертвования для французских сирот войны, которые принесли доллар и двадцать центов, и на эти деньги они купили немного бренди на случай, если ночью простудятся. Они закончили день показом кинофильмов и разразились торжественным систематическим хохотом над старинной комедией, к удивлению и раздражению остальной аудитории. Их появление было явно стратегическим, поскольку каждый мужчина, входя, укоризненно указывал на того, кто стоял прямо за ним. Слоун, замыкавший шествие, отказался от каких-либо знаний и ответственности, как только остальные рассредоточились по залу; затем, когда разгневанный билетер ворвался внутрь, он беспечно последовал за ним.

Позже они собрались у казино и договорились о ночлеге. Керри выпросила у сторожа разрешение поспать на платформе, и, набрав из кабинок огромную кучу ковриков, которые послужили матрасами и одеялами, они проговорили до полуночи, а затем погрузились в сон без сновидений, хотя Эмори изо всех сил старался не заснуть и смотреть, как чудесная луна опускается на море.

Так они продвигались в течение двух счастливых дней, вверх и вниз по берегу на трамвае или механизме, или на кожаных ботинках по многолюдному променаду; иногда ели с богачами, чаще скромно ужиная за счет ничего не подозревающего ресторатора. Они сфотографировались в восьми позах в магазине быстрой проявки. Керри настоял на том, чтобы объединить их в “университетскую” футбольную команду, а затем в крутую банду из Ист-Сайда, в куртках наизнанку, а сам сидел посередине на картонной луне. Вероятно, они все еще у фотографа — по крайней мере, они за ними не звонили. Погода была прекрасная, и они снова спали на улице, и снова Эмори неохотно уснул.

Воскресенье выдалось флегматичным и респектабельным, и даже море, казалось, ворчало и жаловалось, поэтому они вернулись в Принстон через Броды проезжих фермеров и расстались с простудой в голове, но в остальном от скитаний хуже не стало.

Еще больше, чем годом ранее, Эмори пренебрегал своей работой, не намеренно, а лениво и из-за множества других интересов. Геометрия координат и меланхоличные гекзаметры Корнеля и Расина давали небольшие соблазны, и даже психология, которую он с нетерпением ждал, оказалась скучным предметом, полным мышечных реакций и биологических фраз, а не изучения личности и влияния. Это было занятие в полдень, и от него его всегда клонило в сон. Обнаружив, что “субъективное и объективное, сэр” отвечает на большинство вопросов, он использовал эту фразу во всех случаях, и это стало шуткой класса, когда в ответ на обращенный к нему вопрос Ферренби или Слоун толкали его локтем, чтобы он выпалил это.

В основном это были вечеринки — в Оранже или на Побережье, реже в Нью-Йорке и Филадельфии, хотя однажды вечером они вызвали четырнадцать официанток из "Чайлдса" и повезли их кататься по Пятой авеню на крыше автобана. Все они пропустили больше занятий, чем было разрешено, что означало дополнительный курс в следующем году, но весна была слишком редкой, чтобы позволить чему-либо помешать их красочному бреду. В мае Эмори был избран в Комитет выпускного бала второкурсников, и когда после долгого вечернего обсуждения с Алеком они составили предварительный список вероятных учеников для совета старших классов, то оказались в числе самых надежных. Совет старейшин состоял, предположительно, из восемнадцати наиболее представительных пожилых людей, и, принимая во внимание то, что Алек был футбольным менеджером, а Эмори имел шанс вытеснить Берна Холидея на посту председателя Принстонского клуба, они казались вполне обоснованными в этом предположении. Как ни странно, они оба отнесли Д'Инвилье к числу возможных кандидатов - предположение, от которого годом раньше класс бы разинул рот.

Всю весну Эмори поддерживал прерывистую переписку с Изабель Бордж, перемежавшуюся жестокими ссорами и главным образом оживлявшуюся его попытками найти новые слова для любви. Он обнаружил, что Изабель в письмах сдержанна и раздражающе несентиментальна, но вопреки всему надеялся, что она окажется не слишком экзотическим цветком, чтобы вписаться в большие весенние просторы, как она вписалась в кабинет в клубе "Миннехаха". В течение мая он почти каждую ночь писал тридцатистраничные документы и отправлял их ей в объемистых конвертах с надписями “Часть I” и “Часть II”.

“О, Алек, кажется, я устал от колледжа”, - грустно сказал он, когда они вместе шли в сумерках.

- Я думаю, что в каком-то смысле я тоже.

“Все, чего я хотел бы, - это маленький дом за городом, в какой-нибудь теплой стране, и жену, и ровно столько дел, чтобы не загнивать”.

-Я тоже.

“Я бы хотел уволиться”.

- А что говорит твоя девушка?

“ О! ” в ужасе ахнул Эмори. “ Она и не подумает о замужестве... то есть не сейчас. Я имею в виду будущее, ты же знаешь.

“ Моя девочка согласилась бы. Я помолвлен.

- Ты в самом деле?

“ Да. Пожалуйста, никому не говори ни слова, но это так. Возможно, я не вернусь в следующем году.

“ Но тебе всего двадцать! Бросить колледж?

— Послушай, Эмори, минуту назад ты говорил...

“ Да, ” перебил Эмори, “ но я просто хотел. Я бы и не думал бросать колледж. Просто мне так грустно в эти чудесные ночи. У меня такое чувство, что они больше никогда не придут, и я на самом деле не получаю от них всего, что мог. Хотел бы я, чтобы моя девушка жила здесь. Но жениться — ни за что. Тем более что отец говорит, что денег, как это было раньше, больше не будет.

- Какая пустая трата времени на эти ночи! - согласился Алек.

Но Эмори вздохнул и воспользовался ночами. У него был снимок Изабель, запечатленный на старых часах, и почти каждый вечер в восемь часов он выключал весь свет, кроме настольной лампы, и, сидя у открытого окна с фотографией перед собой, писал ей восторженные письма.


... О, так трудно написать тебе о том, что я на самом деле чувствую, когда я так много думаю о тебе; ты стала значить для меня мечту, которую я больше не могу воплотить на бумаге. Пришло твое последнее письмо, и оно было замечательным! Я перечитала его раз шесть, особенно последнюю часть, но иногда мне хочется, чтобы ты был более откровенным и сказал мне, что ты на самом деле думаешь обо мне, но твое последнее письмо было слишком хорошим, чтобы быть правдой, и я едва могу дождаться июня! Будьте уверены, и сможете прийти на выпускной. Думаю, все будет хорошо, и я хочу пригласить вас в конце замечательного года. Я часто думаю о том, что ты сказал в ту ночь, и задаюсь вопросом, как много ты имел в виду. Если бы это был кто угодно, только не ты ... Но, видишь ли, я подумал, что ты непостоянна, когда увидел тебя в первый раз, а ты такая популярная и все такое, что я не могу представить, что я действительно нравлюсь тебе больше.

О, Изабель, дорогая, это чудесная ночь. Кто-то играет “Love Moon” на мандолине далеко на другом конце кампуса, и музыка, кажется, переносит вас в окно. Теперь он играет “Прощайте, мальчики, с меня хватит”, и как хорошо это мне подходит. Потому что я покончил со всем. Я решил никогда больше не пить коктейль, и я знаю, что никогда больше не влюблюсь — я бы не смог — ты была слишком большой частью моих дней и ночей, чтобы когда-либо позволить мне думать о другой девушке. Я встречаюсь с ними постоянно, и они меня не интересуют. Я не притворяюсь пресыщенным, потому что это не так. Просто я влюблен. О, дражайшая Изабель (почему-то я не могу называть тебя просто Изабель, и я боюсь, что в июне я обращусь к твоей семье “дражайшая”), ты должна прийти на выпускной, а потом я приеду к тебе домой на денек, и все будет идеально ....


И так далее в бесконечной монотонности, которая казалась им обоим бесконечно очаровательной, бесконечно новой.


Наступил июнь, и дни стали такими жаркими и ленивыми, что они могли не беспокоиться даже об экзаменах, а проводили мечтательные вечера во дворе коттеджа, разговаривая на длинные темы, пока простор в сторону Стоуни Брук не окутался голубой дымкой, а сирень вокруг теннисных кортов не побелела, и слова не уступили место молчаливым сигаретам.... Затем по пустынному проспекту и вдоль Маккоша, где повсюду звучали песни, до жаркого веселья Нассау-стрит.

В те дни Том Д'Инвилье и Эмори гуляли допоздна. Азартная лихорадка охватила класс второкурсников, и они много душных ночей просиживали за игрой в кости до трех часов. После одного сеанса они вышли из комнаты Слоан и обнаружили, что выпала роса и на небе появились старые звезды.

- Давайте возьмем велосипеды и прокатимся, - предложил Эмори.

“Хорошо. Я ни капельки не устала, и это почти последняя ночь в году, на самом деле, потому что выпускной начинается в понедельник”.

Они нашли два незапертых велосипеда в Холдер-Корт и выехали примерно в половине четвертого по Лоуренсвилл-роуд.

- Чем ты собираешься заниматься этим летом, Эмори?

“Не спрашивай меня — полагаю, все те же старые вещи. Месяц или два на Женевском озере — я рассчитываю, что ты будешь там в июле, ты же знаешь - потом будет Миннеаполис, а это означает сотни летних прыжков, посиделок в салонах, скучно - Но, о, Том, ” неожиданно добавил он, - разве этот год не был удачным!

“Нет, - решительно заявил Том, новый Том, одетый Бруксом, обутый Фрэнксом, - я выиграл эту игру, но у меня такое чувство, что я никогда не захочу играть в другую. С тобой все в порядке — ты резиновый мячик, и тебе это почему-то идет, но мне надоело приспосабливаться к местному снобизму этого уголка мира. Я хочу пойти туда, куда людям не запрещают ходить из-за цвета их галстуков и покроя пиджаков ”.

- Ты не можешь, Том, - возразил Эмори, пока они катили сквозь рассеивающуюся ночь. - Куда бы ты сейчас ни пошел, ты всегда будешь бессознательно применять эти стандарты “иметь это” или “не иметь этого”. К лучшему или к худшему, мы поставили на тебе клеймо; ты принстонский типаж!

“Ну, тогда, ” пожаловался Том, его надтреснутый голос жалобно повысился, - почему я вообще должен возвращаться? Я узнал все, что может предложить Принстон. Еще два года простого педантизма и валяния в клубе не помогут. Они просто собираются дезорганизовать меня, полностью ввести в заблуждение. Даже сейчас я настолько бесхребетен, что удивляюсь, как мне это сходит с рук”.

“ О, но ты упускаешь из виду настоящую суть, Том, ” перебил Эмори. “У вас только что довольно резко открылись глаза на снобизм мира. Принстон неизменно придает вдумчивому человеку чувство общительности”.

- Ты считаешь, что научил меня этому, не так ли? - насмешливо спросил он, разглядывая Эмори в полутьме.

Эмори тихо рассмеялся.

- А разве нет? - спросил я.

“ Иногда, ” медленно произнес он, - я думаю, что ты мой плохой ангел. Я мог бы стать довольно неплохим поэтом.

“Да ладно, это довольно сложно. Ты выбрала Восточный колледж. Либо у тебя открылись глаза на подлые качества людей, либо ты бы прошел через это вслепую, а тебе бы не хотелось этого делать — быть как Марти Кей ”.

“ Да, ” согласился он, “ ты права. Мне бы это не понравилось. И все же трудно стать циником в двадцать лет.

“ Я родился таким, ” пробормотал Эмори. “ Я циничный идеалист. Он сделал паузу и задумался, значит ли это что-нибудь.

Они добрались до спящей школы Лоуренсвилля и повернули, чтобы ехать обратно.

“ Эта поездка хороша, не так ли? Через некоторое время сказал Том.

“Да, это хороший финиш, это нокаут; сегодня вечером все хорошо. О, за жаркое, томное лето и Изабель!”

“О, ты и твоя Изабель! Держу пари, она простушка ... Скажем, немного поэзии”.

И Эмори продекламировал “Оду соловью” кустам, мимо которых они проходили.

“Я никогда не стану поэтом”, - сказал Эмори, закончив. “На самом деле я недостаточно чувственен; есть только несколько очевидных вещей, которые я считаю прежде всего красивыми: женщины, весенние вечера, музыка по ночам, море; я не улавливаю тонких вещей вроде ‘серебряных труб’. Я могу стать интеллектуалом, но никогда не напишу ничего, кроме посредственных стихов”.

Они въехали в Принстон, когда солнце уже рисовало цветные карты неба за зданием аспирантуры, и поспешили освежиться под душем, который должен был заменить сон. К полудню ярко одетые выпускники заполонили улицы со своими группами и хорами, и в палатках состоялось торжественное воссоединение под оранжево-черными знаменами, которые вились и трепетали на ветру. Эмори долго смотрел на один дом с надписью “Шестьдесят девятый”. Там сидели несколько седовласых мужчин и тихо разговаривали, пока классы проносились мимо в панораме жизни.

ПОД ЛУЧОМ СВЕТА

Затем изумрудные глаза трагедии внезапно уставились на Эмори поверх июньского неба. На следующую ночь после его поездки в Лоуренсвилл толпа отправилась в Нью-Йорк в поисках приключений и около двенадцати часов на двух машинах отправилась обратно в Принстон. Это была веселая вечеринка, и были представлены разные стадии трезвости. Эмори ехал сзади в машине; они свернули не на ту дорогу и сбились с пути, поэтому спешили догнать его.

Ночь была ясная, и возбуждение от дороги ударило Эмори в голову. В его сознании сформировался призрак двух строф стихотворения. ...


Итак, серая машина кралась в темноту ночи, и когда она проезжала мимо, в ней не шевелилось никакой жизни .... Как тихие океанские дорожки перед акулой в усыпанных звездами и сверкающих водных путях, так и деревья, окутанные луной, разделились пара за парой, в то время как ночные птицы, порхающие крыльями, кричали в воздухе ....

Мгновение у гостиницы с лампами и абажурами, желтой гостиницы под желтой луной — затем тишина, в которой затихает нарастающий смех.… машина снова развернулась навстречу июньскому ветру, смягчила тени там, где расстояние увеличивалось, затем превратила желтые тени в синие ....


Они резко остановились, и Эмори испуганно поднял голову. У дороги стояла женщина и разговаривала с Алеком за рулем. Позже он вспомнил эффект гарпии, который производило на нее ее старое кимоно, и надтреснутую пустоту ее голоса, когда она говорила:

- Вы из Принстона, ребята?

-Да.

- Что ж, один из вас здесь убит, а двое других при смерти.

“Божемой!”

“ Смотрите! Она указала, и они в ужасе уставились на нее. В ярком свете придорожного фонаря лицом вниз в расширяющемся круге крови лежало чье-то тело.

Они выскочили из машины. Эмори представил себе этот затылок ... эти волосы... эти волосы ... А потом они перевернули тело.

“Это Дик—Дик Хамберд!”

-О Господи!-воскликнуля.

“Почувствуй его сердце!”

Затем настойчивый голос старой карги с каким-то торжествующим карканьем:

“ Да, он совершенно мертв. Машина перевернулась. Двое мужчин, которые не пострадали, просто внесли остальных внутрь, но от этого нет никакого толку.

Эмори бросился в дом, и остальные последовали за ним безвольной массой, которую они положили на диван в маленькой убогой гостиной. Слоун с пробитым плечом лежал в другом шезлонге. Он был в полубреду и все время звонил что-то насчет лекции по химии в 8:10.

“Я не знаю, что произошло”, - сказал Ферренби напряженным голосом. “Дик был за рулем и не хотел отдавать руль; мы сказали ему, что он слишком много выпил — потом был этот проклятый поворот — о, Боже мой!..” Он бросился лицом вниз на пол и разразился сухими рыданиями.

Прибыл врач, и Эмори подошел к кушетке, где кто-то протянул ему простыню, чтобы он накрыл тело. С внезапной твердостью он поднял одну из рук и позволил ей безвольно упасть. Лоб был холодным, но лицо ничего не выражало. Он посмотрел на шнурки — Дик завязал их утром. Он завязал их — и теперь превратился в тяжелую белую массу. Все, что осталось от обаяния и личности Дика Хамберда, которого он знал, — о, все это было так ужасно, неаристократично и близко к земле. Во всех трагедиях есть что—то гротескное и убогое - такое бесполезное, никчемное… так умирают животные.... Эмори это напомнило кошку, которая лежала ужасно искалеченной в каком-то переулке из его детства.

- Кто-нибудь поедет в Принстон с Ферренби.

Эмори вышел за дверь и слегка поежился от позднего ночного ветра — ветра, который с жалобным жестяным звуком раскачивал сломанное крыло на массе погнутого металла.


КРЕЩЕНДО!


Следующий день, по счастливой случайности, прошел как по маслу. Когда Эмори был один, его мысли неизбежно возвращались к образу этого красного рта, неуместно зияющего на белом лице, но решительным усилием воли он подавлял нынешнее волнение воспоминанием об этом и холодно гнал его прочь из головы.

Изабель и ее мать приехали в город в четыре часа и поехали по улыбающейся Проспект-авеню сквозь веселую толпу, чтобы выпить чаю в коттедже. В тот вечер в клубах проводились ежегодные ужины, поэтому в семь он одолжил ее первокурснику и договорился встретиться с ней в спортзале в одиннадцать, когда старшеклассников допускали на танцы для первокурсников. Она была именно такой, как он ожидал, и он был счастлив и стремился сделать эту ночь центром каждой мечты. В девять старшеклассники выстроились перед клубами, когда мимо них пронесся факельный парад первокурсников, и Эмори подумал, сделали ли одетые в парадные костюмы группы на темном величественном фоне и в свете факелов ночь такой же яркой для глазеющих и ликующих первокурсников, какой она была для него годом ранее.

На следующий день снова закрутился водоворот событий. Они пообедали веселой компанией из шести человек в частной столовой клуба, в то время как Изабель и Эмори с нежностью смотрели друг на друга за жареным цыпленком и знали, что их любовь должна быть вечной. Они танцевали на выпускном балу до пяти, и "олени" набросились на Изабель с радостным самозабвением, которое становилось все более и более восторженным по мере того, как час становился все поздним, а их вина, хранившиеся в карманах пальто в гардеробной, заставили старую усталость подождать до другого дня. Оленья линия - это наиболее однородная масса людей. Она буквально колеблется благодаря единой душе. Темноволосая красавица танцует мимо, и раздается полуудушающий звук, когда рябь набегает вперед, и кто-то более изящный, чем остальные, выскакивает и врезается в нее. Затем, когда мимо галопом проносится шестифутовая девочка (которую Кэй привел в ваш класс и с которой он пытался познакомить вас весь вечер), очередь расступается, группы поворачиваются друг к другу и сосредотачиваются в дальних углах зала, потому что появляется Кэй, встревоженная и вспотевшая, проталкиваясь локтями сквозь толпу в поисках знакомых лиц.

— Послушай, старина, у меня есть ужасно милая...

“ Извини, Кей, но я готов к этому. Я должен вмешаться в разговор одного парня.

- Ну, что, следующий?

“Что... э—э—э... клянусь, мне нужно вмешаться — загляни ко мне, когда у нее освободится место для танцев”.

Эмори пришел в восторг, когда Изабель предложила им ненадолго уехать и прокатиться по окрестностям на ее машине. В течение восхитительного часа, который пролетел слишком быстро, они скользили по безмолвным дорогам Принстона и в застенчивом волнении разговаривали от всего сердца. Эмори почувствовал себя на удивление простодушным и не сделал попытки поцеловать ее.

На следующий день они проехались верхом по Джерси, пообедали в Нью-Йорке, а после обеда отправились смотреть пьесу-проблему, в которой Изабель плакала весь второй акт, к немалому смущению Эмори, хотя он и преисполнился нежности, наблюдая за ней. Его так и подмывало наклониться и осушить поцелуями ее слезы, и она под покровом темноты вложила свою руку в его, чтобы он нежно пожал.

Затем в шесть они приехали в летний дом Борхесов на Лонг-Айленде, и Эмори помчался наверх, чтобы переодеться в смокинг. Вставляя запонки, он понял, что наслаждается жизнью так, как, вероятно, никогда больше не будет наслаждаться. Все было окутано дымкой его собственной юности. Он поступил в Принстон в числе лучших представителей своего поколения. Он был влюблен, и его любовь была ответной. Включив весь свет, он посмотрел на себя в зеркало, пытаясь найти в собственном лице качества, которые помогли ему видеть яснее, чем огромная толпа людей, которые заставили его принять твердое решение и смогли влиять на его собственную волю и следовать ей. Теперь в его жизни было мало того, что он мог бы изменить. ... Оксфорд мог бы стать более обширной областью знаний.

Он молча восхищался собой. Как удобно он выглядел и как ему шел смокинг. Он вышел в холл, а затем подождал наверху лестницы, потому что услышал приближающиеся шаги. Это была Изабель, и от макушки ее сияющих волос до маленьких золотистых туфелек она никогда не казалась такой красивой.

“ Изабель! ” воскликнул он почти непроизвольно и протянул к ней руки. Как в рассказах, она наткнулась на них, и в те полминуты, когда их губы впервые соприкоснулись, отразилась высшая точка тщеславия, вершина его юного эгоизма.

Глава III: Эгоист Рассматривает

“ Ой! Отпусти меня!

Он опустил руки по швам.

- В чем дело? - спросил я.

“Твоя пуговица на рубашке — мне было больно — посмотри!” Она смотрела на свою шею, где маленькое голубое пятнышко размером с горошину портило ее бледность.

“О, Изабель, ” упрекнул он себя, “ я дурак. Правда, мне жаль — я не должен был прижимать тебя так близко.

Она нетерпеливо подняла глаза.

“О, Эмори, конечно, ты ничего не мог поделать, и это было не очень больно; но что мы собираемся с этим делать?”

“ Что-нибудь предпринять? - спросил он. — О, это пятно, оно исчезнет через секунду.

“ Это не так, ” сказала она после минутного сосредоточенного разглядывания, “ это все еще там ... И это похоже на Старого Ника ... О, Эмори, что же нам делать! Это как раз по высоте твоего плеча.

- Помассируй это, - предложил он, подавляя малейшее желание рассмеяться.

Она осторожно потерла его кончиками пальцев, а затем в уголке ее глаза собралась слеза и скатилась по щеке.

“ О, Эмори, - в отчаянии сказала она, подняв самое жалкое лицо, - у меня просто загорится вся шея, если я ее потру. Что мне делать?”

Ему в голову пришла цитата, и он не смог удержаться, чтобы не повторить ее вслух.

“Все благовония Аравии не отбелат эту маленькую ручку”.

Она подняла голову, и слезинка в ее глазах сверкнула, как лед.

- Ты не очень-то отзывчив.

Эмори неправильно понял, что она имела в виду.

— Изабель, дорогая, я думаю, это...

“Не прикасайся ко мне!” - закричала она. “Неужели у меня недостаточно забот, а ты стоишь здесь и смеешься!”

Затем он снова поскользнулся.

— Ну, это забавно, Изабель, и на днях мы говорили о том, что чувство юмора - это...

Она смотрела на него с чем-то, что не было улыбкой, скорее слабым, невеселым отголоском улыбки в уголках ее рта.

“ О, заткнись! ” внезапно закричала она и побежала по коридору к своей комнате. Эмори стоял там, охваченный раскаянием и замешательством.

“Черт!”

Когда Изабель вернулась, она уже накинула на плечи легкую накидку, и они спустились по лестнице в молчании, которое длилось весь ужин.

“ Изабель, ” начал он довольно раздраженно, когда они устроились в машине, направляясь на танцы в загородный клуб “Гринвич", - ты сердишься, и я тоже буду сердиться через минуту. Давай поцелуемся и помиримся.

Изабель мрачно задумалась.

- Ненавижу, когда надо мной смеются, - сказала она наконец.

“ Я больше не буду смеяться. Мне ведь сейчас не до смеха, правда?

- Ты это сделал.

- О, не будь такой чертовски женственной.

Ее губы слегка скривились.

“Я буду такой, какой захочу”.

Эмори с трудом сдерживал себя. Он осознал, что не испытывает ни капли настоящей привязанности к Изабель, но ее холодность задела его. Он хотел поцеловать ее, целовать долго, потому что тогда он знал, что сможет уйти утром и ему будет все равно. Напротив, если он не поцелует ее, это будет беспокоить его .... Это смутно повлияло бы на его представление о себе как о завоевателе. Было недостойно уступать в мольбах такой отважной воительнице, как Изабель.

Возможно, она подозревала это. Как бы то ни было, Эмори наблюдал, как пролетает ночь, которая должна была стать кульминацией романтики, с огромными мотыльками над головой и тяжелым ароматом придорожных садов, но без этих отрывистых слов, этих тихих вздохов ....

Потом они поужинали имбирным элем и "едой дьявола" в буфетной, и Эмори объявил о своем решении.

- Я уезжаю рано утром.

-Почему? -спросиля

- Почему бы и нет? - возразил он.

- В этом нет необходимости.

- Тем не менее, я ухожу.

— Ну, если ты настаиваешь на том, чтобы быть смешным...

“О, не ставьте это так”, - возразил он.

“ —только потому, что я не позволяю тебе целовать меня. Ты думаешь...

— Послушай, Изабель, - перебил он, - ты же знаешь, что дело не в этом, даже если предположить, что это так. Мы достигли той стадии, когда нам следует либо поцеловаться, либо... либо ничего. Ты же не отказываешься по моральным соображениям ”.

Она колебалась.

“ Я действительно не знаю, что и думать о тебе, ” начала она в слабой, извращенной попытке примириться. “Ты такой забавный”.

-Какимобразом?

“Ну, я думал, ты очень уверен в себе и все такое; помнишь, ты сказал мне на днях, что можешь делать все, что захочешь, или получить все, что захочешь?”

Эмори покраснел. Он многое ей рассказал.

-Да.

“ Ну, ты, кажется, не чувствовала себя такой уверенной в себе сегодня вечером. Может быть, ты просто тщеславна.

“ Нет, не собираюсь, ” поколебался он. — В Принстоне...

“О, ты и Принстон! Можно подумать, что таков мир, судя по тому, как ты говоришь! Возможно, ты сможешь лучше, чем кто—либо другой, написать на своем старом принстонском; возможно, первокурсники действительно считают тебя важной персоной ...

— Ты не понимаешь...

“ Да, хочу, ” перебила она. “Я знаю, потому что ты всегда говоришь о себе, и раньше мне это нравилось, а теперь нет”.

- А у меня есть сегодняшний вечер?

“ В том-то и дело, ” настаивала Изабель. “ Ты сегодня был такой расстроенный. Ты просто сидел и смотрел мне в глаза. Кроме того, мне приходится думать все время, пока я с тобой разговариваю, — ты такой критичный.

- Я заставляю тебя думать, не так ли? - повторил Эмори с оттенком тщеславия.

“Ты перенапрягаешься” — это подчеркнуто — “и когда ты анализируешь каждую мелочь эмоций и инстинктов, у меня их просто нет”.

- Я знаю. - Эмори признал ее правоту и беспомощно покачал головой.

- Пойдем. - Она встала.

Он рассеянно поднялся, и они направились к подножию лестницы.

“На какой поезд я могу сесть?”

- Есть еще один около 9:11, если тебе действительно нужно идти.

“ Да, мне действительно нужно идти. Спокойной ночи.

- Спокойной ночи.

Они были на верхней площадке лестницы, и когда Эмори повернул в свою комнату, ему показалось, что он уловил лишь легчайшее облачко недовольства на ее лице. Он лежал без сна в темноте и задавался вопросом, насколько сильно его это волнует — насколько сильно его внезапное несчастье было задето тщеславием — был ли он, в конце концов, по темпераменту непригоден для романтики.

Когда он проснулся, это был радостный прилив сознания. Утренний ветер шевелил ситцевые занавески на окнах, и он лениво удивлялся, что находится не в своей комнате в Принстоне, где над бюро висит фотография его школьного футбольного клуба, а на противоположной стене - Треугольная клюшка. Затем дедушкины часы в холле пробили восемь, и к нему пришло воспоминание о прошлой ночи. Он вскочил с постели, одеваясь, как ветер; он должен был выбраться из дома до того, как увидит Изабель. То, что раньше казалось меланхолией, теперь казалось утомительным разочарованием. Он был одет в половине шестого, поэтому сел у окна; почувствовал, что сердечные жилы у него скручены несколько сильнее, чем он думал. Какой ироничной пародией казалось это утро! — яркое, солнечное, напоенное запахом сада; услышав голос миссис Бордж в солнечной гостиной внизу, он подумал, где же Изабель.

Раздался стук в дверь.

- Машина будет на месте без десяти девять, сэр.

Он вернулся к созерцанию природы и начал снова и снова механически повторять стих Браунинга, который однажды процитировал Изабель в письме:


“Видишь ли, каждая жизнь неосуществлена,

Она висит неподвижно, пятнистая и обрывочная;

Мы не вздыхали глубоко, не смеялись свободно,

Голодал, пировал, отчаивался — был счастлив”.


Но его жизнь не была бы напрасной. Он испытал мрачное удовлетворение, подумав, что, возможно, все это время она была ничем иным, кроме того, что он прочел в ней; что это была ее высшая точка, что никто другой никогда не заставит ее задуматься. И все же именно это ей в нем не нравилось, и Эмори внезапно устал думать, думать!

“Черт бы ее побрал! - с горечью сказал он. - она испортила мне год!”

СВЕРХЧЕЛОВЕК СТАНОВИТСЯ БЕСПЕЧНЫМ

Пыльным сентябрьским днем Эмори прибыл в Принстон и присоединился к изнывающей от духоты толпе подготовленных людей, заполонивших улицы. Это казалось глупым способом начать его жизнь в высшем обществе - проводить четыре часа каждое утро в душной комнате репетиторской школы, впитывая бесконечную скуку конических сечений. Мистер Руни, потворствующий занудам, вел занятия и курил бесчисленное количество Пэлл-Мэлл, рисуя диаграммы и решая уравнения с шести утра до полуночи.

“Итак, Лангедюк, если бы я использовал эту формулу, где была бы моя точка ”А"?"

Лангедук лениво перекладывает свои шесть футов три дюйма футбольного материала и пытается сосредоточиться.

— О—о-о, будь я проклят, если знаю, мистер Руни.

“О, ну конечно, конечно, ты не можешь использовать эту формулу. Это то, что я хотел, чтобы ты сказал”.

-Ну, конечно, конечно.

- Ты понимаешь, почему?

“Еще бы — я полагаю, что да”.

“ Если ты не видишь, скажи мне. Я здесь, чтобы показать тебе.

- Что ж, мистер Руни, если вы не возражаете, я бы хотел, чтобы вы повторили это еще раз.

“ С удовольствием. Теперь вот ”А"...

Комната представляла собой этюд глупости — два огромных стенда для бумаги, мистер Руни в рубашке без пиджака перед ними и, ссутулившись, на стульях, дюжина мужчин: Фред Слоун, питчер, которому просто необходимо было пройти отбор; “Слим” Лангедюк, который победил бы Йель этой осенью, если бы только смог справиться с жалкими пятьюдесятью процентами; Макдауэлл, веселый молодой второкурсник, который считал, что заниматься здесь со всеми этими выдающимися спортсменами - это настоящий спорт.

“Мне жаль тех бедных птичек, у которых нет ни цента на репетиторство, и которым приходится учиться в течение семестра”, - заявил он однажды Эмори, и вялый дух товарищества отразился в том, как сигарета выпала из его бледных губ. “Я бы подумал, что это было бы так скучно, ведь в Нью-Йорке так много других дел в течение семестра. Я полагаю, они все равно не знают, чего им не хватает”. В голосе мистера Макдауэлла было такое выражение “ты и я", что Эмори чуть не вытолкнул его из открытого окна, когда он это сказал. ... В феврале следующего года его мать будет удивляться, почему он не откроет клуб и не увеличит свои карманные расходы ... Простой маленький орешек ....

Сквозь дым и атмосферу торжественности, густой серьезности, наполнявшую комнату, неизбежно раздавался беспомощный крик:

“ Я не понимаю! Повторите это, мистер Руни! Большинство из них были настолько глупы или беспечны, что не признавались, когда чего-то не понимали, и Эмори принадлежал к последним. Он обнаружил, что изучать конические сечения невозможно; что-то в их спокойной и дразнящей респектабельности, вызывающе дышащей в зловонных кабинетах мистера Руни, искажало их уравнения, превращая их в неразрешимые анаграммы. Прошлой ночью он предпринял попытку воспользоваться пресловутым мокрым полотенцем, а затем блаженно сдал экзамен, с горечью удивляясь, почему все краски и амбиции прошлой весны поблекли. Каким-то образом с уходом Изабель мысль об успехе в учебе ослабила свою хватку в его воображении, и он обдумывал возможную неудачу в том, чтобы невозмутимо выдать свое состояние, даже если это произвольно означало бы его исключение из принстонского совета и уничтожение его шансов попасть в Совет старейшин.

Ему всегда сопутствовала удача.

Он зевнул, нацарапал на обложке клятву чести и неторопливо вышел из комнаты.

“Если ты не сдашь экзамен, - сказал новоприбывший Алек, когда они сидели на подоконнике в комнате Эмори и размышляли над схемой отделки стен, - ты худший в мире дурак. Ваши акции будут спускаться вниз, как лифт, в клубе и на территории кампуса ”.

“ О черт, я это знаю. Зачем намекать?

“ Потому что ты этого заслуживаешь. Любой, кто рискнет тем, ради чего ты стоишь в очереди, не имеет права быть председателем Принстонского университета.

“О, оставим эту тему”, - запротестовал Эмори. “Смотри, жди и заткнись. Я не хочу, чтобы каждый в клубе спрашивал меня об этом, как будто я призовая картофелина, которую откармливают для овощного шоу ”. Однажды вечером неделю спустя Эмори остановился под своим окном по дороге к Ренвику и, увидев свет, крикнул:

-О, Том, есть почта?- спросил я.

В желтом квадрате света появилась голова Алека.

“Да, ваш результат здесь”.

Его сердце бешено заколотилось.

“Какой он, голубой или розовый?”

“ Не знаю. Лучше поднимись.

Он вошел в комнату и направился прямо к столу, а потом вдруг заметил, что в комнате есть еще люди.

“ Привет, Керри. Он был предельно вежлив. “ А, мужчины из Принстона. Похоже, они были в основном друзьями, поэтому он взял конверт с надписью “Регистратура” и нервно взвесил его.

- У нас здесь целый листок бумаги.

- Открой это, Эмори.

“Просто для драматизма сообщу вам, что если это будет синий цвет, мое имя исключат из состава редколлегии ”Принца", и моей короткой карьере конец".

Он сделал паузу, а затем впервые увидел глаза Ферренби, которые смотрели на него голодным взглядом. Эмори многозначительно ответил на его взгляд.

- Следите за моим лицом, джентльмены, не отразите ли вы на нем примитивных эмоций.

Он разорвал конверт и поднес листок к свету.

-Ну?-спросиля

- Розовый или голубой?

- Скажи, что это такое.

- Мы все внимание, Эмори.

— Улыбнись, или выругайся, или еще что-нибудь.

Наступила пауза… пролетело несколько секунд ... Затем он посмотрел снова, и другая толпа двинулась дальше во времени.

“Голубые, как небо, джентльмены...”

ПОСЛЕДСТВИЯ

То, что делал Эмори в том году с начала сентября до конца весны, было настолько бесцельным и непоследовательным, что вряд ли стоит описывать. Он, конечно, сразу же пожалел о том, что потерял. Его философия успеха рухнула на него, и он стал искать причины.

“Твоя собственная лень”, - сказал Алек позже.

“ Нет— нечто более глубокое. Я начал чувствовать, что мне суждено было потерять этот шанс.

“Ты же знаешь, в клубе тебя не любят; каждый мужчина, который не проходит, делает нашу публику намного слабее”.

- Мне ненавистна такая точка зрения.

“Конечно, приложив немного усилий, ты все равно мог бы организовать возвращение”.

“Нет, с меня хватит — в том, что касается власти в колледже”.

- Но, Эмори, честно говоря, больше всего меня злит не то, что ты не будешь председателем “Принца” и членом Совета старейшин, а то, что ты не сдал этот экзамен.

“ Только не я, ” медленно произнес Эмори. “ Я злюсь на конкретные вещи. Мое собственное безделье вполне соответствовало моей системе, но удача отвернулась от меня”.

- Ты имеешь в виду, что твоя система сломалась.

-Можетбыть.

“ Ну, и что ты собираешься делать? Поскорее найди кого-нибудь получше или просто слоняйся без дела еще два года, как был?”

“Я пока не знаю...”

- О, Эмори, приободрись!

-Можетбыть.

Точка зрения Эмори, хотя и опасная, была недалека от истинной. Если бы его реакции на окружающее можно было свести в таблицу, диаграмма выглядела бы примерно так, начиная с самых ранних лет его жизни:

1. Фундаментальный Амори.

2. Эмори плюс Беатрис.

3. Эмори плюс Беатрис плюс Миннеаполис.

Затем "Сент-Реджис" разорвал его на куски и начал все сначала:

4. Эмори плюс Сент-Реджис.

5. Эмори плюс Сент-Реджис плюс Принстон.

Это был его ближайший подход к успеху через конформизм. Фундаментальный характер Эмори, праздный, с богатым воображением, бунтарский, был почти скрыт под снегом. Он соответствовал, он преуспел, но поскольку его воображение не было ни удовлетворено, ни охвачено собственным успехом, он вяло, наполовину случайно отбросил все это и снова стал:

6. Фундаментальный Амори.

ФИНАНСОВЫЙ

Его отец умер тихо и незаметно в День благодарения. Несоответствие смерти либо красотам Женевского озера, либо величественному, сдержанному поведению матери отвлекло его, и он смотрел на похороны с удивленной терпимостью. Он решил, что погребение, в конце концов, предпочтительнее кремации, и улыбнулся своему старому детскому выбору - медленному окислению на верхушке дерева. На следующий день после церемонии он развлекался в большой библиотеке, откинувшись на спинку дивана в грациозной позе покойника, пытаясь определить, будет ли он, когда придет его день, застигнут с набожно скрещенными на груди руками (монсеньор Дарси когда-то пропагандировал эту позу как самую изысканную) или с руками, заложенными за голову, в более языческой и байронической позе.

Что заинтересовало его гораздо больше, чем окончательный уход отца от мирских забот, так это трехсторонний разговор между Беатрис, мистером Бартоном из "Бартон энд Крогман", их адвокатами и им самим, который состоялся через несколько дней после похорон. Впервые он по-настоящему ознакомился с семейными финансами и понял, каким кругленьким состоянием когда-то управлял его отец. Он взял бухгалтерскую книгу с пометкой “1906 год” и довольно внимательно просмотрел ее. Общая сумма расходов в том году составила что-то около ста десяти тысяч долларов. Сорок тысяч из этой суммы были собственным доходом Беатрис, и не было никакой попытки отчитаться в них: все это значилось под заголовком “Чеки и аккредитивы, отправленные Беатрис Блейн”. Распределение остальных было довольно скрупулезным: налоги и улучшения в поместье на Женевском озере составили почти девять тысяч долларов; общее содержание, включая электромобиль Беатрис и французскую машину, купленную в том же году, составило более тридцати пяти тысяч долларов. Обо всем остальном мы позаботились полностью, и неизменно оставались статьи, которые не удалось сбалансировать в правой части бухгалтерской книги.

В отчете за 1912 год Эмори был потрясен, обнаружив сокращение количества держаний в облигациях и значительное падение доходов. В случае с деньгами Беатрис это было не так заметно, но было очевидно, что предыдущий год его отец посвятил нескольким неудачным авантюрам с нефтью. Сгорело совсем немного масла, но Стивен Блейн довольно сильно обгорел. В следующем году, и в следующем, и в еще одном наблюдалось такое же снижение, и Беатрис впервые начала использовать свои собственные деньги для содержания дома. И все же счет ее врача за 1913 год составлял более девяти тысяч долларов.

О точном положении вещей мистер Бартон высказывался довольно расплывчато и сбивчиво. Недавно были сделаны инвестиции, исход которых в настоящее время был проблематичным, и у него была идея, что были дальнейшие спекуляции и обмены, относительно которых с ним не консультировались.

Только через несколько месяцев Беатрис подробно описала Эмори ситуацию. Весь остаток состояния Блейнов и О'Хара состоял из поместья на Женевском озере и примерно полумиллиона долларов, вложенных сейчас в довольно консервативные шестипроцентные пакеты акций. На самом деле Беатрис написала, что вкладывает деньги в облигации железных дорог и трамваев так быстро, как только ей удобно их переводить.

“Я совершенно уверена, ” писала она Эмори, “ что если есть что-то, в чем мы можем быть уверены, так это в том, что люди не будут оставаться на одном месте. Этот человек из Ford, безусловно, максимально использовал эту идею. Поэтому я поручаю мистеру Бартону специализироваться на таких вещах, как Northern Pacific и эти компании быстрого транспорта, как они называют трамваи. Я никогда не прощу себе, что не купил Bethlehem Steel. Я слышал самые захватывающие истории. Ты должен заняться финансами, Эмори. Я уверен, ты бы наслаждался этим. Я полагаю, вы начинаете как посыльный или кассир, и от этого вы идете вверх — почти бесконечно. Я уверена, что если бы я была мужчиной, мне бы понравилось обращаться с деньгами; это стало моей старческой страстью. Прежде чем я продолжу, я хочу кое-что обсудить. Миссис Биспам, сверхсердечная маленькая леди, с которой я познакомился на днях за чаем, рассказала мне, что ее сын, он учится в Йеле, написал ей, что все мальчики там всю зиму носили летнее нижнее белье, а в самые холодные дни ходили с мокрыми головами и в низких ботинках. Так вот, Эмори, я не знаю, является ли это модой и в Принстоне, но я не хочу, чтобы ты был таким глупым. Это приводит молодого человека не только к пневмонии и детскому параличу, но и ко всем формам заболеваний легких, к которым вы особенно склонны. Вы не можете экспериментировать со своим здоровьем. Я это выяснил. Я не буду выставлять себя на посмешище, как, несомненно, делают некоторые матери, настаивая на том, чтобы вы носили галоши, хотя я помню, как однажды на Рождество вы постоянно носили их без единой застегнутой пряжки, издавая такой странный шуршащий звук, и вы отказались застегивать их, потому что это было неуместно. На следующее Рождество ты не захотела надевать даже галоши, хотя я умолял тебя. Тебе уже почти двадцать лет, дорогая, и я не могу постоянно быть с тобой, чтобы понять, поступаешь ли ты разумно.

“Это было очень практичное письмо. Я предупреждал вас в своем последнем письме, что нехватка денег для того, чтобы заниматься тем, чем хочется, делает человека довольно прозаичным и домашним, но их все равно хватит на все, если мы не будем слишком экстравагантны. Береги себя, мой дорогой мальчик, и постарайся писать хотя бы раз в неделю, потому что я представляю себе всякие ужасные вещи, если не получу от тебя вестей.

С любовью,

МАТЬ”.


ПЕРВОЕ ПОЯВЛЕНИЕ ТЕРМИНА “ПЕРСОНАЖ”

Монсеньор Дарси пригласил Эмори на Рождество на неделю во дворец Стюартов на Гудзоне, и они вели оживленные беседы у открытого камина. Монсеньор немного располнел, и даже при этом его личность расширилась, и Эмори почувствовал покой и защищенность, опустившись в приземистое мягкое кресло и присоединившись к нему с присущим немолодым годам здравомыслием в виде сигары.

- Мне захотелось бросить колледж, монсеньор.

-Почему? -спросиля

— Вся моя карьера пошла прахом; ты считаешь это мелочным и все такое, но...

“ Вовсе не мелочный. Я думаю, это самое важное. Я хочу услышать все от начала до конца. Все, что ты делал с тех пор, как я видел тебя в последний раз.

Эмори заговорил; он полностью погрузился в разрушение своих эгоистических магистралей, и через полчаса вялость покинула его голос.

- Чем бы вы занимались, если бы бросили колледж? - спросил Монсеньор.

“ Не знаю. Я бы хотела путешествовать, но, конечно, эта утомительная война мешает этому. В любом случае, маме было бы неприятно, если бы я не получила диплом. Я просто в море. Керри Холидей хочет, чтобы я поехал с ним и присоединился к эскадрилье Лафайет”.

- Ты же знаешь, что тебе бы не хотелось идти.

“Иногда я бы... Сегодня я бы ушел через секунду”.

“ Ну, ты, должно быть, устал от жизни гораздо больше, чем я думаю. Я тебя знаю.

“ Боюсь, что да, ” неохотно согласился Эмори. “Это просто казалось легким выходом из всего — когда я думаю об очередном бесполезном, унылом году”.

“Да, я знаю; но, по правде говоря, я за тебя не беспокоюсь; мне кажется, ты развиваешься совершенно естественно”.

“ Нет, ” возразил Эмори. - За год я утратил половину своей индивидуальности.

“ Ни капельки! - усмехнулся монсеньор. - Вы утратили изрядную долю тщеславия, вот и все.

“ Боже мой! Во всяком случае, я чувствую себя так, словно прошел еще один пятый класс в Сент-Реджисе.

“ Нет. Монсеньор покачал головой. “ Это было несчастьем; это было хорошо. Все ценное, что придет к вам, придет не по тем каналам, которые вы искали в прошлом году ”.

“Что может быть более невыгодным, чем мое нынешнее отсутствие бодрости духа?”

Возможно само по себе… но ты развиваешься. Это дало тебе время подумать, и ты избавляешься от своего старого багажа об успехе, супермене и всем остальном. Такие люди, как мы, не могут принимать целостные теории, как это сделали вы. Если мы сможем сделать следующее и у нас будет час в день на размышления, мы сможем творить чудеса, но что касается любой своевольной схемы слепого доминирования - мы просто выставим себя идиотами ”.

- Но, монсеньор, я не могу сделать ничего другого.

“ Эмори, между нами говоря, я только сейчас научился делать это сам. Я могу делать сотню вещей сверх следующей, но я упираюсь в это, точно так же, как ты уперся в математику этой осенью ”.

“Почему мы должны делать следующее? Это никогда не кажется мне тем, что я должен делать”.

“Мы должны это сделать, потому что мы не личности, а персоналии”.

“Это хорошая фраза — что ты имеешь в виду?”

“Личность - это то, кем вы себя считали, кем, очевидно, являются эти Керри и Слоун, о которых вы мне рассказываете. Личность - это почти полностью физическая материя; она подавляет людей, на которых воздействует — я видел, как она исчезает во время длительной болезни. Но пока личность активна, она подавляет ‘следующее’. Теперь, с другой стороны, собирается персонаж. О нем никогда не думают отдельно от того, что он сделал. Он — перекладина, на которой были развешаны тысячи вещей - иногда блестящих, как у нас; но он использует эти вещи с холодным умонастроением, стоящим за ними ”.

- И несколько моих самых блестящих вещей упали, когда я в них нуждался. - Эмори с готовностью продолжил сравнение.

“Да, именно так; когда вы чувствуете, что ваш авторитет, таланты и все такое выставлено на всеобщее обозрение, вам не нужно ни о ком беспокоиться; вы можете справиться с ними без труда”.

“Но, с другой стороны, если у меня нет моего имущества, я беспомощен!”

-Совершенноверно.

- Это, безусловно, идея.

“Теперь у вас есть чистый старт — старт, которого у Керри или Слоун по конституции никогда не может быть. Вы смахнули три или четыре украшения и в порыве досады сбросили остальные. Теперь главное - собрать несколько новых, и чем дальше вы будете заглядывать в коллекционирование, тем лучше. Но помни, делай следующее!”

“Как ясно ты можешь излагать вещи!”

Итак, они говорили, часто о себе, иногда о философии и религии, а жизнь - соответственно, об игре или тайне. Священник, казалось, угадывал мысли Эмори еще до того, как они прояснялись в его собственной голове, настолько близки были их мысли по форме и направленности.

“Зачем я составляю списки?” Как-то вечером Эмори спросил его. “Списки самых разных вещей?”

“Потому что вы медиевист”, - ответил монсеньор. “Мы оба. Это страсть к классификации и поиску своего типа ”.

“Это желание получить что-то определенное”.

“Это ядро схоластической философии”.

“Я начинал думать, что становлюсь эксцентричным, пока не приехал сюда. Думаю, это была поза”.

“Не беспокойся об этом; для тебя не позирование может оказаться самой важной позой из всех. Поза ...”

-Да?

- Но сделай следующее.

После того, как Эмори вернулся в колледж, он получил несколько писем от монсеньора, которые дали ему еще больше эгоистичной пищи для потребления.


Боюсь, я дал вам слишком много уверенности в вашей неизбежной безопасности, и вы должны помнить, что я сделал это благодаря вере в ваши пружинящие усилия, а не в глупой уверенности, что вы добьетесь успеха без борьбы. Некоторые нюансы характера вам придется принять в себе как должное, хотя вы должны быть осторожны, признаваясь в них другим. Вы несентиментальны, почти неспособны на привязанность, проницательны, не будучи хитрыми, и тщеславны, не будучи гордыми.

Не позволяйте себе чувствовать себя никчемным; часто в жизни вам действительно будет хуже всего, когда вы, кажется, думаете о себе только самое лучшее; и не беспокойтесь о потере своей “индивидуальности”, как вы упорно называете это; в пятнадцать у вас было сияние раннего утра, в двадцать у вас появится меланхоличный блеск луны, а когда вы будете в моем возрасте, вы будете излучать, как и я, добродушное золотое тепло четырех часов дня

Если ты будешь писать мне письма, пожалуйста, пусть они будут естественными. Ваша последняя диссертация по архитектуре была совершенно ужасной — настолько “высоколобой”, что я представляю вас живущим в интеллектуальном и эмоциональном вакууме; и остерегайтесь пытаться классифицировать людей слишком определенно по типам; вы обнаружите, что на протяжении всей своей юности они будут раздражающе перепрыгивать из класса в класс, и, наклеивая надменный ярлык на каждого встречного, вы просто кладете Чертика в коробку, который вскочит и будет ухмыляться вам, когда вы начнете вступать в действительно антагонистический контакт с миром. Идеализация такого человека, как Леонардо да Винчи, была бы для вас в настоящее время более ценным маяком.

Вы обречены подниматься и опускаться, точно так же, как я в юности, но сохраняйте ясность ума, и если глупцы или мудрецы осмеливаются критиковать, не вините себя слишком сильно.

Ты говоришь, что условности - это единственное, что на самом деле удерживает тебя в этом “женском предложении”; но дело не только в этом, Эмори; это страх, что то, что ты начинаешь, ты не сможешь остановить; ты взбесишься, и я знаю, о чем говорю; это то полудикое шестое чувство, с помощью которого ты распознаешь зло, это наполовину осознанный страх Божий в твоем сердце.

Чем бы ни оказалась ваша сфера деятельности — религией, архитектурой, литературой, — я уверен, что вам было бы гораздо безопаснее привязаться к Церкви, но я не буду рисковать своим влиянием, споря с вами, хотя втайне уверен, что под вами зияет “черная пропасть романизма”. Напиши мне поскорее.

С наилучшими пожеланиями,

ТАЙЕР ДАРСИ.


Даже чтение Эмори в этот период побледнело; он углубился в туманные закоулки литературы: Гюисманса, Уолтера Патера, Теофиля Готье и более яркие разделы Рабле, Боккаччо, Петрония и Светония. Как-то раз, движимый общим любопытством, он заглянул в частные библиотеки своих одноклассников и обнаружил, что библиотека Слоуна самая обычная: собрания сочинений Киплинга, О. Генри, Джона Фокса-младшего и Ричарда Хардинга Дэвиса; “Что должна знать каждая женщина средних лет”, “Чары Юкона”; “подарочный” экземпляр Джеймса Уиткомба Райли, набор потрепанных школьных учебников с комментариями и, наконец, к его удивлению, одно из его собственных поздних открытий - собрание стихотворений Руперта Брука.

Вместе с Томом Д'Инвилье он искал среди светил Принстона кого-нибудь, кто мог бы основать Великую американскую поэтическую традицию.

Студенческий корпус сам по себе в тот год был гораздо интереснее, чем полностью обывательский Принстон двумя годами ранее. Все неожиданно оживилось, хотя и за счет того, что была принесена в жертву большая часть непосредственного очарования первокурсников. В старом Принстоне они никогда бы не открыли для себя Танадьюка Уайли. Танадьюк был второкурсником с огромными ушами и манерой говорить: “Земля вращается сквозь зловещие луны предвзятых поколений!” - что заставляло их смутно удивляться, почему это звучит не совсем ясно, но никогда не подвергать сомнению, что это были слова сверхдуши. По крайней мере, таким его воспринимали Том и Эмори. Они со всей серьезностью сказали ему, что у него склад ума, как у Шелли, и опубликовали его сверхсвободные вольные стихи и поэзию в прозе в литературном журнале Нассау. Но гений Танадьюка вобрал в себя множество красок того времени, и он, к их великому разочарованию, увлекся богемной жизнью. Теперь он говорил о Гринвич-Виллидж вместо “лун, кружащихся в полдень”, и встречался с зимними музами, неакадемическими, замкнутыми Сорок второй улицей и Бродвеем, вместо шеллиановских детей-грез, которыми он потчевал их в ожидании благодарности. Поэтому они передали Танадьюка футуристам, решив, что он и его пылающие галстуки преуспеют там лучше. Том дал ему последний совет, что ему следует прекратить писать на два года и прочитать полное собрание сочинений Александра Поупа четыре раза, но на предположение Эмори, что Поуп для Танадьюка - это все равно что облегчение для ног при болезни желудка, они рассмеялись и назвали это подбрасыванием монетки, был ли этот гений слишком велик или слишком мелок для них.

Эмори довольно презрительно избегал популярных профессоров, которые каждый вечер раздавали группам поклонников легкие эпиграммы и пригоршни шартреза. Он также был разочарован атмосферой всеобщей неуверенности по каждому предмету, который, казалось, был связан с педантичным темпераментом; его мнения оформились в миниатюрной сатире под названием “В лекционном зале”, которую он убедил Тома напечатать в Нассау Лит.


-Доброе утро, Дурачок...

Три раза в неделю

Ты держишь нас беспомощными, пока говоришь,

Дразня наши жаждущие души

Изящное "да" вашей философии...

Ну, вот мы и пришли, твоя сотня овец,

Настраивайся, играй дальше, изливайся вперед… мы спим...

Говорят, что ты студент;

Ты выбился из сил на днях

Учебный план, исходя из того, что мы знаем

О каком-то забытом фолианте;

Ты пробежался носом по суслу целой эпохи,

Пыль забивает твои ноздри,

А затем, поднявшись с колен,

Опубликовано одним гигантским чихом...

Но вот сосед справа от меня,

Нетерпеливый Осел, считающийся сообразительным;

Задающий вопросы.... Как он будет себя вести,

С серьезным видом и дрожащей рукой,

По прошествии этого часа говорю тебе

Он сидел всю ночь и рылся в

Твоя книга…. О, ты будешь застенчивой, а он

Будет имитировать прецизионность,

И оба педанты, вы будете улыбаться и ухмыляться,

И ухмыляются, и спешат вернуться к работе....


Вы вернулись на этой неделе, сэр,

Моя тема, из которой я извлек урок

(Посредством различных комментариев со стороны

Который ты нацарапал), которому я бросил вызов

Высшие правила критики

За дешевую и небрежную остроту....

- Вы совершенно уверены, что это возможно?

И

"Шоу - не авторитет!"

Но Нетерпеливый Осел, с тем, что он прислал,

Разрушает ваш лучший процент.


Все еще—все еще я встречаю тебя то здесь, то там...

Когда играют Шекспира, ты держишься за стул,

И какая-нибудь несуществующая, изъеденная молью звезда

Очаровывает умственного педанта, которым ты являешься ...

Радикал приходит и шокирует

Ортодоксальный атеист?

Ты олицетворяешь Здравый Смысл,

Зрители разинули рты.

А иногда даже заманивает в часовню

Эта твоя сознательная терпимость,

Этот широкий и сияющий взгляд на истину

(Включая Канта и генерала Бута...)

И так от потрясения к потрясению ты живешь,

Глухой, бледный утвердительный ответ...


Час истек ... и я очнулся от отдыха

Сто детей благословенных

Обмануть тебя на пару слов ногами

Что по шумным проходам бьются...

Забыть на узколобой земле

Могучий Зевок, породивший тебя.


В апреле Керри Холидей бросила колледж и отплыла во Францию, чтобы поступить в эскадрилью Лафайет. Зависть и восхищение Эмори этим шагом утонули в его собственном опыте, которому он так и не сумел придать должного значения, но который, тем не менее, преследовал его в течение трех последующих лет.

ДЬЯВОЛ

Из "Хили" они вышли в двенадцать и подрулили к "Бистоляри". Там были Эксия Марлоу и Фиби Коулон из шоу "Летний сад", Фред Слоун и Эмори. Вечер был так молод, что они чувствовали себя нелепо от избытка энергии и ворвались в кафе, как дионисийские гуляки.

“ Столик на четверых в центре зала! - крикнула Фиби. - Поторопись, старина, скажи им, что мы здесь!

“ Скажи им, чтобы сыграли ‘Восхищение”! - крикнул Слоун. “Вы двое, делайте заказ; Фиби и я собираемся потрясти злого теленка”, - и они растворились в беспорядочной толпе. Эксия и Эмори, знакомые всего час, протолкались за официантом к столику на самом видном месте; там они сели и стали наблюдать.

- А вот и Финдл Марготсон из Нью-Хейвена! ” прокричала она, перекрывая шум. “ Смотри, Финдл! У-у-у!”

“О, Эксия!” - крикнул он в знак приветствия. “Давай к нашему столику”. “Нет!” - Прошептал Эмори.

“Не могу этого сделать, Финдл; я с кем-то другим! Позвони мне завтра около часу дня!”

Финдл, невзрачный мужчина из "Бисти", что-то бессвязно ответил и снова повернулся к ослепительной блондинке, которую пытался провести по комнате.

“Вот чертов дурак от природы”, - прокомментировал Эмори.

“ О, с ним все в порядке. А вот и старый официант Джитни. Если хочешь знать мое мнение, я хочу двойной дайкири.

- Пусть будет четыре.

Толпа закружилась, меняясь, смещаясь. В основном это были студенты колледжей, с небольшим количеством отбросов мужского пола с Бродвея и женщин двух типов, высшим из которых была хористка. В целом это была типичная толпа, и их вечеринка была такой же типичной, как и любая другая. Примерно три четверти всего этого было сделано для эффекта и, следовательно, безвредно, закончилось у дверей кафе, достаточно скоро, чтобы успеть на пятичасовой поезд обратно в Йель или Принстон; примерно четверть продолжалась в более сумерках и собирала странную пыль в странных местах. Их вечеринка должна была быть самой безобидной. Фред Слоун и Фиби Коумн были старыми друзьями; Эксия и Эмори - новыми. Но странные вещи готовятся даже глубокой ночью, и необычное, которое меньше всего таится в кафе, обители прозаичного и неизбежного, готовилось испортить ему угасающую романтику Бродвея. То, как это происходило, было таким невыразимо ужасным, таким невероятным, что впоследствии он никогда не думал об этом как о переживании; но это была сцена из туманной трагедии, разыгравшейся далеко за завесой, и он знал, что это означало что-то определенное.

Около часа дня они переехали к Максиму, а двое нашли их у Девиньера. Слоун пил непрерывно и пребывал в состоянии неустойчивого возбуждения, но Эмори был утомительно трезв; они не встретили ни одного из тех древних продажных покупателей шампанского, которые обычно обслуживали их нью-йоркские вечеринки. Они как раз закончили танцевать и возвращались к своим стульям, когда Эмори заметил, что кто-то за соседним столиком смотрит на него. Он обернулся и бросил небрежный взгляд.… мужчина средних лет, одетый в коричневый мешковатый костюм, сидел немного в стороне за столиком и внимательно наблюдал за их компанией. При взгляде Эмори он слегка улыбнулся. Эмори повернулся к Фреду, который как раз садился.

“ Что это за бледный дурак наблюдает за нами? он возмущенно запротестовал.

“ Куда? ” закричал Слоун. “ Мы вышвырнем его вон! Он поднялся на ноги и закачался взад-вперед, цепляясь за свой стул. “Где он?”

Эксия и Фиби внезапно наклонились и зашептались друг с другом через стол, и, прежде чем Эмори осознал это, они оказались на пути к двери.

- Куда теперь? - спросил я.

“ Наверх, в квартиру, ” предложила Фиби. — У нас есть бренди и шипучка, и сегодня вечером здесь все неспешно.

Эмори быстро прикинул. Он не пил и решил, что, если больше не будет пить, с его стороны будет разумно не спешить с компанией. На самом деле, возможно, это было бы самое подходящее занятие, чтобы присматривать за Слоуном, который был не в том состоянии, чтобы думать самостоятельно. Поэтому он взял Эксию за руку, и, тесно прижавшись к такси, они выехали на улицу и остановились у высокого многоквартирного дома из белого камня. ... Он никогда не забудет эту улицу.... Это была широкая улица, по обеим сторонам которой стояли точно такие же высокие белокаменные здания, усеянные темными окнами; они тянулись, насколько хватало глаз, залитые ярким лунным светом, придававшим им кальциевую бледность. Он представил себе, что в каждом доме есть лифт, цветной посыльный и вешалка для ключей; каждый дом должен быть восьмиэтажным и состоять из трех- и четырехкомнатных апартаментов. Он был рад войти в уютную гостиную Фиби и опуститься на диван, пока девочки рылись в поисках еды.

“Фиби - отличная штучка”, - вполголоса призналась Слоун.

“ Я останусь всего на полчаса, ” строго сказал Эмори. Он подумал, не прозвучало ли это слишком педантично.

“ Черт возьми, что вы говорите, - запротестовал Слоун. — Мы уже здесь, не будем торопиться.

- Мне не нравится это место, - угрюмо сказал Эмори, - и я не хочу никакой еды.

Фиби вернулась с бутербродами, бутылкой бренди, сифоном и четырьмя стаканами.

- Эмори, налей им, - сказала она, - и мы выпьем за Фреда Слоуна, который обладает редким, выдающимся талантом.

“ Да, ” сказала Эксия, входя, “ и Эмори. Мне нравится Эмори. Она села рядом с ним и положила свою желтоватую головку ему на плечо.

- Я налью, - сказал Слоун. - Ты пользуйся сифоном, Фиби.

Они наполнили поднос бокалами.

“Готово, она идет!”

Эмори помедлил со стаканом в руке.

Была минута, когда искушение охватило его, как теплый ветер, и его воображение воспламенилось, и он взял бокал из рук Фиби. Это было все, потому что в ту секунду, когда к нему пришло решение, он поднял глаза и увидел в десяти ярдах от себя человека, который был в кафе, и от неожиданности подпрыгнул, стакан выпал из его поднятой руки. Там мужчина наполовину сел, наполовину прислонился к груде подушек на угловом диване. Его лицо было отлито из того же желтого воска, что и в кафе, не тусклого, пастозного цвета мертвеца — скорее, какая—то мужественная бледность - и не нездоровая, как вы бы назвали это; но как у сильного мужчины, работавшего в шахте или в ночную смену во влажном климате. Эмори внимательно осмотрел его и позже мог бы нарисовать по-своему, вплоть до мельчайших деталей. У него был такой рот, который называют откровенным, и у него были спокойные серые глаза, которые медленно переводили взгляд с одного члена их группы на другого с едва заметным вопросительным выражением. Эмори обратил внимание на свои руки; они вовсе не были изящными, но в них была гибкость и слабая сила.… это были нервные руки, которые легко лежали на подушечках и постоянно двигались, слегка раскрываясь и закрываясь. Затем, внезапно, Эмори заметил ноги, и с приливом крови к голове он понял, что боится. Ноги были совсем не те ... с какой-то неправильностью, которую он скорее чувствовал, чем знал .... Это было похоже на слабость хорошей женщины или кровь на атласе; одно из тех ужасных несоответствий, которые потрясают мелочи на задворках мозга. На нем была не обувь, а что-то вроде полумокасин, правда, заостренных, как обувь, которую носили в четырнадцатом веке, и с загнутыми вверх кончиками. Они были темно-коричневыми, и его пальцы, казалось, заполнили их до конца .... Они были невыразимо ужасны ....

Должно быть, он что-то сказал или как-то посмотрел, потому что голос Эксии прозвучал из пустоты со странной добротой.

“ Ну, посмотри на Эмори! У бедного старого Эмори голова идет кругом?

- Посмотрите на этого человека! - воскликнул Эмори, указывая на угловой диван.

“ Ты имеешь в виду ту фиолетовую зебру! ” шутливо взвизгнула Эксия. “ Ооо-и-и! За Эмори следит фиолетовая зебра!”

Слоан рассеянно рассмеялась.

- Старина зебра попался, Эмори?

Наступило молчание.... Мужчина вопросительно посмотрел на Эмори.... Затем до его слуха донеслись слабые человеческие голоса:

- Я думала, ты не пьешь, - сардонически заметила Эксия, но ее голос было приятно слышать; весь диван, на котором лежал мужчина, был живым; живым, как волны тепла над асфальтом, как извивающиеся черви ....

“ Вернись! Вернись! Рука Эксии легла на его руку. “ Эмори, дорогой, ты не уйдешь, Эмори! Он был на полпути к двери.

“Давай, Эмори, держись за нас!”

- Ты заболел, что ли?

-Присядь на секунду! - кричу я.

- Выпей немного воды.

“Выпейте немного бренди...”

Лифт был уже близко, а цветной мальчик наполовину спал, побледнев до мертвенно-бледного цвета бронзы… Из шахты донесся умоляющий голос Эксии. Эти ноги... Эти ступни...

Когда они спустились на нижний этаж, в нездоровом электрическом свете мощеного холла показались ноги.

В ПЕРЕУЛКЕ

По длинной улице шла луна, и Эмори повернулся к ней спиной и пошел. В десяти-пятнадцати шагах от него послышались шаги. Они были похожи на медленную капель, с едва заметной настойчивостью в своем падении. Тень Эмори лежала, возможно, в десяти футах перед ним, а мягкие туфли, по-видимому, были так же далеко позади. Повинуясь детскому инстинкту, Эмори нырнул в синюю тьму белых зданий, на несколько измученных секунд рассекая лунный свет, а однажды перешел на медленный бег, неуклюже спотыкаясь. После этого он внезапно остановился; "надо держаться", - подумал он. У него пересохли губы, и он облизал их.

Если бы он встретил кого—нибудь хорошего - остались ли в мире еще хорошие люди или все они теперь живут в белых многоквартирных домах? За каждым ли он следил при лунном свете? Но если бы он встретил кого-нибудь хорошего, кто понял бы, что он имел в виду, и услышал эту проклятую потасовку.… затем потасовка внезапно стала ближе, и черная туча закрыла луну. Когда бледный отблеск снова скользнул по карнизам, он был почти рядом с ним, и Эмори показалось, что он слышит тихое дыхание. Внезапно он понял, что шаги были не позади, никогда не были позади, они были впереди, и он не уклонялся, а шел следом… шел следом. Он бросился бежать вслепую, его сердце тяжело колотилось, руки сжались в кулаки. Далеко впереди показалась черная точка, медленно обретавшая очертания человека. Но теперь Эмори был уже за пределами этого; он свернул с улицы и бросился в переулок, узкий, темный и пахнущий застарелой гнилью. Он нырнул в длинную, извилистую черноту, куда лунный свет не проникал, за исключением крошечных отблесков и пятен.… затем внезапно опустился, тяжело дыша, в угол у забора, обессиленный. Шаги впереди прекратились, и он слышал, как они слегка смещаются от непрерывного движения, как волны у причала.

Он закрыл лицо руками и, насколько мог, закрыл глаза и уши. За все это время ему ни разу не пришло в голову, что он бредит или пьян. У него было такое чувство реальности, которого материальные вещи никогда не могли ему дать. Его интеллектуальное содержание, казалось, пассивно подчинялось ему, и оно как перчатка соответствовало всему, что когда-либо предшествовало этому в его жизни. Это не сбивало его с толку. Это было похоже на проблему, ответ на которую он знал на бумаге, но решение которой не мог уловить. Он был далеко за пределами ужаса. Он проник сквозь тонкую поверхность этого, теперь двигался в области, где ноги и страх перед белыми стенами были реальными, живыми вещами, с которыми он должен был смириться. Только глубоко в его душе вспыхнул маленький огонек, кричавший о том, что что-то тянет его вниз, пытаясь затащить в дверь и захлопнуть ее за собой. После того, как эта дверь захлопнется, останутся только шаги и белые здания в лунном свете, и, возможно, он будет одним из этих шагов.

В течение пяти или десяти минут, пока он ждал в тени забора, каким-то образом возник этот огонь ... Это было настолько близко, насколько он мог назвать это позже. Он вспомнил, как громко позвал:

“Мне нужен кто-нибудь глупый. О, пошлите кого-нибудь глупого!” Это к черному забору напротив, в тени которого шаркали шаги ... шаркали. Он предположил, что “глупый” и “хороший” каким-то образом переплелись в результате предыдущих ассоциаций. Когда он звал так, это вовсе не было актом воли — воля отвела его от движущейся фигуры на улице; это был почти инстинкт, который звал, просто куча на куче врожденных традиций или какая-то дикая молитва, произнесенная далеко за ночь. Затем что-то звякнуло, словно где-то вдалеке ударили в гонг, и перед его глазами мелькнуло лицо в двух футах от него, лицо, бледное и искаженное каким-то бесконечным злом, которое искривляло его, как пламя на ветру; но в ту долю секунды, когда раздался удар гонга, он понял, что это лицо Дика Хамберда.

Через несколько минут он вскочил на ноги, смутно осознавая, что больше не слышно ни звука и что он один в темнеющем переулке. Было холодно, и он решительно побежал к светофору, освещавшему улицу на другом конце.

У ОКНА

Было позднее утро, когда он проснулся и обнаружил, что телефон в отеле, стоящий рядом с его кроватью, отчаянно трезвонит, и вспомнил, что просил позвонить в одиннадцать. Слоан тяжело храпел, его одежда была свалена в кучу у кровати. Они оделись и позавтракали в тишине, а затем вышли подышать свежим воздухом. Разум Эмори работал медленно, пытаясь осмыслить случившееся и отделить от хаотичных образов, заполнивших его память, обрывки правды. Если бы утро было холодным и серым, он мог бы в одно мгновение взять бразды правления прошлым в свои руки, но это был один из тех дней, которые иногда бывают в Нью-Йорке в мае, когда воздух на Пятой авеню подобен мягкому, легкому вину. Эмори не хотел знать, много или мало Слоун помнил; очевидно, у него не было того нервного напряжения, которое охватывало Эмори и заставляло его мысли метаться туда-сюда, как визжащая пила.

Затем Бродвей обрушился на них, и от этого вавилонского шума и раскрашенных лиц внезапная тошнота охватила Эмори.

“ Ради бога, давай вернемся! Давай уберемся отсюда!

Слоун изумленно посмотрела на него.

- Что вы имеете в виду?

“Эта улица, она ужасна! Давай! давай вернемся на проспект!”

- Вы хотите сказать, - флегматично произнес Слоун, - что из-за того, что у вас вчера вечером было какое-то несварение желудка, из-за которого вы вели себя как маньяк, вы больше никогда не появитесь на Бродвее?

Одновременно Эмори причислил его к толпе, и он больше не казался Слоуну добродушным юмористом и счастливой личностью, а всего лишь одним из злобных лиц, которые кружились в мутном потоке.

“Чувак!” - крикнул он так громко, что люди на углу обернулись и проследили за ними глазами. - “Это грязно, и если ты этого не видишь, ты тоже грязный!”

“ Я ничего не могу с этим поделать, ” упрямо сказала Слоун. “ Что с тобой? Тебя мучают старые угрызения совести? Ты была бы в прекрасном состоянии, если бы приняла участие в нашей маленькой вечеринке.

“ Я ухожу, Фред, ” медленно произнес Эмори. Колени под ним дрожали, и он знал, что если задержится на этой улице еще на минуту, то упадет на месте. “ Я буду в "Вандербильте” на ланч. И он быстро зашагал прочь и свернул на Пятую авеню. Вернувшись в отель, он почувствовал себя лучше, но когда он зашел в парикмахерскую, намереваясь сделать массаж головы, запах пудры и тоников вызвал у Эксии косую, многозначительную улыбку, и он поспешно вышел. В дверях его комнаты внезапная темнота обтекла его, как разделившаяся река.

Когда он пришел в себя, то понял, что прошло несколько часов. Он рухнул на кровать и перевернулся лицом вниз, смертельно боясь, что сходит с ума. Ему нужны были люди, просто люди, кто-нибудь в здравом уме, глупый и хороший. Он не знал, как долго лежал без движения. Он чувствовал, как маленькие горячие вены вздулись у него на лбу, и ужас застыл на нем, как пластырь. Он чувствовал, что снова проходит сквозь тонкую корку ужаса, и теперь мог различить только призрачные сумерки, которые покидал. Должно быть, он снова заснул, потому что, когда в следующий раз пришел в себя, он оплатил счет в отеле и садился в такси у подъезда. Лил проливной дождь.

В поезде на Принстон он не увидел никого из знакомых, только толпу изможденных филадельфийцев. Присутствие накрашенной женщины через проход вызвало у него новый приступ тошноты, и он пересел в другую машину, пытаясь сосредоточиться на статье в популярном журнале. Он поймал себя на том, что снова и снова перечитывает одни и те же абзацы, поэтому оставил эту попытку и, устало наклонившись, прижался горячим лбом к влажному оконному стеклу. В машине для курящих было жарко и душно от большинства запахов чужеродного населения штата; он открыл окно и поежился от окутавшего его облака тумана. Два часа езды показались ему днями, и он чуть не заплакал от радости, когда рядом с ним замаячили башни Принстона и желтые квадраты света пробились сквозь синюю пелену дождя.

Том стоял в центре комнаты, задумчиво раскуривая окурок сигары. Эмори показалось, что он испытал некоторое облегчение, увидев его.

“ Прошлой ночью мне приснился чертовски странный сон о тебе, ” донесся сквозь сигарный дым надтреснутый голос. - У меня было подозрение, что у тебя какие-то неприятности.

“ Не рассказывай мне об этом! Эмори почти взвизгнул. - Не говори ни слова, я устал и выбился из сил.

Том как-то странно посмотрел на него, затем опустился в кресло и открыл свою записную книжку по итальянскому. Эмори бросил пальто и шляпу на пол, расстегнул воротник и наугад взял с полки роман Уэллса. “Уэллс в здравом уме, - подумал он, - и если он не подойдет, я почитаю Руперта Брука”.

Прошло полчаса. Снаружи поднялся ветер, и Эмори вздрогнул, когда мокрые ветки зашевелились и зацарапали ногтями оконное стекло. Том был погружен в свою работу, и тишину в комнате нарушали лишь редкое чирканье спички или шорох кожи, когда они ерзали на своих стульях. Затем, подобно зигзагу молнии, произошла перемена. Эмори резко выпрямился, застыв на стуле. Том смотрел на него, приоткрыв рот и не сводя глаз.

“ Боже, помоги нам! - Воскликнул Эмори.

“ О боже мой! ” закричал Том. - Посмотри назад! Быстро, как молния, Эмори обернулся. Он не увидел ничего, кроме темного оконного стекла. “Теперь его нет”, - раздался голос Тома спустя секунду, в котором все еще звучал ужас. “Что-то смотрело на тебя”.

Сильно дрожа, Эмори снова опустился в кресло.

“Я должен тебе сказать”, - сказал он. “У меня был чертовски интересный опыт. Я думаю, что я ... я видел дьявола или ... что—то похожее на него. Какое лицо ты только что видел?— или нет, - быстро добавил он, - не говори мне!

И он рассказал Тому свою историю. Была полночь, когда он закончил, и после этого, при включенном свете, двое сонных, дрожащих мальчиков читали друг другу “Нового Макиавелли", пока в Уизерспун-холле не забрезжил рассвет, и принстонец не ударился о дверь, а майские птицы приветствовали солнце после вчерашнего дождя.


OceanofPDF.com

Глава IV: Нарцисс Вне службы

В переходный период Принстона, то есть в течение последних двух лет пребывания там Эмори, когда он видел, как он меняется, расширяется и соответствует своей готической красоте лучшими средствами, чем ночные парады, прибыли определенные люди, которые всколыхнули его до самых глубин. Некоторые из них были первокурсниками вместе с Эмори; некоторые учились классом ниже; и именно в начале его последнего курса, сидя за маленькими столиками в гостинице "Нассау Инн", они начали вслух задавать вопросы об учреждениях, в которых Эмори и бесчисленное множество других до него так долго сомневались втайне. Сначала, и отчасти случайно, они наткнулись на определенные книги, определенный тип биографических романов, которые Эмори окрестил “поисковыми” книгами. В книге “Квест” герой отправляется в путь, вооруженный лучшим оружием и открыто намеревающийся использовать его так, как это оружие обычно используется, чтобы продвигать своих обладателей вперед как можно более эгоистично и слепо, но герои книг “квест” обнаружили, что для него может быть более великолепное применение. “Никто иной, как боги”, “Зловещая улица” и “Великолепное исследование” были примерами таких книг; именно последняя из этих трех захватила Берна Холидея и заставила его задуматься в начале выпускного класса, чего это стоило, когда он был дипломатичным автократом в своем клубе на Проспект-авеню и грелся в лучах высшего света классного кабинета. Очевидно, что Берн нашел свой путь именно по каналам аристократии. Эмори через Керри был с ним смутно знаком, но их дружба завязалась только в январе выпускного года.

- Слышали последние новости? - спросил Том, войдя поздним дождливым вечером с тем торжествующим видом, который всегда появлялся у него после успешной беседы.

“ Нет. Кто-то вылетел? Или затонул еще один корабль?

“ Хуже того. Примерно треть юниоров собираются уйти из своих клубов”.

-Что?! -воскликнуля.

“Реальный факт!”

“Почему?”

“Дух реформ и все такое. За этим стоит Берн Холидей. Президенты клубов проводят встречу сегодня вечером, чтобы посмотреть, смогут ли они найти совместные средства борьбы с этим ”.

“Ну, и в чем же идея этой штуки?”

“О, клубы, наносящие ущерб принстонской демократии; стоят дорого; проводят социальные границы, требуют времени; обычная линия, которую вы иногда слышите от разочарованных второкурсников. Вудроу считал, что их следует упразднить и все такое.

“Но это настоящая вещь?”

“ Абсолютно. Я думаю, это пройдет.

- Ради бога, расскажи мне об этом поподробнее.

“Ну, - начал Том, - похоже, что идея возникла одновременно в нескольких головах. Некоторое время назад я разговаривал с Берном, и он утверждает, что это логичный результат, если разумный человек достаточно долго думает о социальной системе. У них была ”дискуссионная группа", и кто—то поднял вопрос об упразднении клубов — все там ухватились за это - это было у каждого в голове, более или менее, и просто нужна была искра, чтобы это высветить ".

“ Прекрасно! Клянусь, это будет очень забавно. Как они себя чувствуют в ”Чепце и мантии"?

“ Дико, конечно. Все сидели, спорили, ругались, злились, становились сентиментальными и жестокими. Во всех клубах одно и то же; я был на обходах. Они загоняют одного из радикалов в угол и забрасывают его вопросами ”.

“Как держатся радикалы?”

“ О, в меру хорошо. Берн чертовски хороший собеседник и настолько очевидно искренний, что с ним ничего не добьешься. Настолько очевидно, что уход из его клуба значит для него гораздо больше, чем предотвращение этого для нас, что я чувствовал себя бесполезным, когда спорил; в конце концов, занял блестяще нейтральную позицию. На самом деле, я полагаю, Берн какое-то время думал, что обратил меня в свою веру.

- И вы говорите, что почти треть младшего класса собирается уйти в отставку?

- Назови это четвертым и будь осторожен.

“Господи, кто бы мог подумать, что это возможно!”

Раздался резкий стук в дверь, и вошел сам Берн. — Привет, Эмори, привет, Том.

Эмори поднялся.

“ Добрый вечер, Берн. Не обращайте внимания, если я, кажется, спешу; я иду к Ренвику.

Берн быстро повернулся к нему.

“ Ты, наверное, знаешь, о чем я хочу поговорить с Томом, и это ни капельки не личное. Я бы хотел, чтобы ты остался.

“ Я был бы рад. ” Эмори снова сел, и когда Берн взгромоздился на стол и начал спорить с Томом, он посмотрел на этого революционера внимательнее, чем когда-либо прежде. Широкоплечий, с сильным подбородком, с тонкостью в честных серых глазах, таких же, как у Керри, Берн был человеком, который сразу производил впечатление крупного и уверенного в себе человека - упрямым, это было очевидно, но в его упрямстве не было флегматичности, и после пяти минут разговора Эмори понял, что в этом горячем энтузиазме нет ничего от дилетантизма.

Невероятная сила, которую Эмори почувствовал позже в Burne Holiday, отличалась от восхищения, которое он испытывал к Хамберду. На этот раз все началось с чисто интеллектуального интереса. С другими людьми, о которых он думал прежде всего как о первоклассных, его привлекали прежде всего их личности, а в Берне ему не хватало того непосредственного магнетизма, которому он обычно клялся в верности. Но в тот вечер Эмори был поражен глубокой серьезностью Берна, качество, которое он привык ассоциировать только с ужасающей глупостью, и огромным энтузиазмом, который затронул мертвые струны в его сердце. Берн смутно представлял себе землю, к которой, как надеялся Эмори, он плыл, — и вот уже почти настало время, когда эта земля показалась в поле зрения. Том, Эмори и Алек зашли в тупик; казалось, у них никогда не было общего опыта, потому что Том и Алек были так же слепо заняты своими комитетами и правлениями, как Эмори слепо бездельничал, и все, что у них было для анализа — колледж, современная личность и тому подобное, — они перемешивали и повторяли за многими скромными трапезами.

В тот вечер они обсуждали клубы до двенадцати и, в основном, были согласны с Берном. Соседям по комнате эта тема уже не казалась такой важной, как два года назад, но логика возражений Берна против социальной системы настолько полностью совпадала со всем, что они думали, что они скорее сомневались, чем спорили, и завидовали здравомыслию, которое позволило этому человеку так выделяться вопреки всем традициям.

Затем Эмори разветвился и обнаружил, что Берн глубоко разбирается и в других вещах. Экономика заинтересовала его, и он стал социалистом. Пацифизм играл в глубине его сознания, и он добросовестно читал "Массы" и Льва Толстого.

“ А как насчет религии? - Спросил Эмори.

“ Не знаю. Я во многом запутался — я только что обнаружил, что у меня есть разум, и я начинаю читать ”.

-Что читать?

“ Все. Конечно, мне приходится выбирать, но в основном то, что заставляет меня думать. Сейчас я читаю четыре Евангелия и ”Многообразие религиозного опыта".

- С чего, собственно, вы начали?

“ Уэллс, я полагаю, и Толстой, и человек по имени Эдвард Карпентер. Я читаю уже больше года — по нескольким строчкам, по тем, которые я считаю существенными ”.

-Поэзия?

“Ну, честно говоря, не то, что вы называете поэзией, или по вашим причинам — вы двое, конечно, пишете и смотрите на вещи по-разному. Уитмен - тот мужчина, который меня привлекает”.

- Уитмен?

“Да, он - определенная этическая сила”.

“Ну, мне стыдно признаться, но я совершенно не разбираюсь в Уитмене. А как насчет тебя, Том?”

Том смущенно кивнул.

“Что ж, ” продолжал Берн, “ возможно, вам покажутся скучными несколько стихотворений, но я имею в виду основную массу его произведений. Он потрясающий — как Толстой. Они оба смотрят вещам в лицо и, какими бы разными они ни были, каким-то образом обозначают одни и те же вещи ”.

“ Ты поставил меня в тупик, Берн, ” признался Эмори. “Я, конечно, читал ”Анну Каренину" и "Крейцерову сонату", но Толстой, насколько мне известно, в основном в русском оригинале".

“Он величайший человек за сотни лет”, - с энтузиазмом воскликнул Берн. - Ты когда-нибудь видел фотографию его лохматой старой головы?

Они проговорили до трех, от биологии до организованной религии, и когда Эмори, дрожа, забрался в постель, его разум пылал идеями, и он был потрясен тем, что кто-то другой открыл путь, по которому он мог пойти. Берн Холидей так явно развивался - и Эмори считал, что он делает то же самое. Он впал в глубокий цинизм по поводу того, что встретилось на его пути, замышлял несовершенство человека и читал Шоу и Честертона достаточно, чтобы уберечь свой разум от краев декаданса — и вдруг все его мыслительные процессы последних полутора лет показались ему черствыми и тщетными — мелким самосовершенствованием… и словно мрачный фон лежал на том весеннем происшествии, которое наполнило половину его ночей тоскливым ужасом и лишило возможности молиться. Он даже не был католиком, но это был единственный призрак кодекса, который у него был, - безвкусного, ритуалистического, парадоксального католицизма, пророком которого был Честертон, клакерами которого были такие реформированные литературные повеса, как Гюисманс и Бурже, американским спонсором которого был Ральф Адамс Крам с его преклонением перед соборами XIII века — католицизма, который Эмори находил удобным и готовым, без священника, таинств и жертвоприношений.

Ему не спалось, поэтому он включил настольную лампу и, взяв “Крейцерову сонату”, тщательно просмотрел ее в поисках зародышей энтузиазма Берна. Быть Берном внезапно стало намного реальнее, чем быть умным. И все же он вздохнул.… были и другие возможные варианты глиняных ног.

Он вспоминал два года назад Берна торопливым, нервным первокурсником, полностью погруженным в личность своего брата. Затем он вспомнил инцидент на втором курсе, в котором подозревали Берна в главной роли.

Большая группа людей слышала, как Дин Холлистер спорил с водителем такси, который вез его с перекрестка. В ходе ссоры декан заметил, что “с таким же успехом он мог бы купить такси”. Он расплатился и ушел, но на следующее утро, войдя в свой личный кабинет, обнаружил само такси на месте, обычно занимаемом его столом, с табличкой “Собственность декана Холлистера". Куплено и оплачено.”… Двум опытным механикам потребовалось полдня, чтобы разобрать его на мельчайшие детали и демонтировать, что только доказывает редкую энергию юмора второкурсников под умелым руководством.

С другой стороны, той самой осенью Берн произвел сенсацию. Некая Филлис Стайлс, участница межвузовского бала, не смогла получить ежегодное приглашение на матч Гарвард-Принстон.

Несколько недель назад Джесси Ферренби привел ее в игру поменьше и заставил работать Берна — к разрушению женоненавистничества последнего.

“ Ты придешь на игру в Гарварде? Берн спросил нескромно, просто чтобы поддержать разговор.

- Если хочешь знать мое мнение, - быстро воскликнула Филлис.

“ Конечно, знаю, ” слабым голосом ответил Берн. Он не был сведущ в искусстве Филлис и был уверен, что это всего лишь банальная форма розыгрыша. Не прошло и часа, как он понял, что действительно вовлечен. Филлис прижала его к земле и обслужила, сообщила, каким поездом она прибывает, и этим основательно его расстроила. Помимо отвращения к Филлис, ему особенно хотелось поучаствовать в этой игре и развлечь нескольких друзей по Гарварду.

“Она увидит”, - сообщил он делегации, которая прибыла в его комнату, чтобы поговорить с ним. “Это будет последняя игра, на которую она убедит какого-нибудь невинного юношу взять ее с собой!”

— Но, Берн, зачем ты пригласил ее, если она тебе не нужна?

— Берн, ты знаешь, что втайне сходишь по ней с ума - вот в чем настоящая проблема.

“ Что ты можешь сделать, Берн? Что ты можешь сделать против Филлис?

Но Берн только качал головой и бормотал угрозы, которые в основном состояли из фразы: “Она увидит, она увидит!”

Жизнерадостная Филлис весело несла свои двадцать пять летних лет с поезда, но на платформе ее глазам предстало ужасное зрелище. Там были Берн и Фред Слоун, одетые до последней черточки, как зловещие фигуры на студенческих плакатах. Они купили расклешенные костюмы с широкими брюками-стойками и гигантскими подбитыми плечами. На головах у них были щегольские студенческие шляпы, приколотые спереди булавками и украшенные яркими оранжево-черными лентами, а из целлулоидных воротничков торчали огненно-оранжевые галстуки. Они носили черные нарукавные повязки с оранжевой буквой “П" и держали в руках трости с развевающимися принстонскими вымпелами, эффект дополняли носки и выглядывающие носовые платки того же цвета. На лязгающей цепи они вели большого разъяренного кота, раскрашенного в виде тигра.

Добрая половина толпы на вокзале уже смотрела на них, разрываясь между ужасающей жалостью и буйным весельем, и когда Филлис, у которой отвисла изящная челюсть, приблизилась, пара наклонилась и громкими, далеко разносящимися голосами произнесла “ура!”, предусмотрительно добавив имя "Филлис" в конце. Ее шумно приветствовали и с энтузиазмом проводили через кампус в сопровождении полусотни деревенских мальчишек — под сдавленный смех сотен выпускников и посетителей, половина из которых понятия не имела, что это розыгрыш, но думала, что Берн и Фред - две университетские спортивные команды, демонстрирующие своей девушке, как она проводит время в колледже.

Чувства Филлис, когда ее выставляли напоказ перед трибунами Гарварда и Принстона, где сидели десятки ее бывших приверженцев, можно себе представить. Она пыталась идти немного впереди, она пыталась идти немного позади — но они держались рядом, чтобы не оставалось сомнений, с кем она, громко обсуждая своих друзей из футбольной команды, пока она почти не услышала, как ее знакомые шепчут:

- Филлис Стайлз, должно быть, ужасно тяжело, раз ей приходится ехать с этими двумя.

Это был Берн, динамично юмористичный, фундаментально серьезный. Из этого корня расцвела энергия, которую он теперь пытался направить в русло прогресса ....

Так проходили недели, наступил март, а глиняные ноги, которые искал Эмори, так и не появились. Около сотни юниоров и старшеклассников уволились из своих клубов в последней праведной ярости, и клубы в беспомощности обратили против Берна свое лучшее оружие - насмешки. Он нравился всем, кто его знал, но то, за что он выступал (а он все время выступал за большее), подвергалось нападкам многих языков, пока более хрупкий человек, чем он, не был бы завален снегом.

“Ты не боишься потерять престиж?” - спросил Эмори однажды вечером. У них вошло в привычку обмениваться звонками по нескольку раз в неделю.

“ Конечно, нет. Что такое престиж в лучшем случае?

“Некоторые люди говорят, что вы просто довольно оригинальный политик”.

Он расхохотался.

“ Именно это сказал мне сегодня Фред Слоун. Полагаю, я заслужил это.

Однажды днем они углубились в тему, которая долгое время интересовала Эмори, — вопрос о влиянии физических характеристик на макияж мужчины. Берн углубился в биологию этого явления, а затем:

“Конечно, здоровье имеет значение — у здорового мужчины в два раза больше шансов быть хорошим”, - сказал он.

— Я с вами не согласен - я не верю в “мускулистое христианство”.

“Я верю, что Христос обладал огромной физической силой”.

“ О нет, ” запротестовал Эмори. “ Он слишком много работал для этого. Я полагаю, что, когда он умер, он был сломленным человеком - а великие святые не были сильными ”.

- Половина из них так и сделала.

— Ну, даже допуская это, я не думаю, что здоровье имеет какое-то отношение к добродетели; конечно, для великого святого ценно уметь выдерживать огромные нагрузки, но эта мода популярных проповедников вставать на цыпочки в наигранной мужественности, кричащих, что гимнастика спасет мир, - нет, Берн, я так не могу.

“ Что ж, давай откажемся от этого — мы ничего не добьемся, и, кроме того, я сам еще не совсем принял решение на этот счет. Так вот, кое—что я точно знаю - внешность имеет к этому большое отношение ”.

“ Раскраска? - Что? - нетерпеливо спросил Эмори.

-Да.

“ Мы с Томом так и думали, ” согласился Эмори. “ Мы взяли ежегодники за последние десять лет и посмотрели фотографии совета старейшин. Я знаю, вы невысокого мнения об этом августейшем органе, но в целом он действительно олицетворяет успех здесь. Ну, я полагаю, что только около тридцати пяти процентов всех присутствующих здесь студентов — блондины, по-настоящему светлые, и все же две трети каждого старшего совета - светлые. Имейте в виду, мы просмотрели их фотографии за десять лет; это означает, что из каждых пятнадцати светловолосых мужчин в выпускном классе один входит в совет старейшин, а из темноволосых мужчин это только один из пятидесяти.

“Это правда”, - согласился Берн. “Светловолосый мужчина, вообще говоря, относится к высшему типу. Однажды я обсуждал этот вопрос с президентами Соединенных Штатов и обнаружил, что более половины из них были светловолосыми, но подумайте о преобладающем количестве брюнеток в гонке ”.

“Люди подсознательно признают это”, - сказал Эмори. “Вы заметили, что от блондина ждут, что он заговорит. Если светловолосая девушка не разговаривает, мы называем ее ‘куклой’; если светловолосый мужчина молчит, его считают глупым. И все же мир полон ”мрачных молчаливых мужчин" и "томных брюнеток", у которых нет мозгов в голове, но их почему-то никогда не обвиняют в недостатке ".

“А большой рот, широкий подбородок и довольно крупный нос, несомненно, создают превосходное лицо”.

“ Я не совсем уверен. Эмори был сторонником классических черт лица.

— О, да, я вам покажу, — и Берн достал из своего стола коллекцию фотографий заросших густыми бородами лохматых знаменитостей - Толстого, Уитмена, Карпентера и других.

- Разве они не замечательные?

Эмори попытался вежливо выразить им признательность и со смехом сдался.

- Берн, по-моему, это самая уродливая компания, с которой я когда-либо сталкивался. Они похожи на дом престарелых.

“О, Эмори, посмотри на лоб Эмерсона; посмотри на глаза Толстого”. Его тон был укоризненным.

Эмори покачал головой.

“ Нет! Называй их замечательными или как хочешь, но уродливыми они, безусловно, являются.

Нисколько не смущаясь, Берн любовно провел рукой по крупным лбам и, сложив фотографии в стопку, положил их обратно в стол.

Прогулки по ночам были одним из его любимых занятий, и однажды ночью он убедил Эмори составить ему компанию.

“ Я ненавижу темноту, ” возразил Эмори. “Раньше я этого не делал — за исключением тех случаев, когда у меня было особенно богатое воображение, но теперь я действительно делаю — я обычный дурак в этом”.

- Ты же знаешь, это бесполезно.

-Вполне возможно.

- Мы поедем на восток, - предложил Берн, - и по той цепочке дорог через лес.

- Звучит не очень привлекательно для меня, - неохотно признал Эмори, - но пойдем.

Они двинулись в путь быстрым шагом и в течение часа вели оживленный спор, пока огни Принстона не превратились в светящиеся белые пятна позади них.

“Любой человек с любым воображением обязан бояться”, - серьезно сказал Берн. “И эта самая ночная прогулка - одна из вещей, которых я боялся. Я собираюсь рассказать тебе, почему теперь я могу ходить куда угодно и ничего не бояться”.

“ Продолжайте, ” нетерпеливо поторопил Эмори. Они направились к лесу, нервный, полный энтузиазма голос Берна потеплел, когда он заговорил о своей теме.

“ Я часто приходил сюда один по ночам, месяца три назад, и всегда останавливался на том перекрестке, который мы только что проехали. Впереди маячил лес, точно такой же, как и сейчас, выли собаки, мелькали тени и не было слышно ни единого человеческого звука. Конечно, я населил лес всем ужасным, точно так же, как и ты, не так ли?

- Да, - признал Эмори.

“Ну, я начал анализировать это — мое воображение упорно рисовало ужасы в темноте — поэтому я вместо этого погрузил свое воображение в темноту и позволил ему смотреть на меня — я позволил ему поиграть в бродячую собаку, или сбежавшего преступника, или призрака, а затем увидел себя идущим по дороге. Это сделало все правильно - как всегда делает все правильно тот, кто полностью проецирует себя на место другого. Я знал, что будь я собакой, заключенным или призраком, я представлял бы угрозу для Берна Холидея не больше, чем он представлял угрозу для меня. Потом я подумал о своих часах. Я лучше вернусь и оставлю это, а потом отправлюсь в лес. Нет; я решил, что в целом лучше, если я потеряю часы, чем поверну назад — и я действительно вошел в них — не только пошел по дороге через них, но и шел в них до тех пор, пока мне больше не стало страшно — делал это до тех пор, пока однажды ночью я не сел и не задремал там; тогда я понял, что больше не боюсь темноты ”.

“ Боже мой, ” выдохнул Эмори. “ Я не мог этого сделать. Я бы вышел на полпути, и в первый раз, когда мимо проехал автомобиль и темнота стала еще гуще, когда погасли его фары, я бы вошел”.

- Что ж, - внезапно сказал Берн после нескольких минут молчания, - мы прошли половину пути, давайте повернем назад.

По возвращении он пустился в рассуждения о завещании.

“В этом все дело”, - утверждал он. “Это единственная разделительная черта между добром и злом. Я никогда не встречал человека, который вел бы гнилую жизнь и не обладал слабой волей”.

- А как насчет великих преступников?

“ Обычно они безумны. Если нет, то они слабы. Сильного, вменяемого преступника не существует.

- Берн, я с тобой совершенно не согласен; как насчет супермена?

-Ну?-спросиля

- Я думаю, он злой, но при этом сильный и в здравом уме.

“ Я никогда его не встречал. Хотя готов поспорить, что он глупый или ненормальный.

“ Я встречал его снова и снова, но он ни тот, ни другой. Вот почему я думаю, что ты ошибаешься.

“Я уверен, что это не так, и поэтому я не верю в тюремное заключение, кроме как для душевнобольных”.

С этим Эмори не мог согласиться. Ему казалось, что жизнь и история изобилуют сильными преступниками, проницательными, но часто вводящими себя в заблуждение; в политике и бизнесе его можно было встретить и среди старых государственных деятелей, королей и генералов; но Берн так и не согласился, и в этом вопросе их пути начали расходиться.

Берн все дальше и дальше отдалялся от окружающего мира. Он сложил с себя полномочия вице-президента выпускного класса и стал заниматься чтением и прогулками чуть ли не единственными занятиями. Он добровольно посещал лекции для аспирантов по философии и биологии и сидел на всех них с довольно трогательным выражением в глазах, словно ожидая чего-то, к чему лектор никогда до конца не придет. Иногда Эмори видел, как он ерзает на стуле, и его лицо загоралось; он горел желанием обсудить какой-нибудь вопрос.

На улице он становился все более рассеянным, и его даже обвиняли в том, что он стал снобом, но Эмори знал, что ничего подобного не было, и однажды, когда Берн прошел мимо него в четырех футах, совершенно незаметно, мыслями за тысячу миль отсюда, Эмори чуть не задохнулся от романтической радости наблюдать за ним. Берн, казалось, взбирался на высоты, на которых другие никогда не смогли бы закрепиться.

“Говорю тебе, - заявил Эмори Тому, - он первый из моих современников, который, я признаю, превосходит меня по умственным способностям”.

“Сейчас неподходящее время признавать это — люди начинают думать, что он странный”.

“Он выше их понимания — ты знаешь, ты сам так думаешь, когда разговариваешь с ним — Боже правый, Том, раньше ты выделялся на фоне ‘людей’. Успех полностью обыдил тебя”.

Том почувствовал некоторое раздражение.

“Что он пытается сделать — быть чрезмерно святым?”

“Нет! не похож ни на кого, кого ты когда-либо видел. Никогда не входит в Филадельфийское общество. Он не верит в эту чушь. Он не верит, что общественные бассейны и вовремя сказанное доброе слово исправят несправедливость мира; более того, он пьет всякий раз, когда ему хочется ”.

- Он определенно поступает неправильно.

- Вы разговаривали с ним в последнее время?

“Нет”.

- Значит, ты не имеешь о нем никакого представления.

Спор ничем не закончился, но Эмори больше, чем когда-либо, заметил, как изменилось отношение к Берну в кампусе.

“Странно, - сказал Эмори Тому однажды вечером, когда они немного подружились на эту тему, — что люди, которые яростно не одобряют радикализм Берна, явно принадлежат к классу фарисеев - я имею в виду, что это самые образованные люди в колледже — редакторы газет, такие же, как вы и Ферренби, молодые профессора ...“ Неграмотные спортсмены вроде Лангедука думают, что он становится эксцентричным, но они просто говорят: ‘У старого доброго Берна в голове какие-то странные идеи’, и проходят мимо — класс фарисеев — Ну и дела! они немилосердно высмеивают его”.

На следующее утро он встретил Берна, спешащего по Маккош-уок после декламации.

- Куда направляешься, царь?

- В офис принса, повидаться с Ферренби, - он помахал Эмори утренним выпуском “Принстонского университета”. “Он написал эту передовицу”.

- Собираешься содрать с него кожу живьем?

“Нет, но он совсем выбил меня из колеи. Либо я недооценил его, либо он внезапно стал худшим радикалом в мире”.

Берн поспешил продолжить, и прошло несколько дней, прежде чем Эмори услышал отчет о последовавшем разговоре. Берн вошел в кабинет редактора, радостно размахивая газетой.

- Привет, Джесси.

“Привет, Савонарола”.

“Я только что прочитал вашу передовицу”.

— Хороший мальчик, не знал, что ты пал так низко.

- Джесси, ты меня напугал.

“Каким образом?”

“А ты не боишься, что преподаватели придут за тобой, если ты будешь заниматься этой нерелигиозной ерундой?”

-Что? -спросиля

- Как сегодня утром.

“Что за черт — эта редакционная статья была о системе коучинга”.

— Да, но эта цитата...

Джесси сел.

- Какую цитату?

- Ты же знаешь: “Кто не со мной, тот против меня”.

“Ну, и что на счет этого?”

Джесси был озадачен, но не встревожен.

“Ну, ты говоришь здесь — дай-ка я посмотрю”. Берн развернул газету и прочел: “Тот, кто не со мной, тот против меня, как сказал тот джентльмен, который, как известно, был способен только на грубые различия и ребяческие обобщения”.

“ И что из этого? Ферренби начал выглядеть встревоженным. “ Оливер Кромвель сказал это, не так ли? или это был Вашингтон или кто-то из святых? Боже милостивый, я совсем забыл.

Берн расхохотался.

“О, Джесси, о, хороший, добрый Джесси”.

-Кто это сказал, ради всего святого?

“ Ну, ” сказал Берн, обретя дар речи, “ святой Матфей приписывает это Христу.

- Боже мой! - воскликнул Джесси и рухнул спиной в мусорную корзину.


ЭМОРИ ПИШЕТ СТИХОТВОРЕНИЕ


Тянулись недели. Эмори время от времени наведывался в Нью-Йорк в надежде найти новый сверкающий зеленый автобус-автомат, чтобы его леденцовое очарование могло проникнуть в его душу. Однажды он рискнул пойти на постановку пьесы, название которой было ему смутно знакомо. Поднялся занавес — он случайно заметил, как вошла девушка. Несколько фраз прозвучали у него в ушах и затронули слабую струну памяти. Где? Когда?

Затем ему показалось, что он услышал голос, шепчущий рядом с ним, очень мягкий, вибрирующий голос: “О, я такая бедная маленькая дурочка; скажи мне, когда я поступаю неправильно”.

Решение пришло в мгновение ока, и он быстро и радостно вспомнил об Изабель.

Он нашел пустое место в своей программке и начал быстро писать:


“Здесь, в узорчатой темноте, я наблюдаю еще раз,

Там, за занавесом, уносятся прочь годы;

Два года из лет — был праздный день

Из наших, когда счастливый конец не надоедал

Наши непереброженные души; Я мог бы обожать

Твое нетерпеливое лицо рядом со мной, широко раскрытые глаза, веселье,

Улыбаться репертуару, пока бедняки играют

Достигло меня, как слабая рябь достигает берега.


“Зевая и размышляя о прошедшем вечере,

Я смотрю в одиночестве... И болтовня, конечно,

Испортить единственную сцену, в которой, так или иначе, действительно было очарование;

Ты немного поплакала, и мне стало грустно за тебя

Прямо здесь! Где мистер Икс защищает развод

И как-там-Ее-Там падает в обморок в его объятиях.


ПО-ПРЕЖНЕМУ СПОКОЕН


“ Призраки - такие тупые существа, - сказал Алек, - они тугодумы. Я всегда могу перехитрить призрака.

- Как? - спросил Том.

“Ну, это зависит от того, где. Возьмем, к примеру, спальню. Если вы будете действовать осмотрительно, призрак никогда не сможет добраться до вас в спальне”.

— Продолжайте, предположим, вы думаете, что в вашей спальне может быть привидение - какие меры вы принимаете, чтобы вернуться домой ночью? - заинтересованно спросил Эмори.

“ Возьми палку, ” ответил Алек с тяжеловесным почтением, “ длиной с ручку метлы. Теперь первое, что нужно сделать, это привести комнату в порядок — для этого вы с закрытыми глазами мчитесь в свой кабинет и включаете свет — затем, подойдя к шкафу, осторожно проведите палочкой по дверце три или четыре раза. Тогда, если ничего не случится, ты сможешь заглянуть внутрь. Всегда, всегда сначала злобно запускай палку — никогда не заглядывай первым!”

- Конечно, это древняя кельтская школа, - серьезно сказал Том.

“ Да— но обычно они сначала молятся. В любом случае, вы используете этот метод, чтобы очистить шкафы, а также за всеми дверями ...

- И кровать, - предложил Эмори.

“ О, Эмори, нет! ” в ужасе воскликнул Алек. “Это не выход — кровать требует другой тактики — оставьте кровать в покое, поскольку вы цените свою причину — если в комнате есть привидение, и это происходит только примерно в трети случаев, оно почти всегда под кроватью”.

- Ну... - начал Эмори.

Алек жестом велел ему замолчать.

“ Конечно, ты никогда не смотришь. Ты стоишь посреди комнаты и, прежде чем он поймет, что ты собираешься делать, внезапно прыгаешь к кровати — никогда не подходи близко к кровати; для призрака твоя лодыжка — самая уязвимая часть тела - оказавшись в постели, ты в безопасности; он может валяться под кроватью всю ночь, но ты в безопасности как днем. Если у тебя все еще есть сомнения, натяни одеяло на голову”.

- Все это очень интересно, Том.

“ Не так ли? Алек гордо просиял. — И все мое тоже - Ложа сэра Оливера из нового света.

Эмори снова получал огромное удовольствие от учебы в колледже. Вернулось ощущение движения вперед по прямой, решительной линии; молодежь зашевелилась и распушила несколько новых перьев. Он даже накопил достаточно избыточной энергии, чтобы принять новую позу.

“В чем смысл всей этой ”отвлеченной“ чепухи, Эмори?” - спросил однажды Алек, а затем, когда Эмори притворился, что в оцепенении склонился над книгой: "О, не пытайся разыгрывать передо мной мистика Берна".

Эмори невинно поднял глаза.

-Что? -спросиля

“ Что? ” передразнил Алек. — Ты пытаешься вчитаться в рапсодию с помощью... Давай посмотрим книгу.

Он схватил его и насмешливо оглядел.

-Ну? - немного натянуто спросил Эмори.

- “Жизнь святой Терезы”, - прочитал Алек вслух. - О боже!

- Скажи, Алек.

-Что? -спросиля

- Тебя это беспокоит?

“Что меня беспокоит?”

-Мое ошеломленное поведение и все такое?

— Ну, нет, конечно, меня это не беспокоит.

“ Ну, тогда не порти все. Если мне нравится бесхитростно рассказывать людям, что я считаю себя гением, позвольте мне это сделать ”.

- У тебя репутация эксцентричной, - рассмеялся Алек, - если ты это имеешь в виду.

В конце концов Эмори одержал верх, и Алек согласился принимать его за чистую монету в присутствии других, если ему разрешат отдыхать, когда они будут одни; так что Эмори “разогнался” с огромной скоростью, пригласив на ужин самых эксцентричных персонажей, аспирантов с безумными глазами, наставников со странными теориями Бога и правительства, к циничному изумлению надменного Коттеджного клуба.

Когда февраль стал солнечным и весело перешел в март, Эмори несколько раз ездил проводить выходные с Монсеньором; один раз он взял с собой Берна, и с большим успехом, поскольку испытывал не меньшую гордость и удовольствие, показывая их друг другу. Монсеньор несколько раз водил его на встречу с Торнтоном Хэнкоком и один или два раза в дом некоей миссис Лоуренс, типичной американки из Рима, которая сразу понравилась Эмори.

И вот однажды пришло письмо от монсеньора, к которому прилагался интересный P. S.:


“Знаете ли вы, - говорилось в нем, - что ваша троюродная сестра Клара Пейдж, овдовевшая шесть месяцев назад и очень бедная, живет в Филадельфии?

Я не думаю, что вы когда-либо встречались с ней, но я хотел бы, чтобы вы оказали мне услугу и навестили ее. На мой взгляд, она довольно примечательная женщина и примерно твоего возраста.


Эмори вздохнул и решил пойти, в качестве одолжения....


КЛАРА


Она была незапамятна .... Эмори был недостаточно хорош для Клары, Клары с волнистыми золотистыми волосами, но ведь ни один мужчина не был так хорош. Ее доброта была выше прозаической морали ищущей мужа, если не считать скучной литературы о женской добродетели.

Печаль слегка окутывала ее, и когда Эмори нашел ее в Филадельфии, ему показалось, что в ее стальных голубых глазах светится только счастье; скрытая сила, реализм проявились в полной мере благодаря фактам, с которыми ей пришлось столкнуться. Она была одна в целом мире, с двумя маленькими детьми, небольшим количеством денег и, что хуже всего, с кучей друзей. Он видел ее той зимой в Филадельфии, когда она принимала на вечер полный дом мужчин, хотя знал, что в доме у нее нет прислуги, кроме маленькой цветной девочки, охраняющей младенцев наверху. Он увидел, как один из величайших распутников в этом городе, человек, который постоянно напивался и пользовался дурной славой дома и за границей, сидел напротив нее целый вечер, обсуждая школы-интернаты для девочек с каким-то невинным возбуждением. Какой поворот в уме был у Клары! Она могла создать увлекательную и почти блестящую беседу из самого разреженного воздуха, который когда-либо витал в гостиной.

Мысль о том, что девушка бедствует, пришлась Эмори по душе. Он прибыл в Филадельфию, ожидая услышать, что Арк-стрит, 921, находится в жалком переулке из лачуг. Он был даже разочарован, когда оказалось, что ничего подобного нет. Это был старый дом, который много лет принадлежал семье ее мужа. Пожилая тетя, которая возражала против продажи дома, заплатила юристу налоги за десять лет и уехала в Гонолулу, оставив Клару бороться с проблемой отопления, как могла. Так что никакая женщина с растрепанными волосами, с голодным ребенком у груди и печальным взглядом, как у Амелии, его не приветствовала. Вместо этого Эмори, судя по его приему, подумала бы, что ей на все наплевать.

Спокойная мужественность и мечтательный юмор, резко контрастирующие с ее уравновешенностью, — в эти настроения она иногда погружалась как в убежище. Она могла заниматься самыми прозаическими вещами (хотя у нее хватало ума никогда не ограничивать себя такими "домашними искусствами”, как вязание и вышивка), но сразу же после этого брала в руки книгу и позволяла своему воображению блуждать, как бесформенному облаку, гонимому ветром. Глубже всего в ее личности было золотое сияние, которое она распространяла вокруг себя. Как открытый огонь в темной комнате бросает романтику и пафос на тихие лица у его края, так и она отбрасывала свет и тени по комнатам, в которых жила, пока не превратила своего прозаичного старого дядю в человека причудливого и медитативного обаяния, превратила бродячего разносчика телеграмм в похожее на Шайбу существо восхитительной оригинальности. Поначалу это ее качество почему-то раздражало Эмори. Он считал достаточной свою уникальность, и его несколько смущало, когда она пыталась пробудить в нем новые интересы в ущерб другим присутствующим поклонникам. Он чувствовал себя так, словно вежливый, но настойчивый режиссер-постановщик пытался заставить его дать новую интерпретацию роли, которую он придумывал годами.

Но Клара говорила, Клара рассказывала короткую историю о шляпной булавке, пьяном мужчине и о себе самой .... Впоследствии люди пытались повторить ее анекдоты, но, хоть убей, им удавалось сделать так, чтобы они звучали совсем не так. Они оказывали ей какое-то невинное внимание и улыбались самыми лучшими улыбками, которые многие из них улыбались уже давно; у Клары было мало слез, но люди улыбались ей затуманенными глазами.

Очень редко Эмори оставалась на полчаса после того, как остальные придворные расходились, и ближе к вечеру они ели хлеб с джемом и пили чай, или “ланчи с кленовым сахаром”, как она их называла, вечером.

“ Ты замечательный, не так ли? - спросил я. Эмори становился банальным, сидя в центре обеденного стола ровно в шесть.

“Ни капельки”, - ответила она. Она искала салфетки в буфете. “Я действительно самая заурядная. Один из тех людей, которых не интересует ничего, кроме своих детей.

“ Расскажи это кому-нибудь другому, ” усмехнулся Эмори. “ Ты знаешь, что ты просто сияешь. Он задал ей вопрос, который, как он знал, мог смутить ее. Это было замечание, которое первый зануда сделал Адаму.

“ Расскажи мне о себе. И она дала ответ, который, должно быть, дал Адам.

- Тут нечего рассказывать.

Но в конце концов Адам, вероятно, рассказал зануде все, о чем думал ночью, когда саранча пела в песчаной траве, и он, должно быть, покровительственно заметил, насколько он отличается от Евы, забыв, насколько она отличается от него… во всяком случае, в тот вечер Клара многое рассказала Эмори о себе. С шестнадцати лет у нее была беспокойная жизнь, и ее образование резко сократилось вместе с досугом. Роясь в своей библиотеке, Эмори нашел потрепанную серую книгу, из которой выпал желтый лист, который он нагло раскрыл. Это было стихотворение, которое она написала в школе о серой монастырской стене в серый день и девочке в развевающемся на ветру плаще, сидящей на ней и думающей о многоцветном мире. Как правило, подобные сантименты наводили на него скуку, но это было сделано с такой простотой и атмосферой, что в его памяти возник образ Клары, Клары в такой прохладный серый день, когда ее проницательные голубые глаза смотрят вдаль, пытаясь увидеть, как ее трагедии маршируют по садам снаружи. Он позавидовал этому стихотворению. Как бы ему хотелось прийти и увидеть ее на стене, и говорить с ней о всякой ерунде или романтике, возвышаясь над ним в воздухе. Он начал ужасно ревновать ко всему, что касалось Клары: к ее прошлому, к ее детям, к мужчинам и женщинам, которые стекались сюда, чтобы вдоволь насладиться ее холодной добротой и дать отдых своим усталым умам, как на увлекательной пьесе.

- Тебе, кажется, никто не наскучивает, - возразил он.

“Примерно половина мира так думает, “ призналась она, - но я думаю, что это довольно хороший средний показатель, не так ли?” и она повернулась, чтобы найти в Браунинге что-нибудь по этому поводу. Она была единственным человеком, которого он когда-либо встречал, который мог просматривать отрывки и цитаты, чтобы показать их ему в середине разговора, и в то же время не раздражать до безумия. Она делала это постоянно, с таким серьезным энтузиазмом, что ему стало нравиться наблюдать за тем, как ее золотистые волосы склоняются над книгой, как она чуть морщит лоб, подбирая слова.

До начала марта он стал ездить на выходные в Филадельфию. Почти всегда там был кто-то еще, и она, казалось, не стремилась видеть его наедине, потому что было много случаев, когда одно ее слово подарило бы ему еще полчаса восхитительного обожания. Но постепенно он влюбился и начал лихорадочно размышлять о женитьбе. Хотя этот замысел пронесся в его мозгу даже на губах, все же впоследствии он понял, что это желание не укоренилось глубоко. Однажды ему приснилось, что это сбылось, и он проснулся в холодной панике, потому что в его сне она была глупой, белокурой Кларой, из волос которой исчезло золото, а с языка подменыша безвкусно слетали банальности. Но она была первой прекрасной женщиной, которую он когда-либо знал, и одним из немногих хороших людей, которые когда-либо интересовали его. Она сделала свою доброту таким ценным приобретением. Эмори решил, что большинство хороших людей либо тащат за собой свое добро как обузу, либо искажают его до искусственной добродушности, и, конечно, были вездесущие педанты и фарисеи (но Эмори никогда не включал их в число спасенных).


СВ. ЦЕЦИЛИЯ

“Поверх ее серого бархатного платья,

Под ее расплавленными, взъерошенными волосами,

Розовый цвет в притворном отчаянии

Краснеет, увядает и делает ее белокурой;

Воздух передается от нее к нему

С легкостью, томностью и тихими вздохами,

Просто так незаметно, что он едва ли знает...

Смеющаяся молния цвета розы”.


- Я тебе нравлюсь?

- Конечно, хочу, - серьезно ответила Клара.

-Почему? -спросиля

“ Ну, у нас есть кое-какие общие качества. То, что заложено в каждом из нас спонтанно — или было заложено изначально.

- Вы намекаете на то, что я не очень хорошо использовал себя?

Клара колебалась.

“Ну, я не могу судить. Мужчине, конечно, приходится проходить через гораздо большее, и я был защищен”.

- О, не затягивай, пожалуйста, Клара, - перебил Эмори. - Но расскажи немного обо мне, ладно?

- Конечно, я бы с удовольствием. - Она не улыбнулась.

“ Это мило с твоей стороны. Сначала ответь на несколько вопросов. Я болезненно тщеславен?

“Ну... нет, у тебя огромное тщеславие, но это позабавит людей, которые заметят его преобладание”.

- Понимаю.

“У тебя действительно скромное сердце. Ты погружаешься в третий ад депрессии, когда думаешь, что тобой пренебрегли. На самом деле, у тебя не так уж много самоуважения.

“ Дважды попал в центр мишени, Клара. Как ты это делаешь? Ты никогда не даешь мне сказать ни слова.

“ Конечно, нет — я никогда не могу судить о человеке, пока он говорит. Но я еще не закончил; причина, по которой у тебя так мало настоящей уверенности в себе, даже несмотря на то, что ты серьезно заявляешь случайным обывателям, что считаешь себя гением, заключается в том, что ты приписал себе всевозможные чудовищные недостатки и пытаешься жить в соответствии с ними. Например, ты всегда говоришь, что ты раб хайболлов.

- Но потенциально я такой и являюсь.

- И ты говоришь, что у тебя слабый характер, что у тебя нет воли.

— Ни капли воли — я раб своих эмоций, своих симпатий, своей ненависти к скуке, большинства своих желаний...

“ Это не так! Она ударила одним маленьким кулачком по другому. “Ты рабыня, связанная, беспомощная рабыня единственной вещи в мире - своего воображения”.

“ Ты определенно меня заинтересовал. Если тебе это не наскучило, продолжай.

“Я заметил, что, когда ты хочешь остаться в колледже еще на один день, ты делаешь это уверенно. Вы никогда не принимаете решение сразу, пока преимущества поездки или пребывания достаточно ясны в вашем сознании. Вы позволяете своему воображению блеснуть на стороне ваших желаний в течение нескольких часов, а затем принимаете решение. Естественно, после небольшой свободы твое воображение придумывает миллион причин, по которым тебе следует остаться, поэтому твое решение, когда оно приходит, не соответствует действительности. Оно предвзятое ”.

- Да, - возразил Эмори, - но разве это не недостаток силы воли - позволить моему воображению разыграться не с той стороны?

“Мой дорогой мальчик, в этом твоя большая ошибка. Это не имеет ничего общего с силой воли; в любом случае, это безумное, бесполезное слово; тебе не хватает здравого смысла - рассудительности, позволяющей принять решение сразу, когда ты знаешь, что твое воображение сыграет с тобой злую шутку, если дать тебе хотя бы половину шанса ”.

- Черт бы меня побрал! - удивленно воскликнул Эмори. - Это последнее, чего я ожидал.

Клара не злорадствовала. Она немедленно сменила тему. Но она заставила его задуматься, и он поверил, что отчасти она права. Он чувствовал себя фабрикантом, который, обвинив клерка в нечестности, обнаруживает, что его собственный сын в офисе меняет бухгалтерские книги раз в неделю. Его бедная, подвергшаяся жестокому обращению воля, которую он выставлял на посмешище себе и своим друзьям, предстала перед ним невиновной, и его суждение отправилось в тюрьму вместе с непобедимым бесенком воображением, танцующим в насмешливом ликовании рядом с ним. Клара была единственным советом, к которому он когда—либо обращался, не диктуя ответ самому - за исключением, возможно, его бесед с монсеньором Дарси.

Как же он любил заниматься с Кларой любыми делами! Поход по магазинам с ней был редкой мечтой эпикурейца. В каждом магазине, где она когда-либо торговала, о ней шептались как о прекрасной миссис Пейдж.

- Держу пари, она недолго пробудет одна.

“Ну, не кричи об этом так громко. Она не ждет никаких советов”.

“Разве она не прекрасна?”

(Входит бродяга по полу — тишина, пока он, ухмыляясь, не двинется вперед.)

- Светский человек, не так ли?

“Да, но сейчас, я думаю, бедный; так они говорят”.

“Ого! девчонки, ну разве она не классный ребенок!”

И Клара одинаково улыбалась всем. Эмори верила, что торговцы делают ей скидки, иногда с ее ведома, а иногда и без него. Он знал, что она очень хорошо одевалась, в доме у нее всегда было все самое лучшее, и ей неизбежно прислуживала, по крайней мере, старшая уборщица.

Иногда по воскресеньям они вместе ходили в церковь, и он шел рядом с ней и наслаждался ее щеками, влажными от мягкой воды на свежем воздухе. Она была очень набожной, всегда была, и одному Богу известно, каких высот она достигла и какую силу черпала в себе, когда опускалась на колени и подставляла свои золотистые волосы свету витражного стекла.

- Святая Сесилия! - воскликнул он однажды вслух, совершенно непроизвольно, и люди обернулись, чтобы посмотреть, а священник сделал паузу в своей проповеди, и Клара с Эмори стали огненно-красными.

Это было их последнее воскресенье, потому что он все испортил той ночью. Он ничего не мог с собой поделать.

Они шли в мартовских сумерках, где было тепло, как в июне, и радость молодости так наполнила его душу, что он почувствовал, что должен заговорить.

“Я думаю, - сказал он дрожащим голосом, - что если я потеряю веру в тебя, то потеряю веру и в Бога”.

Она посмотрела на него с таким удивлением, что он спросил ее, в чем дело.

- Ничего, - медленно ответила она, - только вот что: пятеро мужчин говорили мне это раньше, и это пугает меня.

“О, Клара, неужели это твоя судьба?”

Она не ответила.

— Полагаю, любовь для тебя - это... - начал он.

Она обернулась молниеносно.

“Я никогда не был влюблен”.

Они шли, и он медленно осознавал, как много она ему рассказала ... никогда не любила .... Внезапно она показалась ему дочерью света. Его сущность выпала из ее плоскости, и он жаждал только прикоснуться к ее платью с почти таким же осознанием, какое, должно быть, было у Иосифа, вечного значения Марии. Но совершенно механически он услышал, как говорит:

— И я люблю тебя — любое скрытое величие, которое у меня есть, - это ... О, я не могу говорить, но, Клара, если я вернусь через два года в состоянии жениться на тебе...

Она покачала головой.

“Нет, - сказала она, - я бы никогда больше не вышла замуж. У меня двое детей, и я хочу быть собой ради них. Ты мне нравишься — мне нравятся все умные мужчины, ты больше всех, — но ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что я никогда не выйду замуж за умного человека... — Она внезапно замолчала.

“Эмори”.

-Что? -спросиля

“ Ты не влюблен в меня. Ты никогда не хотел жениться на мне, не так ли?

“Это были сумерки”, - удивленно сказал он. “У меня не было ощущения, что я говорю вслух. Но я люблю тебя ... или обожаю тебя... или боготворю тебя...

“Вот так — пробежись по своему каталогу эмоций за пять секунд”.

Он неохотно улыбнулся.

- Не выставляй меня таким легковесным, Клара; ты иногда наводишь тоску.

“ Из всех вещей ты далеко не легковесный, ” проникновенно сказала она, беря его за руку и широко открывая глаза — в сгущающихся сумерках он увидел их доброту. “Легковес - это вечный отказ”.

“В воздухе так много весны, в твоем сердце так много ленивой сладости”.

Она отпустила его руку.

“ Теперь с вами все в порядке, и я чувствую себя великолепно. Дайте мне сигарету. Вы никогда не видели, чтобы я курил, не так ли? Ну, я это делаю примерно раз в месяц.

А потом эта замечательная девушка и Эмори бросились к углу, как двое безумных детей, обезумевших в бледно-голубых сумерках.

“ Завтра я уезжаю за город, ” объявила она, стоя, тяжело дыша, в безопасности за вспыхнувшим фонарным столбом на углу. “Эти дни слишком великолепны, чтобы их пропустить, хотя, возможно, я больше ощущаю их в городе”.

“О, Клара!-воскликнулая. - Каким дьяволом ты мог бы стать, - сказал Эмори, - если бы Господь просто повернул твою душу немного в другую сторону!

“ Может быть, - ответила она, - но я думаю, что нет. Я никогда не была по-настоящему дикой. Эта маленькая вспышка была чистой весенней”.

- И ты тоже, - сказал он.

Теперь они шли рядом.

“Нет, ты снова ошибаешься, как может человек с твоими мозгами, считающий себя умным, так постоянно ошибаться обо мне? Я противоположность всему, за что когда-либо выступал спринг. Прискорбно, если я выгляжу так, как понравился какому-нибудь сентиментальному старогреческому скульптору, но уверяю вас, что если бы не мое лицо, я была бы тихой монахиней в монастыре без— ” затем она бросилась бежать, и ее громкий голос донесся до него, когда он последовал за ней. — моих драгоценных малышей, на которых я должна вернуться и посмотреть.

Она была единственной девушкой, которую он когда-либо знал, с которой он мог понять, как можно предпочесть другого мужчину. Часто Эмори встречал жен, которых знал как дебютанток, и, пристально вглядываясь в них, воображал, что находит в их лицах нечто такое, что говорит:

“О, если бы я только мог заполучить тебя!” О, непомерное тщеславие этого человека!

Но та ночь казалась звездной и поющей, и светлая душа Клары все еще сияла на путях, по которым они шли.

“Золотой, золотой воздух—” - напевал он маленьким лужицам воды. … “Золотой воздух, золотые ноты золотых мандолин, золотые лады золотых скрипок, прекрасные, о, утомительно прекрасные..." Мотки из плетеной корзины, которые смертные не могут удержать; о, какой молодой экстравагантный Бог, кто бы знал или спрашивал об этом?… кто мог дать такое золото...”


ЭМОРИ ОБИЖЕН


Медленно и неотвратимо, но в конце концов внезапно, пока Эмори говорил и мечтал, война стремительно накатила на пляж и омыла пески там, где играл Принстон. Каждую ночь спортзал оглашался эхом, когда взвод за взводом проходили по полу и перетасовывали отметины от баскетбольных мячей. Когда Эмори отправился в Вашингтон на следующий уик-энд, он уловил некоторый дух кризиса, который сменился отвращением в вагоне Пульмана на обратном пути, потому что места напротив него были заняты вонючими иностранцами — греками, как он предположил, или русскими. Он подумал, насколько легче было бы проявлять патриотизм к однородной расе, насколько легче было бы воевать так, как воевали Колонии или как воевала Конфедерация. И в ту ночь он не спал, а слушал, как хохочут и храпят инопланетяне, наполняя машину тяжелым ароматом новейшей Америки.

В Принстоне все подтрунивали на публике и говорили себе в частном порядке, что их смерть, по крайней мере, была бы героической. Студенты-литературоведы увлеченно читали Руперта Брука; бездельники беспокоились о том, разрешит ли правительство офицерам форму английского покроя; несколько безнадежно ленивых писали в малоизвестные подразделения Военного министерства, добиваясь легких заказов и мягкого места.

Затем, через неделю, Эмори увидел Берна и сразу понял, что спорить бесполезно — Берн выступил как пацифист. Социалистические журналы, весьма поверхностное знакомство с Толстым и его собственное страстное стремление к делу, которое выявило бы в нем все силы, в конце концов побудили его проповедовать мир как субъективный идеал.

— Когда немецкая армия вошла в Бельгию, - начал он, - если бы жители мирно занимались своими делами, немецкая армия была бы дезорганизована в...

“ Я знаю, ” перебил Эмори, “ я все это слышал. Но я не собираюсь вести с вами пропагандистские разговоры. Есть шанс, что вы правы, но даже в этом случае у нас еще сотни лет до того времени, когда непротивление сможет коснуться нас как реальность ”.

— Но, Эмори, послушай...

— Берн, мы бы просто поспорили...

-Очень хорошо.

“Только одно — я не прошу тебя думать о своей семье или друзьях, потому что я знаю, что для тебя они не имеют ничего общего с твоим чувством долга, — но, Берн, откуда ты знаешь, что журналы, которые ты читаешь, общества, в которые ты вступаешь, и эти идеалисты, которых ты встречаешь, не простые немцы?”

- Некоторые из них, конечно, такие.

“Откуда ты знаешь, что они не все прогерманские - просто много слабых — с немецко—еврейскими именами”.

“ Это, конечно, шанс, ” медленно произнес он. “Насколько сильно или насколько мало я занимаю эту позицию из—за пропаганды, которую я слышал, я не знаю; естественно, я думаю, что это мое самое сокровенное убеждение - кажется, прямо сейчас передо мной открылся путь”.

Сердце Эмори упало.

— Но подумай о дешевизне этого — никто на самом деле не собирается делать из тебя мученика за то, что ты пацифист — это просто заставит тебя столкнуться с худшим...

- Сомневаюсь, - перебил он.

“Ну, по-моему, все это пахнет богемным Нью-Йорком”.

- Я понимаю, что ты имеешь в виду, и именно поэтому я не уверен, что буду агитировать.

— Ты единственный человек, Берн, который собирается говорить с людьми, которые не хотят слушать, используя все, что дано тебе Богом.

“Должно быть, так думал Стивен много лет назад. Но он произнес свою проповедь, и они убили его. Вероятно, умирая, он подумал, что все это было напрасной тратой времени. Но, видите ли, я всегда чувствовал, что смерть Стефана была тем, что произошло с Павлом по дороге в Дамаск и послало его проповедовать слово Христа по всему миру”.

- Продолжай.

“Вот и все - это мой особый долг. Даже если прямо сейчас я всего лишь пешка, только что принесенная в жертву. Боже! Эмори, ты же не думаешь, что мне нравятся немцы!”

“Что ж, я больше ничего не могу сказать — я добираюсь до конца всей логики непротивления, и там, как исключенная середина, стоит огромный призрак человека, каким он есть и всегда будет. И этот призрак стоит прямо рядом с одной логической необходимостью Толстого и другой логической необходимостью Ницше— - Эмори внезапно замолчал. “Когда ты уезжаешь?”

- Я уезжаю на следующей неделе.

- Увидимся, конечно.

Когда он уходил, Эмори показалось, что выражение его лица было очень похоже на то, которое было у Керри, когда он прощался под аркой Блэр два года назад. Эмори с грустью задавался вопросом, почему он никогда не мог ни во что вникнуть с такой первобытной честностью, как у этих двоих.

“Берн - фанатик, — сказал он Тому, — и он совершенно неправ, и я склонен думать, что он просто бессознательная пешка в руках анархистских издателей и оплачиваемых немцами газетенок — но он преследует меня - просто бросает все, что стоит того, чтобы...”

Неделю спустя Берн ушел в спокойной драматической манере. Он продал все свое имущество и спустился в комнату, чтобы попрощаться, прихватив с собой потрепанный старый велосипед, на котором намеревался доехать до своего дома в Пенсильвании.

“Петр Отшельник прощается с кардиналом Ришелье”, - предположил Алек, который сидел, развалившись, у окна, пока Берн и Эмори пожимали друг другу руки.

Но Эмори был не в настроении для этого, и когда он увидел, как длинные ноги Берна уводят его нелепый велосипед прочь от Александер-Холла, он понял, что у него будет плохая неделя. Не то чтобы он сомневался в войне — Германия стояла за все, что ему было противно; за материализм и руководство огромной распущенной силой; просто лицо Берна осталось в его памяти, и его тошнило от истерии, которую он начинал слышать.

“Какой, черт возьми, смысл внезапно наезжать на Гете”, - заявил он Алеку и Тому. “Зачем писать книги, доказывающие, что войну начал он, или что этот глупый, переоценивающий себя Шиллер — переодетый демон?”

- Ты когда-нибудь читал что-нибудь из их книг? - проницательно спросил Том.

- Нет, - признался Эмори.

- Я тоже, - сказал он, смеясь.

— Люди будут кричать, - тихо сказал Алек, - но Гете стоит на своей старой полке в библиотеке - наскучит любому, кто захочет его прочесть!

Эмори замолчал, и тема была закрыта.

- Что ты собираешься делать, Эмори?

— Пехота или авиация, я не могу решить — я ненавижу механику, но, конечно, авиация для меня...

“Я чувствую то же, что и Эмори, ” сказал Том. “Пехота или авиация — авиация, конечно, звучит как романтическая сторона войны — как кавалерия, знаете ли; но, как и Эмори, я не отличаю лошадиную силу от поршневой”.

Каким-то образом недовольство Эмори отсутствием у него энтузиазма вылилось в попытку возложить вину за всю войну на предков его поколения… все люди, которые болели за Германию в 1870 году.... Все безудержные материалисты, все идолопоклонники немецкой науки и эффективности. Итак, однажды он сидел на лекции по английскому языку и, услышав цитату “Локсли Холл”, погрузился в мрачные размышления, испытывая презрение к Теннисону и всему, что он отстаивал, — ибо воспринимал его как представителя викторианцев.


Викторианцы, викторианцы, которые так и не научились плакать

Кто посеял горькую жатву, которую будут собирать ваши дети —


- нацарапал Эмори в своей записной книжке. Лектор говорил что-то о солидности Теннисона, и пятьдесят голов склонились, чтобы сделать пометки. Эмори перевернул страницу на другую и снова принялся что-то царапать.


“Они содрогнулись, когда узнали, чем занимался мистер Дарвин,

Они вздрогнули, когда заиграл вальс и Ньюмен поспешно вышел...


Но вальс прозвучал гораздо раньше; он вычеркнул это.

“И озаглавил "Песня во времена порядка”, - раздался голос профессора, гудящий где-то далеко. “Время порядка” — Боже милостивый! Все набито в коробку, а викторианцы сидят на крышке и безмятежно улыбаются .... Браунинг на своей итальянской вилле храбро восклицает: “Все к лучшему”. Эмори снова что-то нацарапал.


- Ты преклонила колени в храме, и он наклонился, чтобы услышать твою молитву,

Вы поблагодарили его за ваши "славные достижения" — упрекнули его в

”Кэти".


Почему у него никогда не получалось больше двустишия за раз? Теперь ему нужно было с чем-нибудь рифмоваться:


- Ты бы помог Ему разобраться в науке, хотя Он и ошибся

преждечем...”


Ну, в любом случае....


“Вы встретили своих детей в своем доме — "Я все устроил!" - воскликнул вы,

Провел пятьдесят лет в Европе, а потом добродетельно умер.


“Это была в значительной степени идея Теннисона”, - раздался голос лектора. Песня Суинберна “Во времена порядка" вполне могла бы стать заглавием Теннисона. Он идеализировал порядок в противовес хаосу, расточительству”.

Наконец Эмори понял. Он перевернул еще одну страницу и энергично царапал те двадцать минут, которые оставались от назначенного часа. Затем он подошел к письменному столу и положил на стол страницу, вырванную из его записной книжки.

- Это стихотворение викторианцам, сэр, - холодно сказал он.

Профессор с любопытством поднял его, в то время как Эмори быстро попятился к двери.

Вот что он написал:


“Песни во время заказа"

Ты ушел, чтобы мы пели,

Доказательства с исключенными серединами,

Ответы на жизнь в рифму,


Ключи тюремного надзирателя

И зазвонят древние колокола,

Время было концом загадок,

Мы были концом времен...


Здесь были внутренние океаны

И небо, которого мы могли бы достичь,

Оружие и охраняемая граница,

Панталоны — но не бросать,


Тысячи старых эмоций

И банальность для каждого,

Песни во время заказа—

И языки, чтобы мы могли петь”.


КОНЕЦ МНОГИХ ВЕЩЕЙ


Начало апреля проскользнуло в дымке — дымке долгих вечеров на клубной веранде с графофоном, играющим “Бедную бабочку” внутри.… потому что “Бедная бабочка” была песней того прошлого года. Война, казалось, почти не коснулась их, и это могло быть одной из главных весен прошлого, если бы не учения через день, и все же Эмори с горечью осознал, что это была последняя весна при старом режиме.

“Это великий протест против сверхчеловека”, - сказал Эмори.

- Полагаю, да, - согласился Алек.

“Он абсолютно непримирим ни к какой Утопии. Пока он появляется, есть проблемы и все скрытое зло, которое заставляет толпу крениться и раскачиваться, когда он говорит ”.

“И, конечно, все, кем он является, - это одаренный человек без морального чувства”.

“ Вот и все. Я думаю, что хуже всего размышлять вот о чем— все это случалось раньше, как скоро это повторится? Через пятьдесят лет после Ватерлоо Наполеон был таким же героем для английских школьников, как и Веллингтон. Откуда нам знать, что наши внуки не будут так же боготворить фон Гинденбурга?”

-А что к этому приводит? - спросил я.

“ Время, черт бы его побрал, и историк. Если бы мы только могли научиться смотреть на зло как на зло, независимо от того, облачено ли оно в грязь, монотонность или великолепие”.

“Боже! Разве мы не разбирали вселенную по углям в течение четырех лет?”

Затем наступила ночь, которая должна была стать последней. Том и Эмори, отправившиеся утром в разные тренировочные лагеря, как обычно расхаживали по тенистым дорожкам и, казалось, все еще видели вокруг лица людей, которых они знали.

“Сегодня ночью трава полна призраков”.

“Весь кампус кишит ими”.

Они немного помолчали и посмотрели, как всходит луна, серебрившая шиферную крышу Додда и синея от шелеста деревьев.

- Знаешь, - прошептал Том, - то, что мы сейчас чувствуем, - это чувство всей той великолепной молодежи, которая бунтовала здесь за двести лет.

Последний взрыв пения хлынул из надломленных голосов Блэр в преддверии долгого расставания.

“И то, что мы оставляем здесь, - это нечто большее, чем просто этот класс; это все наследие молодежи. Мы всего лишь одно поколение — мы разрываем все связи, которые, казалось, связывали нас здесь с поколениями с высокими ботинками и высококлассным оборудованием. Мы шли рука об руку с Берром и кавалеристом Легкой кавалерии Гарри Ли половину этих темно-синих ночей”.

“ Вот какие они, ” отрезал Том, “ темно-синие — немного другого цвета испортило бы их, сделало бы экзотическими. Шпили на фоне неба, обещающего рассвет, и голубой свет на шиферных крышах — это причиняет боль… скорее...

- Прощай, Аарон Берр, - крикнул Эмори в сторону опустевшего Нассау-холла. - Мы с тобой познали странные стороны жизни.

Его голос эхом разнесся в тишине.

“ Факелы погасли, ” прошептал Том. — Ах, Мессалина, длинные тени возводят минареты на стадионе...

На мгновение голоса первокурсников зазвучали вокруг них, а затем они посмотрели друг на друга со слезами на глазах.

“Черт!”

“Черт!”


Последний свет меркнет и плывет по земле — низкой, длинной земле, солнечной стране шпилей; призраки вечера снова настраивают свои лиры и бродят, жалобно напевая, по длинным коридорам деревьев; бледные огни эхом отдаются в ночи от вершины башни к башне: О, спи, который видит сны, и грези, которые никогда не утомляют, выжми из лепестков цветка лотоса что-нибудь из этого, чтобы сохранить, суть часа.

Больше не нужно ждать сумерек луны в этой уединенной долине звезд и шпилей, ибо одно вечное утро желания сменяется временем и земным днем. Вот, Гераклит, нашел ли ты в огне и меняющихся вещах пророчество, которое ты бросил в мертвые годы; в эту полночь мое желание увидит, затененное среди тлеющих углей, окутанное пламенем, великолепие и печаль мира.

Интерлюдия

Май 1917-февраль 1919г.


Письмо от января 1918 года, написанное монсеньором Дарси Эмори, младшему лейтенанту 171-го пехотного полка, Порт посадки, Кэмп-Миллс, Лонг-Айленд.


МОЙ ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК:

Все, что вам нужно рассказать мне о себе, - это то, что вы все еще такой; в остальном я просто роюсь в беспокойной памяти, в термометре, который регистрирует только температуру, и сопоставляю вас с тем, каким я был в вашем возрасте. Но мужчины будут болтать, а мы с тобой по-прежнему будем кричать друг другу о нашей бесполезности через всю сцену, пока последний дурацкий занавес не опустится! на наши покачивающиеся головы. Но вы начинаете потрясающее шоу "Волшебный фонарь жизни" почти с того же набора слайдов, что и у меня, поэтому мне нужно написать вам, хотя бы для того, чтобы прокричать о колоссальной глупости людей ....

Это конец одной вещи: к лучшему или к худшему, ты больше никогда не будешь тем Эмори Блейном, которого я знал, мы больше никогда не встретимся такими, какими встречались, потому что ваше поколение растет тяжело, намного тяжелее, чем когда-либо росло мое, питающееся тем, что было в девяностые.

Эмори, недавно я перечитал Эсхила, и там, в божественной иронии “Агамемнона”, я нахожу единственный ответ на этот горький век — весь мир рухнул перед нашими ушами, и ближайшие параллельные эпохи вернулись в то безнадежное смирение. Бывают моменты, когда я думаю о людях там, как о римских легионерах, за много миль от своего коррумпированного города сдерживающих орды… в конце концов, орды немного более грозные, чем коррумпированный город… еще один слепой удар на скачках, фурии, которых мы встретили овациями много лет назад, над чьими трупами мы торжествующе блеяли всю викторианскую эпоху ....

А потом - абсолютный материалистический мир - и католическая церковь. Интересно, куда ты впишешься. В одном я уверен — по-кельтски ты будешь жить и по-кельтски умрешь; так что, если ты не будешь использовать небеса как постоянный референдум по поводу своих идей, земля будет постоянно напоминать тебе о твоих амбициях.

Эмори, я внезапно обнаружил, что я старик. Как и всем старикам, мне иногда снились сны, и я собираюсь рассказать тебе о них. Мне нравилось воображать, что ты мой сын, что, возможно, когда я был молод, я впал в состояние комы и произвел тебя на свет, а когда пришел в себя, то ничего об этом не помнил… это отцовский инстинкт, Эмори — безбрачие глубже плоти....

Иногда я думаю, что объяснение нашего глубокого сходства кроется в каком-то общем предке, и я нахожу, что единственная кровь, которая объединяет Дарси и О'Хара, - это кровь О'Донахью… Кажется, его звали Стивен....

Когда молния поражает одного из нас, она поражает обоих: едва вы прибыли в порт посадки, как я получил свои документы для отплытия в Рим, и я каждую минуту жду, когда мне скажут, где сесть на корабль. Еще до того, как ты получишь это письмо, я буду в океане; тогда настанет твоя очередь. Ты пошел на войну, как подобает джентльмену, точно так же, как ходил в школу и колледж, потому что так было положено. Лучше оставить буйство и трепетный героизм среднему классу; у них это получается намного лучше.

Ты помнишь те выходные в марте прошлого года, когда ты привез Берна Холидея из Принстона повидаться со мной? Какой он великолепный мальчик! Впоследствии я испытала ужасный шок, когда ты написала, что он считал меня великолепной; как он мог так обмануться? Великолепие - это то, чем ни ты, ни я не являемся. Мы отличаемся многими другими качествами — мы экстраординарны, мы умны, о нас, я полагаю, можно сказать, что мы блестящие. Мы можем привлекать людей, мы можем создавать атмосферу, мы можем почти потерять наши кельтские души в кельтских тонкостях, мы почти всегда можем поступать по—своему; но великолепно - скорее нет!

Я отправляюсь в Рим с замечательным досье и рекомендательными письмами, которые охватывают все столицы Европы, и когда я туда приеду, там будет “немалый переполох”. Как бы я хотел, чтобы ты была со мной! Это звучит как довольно циничный абзац, совсем не похожий на то, что священнослужитель средних лет должен писать юноше, собирающемуся отправиться на войну; единственное оправдание заключается в том, что священнослужитель средних лет разговаривает сам с собой. В нас есть что-то глубокое, и ты знаешь, что это такое, не хуже меня. У нас великая вера, хотя ваша в настоящее время некристаллизована; у нас есть ужасная честность, которую не может разрушить никакая наша софистика, и, прежде всего, детская простота, которая удерживает нас от того, чтобы когда-либо быть по-настоящему злонамеренными.

Я написал для вас следующее письмо. Мне жаль, что твои щеки не соответствуют описанию, которое я о них написал, но ты будешь курить и читать всю ночь —

Во всяком случае, вот оно:


Оплакивание Приемного Сына, отправляющегося на Войну против

Король чужеземцев.

“Очоне

Он ушел от меня, сын моего разума

А он в своей золотой юности был похож на Ангуса Оге

Ангус из " ярких птиц "

И его ум силен и утончен , как ум Кухулина на

Мюртеме.


Авирра стхру

Его лоб такой же белый , как молоко коров Мейв

А щеки у него как вишни на дереве

И оно склонилось к Марии, и она кормила Сына Божьего.


Авилия Вроне

Его волосы подобны золотому ошейнику королей Тары

А его глаза похожи на четыре серых моря Эрина.

И они унеслись вместе с дождевой пеленой.


Мавроне го Гудио

Ему предстоит участвовать в радостной и красной битве

Среди вождей, и они совершают великие доблестные поступки

Его жизнь должна уйти от него

Это освободило бы струны моей собственной души.


Это По - Делишски

Мое сердце в сердце моего сына

И моя жизнь, несомненно, связана с его жизнью

Мужчина может быть дважды молод

Только в жизни его сыновей.


Джиа ду Ваха Аланав

Пусть Сын Божий будет над ним и под ним, перед ним и

у него за спиной

Пусть Царь стихий затуманит глаза

Король чужеземцев,

Пусть Королева Граций поведет его за руку так, как он может

проходит сквозь гущу своих врагов, и они не видят его

Пусть Патрик Гэльский и Колламб из Церквей и пяти

тысяча святых Эрина будут для него лучше, чем щит

И он ввязался в драку.

Och Ochone.”

Эмори—Эмори, я почему—то чувствую, что это все; один из нас или оба не выстоят в этой войне.... Я пытался рассказать тебе, как много значило это мое перевоплощение в тебя за последние несколько лет.… мы удивительно похожи ... удивительно непохожи. Прощай, дорогой мальчик, и да пребудет с тобой Бог.

ТАЙЕР ДАРСИ.


ПОСАДКА НОЧЬЮ


Эмори двинулся вперед по палубе, пока не нашел табурет под электрической лампой. Он порылся в кармане в поисках записной книжки и карандаша и начал писать, медленно, старательно:


“Мы уезжаем сегодня вечером...

Молча, мы заполнили тихую, пустынную улицу,

Тускло-серая колонна,

И призраки поднялись , пораженные приглушенным ритмом

По безлунному пути;

Тенистые верфи отдавались эхом под ногами

Это превратилось из ночи в день.


И вот мы стоим на безветренных палубах,

Видеть на призрачном берегу

Тени тысячи дней, бедные серо-ребристые обломки...

О, должны ли мы тогда сожалеть

Эти бесполезные годы!

Посмотри, какое белое море!


Облака разошлись , и небеса пылают

К полым шоссе, вымощенным легким гравием

Плеск волн за кормой

Переходит в один объемный ноктюрн,

... Мы уезжаем сегодня вечером.


Письмо Эмори, озаглавленное “Брест, 11 марта 1919 г.”, лейтенанту Т. П. Д'Инвилье, Кэмп-Гордон, Джорджия.


ДОРОГОЙ БОДЛЕР!—

Мы встречаемся на Манхэттене 30-го числа этого же месяца; затем мы снимаем очень спортивную квартиру, ты, я и Алек, который стоит у меня под локтем, пока я пишу. Я не знаю, что я собираюсь делать, но у меня есть смутная мечта заняться политикой. Почему избранные молодые англичане из Оксфорда и Кембриджа идут в политику, а в США мы оставляем это бездельникам? — Выросшие в приходе, получившие образование в ассамблее и отправленные в Конгресс, толстопузые сгустки коррупции, лишенные “как идей, так и идеалов”, как говаривали участники дебатов. Даже сорок лет назад у нас были хорошие люди в политике, но мы, мы воспитаны для того, чтобы накопить миллион и “показать, из чего мы сделаны”. Иногда я жалею, что не был англичанином; американская жизнь такая чертовски тупая, бестолковая и здоровая.

С тех пор как умерла бедняжка Беатрис, у меня, вероятно, будет немного денег, но чертовски мало. Я могу простить маме почти все, за исключением того факта, что во внезапном порыве религиозности ближе к концу она оставила половину того, что осталось, на витражи и пожертвования семинарии. Мистер Бартон, мой адвокат, пишет мне, что мои тысячи в основном вложены в уличные железные дороги и что упомянутые Уличные железнодорожные компании теряют деньги из-за пятицентовых тарифов. Представьте себе список зарплат, который дает 350 долларов в месяц человеку, который не умеет читать и писать! — и все же я верю в это, хотя я видел, как то, что когда—то было значительным состоянием, растаяло из-за спекуляций, расточительности, демократической администрации и подоходного налога - современный, в этом я весь, Мейбл.

В любом случае, у нас будут действительно шикарные номера — ты сможешь получить работу в каком-нибудь модном журнале, а Алек сможет пойти в Цинковую компанию или чем там еще владеют его люди — он заглядывает мне через плечо и говорит, что это латунная компания, но я не думаю, что это имеет большое значение, не так ли? В деньгах, заработанных на цинке, вероятно, столько же коррупции, сколько и в деньгах, заработанных на латуни. Что касается хорошо известного Эмори, он написал бы бессмертную литературу, если бы был достаточно уверен в чем-либо, чтобы рискнуть рассказать об этом кому-либо еще. Нет более опасного подарка для потомков, чем несколько ловко обернутых банальностей.

Том, почему бы тебе не стать католиком? Конечно, чтобы стать хорошим священником, тебе пришлось бы отказаться от тех жестоких интриг, о которых ты мне рассказывал, но ты бы писал стихи лучше, если бы тебя связывали с высокими золотыми подсвечниками и долгими, ровными песнопениями, и даже если американские священники довольно буржуазны, как говаривала Беатрис, все равно тебе стоит только сходить в нарядные церкви, и я познакомлю тебя с монсеньором Дарси, который действительно чудо.

Смерть Керри была ударом, в определенной степени ударом была и смерть Джесси. И мне очень любопытно узнать, какой странный уголок мира поглотил Берна. Как вы думаете, он сидит в тюрьме под каким-нибудь вымышленным именем? Признаюсь, что война вместо того, чтобы сделать меня ортодоксом, что было бы правильной реакцией, сделала меня страстным агностиком. Католической церкви в последнее время так часто подрезали крылья, что ее роль была робко незначительной, и у них больше нет хороших писателей. Меня тошнит от Честертона.

Я обнаружил только одного солдата, который прошел через широко разрекламированный духовный кризис, как этот парень, Дональд Хэнки, и тот, кого я знал, уже готовился к служению, так что он созрел для этого. Я, честно говоря, думаю, что все это в значительной степени чушь, хотя, казалось, это принесло сентиментальное утешение тем, кто дома; и, возможно, заставило отцов и матерей ценить своих детей. Эта религия, вдохновленная кризисом, в лучшем случае довольно бесполезна и мимолетна. Я думаю, что четыре человека открыли Париж для того, кто открыл Бога.

Но мы — ты, я и Алек — о, мы наймем дворецкого-японца, переоденемся к ужину, поставим вино на стол и будем вести созерцательную, лишенную эмоций жизнь, пока не решим использовать пулеметы вместе с владельцами собственности — или бросать бомбы вместе с большевистским Богом! Том, я надеюсь, что что-нибудь случится. Я беспокойна как дьявол и боюсь растолстеть, влюбиться и стать домашней.

Дом на Женевском озере сейчас сдается в аренду, но когда я приземлюсь, я отправлюсь на Запад, чтобы повидаться с мистером Бартоном и узнать кое-какие подробности. Напиши мне о "Блэкстоуне", Чикаго.

Никогда, дорогой Босуэлл,

СЭМЮЭЛ ДЖОНСОН.


OceanofPDF.com

Книга вторая — Воспитание личности

Глава I: Дебютантка

Время - февраль. Место - большая, изысканная спальня в доме Коннеджей на Шестьдесят восьмой улице, Нью-Йорк. Комната девушки: розовые стены и занавески, розовое покрывало на кровати кремового цвета. Интерьер комнаты выполнен в розовых и кремовых тонах, но единственный предмет мебели на виду - роскошный туалетный столик со стеклянной столешницей и трехсторонним зеркалом. На стенах висят дорогие гравюры “Спелая вишня”, “Несколько вежливых собак” Ландсира и "Король Черных островов" Максфилда Пэрриша.


Большой беспорядок, состоящий из следующих предметов: (1) семь или восемь пустых картонных коробок с языками папиросной бумаги, свисающими изо рта, тяжело дыша; (2) ассортимент уличных платьев вперемешку с их вечерними сестрами, все на столе, очевидно, новое; (3) рулон тюля, потерявший свое достоинство и извивающийся вокруг всего, что попадается на глаза, и (4) на двух маленьких стульях коллекция нижнего белья, не поддающаяся описанию. Можно было бы насладиться зрелищем, вызванным выставленным нарядом, и им овладевает желание увидеть принцессу, ради которой— Смотрите! Вот кто-то! Разочарование! Это всего лишь горничная, которая что—то ищет — она поднимает кучу со стула - Ее там нет; другая куча, туалетный столик, ящики шифоньера. Она вытаскивает на свет несколько красивых сорочек и потрясающую пижаму, но это ее не удовлетворяет — она уходит.


Неразличимое бормотание из соседней комнаты.


Теперь мы согреваемся. Это мать Алека, миссис Коннедж, полная достоинства, нарумяненная до степени вдовства и довольно измученная. Ее губы многозначительно шевелятся, пока она ищет ЕГО. Ее поиски менее тщательны, чем у горничной, но в них есть нотка ярости, которая вполне компенсирует их отрывочность. Она спотыкается о тюль, и ее “черт возьми” слышно отчетливо. Она удаляется с пустыми руками.


Снаружи снова раздается болтовня, и девичий голос, очень избалованный голос, произносит: “Из всех глупых людей...”


После паузы входит третья искательница, не та, что с испорченным голосом, а более молодая версия. Это Сесилия Коннэдж, шестнадцати лет, хорошенькая, проницательная и от природы добродушная. Для этого вечера она одета в платье, очевидная простота которого, вероятно, наводит на нее скуку. Она подходит к ближайшей стопке, выбирает маленькую розовую вещицу и оценивающе поднимает ее.


СЕСИЛИЯ: Розовый?


РОЗАЛИНДА: (Снаружи) Да!


СЕСИЛИЯ: Очень резко?


РОЗАЛИНДА: Да!


СЕСИЛИЯ: Я поняла!

(Смотрит на себя в зеркало на туалетном столике и начинает с энтузиазмом покачиваться.)


РОЗАЛИНДА: (Снаружи) Что ты делаешь — примеряешь?

(СЕСИЛИЯ замолкает и выходит, неся платье на правом плече.


Из другой двери входит АЛЕК КОННЕДЖ. Он быстро оглядывается и громким голосом кричит: Мама! Из соседней двери доносится протестующий хор, и ободренный он направляется к ней, но его отталкивает другой хор.)


АЛЕК: Так вот где вы все! Эмори Блейн здесь.


СЕСИЛИЯ: (Быстро) Отведи его вниз.


АЛЕК: О, он внизу.


МИССИС КОННЕДЖ: Что ж, вы можете показать ему, где его комната. Скажите ему, что мне жаль, что я не могу встретиться с ним сейчас.


АЛЕК: Он много слышал о вас всех. Я бы хотел, чтобы вы поторопились. Отец рассказывает ему все о войне, и он беспокоится. Он в некотором роде темпераментный.

(Этого последнего достаточно, чтобы привлечь СЕСИЛИЮ в комнату.)


СЕСИЛИЯ: (Высоко усаживаясь на белье) Что значит —темпераментный"? Ты часто говорила это о нем в письмах.


АЛЕК: О, он пишет всякую всячину.


СЕСИЛИЯ: Он играет на пианино?


АЛЕК: Не думаю.


СЕСИЛИЯ: (Задумчиво) Выпьешь?


АЛЕК: Да, в нем нет ничего странного.


СЕСИЛИЯ: Деньги?


АЛЕК: Боже милостивый, спросите его, раньше у него было много денег, и сейчас у него есть кое—какой доход.

(Появляется миссис КОННЕДЖ.)

МИССИС КОННЕДЖ: Алек, конечно, мы рады любому твоему другу —


АЛЕК: Тебе определенно стоит познакомиться с Эмори.


МИССИС КОННЕДЖ: Конечно, я хочу. Но я думаю, что это так по-детски с вашей стороны - покидать прекрасный дом и жить с двумя другими мальчиками в какой-то невозможной квартире. Я надеюсь, это не для того, чтобы вы все могли пить столько, сколько хотите. (Она делает паузу.) Сегодня вечером он будет немного заброшенным. Видите ли, это неделя Розалинды. Когда девушка выходит в свет, ей нужно все внимание.


РОЗАЛИНДА: (Снаружи) Что ж, тогда докажи это, придя сюда и зацепив меня.

(МИССИС КОННЕДЖ уходит.)


АЛЕК: Розалинда ничуть не изменилась.


СЕСИЛИЯ: (Понизив голос) Она ужасно избалована.


АЛЕК: Она встретит свою пару сегодня вечером.


СЕСИЛИЯ: Кто — мистер Эмори Блейн?

(АЛЕК кивает.)


СЕСИЛИЯ: Ну, Розалинд еще предстоит встретить мужчину, которого она не сможет превзойти. Честно, Алек, она ужасно обращается с мужчинами. Она оскорбляет их, режет, делит с ними свидания и зевает им в лицо — и они возвращаются за добавкой.


АЛЕК: Им это нравится.


СЕСИЛИЯ: Они это ненавидят. Она... она в некотором роде вампир, я думаю, и обычно она может заставить девушек делать то, что ей хочется, только она ненавидит девушек.


АЛЕК: В нашей семье главное - личность.


СЕСИЛИЯ: (Покорно) Думаю, оно закончилось до того, как дошло до меня.


АЛЕК: Розалинд хорошо себя ведет?


СЕСИЛИЯ: Не особенно хорошо. О, она обычная — иногда курит, пьет пунш, часто целуется — О, да — общеизвестно — одно из последствий войны, знаете ли.

(Появляется МИССИС КОННЕДЖ.)

МИССИС КОННЕДЖ: Розалинда почти закончила, так что я могу спуститься и познакомиться с вашей подругой.

(АЛЕК и его мать выходят.)


РОЗАЛИНДА: (Снаружи) О, мама...


СЕСИЛИЯ: Мама слегла.


(И вот входит РОЗАЛИНДА. РОЗАЛИНДА — настоящая РОЗАЛИНДА. Она из тех девушек, которым не нужно прилагать ни малейших усилий, чтобы мужчины влюбились в них. Два типа мужчин редко это делают: тупые мужчины обычно боятся ее ума, а интеллектуальные мужчины обычно боятся ее красоты. Все остальные принадлежат ей по естественной прерогативе.

Если бы РОЗАЛИНДУ можно было избаловать, процесс был бы завершен к этому времени, и, на самом деле, ее характер не такой, каким он должен быть; она хочет того, чего хочет, когда хочет этого, и она склонна делать всех вокруг себя довольно несчастными, когда не получает этого — но в истинном смысле она не избалована. Ее свежий энтузиазм, ее желание расти и учиться, ее бесконечная вера в неисчерпаемость романтики, ее мужество и фундаментальная честность — все это не испорчено.

Бывают длительные периоды, когда она искренне ненавидит всю свою семью. Она совершенно беспринципна; ее философия - забота о себе и невмешательство в жизнь других. Она любит шокирующие истории: в ней есть та грубоватая жилка, которая обычно присуща натурам одновременно прекрасным и большим. Она хочет нравиться людям, но если они этого не делают, это никогда ее не беспокоит и не меняет. Она ни в коем случае не является образцовым персонажем.

Образование всех красивых женщин - это знание мужчин. РОЗАЛИНДА разочаровывалась в каждом мужчине по отдельности, но она очень верила в мужчину как в пол. Женщин она ненавидела. Они олицетворяли качества, которые она чувствовала и презирала в себе — зарождающуюся подлость, тщеславие, трусость и мелкую нечестность. Однажды она сказала собравшимся в комнате друзьям своей матери, что единственным оправданием для женщин является необходимость наличия тревожащего элемента среди мужчин. Она исключительно хорошо танцевала, рисовала ловко, но торопливо и обладала поразительной легкостью в обращении со словами, которые использовала только в любовных письмах.

Но вся критика РОЗАЛИНДЫ заканчивается на ее красоте. У нее был тот великолепный оттенок желтых волос, желание подражать которому поддерживает индустрию окрашивания. У него был вечно желанный рот, маленький, слегка чувственный и чрезвычайно волнующий. У него были серые глаза и безупречная кожа с двумя пятнами исчезающего цвета. Она была стройной и спортивной, без малоразвитости, и было приятно наблюдать, как она передвигается по комнате, идет по улице, размахивает клюшкой для гольфа или крутит “колесо телеги”.

Последнее уточнение — в ее яркой, мгновенной индивидуальности отсутствовало то сознательное, театральное качество, которое ЭМОРИ нашел в ИЗАБЕЛЬ. МОНСЕНЬОР ДАРСИ был бы в затруднении, называть ли ее личностью или просто персонажем. Возможно, она была восхитительной, невыразимой смесью, которая встречается раз в столетие.

В ночь своего дебюта она, несмотря на всю свою странную, рассеянную мудрость, совсем как счастливая маленькая девочка. Горничная ее матери только что сделала ей прическу, но она в нетерпении решила, что сама справится лучше. Сейчас она слишком нервничает, чтобы оставаться на одном месте. Этому мы обязаны ее присутствию в этой захламленной комнате. Она собирается говорить. Альт ИЗАБЕЛЬ звучал как скрипка, но если бы вы могли услышать РОЗАЛИНДУ, вы бы сказали, что ее голос мелодичен, как водопад.)


РОЗАЛИНД: Честно говоря, в мире есть только два костюма, в которых мне действительно нравится быть— (Расчесывает волосы у туалетного столика.) Одна из них - юбка с обручем и панталонами; другая - цельный купальник. Я совершенно очаровательна в них обоих.


СЕСИЛИЯ: Рада, что ты выходишь?


РОЗАЛИНДА: Да, не так ли?


СЕСИЛИЯ: (Цинично) Ты рада, что можешь выйти замуж и жить на Лонг-Айленде с более молодыми женатыми людьми. Ты хочешь, чтобы жизнь была цепочкой флирта с мужчиной за каждое звено.


РОЗАЛИНД: Хочу, чтобы это было одно! Ты хочешь сказать, что я нашла его.


СЕСИЛИЯ: Ха!


РОЗАЛИНДА: Сесилия, дорогая, ты не представляешь, какое это испытание — быть такой, как я. Мне приходится сохранять стальное выражение лица на улице, чтобы мужчины не подмигивали мне. Если я громко смеюсь в театре, сидя в первом ряду, комик играет для меня остаток вечера. Если я опускаю голос, опускаю глаза, прикрываюсь носовым платком на танцах, мой партнер звонит мне по телефону каждый день в течение недели.


СЕСИЛИЯ: Это, должно быть, ужасное напряжение.


РОЗАЛИНД: Самое печальное, что единственные мужчины, которые меня вообще интересуют, - это совершенно неподходящие. Так вот, если бы я был беден, я бы пошел на сцену.


СЕСИЛИЯ: Да, с таким же успехом тебе могли бы платить за то, сколько ты играешь.


РОЗАЛИНД: Иногда, когда я чувствовала себя особенно сияющей, я думала, почему это должно быть потрачено впустую на одного мужчину?


СЕСИЛИЯ: Часто, когда ты особенно угрюм, я задаюсь вопросом, почему все это должно быть потрачено впустую только на одну семью. (Встает.) Пожалуй, я спущусь и познакомлюсь с мистером Эмори Блейном. Мне нравятся темпераментные мужчины.


РОЗАЛИНДА: Их вообще нет. Мужчины не знают, как быть по—настоящему злыми или по-настоящему счастливыми, а те, кому это удается, распадаются на части.


СЕСИЛИЯ: Что ж, я рада, что у меня нет всех ваших забот. Я помолвлена.


РОЗАЛИНДА: (С презрительной улыбкой) Помолвлена? Ах ты, маленькая сумасшедшая! Если бы мама услышала, как ты так говоришь, она бы отправила тебя в школу-интернат, где тебе самое место.


СЕСИЛИЯ: Но ты ей не скажешь, потому что я знаю вещи, которые могла бы рассказать, а ты слишком эгоистична!


РОЗАЛИНДА: (Немного раздраженно) Беги, малышка! С кем ты помолвлена, с айсбергом? человек, который держит кондитерскую?


СЕСИЛИЯ: Дешевое остроумие — прощай, дорогая, увидимся позже.


РОЗАЛИНД: О, обязательно сделай это — ты такая помощница.


(Выходит СЕСИЛИЯ. РОЗАЛИНДА закончила причесываться и встает, напевая. Она подходит к зеркалу и начинает танцевать перед ним на мягком ковре. Она смотрит не себе под ноги, а в глаза — никогда небрежно, но всегда пристально, даже когда улыбается. Дверь внезапно открывается, а затем захлопывается за ЭМОРИ, как всегда очень спокойным и красивым. Он мгновенно впадает в замешательство.)


ОН: О, простите. Я думал...


ОНА: (Лучезарно улыбаясь) О, вы Эмори Блейн, не так ли?


ОН: (Пристально глядя на нее) А ты Розалинда?


ОНА: Я буду называть тебя Эмори— о, входи — все в порядке—мама сейчас войдет — (вполголоса) к сожалению.


ОН: (Оглядываясь по сторонам) Для меня это что-то вроде новой морщинки.


ОНА: Это ничейная земля.


ОН: Здесь ты...ты...(пауза)


ОНА: Да— все эти вещи. (Подходит к комоду.) Смотри, вот мои карандаши для подводки глаз.


ОН: Я не знал, что ты такая.


ОНА: А чего ты ожидал?


ОН: Я думал, ты будешь вроде как бесполой, ну, знаешь, будешь плавать и играть в гольф.


ОНА: О, я люблю, но не в рабочее время.


ОН: Бизнес?


ОНА: Строго с шести до двух.


ОН: Я бы хотел иметь какие-нибудь акции в корпорации.


ОНА: О, это не корпорация — это просто “Розалинд, без ограничений”. Пятьдесят одна акция, имя, добрая воля, и все это обходится в 25 000 долларов в год.


ОН: (Неодобрительно) Довольно холодное предложение.


ОНА: Ну, Эмори, ты же не возражаешь, правда? Когда через две недели я встречу мужчину, который не наскучит мне до смерти, возможно, все будет по-другому.


ОН: Странно, у тебя та же точка зрения на мужчин, что и у меня на женщин.


ОНА: Я на самом деле не женственна, ты знаешь — в моем сознании.


ОН: (Заинтересованно) Продолжай.


ОНА: Нет, ты— ты продолжай— ты заставил меня говорить о себе. Это против правил.


ОН: Правила?


ОНА: У меня свои правила, но ты... О, Эмори, я слышала, ты замечательный. Семья так многого от тебя ожидает.


ОН: Как обнадеживающе!


ОНА: Алек сказал, что ты научил его думать. Это правда? Я не верила, что кто-то может.


ОН: Нет. Я действительно довольно скучный.

(Очевидно, он не намерен принимать это всерьез.)


ОНА: Лгунья.


ОН: Я— я религиозен... Я литератор. Я... я даже писал стихи.


ОНА: Верс либре—великолепно! (Декламирует.)


“Деревья зеленые,

Птицы поют на деревьях,

Девушка потягивает яд

Птица улетает, а девушка умирает”.


ОН: (Смеется) Нет, не в этом роде.


ОНА: (Внезапно) Ты мне нравишься.


ОН: Не надо.


ОНА: Слишком скромная—


ОН: Я боюсь тебя. Я всегда боюсь девушку — пока не поцелую ее.


ОНА: (Решительно) Мой дорогой мальчик, война закончилась.


ОН: Значит, я всегда буду тебя бояться.


ОНА: (Довольно печально) Полагаю, так и будет.

(Легкое колебание с обеих сторон.)


ОН: (После должного размышления) Послушай. Спрашивать об этом страшно.


ОНА: (Зная, что за этим последует) Через пять минут.


ОН: Но ты— поцелуешь меня? Или ты боишься?


ОНА: Я никогда не боюсь, но твои доводы так скудны.


ОН: Розалинд, я действительно хочу поцеловать тебя.


ОНА: Я тоже.

(Они целуются — решительно и основательно.)


ОН: (После секундной паузы, затаив дыхание) Ну что, твое любопытство удовлетворено?


ОНА: Твоя?


ОН: Нет, это только возбуждение.

(Он смотрит туда же.)


ОНА: (Мечтательно) Я целовала десятки мужчин. Полагаю, я поцелую еще десятки.


ОН: (Рассеянно) Да, я полагаю, ты могла бы — вот так.


ОНА: Большинству людей нравится, как я целую.


ОН: (Опомнившись) Господи, да. Поцелуй меня еще раз, Розалинда.


ОНА: Нет, мое любопытство, как правило, удовлетворяется на одном.


ОН: (Обескураженно) Это правило?


ОНА: Я устанавливаю правила, соответствующие конкретным случаям.


ОН: Мы с тобой в чем—то похожи, за исключением того, что я на годы старше по опыту.


ОНА: Сколько тебе лет?


ОН: Почти двадцать три. Тебе?


ОНА: Всего девятнадцать.


ОН: Я полагаю, вы воспитанница модной школы.


ОНА: Нет, я довольно грубый материал. Меня исключили из Спенса — я забыла почему.


ОН: Какова ваша общая тенденция?


ОНА: О, я яркая, довольно эгоистичная, эмоциональная, когда возбуждена, люблю восхищение —


ОН: (Внезапно) Я не хочу влюбляться в тебя —


ОНА: (Поднимая брови) Тебя никто об этом не просил.


ОН: (Продолжает холодно) Но я, вероятно, так и сделаю. Я люблю твой рот.


ОНА: Тише! Пожалуйста, не влюбляйся в мой рот — в волосы, глаза, плечи, тапочки, — но не в мой рот. Все влюбляются в мой рот.


ОН: Это довольно красиво.


ОНА: Он слишком маленький.


ОН: Нет, это не так — давай посмотрим.

(Снова целует ее с той же основательностью.)


ОНА: (растроганно) Скажи что-нибудь приятное.


ОН: (Испуганно) Господи, помоги мне.


ОНА: (Отстраняясь) Ну, не надо, если это так трудно.


ОН: Может, притворимся? Так скоро?


ОНА: У нас другие стандарты времени, чем у других людей.


ОН: Это уже другие люди.


ОНА: Давай притворимся.


ОН: Нет, я не могу—это сантименты.


ОНА: Ты не сентиментален?


ОН: Нет, я романтик — сентиментальный человек думает, что все будет длиться вечно — романтический человек надеется вопреки всему, что этого не будет. Чувство - это эмоция.


ОНА: А ты нет? (Полуприкрыв глаза.) Ты, наверное, льстишь себе мыслью, что это отношение превосходства.


ОН: Ну, Розалинда, Розалинда, не спорь, поцелуй меня еще раз.


ОНА: (Теперь уже довольно холодно) Нет, у меня нет желания целовать тебя.


ОН: (Откровенно ошеломленный) Минуту назад ты хотела поцеловать меня.


ОНА: Это сейчас.


ОН: Я лучше пойду.


ОНА: Полагаю, да.

(Направляется к двери.)


ОНА: О!

(Оборачивается.)


ОНА: (Смеется) Счет — Хозяева: сто—Соперники: Ноль.

(Отшатывается.)


ОНА: (Быстро) Дождь—не игра.

(Выходит.)

(Она тихо подходит к шифоньеру, достает портсигар и прячет его в боковой ящик письменного стола. Входит ее мать с записной книжкой в руке.)


МИССИС КОННЕДЖ: Хорошо, я хотела поговорить с вами наедине, прежде чем мы спустимся вниз.


РОЗАЛИНДА: Боже мой! ты меня пугаешь!


МИССИС КОННЕДЖ: Розалинда, ты обошлась мне очень дорого.


РОЗАЛИНДА: (Покорно) Да.


МИССИС КОННЕДЖ: И вы знаете, что у вашего отца нет того, что было когда-то.


РОЗАЛИНДА: (Скорчив гримасу) О, пожалуйста, не говори о деньгах.


МИССИС КОННЕДЖ: Без этого вы ничего не сможете сделать. Это наш последний год в этом доме, и, если ничего не изменится, у Сесилии не будет тех преимуществ, которые были у тебя.


РОЗАЛИНДА: (Нетерпеливо) Ну, в чем дело?


МИССИС КОННЕДЖ: Поэтому я прошу вас, пожалуйста, помнить о нескольких вещах, которые я записала в свою записную книжку. Первое: не исчезайте с молодыми людьми. Может быть, настанет время, когда это будет ценно, но сейчас я хочу, чтобы ты была на танцполе, где я смогу тебя найти. Есть определенные мужчины, с которыми я хочу познакомить тебя, и мне не нравится заставать тебя в каком-нибудь уголке оранжереи обменивающейся глупостями с кем—либо - или слушающей их.


РОЗАЛИНДА: (Саркастически) Да, слушать это лучше.


МИССИС КОННЕДЖ: И не тратьте много времени на студенческую компанию — маленьких мальчиков девятнадцати и двадцати лет. Я не против выпускного бала или футбольного матча, но держаться подальше от выгодных вечеринок и ужинать в маленьких кафе в центре города с Томом, Диком и Гарри...


РОЗАЛИНДА: (Предлагая ей код, который, в своем роде, не уступает коду ее матери.) Мама, дело сделано — ты не можешь управлять всем сейчас так, как ты это делала в начале девяностых.


МИССИС КОННЕДЖ: (Не обращая внимания) Я хочу, чтобы сегодня вечером вы познакомились с несколькими друзьями—холостяками вашего отца - довольно молодыми мужчинами.


РОЗАЛИНДА: (Понимающе кивает) Около сорока пяти?


МИССИС КОННЕДЖ: (Резко) Почему нет?


РОЗАЛИНДА: О, все в порядке — они знают жизнь и выглядят такими очаровательно уставшими (качает головой), — но они будут танцевать.


МИССИС КОННЕДЖ: Я не знакома с мистером Блейном, но не думаю, что он вам понравится. Он не похож на человека, делающего деньги.


РОЗАЛИНДА: Мама, я никогда не думаю о деньгах.


МИССИС КОННЕДЖ: Вы никогда не храните это достаточно долго, чтобы подумать об этом.


РОЗАЛИНД: (Вздыхает) Да, полагаю, когда—нибудь я выйду замуж за кучу всего этого - просто от скуки.


МИССИС КОННЕДЖ: (Заглядывая в записную книжку) Я получила телеграмму из Хартфорда. Приезжает Доусон Райдер. Теперь есть молодой человек, который мне нравится, и он купается в деньгах. Мне кажется, что, поскольку вы, кажется, устали от Говарда Гиллеспи, вы могли бы немного подбодрить мистера Райдера. Это уже третий раз, когда он встает за месяц.


РОЗАЛИНД: Как ты узнала, что я устал от Говарда Гиллеспи?


МИССИС КОННЕДЖ: Бедный мальчик выглядит таким несчастным каждый раз, когда приходит.


РОЗАЛИНД: Это была одна из тех романтических интрижек перед битвой. Все они неправильные.


МИССИС КОННЕДЖ: (Говорит она) В любом случае, сделай так, чтобы мы гордились тобой сегодня вечером.


РОЗАЛИНДА: Тебе не кажется, что я красивая?


МИССИС КОННЕДЖ: Ты знаешь, что это так.

(Снизу доносятся звуки настраиваемой скрипки и барабанная дробь. МИССИС КОННЕДЖ быстро поворачивается к дочери.)


МИССИС КОННЕДЖ: Пойдемте!


РОЗАЛИНДА: Одну минуту!

(Ее мать уходит. РОЗАЛИНДА подходит к зеркалу, где с большим удовлетворением разглядывает себя. Она целует руку и касается ею своего зеркального рта. Затем она выключает свет и выходит из комнаты. На мгновение воцаряется тишина. Несколько аккордов пианино, тихая дробь барабанов, шелест нового шелка - все это сливается на лестнице снаружи и доносится через приоткрытую дверь. Закутанные фигуры проходят по освещенному холлу. Смех, доносящийся снизу, удваивается и множится. Затем кто-то входит, закрывает дверь и включает свет. Это СЕСИЛИЯ. Она подходит к шифоньеру, заглядывает в ящики, колеблется, затем подходит к письменному столу, откуда берет портсигар и достает одну сигарету. Она зажигает ее, а затем, попыхивая трубкой, подходит к зеркалу.)


СЕСИЛИЯ: (С чрезвычайно сложным акцентом) О, да, каминг-аут в наши дни - это такой фарс, знаете ли. До семнадцати лет человек действительно так много играет, что это положительно расстраивает. (Пожимает руку мечтательному аристократу средних лет.) Да, ваша светлость, я полагаю, что слышала, как моя сестра говорила о вас. Сделайте затяжку — они очень вкусные. Это— это Короны. Ты не куришь? Какая жалость! Король, я полагаю, этого не разрешает. Да, я буду танцевать.

(И она танцует по комнате под мелодию, доносящуюся снизу, протягивая руки к воображаемому партнеру, размахивая сигаретой в руке.)


НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ СПУСТЯ


Угол кабинета внизу, заполненный очень удобным кожаным диваном. По бокам вверху по маленькому светильнику, а посередине, над диваном, висит картина, изображающая очень старого, очень достойного джентльмена 1860 года. Снаружи доносится музыка в стиле фокстрота.


РОЗАЛИНДА сидит в шезлонге, а слева от нее - ГОВАРД ГИЛЛЕСПИ, безвкусный юноша лет двадцати четырех. Очевидно, что он очень несчастен, а ей очень скучно.


ГИЛЛЕСПИ: (Слабо) Что значит "Я изменился". Я чувствую то же самое по отношению к тебе.


РОЗАЛИНД: Но для меня ты выглядишь по-другому.


ГИЛЛЕСПИ: Три недели назад ты говорил, что я тебе нравлюсь, потому что я был таким пресным, таким равнодушным — и остаюсь таким до сих пор.


РОЗАЛИНД: Но не обо мне. Раньше ты мне нравилась, потому что у тебя были карие глаза и тонкие ноги.


ГИЛЛЕСПИ: (беспомощно) Они все еще тонкие и коричневые. Ты вампир, вот и все.


РОЗАЛИНД: Единственное, что я знаю о вампинге, - это то, что написано в партитуре для фортепиано. Что смущает мужчин, так это то, что я совершенно естественна. Раньше я думал, что ты никогда не ревнуешь. Теперь ты следуешь за мной глазами, куда бы я ни пошел.


ГИЛЛЕСПИ: Я люблю тебя.


РОЗАЛИНДА: (Холодно) Я знаю это.


ГИЛЛЕСПИ: И ты не целовал меня две недели. У меня была идея, что после поцелуя девушки она была —была—выиграна.


РОЗАЛИНД: Те дни прошли. Меня нужно завоевывать заново каждый раз, когда ты меня видишь.


ГИЛЛЕСПИ: Ты серьезно?


РОЗАЛИНД: Примерно как обычно. Раньше было два вида поцелуев: первый, когда девушек целовали и бросали; второй, когда они были помолвлены. Теперь есть третий вид, когда мужчину целуют и бросают. Если мистер Джонс из девяностых хвастался, что поцеловал девушку, все знали, что у него с ней все кончено. Если мистер Джонс из 1919 года хвастается тем же, все знают, что это потому, что он больше не может ее целовать. В наши дни любая девушка при приличном старте может победить мужчину.


ГИЛЛЕСПИ: Тогда почему ты играешь с мужчинами?


РОЗАЛИНДА: (Доверительно наклоняясь вперед) В тот первый момент, когда он заинтересовался. Есть момент — о, прямо перед первым поцелуем, произнесенное шепотом слово — нечто такое, что делает это стоящим того.


ГИЛЛЕСПИ: А потом?


РОЗАЛИНД: Тогда после этого ты заставляешь его рассказывать о себе. Довольно скоро он не думает ни о чем, кроме как остаться с тобой наедине — он дуется, он не будет драться, он не хочет играть — Победа!

(Входит ДОУСОН РАЙДЕР, двадцати шести лет, красивый, богатый, верный себе, возможно, зануда, но уравновешенный и уверенный в успехе.)


РАЙДЕР: Я верю, что это мой танец, Розалинд.


РОЗАЛИНД: Ну, Доусон, значит, ты узнал меня. Теперь я знаю, что на мне не так уж много краски. Мистер Райдер, это мистер Гиллеспи.

(Они пожимают друг другу руки, и ГИЛЛЕСПИ уходит, чрезвычайно удрученный.)


РАЙДЕР: Ваша вечеринка, безусловно, удалась.


РОЗАЛИНД: Это — Я давно этого не видела. Я устала — Ты не против посидеть минутку?


РАЙДЕР: Имейте в виду, я в восторге. Вы знаете, я ненавижу эту “поспешную” идею. Увидеть девушку вчера, сегодня, завтра.


РОЗАЛИНДА: Доусон!


РАЙДЕР: Что?


РОЗАЛИНДА: Интересно, знаешь ли ты, что любишь меня.


РАЙДЕР: (Пораженно) Что... О... ты знаешь, что ты замечательный!


РОЗАЛИНД: Потому что ты знаешь, что я ужасное предложение. У любого, кто женится на мне, будут заняты руки. Я подлый, очень подлый.


РАЙДЕР: О, я бы так не сказал.


РОЗАЛИНДА: О, да, это так - особенно для самых близких мне людей. (Встает.) Пойдем, пойдем. Я передумала и хочу потанцевать. У мамы, наверное, припадок.

(Exeunt. Входят АЛЕК и СЕСИЛИЯ.)


СЕСИЛИЯ: Мне просто повезло, что я пригласила своего собственного брата на антракт.


АЛЕК: (Мрачно) Я пойду, если ты этого хочешь.


СЕСИЛИЯ: Боже мой, нет — с кем бы я начала следующий танец? (Вздыхает.) С тех пор, как вернулись французские офицеры, в танцах нет цвета.


АЛЕК: (Задумчиво) Я не хочу, чтобы Эмори влюбился в Розалинду.


СЕСИЛИЯ: Ну, у меня была идея, что это именно то, чего ты действительно хотела.


АЛЕК: Да, но с тех пор, как я увидел этих девушек — Я не знаю. Я ужасно привязан к Эмори. Он чувствительный, и я не хочу, чтобы он разбивал свое сердце из-за кого-то, кому он безразличен.


СЕСИЛИЯ: Он очень хорош собой.


АЛЕК: (Все еще задумчиво) Она не выйдет за него замуж, но девушке не обязательно выходить замуж за мужчину, чтобы разбить ему сердце.


СЕСИЛИЯ: Что это значит? Хотела бы я знать секрет.


АЛЕК: Ах ты, хладнокровная маленькая кошечка. Некоторым повезло, что Господь наградил тебя курносым носом.

(Входит МИССИС КОННЕДЖ.)


МИССИС КОННЕДЖ: Где, черт возьми, Розалинда?


АЛЕК: (С блеском) Конечно, ты обратился к лучшим людям, чтобы узнать. Естественно, она была бы с нами.


МИССИС КОННЕДЖ: Ее отец пригласил восьмерых миллионеров-холостяков познакомиться с ней.


АЛЕК: Ты мог бы сформировать отряд и пройти маршем по коридорам.


МИССИС КОННЕДЖ: Я совершенно серьезна — насколько я знаю, она может быть в Cocoanut Grove с каким-нибудь футболистом в ночь своего дебюта. Ты посмотришь налево, и я...


АЛЕК: (Легкомысленно) Не лучше ли тебе послать дворецкого осмотреть подвал?


МИССИС КОННЕДЖ: (Совершенно серьезно) О, вы не думаете, что она там будет?


СЕСИЛИЯ: Он просто шутит, мама.


АЛЕК: У мамы была фотография, на которой она стучит по бочонку пива с каким-то бегуном с барьерами.


МИССИС КОННЕДЖ: Давайте посмотрим прямо сейчас.

(Они выходят. Входит РОЗАЛИНДА с Гиллеспи.)


ГИЛЛЕСПИ: Розалинд— я спрашиваю тебя еще раз. Неужели я тебе совсем не безразличен?

(Быстро входит ЭМОРИ.)


ЭМОРИ: Мой танец.


РОЗАЛИНД: Мистер Гиллеспи, это мистер Блейн.


ГИЛЛЕСПИ: Я встречался с мистером Блейном. Вы с Женевского озера, не так ли?


ЭМОРИ: Да.


ГИЛЛЕСПИ: (В отчаянии) Я был там. Это на... Среднем Западе, не так ли?


ЭМОРИ: (язвительно) Приблизительно. Но я всегда чувствовал, что предпочел бы быть провинциальным горячим тамале, чем супом без приправ.


ГИЛЛЕСПИ: Что?


ЭМОРИ: О, без обид.

(ГИЛЛЕСПИ кланяется и уходит.)


РОЗАЛИНД: В нем слишком много людей.


ЭМОРИ: Когда-то я был влюблен в народ.


РОЗАЛИНД: И что?


ЭМОРИ: О, да — ее звали Изабель — для нее вообще ничего не значило, кроме того, что я в ней прочел.


РОЗАЛИНД: Что случилось?


ЭМОРИ: В конце концов я убедил ее— что она умнее меня, и тогда она меня бросила. Сказал, что я критичен и непрактичен, знаете ли.


РОЗАЛИНД: Что вы имеете в виду под непрактичным?


ЭМОРИ: О, водить машину, но не могу поменять колесо.


РОЗАЛИНДА: Что ты собираешься делать?


ЭМОРИ: Не могу сказать —баллотируйся в президенты, пиши—


РОЗАЛИНДА: Гринвич-Виллидж?


ЭМОРИ: Боже мой, нет, я сказал писать, а не пить.


РОЗАЛИНД: Мне нравятся деловые мужчины. Умные мужчины обычно такие невзрачные.


ЭМОРИ: У меня такое чувство, будто я знаю тебя целую вечность.


РОЗАЛИНДА: О, вы собираетесь начать рассказ о “пирамиде”?


ЭМОРИ: Нет, я собирался сделать это по—французски. Я был Людовиком XIV, а ты был одним из моих— моих— (Меняет тон.) Предположим, мы полюбили друг друга.


РОЗАЛИНДА: Я предложила притвориться.


ЭМОРИ: Если бы мы это сделали, это было бы очень масштабно.


РОЗАЛИНД: Почему?


ЭМОРИ: Потому что эгоистичные люди в некотором смысле ужасно способны на великую любовь.


РОЗАЛИНДА: (Поджимая губы) Притворяйся.

(Они целуются очень нарочито.)


ЭМОРИ: Я не умею говорить приятные вещи. Но ты прекрасна.


РОЗАЛИНДА: Только не это.


ЭМОРИ: Что тогда?


РОЗАЛИНДА: (Печально) О, ничего — просто мне нужны чувства, настоящие чувства — и я никогда их не нахожу.


ЭМОРИ: Я никогда не нахожу ничего другого в этом мире — и я ненавижу это.


РОЗАЛИНД: Так трудно найти мужчину, который удовлетворил бы твой художественный вкус.

(Кто-то открывает дверь, и в комнату врывается музыка вальса. РОЗАЛИНДА встает.)


РОЗАЛИНД: Послушай! они играют “Поцелуй меня снова”.

(Смотрит на нее.)


ЭМОРИ: Ну?


РОЗАЛИНД: Ну?


ЭМОРИ: (Тихо - битва проиграна) Я люблю тебя.


РОЗАЛИНДА: Я люблю тебя — сейчас.

(Они целуются.)


ЭМОРИ: О Боже, что я наделал?


РОЗАЛИНД: Ничего. О, не разговаривай. Поцелуй меня снова.


ЭМОРИ: Я не знаю, почему и как, но я люблю тебя — с того момента, как увидел.


РОЗАЛИНД: Я тоже...Я...Я... О, сегодняшний вечер есть сегодняшний.

(Входит ее брат, вздрагивает, а затем громким голосом говорит: “О, извините” и уходит.)


РОЗАЛИНДА: (Ее губы едва шевелятся) Не отпускай меня — мне все равно, кто знает, чем я занимаюсь.


ЭМОРИ: Скажи это!


РОЗАЛИНДА: Я люблю тебя — сейчас. (Они расходятся.) О, я очень молода, слава Богу, и довольно красива, слава Богу, и счастлива, слава Богу, слава Богу... (Она делает паузу, а затем в странном порыве пророчества добавляет.) Бедный Эмори!

(Снова целует ее.)


СУДЬБА


В течение двух недель Эмори и Розалинда были глубоко и страстно влюблены друг в друга. Критические качества, которые испортили каждому из них дюжину романов, были притуплены огромной волной эмоций, захлестнувшей их.

“Это может быть безумная любовь, - сказала она своей встревоженной матери, - но это не бессмысленно”.

В начале марта эта волна привела Эмори в рекламное агентство, где он чередовал ошеломляющий всплеск исключительной работы с безумными мечтами внезапно разбогатеть и отправиться в турне по Италии с Розалиндой.

Они постоянно были вместе, обедали, ужинали и почти каждый вечер — всегда в какой-то затаенной тишине, словно боялись, что в любую минуту чары рассеются и они покинут этот рай розы и пламени. Но наваждение перешло в транс, казалось, усиливавшийся день ото дня; они начали поговаривать о женитьбе в июле - в июне. Вся жизнь была выражена в терминах их любви, весь опыт, все желания, все амбиции были сведены на нет — их чувство юмора забилось в угол, чтобы уснуть; их прежние любовные похождения казались слегка смешными, и ювеналия почти не сожалела об этом.

Во второй раз в своей жизни Эмори полностью перестроился и спешил соответствовать своему поколению.


НЕБОЛЬШАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ


Эмори медленно брел по проспекту и думал о том, что ночь неизбежно принадлежит ему — зрелище и карнавал густых сумерек и тусклых улиц ... Казалось, что он наконец-то закрыл книгу угасающих гармоний и вступил на чувственную, трепещущую дорожку жизни. Повсюду эти бесчисленные огни, это обещание ночи улиц и пения — он двигался в полусне сквозь толпу, словно ожидая встретить Розалинду, спешащую к нему нетерпеливыми шагами из-за каждого угла.... Как сливались бы с ней незабываемые лица сумерек, мириады шагов, тысячи увертюр сливались бы с ее шагами; и в мягкости ее взгляда, устремленного на него, было бы больше опьянения, чем вина. Даже его сны теперь были слабыми звуками скрипок, плывущими, как летние звуки, в летнем воздухе.

В комнате было темно, если не считать слабого огонька сигареты Тома, который сидел, развалившись, у открытого окна. Когда дверь за ним закрылась, Эмори на мгновение остановился, прислонившись к ней спиной.

“Привет, Бенвенуто Блейн. Как продвигался рекламный бизнес сегодня?”

Эмори растянулся на диване.

“Я, как обычно, возненавидел это!” Мимолетное видение шумного агентства быстро сменилось другой картиной.

“Боже мой! Она замечательная!”

Том вздохнул.

“ Я не могу передать тебе, ” повторил Эмори, “ насколько она замечательная. Я не хочу, чтобы ты знала. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал.

От окна донесся еще один вздох — довольно покорный.

“Теперь она - жизнь, надежда и счастье, весь мой мир”.

Он почувствовал, как на его веко навернулась слеза.

- О боже, Том! - воскликнул я.


ГОРЬКО-СЛАДКИЙ


- Сядь, как мы, - прошептала она.

Он сел в большое кресло и протянул руки, чтобы она могла уютно устроиться в них.

- Я знала, что ты придешь сегодня вечером, - тихо сказала она, - как летом, как раз тогда, когда я больше всего в тебе нуждалась... Дорогой... дорогой...

Его губы лениво скользили по ее лицу.

- Ты такая вкусная, - вздохнул он.

- Что ты имеешь в виду, любимый?

- О, как мило, как мило... - он крепче прижал ее к себе.

- Эмори, - прошептала она, - когда ты будешь готов для меня, я выйду за тебя замуж.

- Сначала у нас будет немного еды.

“ Не надо! ” закричала она. “ Мне больно, когда ты упрекаешь себя в том, чего не можешь дать мне. У меня есть ты, драгоценная, и мне этого достаточно”.

- Скажи мне...

“ Ты знаешь, не так ли? О, ты знаешь.

- Да, но я хочу услышать это от тебя.

- Я люблю тебя, Эмори, всем сердцем.

- Всегда, хорошо?

— Всю мою жизнь...О, Эмори...

-Что? -спросиля

“Я хочу принадлежать тебе. Я хочу, чтобы твой народ был моим народом. Я хочу иметь от тебя детей”.

- Но у меня нет никаких людей.

“ Не смейся надо мной, Эмори. Просто поцелуй меня.

“Я сделаю то, что ты хочешь”, - сказал он.

“Нет, я сделаю то, что ты хочешь. Мы — это ты, а не я. О, ты такая большая часть, такая большая часть всего меня...”

Он закрыл глаза.

“Я так счастлива, что мне страшно. Разве не было бы ужасно, если бы это было ... было высшей точкой? ..”

Она мечтательно посмотрела на него.

“Красота и любовь проходят, я знаю .... О, есть еще и печаль. Я полагаю, что всякое большое счастье немного печально. Красота означает аромат роз, а затем смерть роз...”

“Красота означает агонию жертвы и конец агонии....”

“ И, Эмори, я знаю, мы прекрасны. Я уверен, что Бог любит нас...

“ Он любит тебя. Ты - его самое ценное, что у него есть.

“ Я не его, я твоя. Эмори, я принадлежу тебе. Впервые я сожалею обо всех остальных поцелуях; теперь я знаю, как много может значить поцелуй”.

Потом они курили, и он рассказывал ей о своем дне в офисе - и о том, где они могли бы жить. Иногда, когда он был особенно словоохотлив, она засыпала в его объятиях, но он любил эту Розалинду — всех Розалиндов — так, как никогда в мире не любил никого другого. Неосязаемо мимолетные, незабываемые часы.


ИНЦИДЕНТ НА ВОДЕ


Однажды Эмори и Говард Гиллеспи, случайно встретившись в центре города, вместе пообедали, и Эмори услышал историю, которая привела его в восторг. Гиллеспи после нескольких коктейлей был в разговорчивом настроении; он начал с того, что сказал Эмори, что, по его мнению, Розалинда немного эксцентрична.

Он поехал с ней на вечеринку по плаванию в округ Вестчестер, и кто-то упомянул, что Аннет Келлерман однажды была там в гостях и нырнула с крыши шаткого тридцатифутового летнего домика. Розалинда тут же настояла, чтобы Говард поднялся вместе с ней наверх и посмотрел, как это выглядит.

Минуту спустя, когда он сидел, свесив ноги на край, мимо него промелькнула фигура: Розалинда, раскинув руки в красивом прыжке лебедем, уплыла по воздуху в чистую воду.

Конечно, после этого мне пришлось уйти - и я чуть не покончил с собой. Я думал, что был достаточно хорош, чтобы даже попробовать это. Больше никто в группе не пробовал. Ну, а потом Розалинда набралась наглости спросить меня, почему я наклонился, когда нырял. ‘Легче от этого не стало, - сказала она, - просто потребовалось все мужество’. - Я спрашиваю вас, что мужчина может сделать с такой девушкой? Я называю это ненужным.

Гиллеспи не мог понять, почему Эмори радостно улыбался весь обед. Он подумал, что, возможно, тот был одним из этих пустых оптимистов.


ПЯТЬ НЕДЕЛЬ СПУСТЯ


Снова библиотека Коннэдж-хауса. РОЗАЛИНДА одна, сидит на диване и очень угрюмо и несчастливо смотрит в никуда. Она заметно изменилась — во-первых, она немного похудела; свет в ее глазах не такой яркий; она выглядит на год старше.

Входит ее мать, закутанная в театральный плащ. Она бросает на РОЗАЛИНДУ нервный взгляд.


МИССИС КОННЕДЖ: Кто придет сегодня вечером?

(РОЗАЛИНДА ее не слышит, по крайней мере, не обращает внимания.)


МИССИС КОННЕДЖ: Сейчас придет Алек, чтобы отвести меня на пьесу Барри “И ты, Брут”. (Она понимает, что разговаривает сама с собой.) Розалинда! Я спросил тебя, кто придет сегодня вечером?


РОЗАЛИНДА: (начиная) О—что—о—Амори—


МИССИС КОННЕДЖ: (Саркастически) В последнее время у тебя появилось так много поклонников, что я не могу представить, который из них. (РОЗАЛИНДА не отвечает.) Доусон Райдер терпеливее, чем я думал. Ты не уделил ему ни одного вечера на этой неделе.


РОЗАЛИНДА: (С очень усталым выражением, которое совершенно непривычно для ее лица.) Мама, пожалуйста...


МИССИС КОННЕДЖ: О, я не буду вмешиваться. Вы уже потратили больше двух месяцев на гения-теоретика, у которого за душой нет ни пенни, но продолжайте, тратьте на него свою жизнь. Я не буду вмешиваться.


РОЗАЛИНДА: (Словно повторяя утомительный урок) Вы знаете, что у него небольшой доход — и вы знаете, что он зарабатывает тридцать пять долларов в неделю на рекламе -


МИССИС КОННЕДЖ: И на это не купили бы вашу одежду. (Она делает паузу, но РОЗАЛИНДА ничего не отвечает.) Я принимаю близко к сердцу твои интересы, когда говорю тебе не делать шага, о котором ты будешь сожалеть до конца своих дней. Твой отец вряд ли мог бы тебе помочь. В последнее время ему приходилось нелегко, и он старый человек. Вы были бы абсолютно зависимы от мечтателя, милого мальчика благородного происхождения, но мечтатель — просто умный. (Она подразумевает, что это качество само по себе довольно порочно.)


РОЗАЛИНДА: Ради всего святого, мама...

(Появляется горничная, объявляет о приходе мистера Блейна, который немедленно следует за ней. Друзья ЭМОРИ уже десять дней твердят ему, что он “выглядит как гнев Божий”, и так оно и есть. На самом деле за последние тридцать шесть часов он не смог проглотить ни кусочка.)


ЭМОРИ: Добрый вечер, миссис Коннедж.


МИССИС КОННЕДЖ: (Вполне доброжелательно) Добрый вечер, Эмори.

(ЭМОРИ и РОЗАЛИНД обмениваются взглядами — и входит АЛЕК. Отношение АЛЕКА ко всему этому было нейтральным. В глубине души он верит, что этот брак сделает ЭМОРИ посредственностью, а РОЗАЛИНДУ несчастной, но он испытывает огромную симпатию к ним обоим.)


АЛЕК: Привет, Эмори!


ЭМОРИ: Привет, Алек! Том сказал, что встретится с тобой в театре.


АЛЕК: Да, только что видел его. Как продвигается реклама сегодня? Напишите какой-нибудь блестящий текст?


ЭМОРИ: О, это примерно то же самое. Я получил прибавку (все смотрят на него довольно нетерпеливо) — два доллара в неделю. (Всеобщий коллапс.)


МИССИС КОННЕДЖ: Пойдем, Алек, я слышу машину.

(Спокойной ночи, в секциях довольно прохладно. После того, как МИССИС КОННЕДЖ и АЛЕК уходят, наступает пауза. РОЗАЛИНДА все еще угрюмо смотрит в камин. ЭМОРИ подходит к ней и обнимает одной рукой.)


ЭМОРИ: Милая девочка.

(Они целуются. Еще одна пауза, затем она хватает его руку, покрывает ее поцелуями и прижимает к своей груди.)


РОЗАЛИНДА: (Печально) Я люблю твои руки больше всего на свете. Я часто вижу их, когда ты далеко от меня — такие усталые; Я знаю каждую их черточку. Дорогие руки!

(На секунду их взгляды встречаются, а затем она начинает плакать — беззвучно всхлипывая.)


ЭМОРИ: Розалинда!


РОЗАЛИНДА: О, мы такие чертовски жалкие!


ЭМОРИ: Розалинда!


РОЗАЛИНДА: О, я хочу умереть!


ЭМОРИ: Розалинд, еще одна такая ночь, и я развалюсь на куски. Ты в таком состоянии уже четыре дня. Ты должен быть более ободряющим, иначе я не смогу ни работать, ни есть, ни спать. (Беспомощно оглядывается по сторонам, как будто ищет новые слова, чтобы облечь старую, заезженную фразу.) Нам нужно начать. Мне нравится начинать вместе. (Его напускная надежда исчезает, когда он видит, что она никак не реагирует.) В чем дело? (Внезапно встает и начинает расхаживать по комнате.) Это Доусон Райдер, вот кто это. Он действует тебе на нервы. Ты проводишь с ним каждый день в течение недели. Люди приходят и говорят мне, что видели вас вместе, а я должен улыбаться, кивать и притворяться, что для меня это не имеет ни малейшего значения. И ты мне ничего не скажешь по мере развития событий.


РОЗАЛИНДА: Эмори, если ты не сядешь, я закричу.


ЭМОРИ: (Внезапно садясь рядом с ней) О Господи.


РОЗАЛИНДА: (Нежно беря его за руку) Ты знаешь, что я люблю тебя, не так ли?


ЭМОРИ: Да.


РОЗАЛИНДА: Ты знаешь, я всегда буду любить тебя—


ЭМОРИ: Не говори так, ты меня пугаешь. Звучит так, как будто мы не собираемся быть друг у друга. (Она немного плачет и, встав с дивана, идет к креслу.) Весь день я чувствовала, что все стало еще хуже. Я чуть с ума не сошла в офисе — не могла написать ни строчки. Расскажи мне все.


РОЗАЛИНД: Мне нечего рассказывать, говорю я. Я просто нервничаю.


ЭМОРИ: Розалинд, ты играешь с идеей выйти замуж за Доусона Райдера.


РОЗАЛИНДА: (После паузы) Он весь день просил меня об этом.


ЭМОРИ: Ну, у него есть выдержка!


РОЗАЛИНДА: (После очередной паузы) Он мне нравится.


ЭМОРИ: Не говори так. Мне больно.


РОЗАЛИНД: Не будь глупой идиоткой. Ты знаешь, что ты единственный мужчина, которого я когда-либо любила и когда-либо буду любить.


ЭМОРИ: (Быстро) Розалинд, давай поженимся — на следующей неделе.


РОЗАЛИНД: Мы не можем.


ЭМОРИ: Почему бы и нет?


РОЗАЛИНД: О, мы не можем. Я была бы твоей скво — в каком-нибудь ужасном месте.


ЭМОРИ: В целом у нас будет двести семьдесят пять долларов в месяц.


РОЗАЛИНД: Дорогая, обычно я даже сама не причесываюсь.


ЭМОРИ: Я сделаю это для тебя.


РОЗАЛИНДА: (Между смехом и рыданием) Спасибо.


ЭМОРИ: Розалинд, ты не можешь думать о браке с кем-то другим. Скажи мне! Ты оставляешь меня в неведении. Я могу помочь тебе справиться с этим, если ты только скажешь мне.


РОЗАЛИНДА: Это просто— мы. Мы жалкие, вот и все. Именно за те качества, за которые я люблю тебя, ты всегда будешь терпеть неудачу.


ЭМОРИ: (Мрачно) Продолжай.


РОЗАЛИНД: О— это Доусон Райдер. Он такой надежный, я почти чувствую, что он был бы фоном.


ЭМОРИ: Ты его не любишь.


РОЗАЛИНДА: Я знаю, но я уважаю его, и он хороший и сильный человек.


ЭМОРИ: (Неохотно) Да, он такой.


РОЗАЛИНДА: Ну— вот еще одна маленькая вещь. Во вторник днем в Рае мы встретили маленького бедного мальчика - и, о, Доусон посадил его к себе на колени, поговорил с ним и пообещал ему индийский костюм — а на следующий день он вспомнил и купил его — и, о, это было так мило, и я не могла отделаться от мысли, что он будет таким милым с нашими детьми — позаботится о них — и мне не придется беспокоиться.


ЭМОРИ: (В отчаянии) Розалинда! Розалинда!


РОЗАЛИНДА: (С легким лукавством) Не делай такой страдающий вид.


ЭМОРИ: Какая у нас способность причинять друг другу боль!


РОЗАЛИНДА: (Снова начиная всхлипывать) Это было так прекрасно — ты и я. Это было так похоже на мечту, о которой я мечтала и никогда не думала, что найду. Первое настоящее бескорыстие, которое я когда-либо испытывал в своей жизни. И я не могу видеть, как оно исчезает в бесцветной атмосфере!


ЭМОРИ: Этого не будет — этого не будет!


РОЗАЛИНД: Я бы предпочла сохранить это как прекрасное воспоминание, спрятанное в моем сердце.


ЭМОРИ: Да, женщины могут это делать, но не мужчины. Я бы всегда помнил не красоту этого, пока оно длилось, а просто горечь, долгую горечь.


РОЗАЛИНДА: Не надо!


ЭМОРИ: Все эти годы я не видел тебя, никогда не целовал, просто ворота были закрыты и заперты — ты не смеешь быть моей женой.


РОЗАЛИНД: Нет—нет— я выбираю самый трудный курс, самый сильный курс. Женитьба на тебе была бы неудачей, а я никогда не терплю неудачи — если ты не перестанешь ходить взад-вперед, я закричу!

(Снова в отчаянии опускается на диван.)


ЭМОРИ: Подойди сюда и поцелуй меня.


РОЗАЛИНДА: Нет.


ЭМОРИ: Ты не хочешь меня поцеловать?


РОЗАЛИНДА: Сегодня вечером я хочу, чтобы ты любил меня спокойно.


ЭМОРИ: Начало конца.


РОЗАЛИНДА: (В порыве озарения) Эмори, ты молод. Я молод. Теперь люди извиняют нас за наши позы и тщеславие, за то, что мы относимся к людям, как Санчо, и при этом выходим сухими из воды. Теперь они нас извиняют. Но тебе предстоит еще много испытаний...


ЭМОРИ: И ты боишься взять их со мной.


РОЗАЛИНД: Нет, не это. Я где—то читал стихотворение - вы скажете "Элла Уилер Уилкокс" и засмеетесь, — но послушайте:


“Ибо это и есть мудрость — любить и жить,

Брать то, что может дать судьба или боги,

Не задавать вопросов, не творить молитв,

Целовать губы и ласкать волосы,

Ускорьте отлив страсти, когда мы приветствуем ее прилив,

Обладать и удерживать, а со временем — отпускать”.


ЭМОРИ: Но у нас их не было.


РОЗАЛИНД: Эмори, я твоя - ты это знаешь. За последний месяц были моменты, когда я была бы полностью твоей, если бы ты так сказал. Но я не могу выйти за тебя замуж и разрушить наши жизни обоим.


ЭМОРИ: Мы должны воспользоваться нашим шансом на счастье.


РОЗАЛИНД: Доусон говорит, что я научусь любить его.

(ЭМОРИ, уронив голову на руки, не двигается. Кажется, жизнь внезапно покинула его.)


РОЗАЛИНДА: Любимый! Любимый! Я не могу жить с тобой и не представляю жизни без тебя.


ЭМОРИ: Розалинд, мы действуем друг другу на нервы. Просто мы оба взвинчены, и на этой неделе...

(Его голос на удивление стар. Она подходит к нему и, взяв его лицо в ладони, целует.)


РОЗАЛИНДА: Я не могу, Эмори. Я не могу сидеть вдали от деревьев и цветов, взаперти в маленькой квартирке и ждать тебя. Ты бы возненавидел меня в узкой атмосфере. Я бы заставил тебя возненавидеть меня.

(Ее снова ослепляют внезапные неконтролируемые слезы.)


ЭМОРИ: Розалинда—


РОЗАЛИНД: О, дорогая, уходи, Не усложняй ситуацию! Я этого не вынесу—


ЭМОРИ: (Его лицо вытянулось, голос стал напряженным) Ты понимаешь, что говоришь? Ты имеешь в виду навсегда?

(Есть какая-то разница в качестве их страданий.)


РОЗАЛИНДА: Разве ты не видишь...


ЭМОРИ: Боюсь, я не смогу, если ты любишь меня. Ты боишься провести со мной два года.


РОЗАЛИНД: Я не была бы той Розалиндой, которую ты любишь.


ЭМОРИ: (Немного истерично) Я не могу тебя бросить! Я не могу, вот и все! Я должен заполучить тебя!


РОЗАЛИНДА: (С жесткой ноткой в голосе) Ты сейчас ведешь себя как ребенок.


ЭМОРИ: (Дико) Мне все равно! Ты портишь нам жизнь!


РОЗАЛИНДА: Я поступаю мудро, единственно разумно.


ЭМОРИ: Ты собираешься выйти замуж за Доусона Райдера?


РОЗАЛИНД: О, не спрашивай меня. Ты знаешь, я старая в некоторых отношениях — в других — ну, я всего лишь маленькая девочка. Я люблю солнечный свет, красивые вещи и жизнерадостность — и я боюсь ответственности. Я не хочу думать о кастрюлях, кухнях и метлах. Я хочу побеспокоиться о том, не станут ли мои ноги скользкими и коричневыми, когда я буду плавать летом.


ЭМОРИ: И ты любишь меня.


РОЗАЛИНД: Именно поэтому это должно закончиться. Дрифтинг причиняет слишком сильную боль. Мы не можем больше терпеть подобные сцены.

(Снимает с пальца кольцо и протягивает ему. Их глаза снова застилают слезы.)


ЭМОРИ: (Прижимается губами к ее мокрой щеке) Не надо! Оставь это себе, пожалуйста, о, не разбивай мне сердце!

(Нежно вкладывает кольцо ему в руку.)


РОЗАЛИНДА: (Прерывисто) Тебе лучше уйти.


ЭМОРИ: До свидания-

(Она смотрит на него еще раз с бесконечной тоской, бесконечной печалью.)


РОЗАЛИНДА: Никогда не забывай меня, Эмори —


ЭМОРИ: До свидания-

(Он подходит к двери, нащупывает ручку, находит ее — она видит, как он запрокидывает голову, — и он уходит. Ушла — она наполовину встает с дивана, а затем опускается лицом в подушки.)


РОЗАЛИНДА: О Боже, я хочу умереть! (Через мгновение она встает и с закрытыми глазами на ощупь направляется к двери. Затем она поворачивается и еще раз окидывает взглядом комнату. Здесь они сидели и мечтали: об этом подносе, который она так часто наполняла для него спичками; о шторе, который они предусмотрительно опустили одним долгим воскресным днем. С затуманенными глазами она стоит и вспоминает; она говорит вслух.) О, Эмори, что я тебе сделала?

(И глубоко под щемящей грустью, которая со временем пройдет, Розалинда чувствует, что она что-то потеряла, она не знает, что именно, она не знает почему.)

Глава II: Эксперименты по выздоровлению

Бар “Никербокер”, озаренный веселым, колоритным "Старым королем Коулом" Максфилда Пэрриша, был переполнен. Эмори остановился у входа и посмотрел на свои наручные часы; ему особенно хотелось узнать, который час, потому что что-то в его сознании, что было занесено в каталог и классифицировано, любило все аккуратно вычеркивать. Позже его смутно удовлетворяла мысль: “это закончилось ровно в двадцать минут девятого в четверг, 10 июня 1919 года”. Это с учетом прогулки от ее дома — прогулки, о которой у него впоследствии не осталось ни малейшего воспоминания.

Он был в довольно гротескном состоянии: два дня беспокойства и нервозности, бессонные ночи, нетронутая еда, кульминацией которой стал эмоциональный кризис и внезапное решение Розалинды — напряжение погрузило передний план его разума в милосердную кому. Когда он неуклюже возился с оливками за столом для бесплатных обедов, к нему подошел мужчина и заговорил с ним, и оливки выпали из его дрожащих рук.

- Что ж, Эмори...

Это был кто-то, кого он знал в Принстоне; он понятия не имел об имени.

— Привет, старина... - услышал он свой голос.

— Меня зовут Джим Уилсон,ты забыл.

“ Конечно, можешь не сомневаться, Джим. Я помню.

- Собираешься на встречу выпускников?

“ Ты знаешь! Одновременно он понял, что не собирается на встречу выпускников.

“Уехать за границу?”

Эмори кивнул, его глаза странно вытаращились. Отступив назад, чтобы пропустить кого-нибудь, он с грохотом опрокинул блюдо с оливками на пол.

“ Очень жаль, ” пробормотал он. - Выпьешь?

Уилсон, подчеркнуто дипломатичный, протянул руку и хлопнул его по спине.

- Ты уже достаточно выпил, старина.

Эмори молча смотрел на него, пока Уилсон не смутился под пристальным взглядом.

“ Чертовски много! - сказал наконец Эмори. - Я сегодня не пил.

Уилсон недоверчиво посмотрел на него.

- Выпьешь или нет? - грубо крикнул Эмори.

Вместе они направились к бару.

“Рожь высокая”.

- Я просто поеду в Бронкс.

Уилсон выпил еще; Эмори выпил еще несколько. Они решили сесть. В десять часов Уилсона сменил Карлинг, выпускник 15-го класса. Эмори, у которого великолепно кружилась голова, слой за слоем мягкое удовлетворение покрывало ушибы его души, многословно рассуждал о войне.

“Это умственная отсталость”, - настаивал он с совиной мудростью. “Два года моей жизни прошли во всеобщей пустоте. Идеализм утрачен, есть физический аспект, ” он выразительно погрозил кулаком старому Кингу Коулу, “ есть прусский во всем, особенно в женщинах. Используй ’ будь честной‘ в отношении женского колледжа. Теперь дон'гивадам”. Он выразил свою беспринципность, широким жестом смахнув бутылку сельтерской на пол, чтобы она с шумом исчезла, но это не прервало его речь. “Ищи удовольствие там, где найдешь его, чтобы завтра умереть. ”Отныне для меня это философия At".

Карлинг зевнула, но Эмори, сияя, продолжил:

“Используйте ’ удивление‘ по поводу вещей — люди довольны компромиссом, пятым-пятым взглядом на жизнь. Теперь не удивляйтесь, не удивляйтесь ...” Он стал так настойчиво внушать Карлингу тот факт, что тот не удивлялся, что потерял нить своей речи и в заключение объявил всей коллегии адвокатов, что он “физкультурник”.

- Что ты празднуешь, Эмори? - спросил я.

Эмори доверительно наклонился вперед.

“Потрясающий удар по моей жизни. Великий момент в моей жизни. Не могу вам об этом рассказать”

Он услышал, как Карлинг обратился к бармену:

- Дай ему бром-зельтерской.

Эмори возмущенно покачал головой.

“Никаких таких штучек!”

“ Но послушай, Эмори, ты доводишь себя до тошноты. Ты бледен, как привидение.

Эмори обдумал этот вопрос. Он попытался взглянуть на себя в зеркало, но, даже прищурившись, смог разглядеть лишь ряд бутылок за стойкой бара.

“ Хотелось бы чего-нибудь крепкого. Мы сходим за... салатом.

Он поправил пальто, пытаясь выглядеть беспечным, но отпустить стойку оказалось для него слишком, и он тяжело опустился на стул.

- Пойдем к Шэнли, - предложила Карлинг, подставляя локоть.

С этой помощью Эмори удалось привести ноги в движение, достаточное для того, чтобы перейти Сорок вторую улицу.

У Шэнли было очень тускло. Он сознавал, что говорит громким голосом, очень кратко и убедительно, как ему казалось, о желании раздавить людей своей пятой. Он съел три клубных сэндвича, поглощая каждый так, словно он был не больше шоколадной капли. Затем Розалинд снова начала всплывать в его сознании, и он обнаружил, что его губы снова и снова произносят ее имя. Потом ему захотелось спать, и у него возникло смутное, вялое ощущение людей в строгих костюмах, вероятно, официантов, собравшихся вокруг стола ....

... Он был в комнате, и Карлинг говорила что-то о узле на шнурке его ботинка.

“ Неммин, ” сумел сонно выговорить он. - Спи в них....


ВСЕ ЕЩЕ АЛКОГОЛИК


Он проснулся со смехом, и его глаза лениво блуждали по окрестностям, очевидно, это были спальня и ванная в хорошем отеле. В голове у него гудело, картинка за картинкой формировались, расплывались и таяли перед глазами, но, кроме желания рассмеяться, у него не было никакой полностью осознанной реакции. Он потянулся к телефону, стоявшему рядом с кроватью.

“Здравствуйте, что это за отель?"

“ Никербокер? Ладно, принеси два ржаных хайболла...

Он немного полежал и лениво подумал, пришлют ли они бутылку или только две из этих маленьких стеклянных банок. Затем, сделав над собой усилие, он выбрался из постели и неторопливо побрел в ванную.

Когда он вышел, лениво растираясь полотенцем, то увидел бармена с напитками, и у него возникло внезапное желание подшутить над ним. Поразмыслив, он решил, что это было бы недостойно, поэтому отмахнулся от него.

По мере того, как новый алкоголь проникал в желудок и согревал его, отдельные кадры начали медленно складываться в киноленту вчерашнего дня. Снова он увидел Розалинду, плачущую, свернувшись калачиком среди подушек, снова почувствовал ее слезы на своей щеке. В ушах у него зазвенели ее слова: “Никогда не забывай меня, Эмори, никогда не забывай меня...”

“ Черт! ” пробормотал он вслух, а затем поперхнулся и рухнул на кровать в сотрясающем приступе горя. Через минуту он открыл глаза и уставился в потолок.

“ Проклятый дурак! ” воскликнул он с отвращением, с глубоким вздохом встал и подошел к бутылке. После очередного бокала он позволил себе такую роскошь, как слезы. Нарочно он вызвал в памяти небольшие эпизоды исчезнувшей весны, сформулировал для себя эмоции, которые заставили бы его еще сильнее реагировать на горе.

“Мы были так счастливы, ” драматично произнес он, “ так безмерно счастливы”. Затем он снова уступил и опустился на колени рядом с кроватью, наполовину зарывшись головой в подушку.

“Моя родная девочка... моя родная...О...”

Он стиснул зубы так, что слезы хлынули потоком из его глаз.

“О... моя малышка, все, что у меня было, все, чего я хотел!… О, моя девочка, вернись, вернись! Ты нужна мне… ты нужна мне… мы такие жалкие. … просто несчастья, которые мы принесли друг другу .... Она будет закрыта от меня .... Я не могу видеть ее; я не могу быть ее другом. Так должно быть— Так должно быть...

А потом еще раз:

“Мы были так счастливы, так, безмерно счастливы...”

Он поднялся на ноги и бросился на кровать в порыве чувств, а затем лежал в изнеможении, медленно осознавая, что был очень пьян прошлой ночью и что у него снова дико кружится голова. Он рассмеялся, встал и снова подошел к Лете....

В полдень он столкнулся с толпой в баре "Билтмор", и беспорядки начались снова. Впоследствии у него сохранилось смутное воспоминание о том, что он обсуждал французскую поэзию с британским офицером, которого представили ему как “капитана Корна из пехоты его Величества", и он вспомнил, как пытался продекламировать “Лунное сияние” за обедом; затем он проспал в большом мягком кресле почти до пяти часов, когда его нашла другая толпа и разбудила его; затем последовала алкогольная заправка нескольких сортов для сурового ужина. В "Тайсоне" они выбрали билеты в театр на спектакль, рассчитанный на четырех человек, - спектакль с двумя монотонными голосами, с мутными, мрачными сценами и световыми эффектами, за которыми было трудно уследить, когда его глаза вели себя так удивительно. Позже он вообразил, что это, должно быть, была “Шутка”....

... Потом Кокосовая роща, где Эмори снова спал на маленьком балкончике снаружи. В "Шэнлиз", Йонкерс, он стал почти логичным и, тщательно контролируя количество выпитых хайболлов, стал вполне здравомыслящим и разговорчивым. Он обнаружил, что вечеринка состояла из пяти человек, двоих из которых он немного знал; он стал добросовестно оплачивать свою долю расходов и громким голосом настаивал на том, чтобы устроить все прямо здесь и сейчас к удовольствию окружающих его столиков ....

Кто-то упомянул, что за соседним столиком сидит известная звезда кабаре, поэтому Эмори встал и, галантно приблизившись, представился… это втянуло его в спор, сначала с ее сопровождающим, а затем с метрдотелем — отношение Эмори было высокопарным и преувеличенно вежливым… столкнувшись с неопровержимой логикой, он согласился, чтобы его отвели обратно к его собственному столику.

“Решил покончить с собой”, - внезапно объявил он.

“ Когда? В следующем году?

“ Сейчас. Завтра утром. Собираюсь снять номер в ”Коммодоре", принять горячую ванну и вскрыть вену.

- Он становится нездоровым!“

- Тебе нужна еще одна порция виски, старина!

- Мы все обсудим это завтра.

Но Эмори было не отговорить, по крайней мере, от споров.

- У тебя когда-нибудь было такое? - доверительно спросил он фортаччо.

“Конечно!”

-Часто?

“Мое хроническое состояние”.

Это вызвало дискуссию. Один мужчина сказал, что иногда он впадал в такую депрессию, что всерьез задумывался об этом. Другой согласился, что жить не для чего. “Капитан Корн”, который каким-то образом присоединился к компании, сказал, что, по его мнению, больше всего человек чувствует себя так, когда у него плохое здоровье. Предложение Эмори состояло в том, чтобы каждый из них заказал "Бронкс", смешал в нем битое стекло и выпил его. К его облегчению, никто не одобрил эту идею, поэтому, допив свой хайбол, он оперся подбородком на руку, а локтем на стол — очень деликатная, едва заметная поза для сна, уверил он себя, — и впал в глубокий ступор ....

Его разбудила женщина, прильнувшая к нему, хорошенькая женщина с каштановыми растрепанными волосами и темно-синими глазами.

-Отвези меня домой! - закричала она.

- Привет! - сказал Эмори, моргая.

- Ты мне нравишься, - нежно объявила она.

- Ты мне тоже нравишься.

Он заметил, что на заднем плане стоит шумный мужчина и что кто-то из его компании спорит с ним.

“Парень, с которым я была, чертов дурак”, - призналась голубоглазая женщина. “Я ненавижу его. Я хочу пойти с тобой домой.

“ Ты пьян? - мудро осведомился Эмори.

Она застенчиво кивнула.

“ Иди с ним домой, ” серьезно посоветовал он. - Он привел тебя.

В этот момент шумный мужчина на заднем плане отделился от своих задерживающих и приблизился.

“ Эй! ” яростно выкрикнул он. - Я привел сюда эту девушку, а ты вмешиваешься!

Эмори холодно посмотрел на него, в то время как девушка прижалась к нему еще теснее.

- Ты отпустил эту девчонку! - закричал шумный мужчина.

Эмори попытался придать своему взгляду угрожающий вид.

- Иди ты к черту! - наконец приказал он и переключил свое внимание на девушку.

“Любовь с первого взгляда”, - предположил он.

“ Я люблю тебя, ” выдохнула она и прижалась к нему. У нее действительно были красивые глаза.

Кто-то наклонился и заговорил Эмори на ухо.

“ Это всего лишь Маргарет Даймонд. Она пьяна, и этот парень привел ее сюда. Лучше отпусти ее.

“ Тогда пусть он позаботится о ней! ” яростно закричал Эмори. — Я ведь не работник WYCA, не так ли? - правда?

“Отпусти ее!”

“ Это она держится, черт возьми! Пусть висит!”

Толпа вокруг стола сгустилась. На мгновение возникла угроза драки, но лощеный официант отогнул пальцы Маргарет Даймонд, пока она не отпустила Эмори, после чего яростно влепила официанту пощечину и обняла своего разъяренного первого сопровождающего.

-О господи! - воскликнул Эмори.

“Поехали!”

“Поехали, такси становится все меньше!”

- Счет, официант.

“ Брось, Эмори. Твой роман окончен.

Эмори рассмеялся.

“ Ты не знаешь, насколько правдивы твои слова. Понятия не имею. - В этом-то вся проблема.


ЭМОРИ По ТРУДОВОМУ ВОПРОСУ


Два утра спустя он постучал в дверь президента рекламного агентства Bascome and Barlow.

- Войдите! - крикнул я.

Нетвердой походкой вошел Эмори.

- Доброе утро, мистер Барлоу.

Мистер Барлоу поднес к глазам очки и слегка приоткрыл рот, чтобы лучше слушать.

“ Что ж, мистер Блейн. Мы не видели вас несколько дней.

“ Нет, ” сказал Эмори. - Я ухожу.

—Ну...ну...это...

- Мне здесь не нравится.

“ Простите. Я думал, наши отношения были довольно— э—э... приятными. Вы казались прилежным работником — возможно, немного склонным писать причудливые тексты...

“ Я просто устал от этого, ” грубо перебил Эмори. “ Для меня ни черта не имело значения, была ли мука "Хэрбелл" лучше, чем у кого-либо другого. На самом деле, я никогда ничего этого не ел. Так что я устал рассказывать людям об этом — о, я знаю, что пил ...

На лице мистера Барлоу отразилось сразу несколько эмоций.

— Вы просили должность...

Эмори жестом велел ему замолчать.

“ И я думаю, что мне ужасно недоплачивали. Тридцать пять долларов в неделю - меньше, чем хорошему плотнику.

“ Вы только начали. Вы никогда раньше не работали, - холодно сказал мистер Барлоу.

“ Но потребовалось около десяти тысяч долларов, чтобы научить меня писать за тебя твои чертовы вещи. В любом случае, что касается срока службы, то у вас здесь есть стенографистки, которым вы платили пятнадцать долларов в неделю в течение пяти лет.

- Я не собираюсь с вами спорить, сэр, - сказал мистер Барлоу, вставая.

“ Я тоже. Я просто хотел сказать тебе, что ухожу.

Они постояли немного, бесстрастно глядя друг на друга, а затем Эмори повернулся и вышел из кабинета.


НЕБОЛЬШОЕ ЗАТИШЬЕ


Через четыре дня после этого он, наконец, вернулся в квартиру. Том был занят рецензированием книги для журнала "Новая демократия", в штате которого он работал. Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

-Ну?-спросиля

-Ну?-спросиля

— Боже милостивый, Эмори, откуда у тебя синяк под глазом и челюсть?

Эмори рассмеялся.

- Это сущий пустяк.

Он снял пальто и обнажил плечи.

- Посмотри сюда! - крикнул я.

Том тихо присвистнул.

“Что тебя ударило?”

Эмори снова рассмеялся.

“ О, много людей. Меня избили. Факт. Он медленно надел рубашку. “Рано или поздно это должно было случиться, и я бы ни за что не пропустил это”.

-Кто это был? - спросил я.

“Ну, там были несколько официантов, пара моряков и, наверное, несколько случайных прохожих. Это самое странное чувство. Тебя следовало бы избить только за то, что ты это испытал. Через некоторое время ты падаешь, и все как бы набрасываются на тебя, прежде чем ты падаешь на землю, а потом они пинают тебя ”.

Том закурил сигарету.

“ Я целый день гонялся за тобой по всему городу, Эмори. Но ты всегда держался немного впереди меня. Я бы сказал, что ты был на какой-то вечеринке.

Эмори плюхнулся в кресло и попросил сигарету.

- Ты теперь трезвый? - насмешливо спросил Том.

“ Довольно трезвый. Почему?

“ Ну, Алек ушел. Его семья хотела, чтобы он вернулся домой и жил, поэтому он...

Спазм боли сотряс Эмори.

- Очень жаль.

“ Да, это очень плохо. Нам придется найти кого-нибудь другого, если мы собираемся остаться здесь. Арендная плата растет”.

“ Конечно. Позови кого угодно. Я предоставляю это тебе, Том.

Эмори вошел в свою спальню. Первое, что бросилось ему в глаза, была фотография Розалинды, которую он намеревался вставить в рамку и прислонить к зеркалу на туалетном столике. Он равнодушно посмотрел на нее. После ярких мысленных образов, которые были его уделом в настоящее время, портрет казался удивительно нереальным. Он вернулся в кабинет.

- У тебя есть картонная коробка?

“Нет”, - озадаченно ответил Том. “С чего бы это? О, да, возможно, он есть в комнате Алека.

В конце концов Эмори нашел то, что искал, и, вернувшись к комоду, открыл ящик, набитый письмами, записками, частью цепочки, двумя маленькими носовыми платками и несколькими моментальными снимками. Когда он осторожно перекладывал их в коробку, его мысли перенеслись к какому-то месту в книге, где герой, сохранив в течение года кусочек мыла своей потерянной любви, наконец вымыл им руки. Он засмеялся и начал напевать “После того, как ты уйдешь”... Внезапно замолчал...

Шнурок дважды оборвался, но потом ему удалось закрепить его, он опустил сверток на дно сундука и, захлопнув крышку, вернулся в кабинет.

“ Уходишь? В голосе Тома послышались нотки беспокойства.

“Угу”.

-Где? -спросиля.

- Не могу сказать, старина кид.

- Давай поужинаем вместе.

“ Извини. Я сказал Сьюки Бретт, что поужинаю с ним.

“О”.

“Скоро-скоро”.

Эмори перешел улицу и выпил хайбол, затем дошел пешком до Вашингтон-сквер и занял первое место в автобусе. Он сошел на Сорок третьей улице и направился в бар "Билтмор".

“Привет, Эмори!”

- Что будете заказывать? - спросил я

“ Йо-хо! Официант!


ТЕМПЕРАТУРА НОРМАЛЬНАЯ


Введение сухого закона с "первым захотевшим пить” внезапно положило конец погружению Эмори в печаль, и когда однажды утром он проснулся и обнаружил, что старые дни хождения из бара в бар закончились, он не испытывал ни угрызений совести за прошедшие три недели, ни сожаления о том, что их повторение невозможно. Он воспользовался самым жестоким, хотя и самым слабым методом, чтобы оградить себя от ударов памяти, и хотя это был не тот курс, который он прописал бы другим, в конце концов он обнаружил, что он сделал свое дело: первый приступ боли прошел.

Поймите меня правильно! Эмори любил Розалинду так, как никогда не полюбил бы ни одного живого человека. Она взяла первый румянец его юности и извлекла из его неизведанных глубин нежность, которая удивила его, мягкость и бескорыстие, которые он никогда не дарил другому существу. Позже у него были любовные связи, но другого рода: в них он возвращался к тому, возможно, более типичному настроению ума, при котором девушка становилась зеркалом его настроения. Розалинда вызвала у него нечто большее, чем страстное восхищение; он испытывал глубокую, неумирающую привязанность к Розалинде.

Но ближе к концу произошло столько драматических трагедий, кульминацией которых стал арабесковый кошмар его трехнедельного загула, что он был эмоционально измотан. Люди и окружение, которые он помнил как прохладные или деликатно искусственные, казалось, обещали ему убежище. Он написал циничный рассказ о похоронах своего отца и отправил его в журнал, получив взамен чек на шестьдесят долларов и просьбу написать еще в том же тоне. Это тешило его тщеславие, но не вдохновляло на дальнейшие усилия.

Он читал запоем. Он был озадачен и подавлен “Портретом художника в молодости”; его очень заинтересовали “Джоан и Питер” и “Неугасимый огонь”, и он был несколько удивлен своим открытием благодаря критику по имени Менкен нескольких превосходных американских романов: “Вандовер и скотина”, "Проклятие Терона Уэра” и “Дженни Герхардт”. Маккензи, Честертон, Голсуорси, Беннетт понизились в его оценке от проницательных, жизнерадостных гениев до просто забавляющих современников. Отстраненная ясность и блестящая последовательность Шоу и восхитительно пьянящие попытки Герберта Г. Уэллса подогнать ключ романтической симметрии к неуловимому замку истины - только это привлекло его пристальное внимание.

Он хотел увидеть монсеньора Дарси, которому написал, когда приземлился, но от него ничего не было слышно; кроме того, он знал, что визит к монсеньору повлечет за собой рассказ Розалинды, и при мысли о повторении этого он похолодел от ужаса.

В поисках крутых людей он вспомнил миссис Лоуренс, очень умную, очень достойную леди, обратившуюся в церковь и большую приверженку монсеньора.

Однажды он позвонил ей по телефону. Да, она прекрасно его помнила; нет, монсеньора не было в городе, он, как ей показалось, был в Бостоне; он обещал прийти на ужин, когда вернется. Разве Эмори не мог бы пообедать с ней?

- Я подумал, что мне лучше наверстать упущенное, миссис Лоуренс, - сказал он довольно двусмысленно, когда появился.

“ Монсеньор был здесь только на прошлой неделе, ” с сожалением сказала миссис Лоуренс. - Ему очень хотелось увидеть вас, но он оставил ваш адрес дома.

- Неужели он думал, что я погряз в большевизме? - заинтересованно спросил Эмори.

- О, он ужасно проводит время.

-Почему? -спросиля

“ Об Ирландской республике. Он считает, что ей недостает достоинства.

-Ичто?

“Он поехал в Бостон, когда прибыл президент Ирландии, и был очень огорчен, потому что принимающий комитет, когда они ехали в автомобиле, обнимал президента”.

- Я его не виню.

“Ну, что произвело на вас наибольшее впечатление, когда вы служили в армии? Вы выглядите намного старше”.

“Это из другой, более катастрофической битвы”, - ответил он, невольно улыбнувшись. “ Но армия — Дайте—ка подумать ... Ну, я обнаружил, что физическая храбрость в значительной степени зависит от физической формы человека. Я обнаружил, что я такой же храбрый, как и любой другой мужчина — раньше это меня беспокоило”.

- Что еще? - спросил я

- Ну, идея о том, что мужчины могут вынести все, если привыкнут к этому, и тот факт, что я получила высокую оценку на психологическом экзамене.

Миссис Лоуренс рассмеялась. Эмори испытывал огромное облегчение, находясь в этом прохладном доме на Риверсайд Драйв, вдали от сгущающегося Нью-Йорка и ощущения, что люди выдыхают огромное количество воздуха в маленьком пространстве. Миссис Лоуренс смутно напоминала ему Беатрис, но не темпераментом, а своей совершенной грацией и достоинством. Дом, его обстановка, манера сервировки ужина резко контрастировали с тем, что он встречал в престижных заведениях Лонг-Айленда, где слуги были настолько назойливы, что их определенно приходилось отшвыривать с дороги, или даже в домах более консервативных семей “Юнион Клаб". Он задавался вопросом, была ли эта атмосфера симметричной сдержанности, эта грация, которая, по его мнению, была континентальной, унаследована от предков миссис Лоуренс из Новой Англии или приобретена во время длительного проживания в Италии и Испании.

Два бокала сотерна за ленчем развязали ему язык, и он заговорил, как ему показалось, с частицей былого очарования, о религии, литературе и угрожающих явлениях общественного порядка. Миссис Лоуренс была явно довольна им, и особенно ее интересовал его образ мыслей; он хотел, чтобы людям снова нравился его образ мыслей — через некоторое время это могло бы стать таким приятным местом для жизни.

- Монсеньор Дарси все еще думает, что вы - его реинкарнация, что ваша вера в конце концов прояснится.

“Возможно”, - согласился он. “В настоящее время я скорее язычник. Просто в моем возрасте религия, похоже, не имеет ни малейшего отношения к жизни ”.

Выйдя из ее дома, он с чувством удовлетворения зашагал по Риверсайд Драйв. Было забавно снова обсуждать такие темы, как этот молодой поэт Стивен Винсент Бенет или Ирландская республика. Между гнусными обвинениями Эдварда Карсона и судьи Кохалана он окончательно устал от ирландского вопроса; и все же было время, когда его собственные кельтские черты были столпами его личной философии.

Внезапно показалось, что в жизни многое еще осталось, если только это возрождение старых интересов не означало, что он снова отступает от нее — отступает от самой жизни.


БЕСПОКОЙСТВО


“Я очень стар и мне очень скучно, Том”, - сказал однажды Эмори, непринужденно растянувшись в удобном кресле у окна. Он всегда чувствовал себя наиболее естественно в лежачем положении.

“Раньше, до того как ты начал писать, ты развлекал, - продолжил он. - Теперь ты сохраняешь любую идею, которая, по твоему мнению, годится для печати“.

Существование вернулось к лишенной амбиций нормальности. Они решили, что при экономии все еще могут позволить себе эту квартиру, которую Том с домовитостью пожилого кота полюбил. Старинные английские гравюры с охотой на стенах принадлежали Тому, и большой гобелен из любезности, реликвия декадентских дней в колледже, и огромное количество осиротевших подсвечников, и резное кресло в стиле Людовика XV, в котором никто не мог посидеть больше минуты без острых расстройств позвоночника — Том утверждал, что это потому, что сидишь на коленях у призрака Монтеспан, — во всяком случае, именно мебель Тома решила остаться.

Они очень редко выходили из дома: иногда ходили на спектакль или ужинали в "Ритц" или Принстонский клуб. Сухой закон нанес “великому свиданию” смертельные раны; больше нельзя было забрести в бар "Билтмор" в двенадцать или в пять утра и найти подходящее настроение, и оба, Том и Эмори, переросли страсть к танцам с дебби со среднего Запада или Нью-Джерси в Club-de-Vingt (прозванном "клубом джинка") или Plaza Rose Room - к тому же даже для этого требовалось несколько коктейлей, “чтобы опуститься до интеллектуального уровня присутствующих женщин”, как однажды выразился Эмори перепуганной матроне.

Недавно Эмори получил несколько тревожных писем от мистера Бартона — дом на Женевском озере слишком велик, чтобы его можно было легко снять; лучшей арендной платы, доступной в настоящее время, хватило бы в этом году лишь на оплату налогов и необходимых улучшений; фактически, юрист предположил, что вся собственность была просто белым слоном в руках Эмори. Тем не менее, хотя в ближайшие три года это могло не принести ни цента, Эмори со смутной сентиментальностью решил, что пока, по крайней мере, он не будет продавать дом.

Этот конкретный день, когда он признался Тому в своей скуке, был довольно типичным. Он встал в полдень, пообедал с миссис Лоуренс, а затем рассеянно поехал домой на одном из своих любимых автобусов.

“ Почему бы тебе не заскучать, ” зевнул Том. - Разве это не обычное умонастроение для молодого человека вашего возраста и положения?

- Да, - задумчиво сказал Эмори, - но мне не просто скучно, я неугомонен.

“Любовь и война сделали свое дело”.

“Что ж, — задумался Эмори, - я не уверен, что война сама по себе оказала какое-то большое влияние на вас или на меня, но она определенно разрушила старые традиции, своего рода убила индивидуализм в нашем поколении”.

Том удивленно поднял голову.

“Да, это произошло”, - настаивал Эмори. “Я не уверен, что это не убило его во всем мире. О Господи, какое удовольствие было мечтать, что я мог бы стать действительно великим диктатором, писателем, религиозным или политическим лидером — а теперь даже Леонардо да Винчи или Лоренцо де Медичи не могут быть настоящими старомодными личностями в этом мире. Жизнь слишком огромна и сложна. Мир настолько разросся, что не может пошевелить собственными пальцами, а я планировал стать таким важным пальцем—”

“Я с тобой не согласен, ” перебил Том. — Никогда еще люди не оказывались в таком эгоистичном положении со времен... о, со времен Французской революции.

Эмори яростно возразил:

“Вы ошибочно принимаете этот период, когда каждый псих - индивидуалист, за период индивидуализма. Вильсон был силен только тогда, когда он представлял интересы; ему приходилось идти на компромиссы снова и снова. Как только Троцкий и Ленин займут определенную, последовательную позицию, они станут просто двухминутными фигурами, такими как Керенский. Даже Фош не имеет и половины значимости Стонуолла Джексона. Война раньше была самым индивидуалистическим занятием человека, и все же популярные герои войны не имели ни авторитета, ни ответственности: Гайнемер и сержант Йорк. Как школьник мог сделать из Першинга героя? У большого человека на самом деле нет времени ни на что, кроме как просто сидеть и быть большим ”.

- Значит, вы не думаете, что в мире больше не будет постоянных героев?

“Да — в истории, но не в жизни. Карлайлу было бы трудно раздобыть материал для новой главы о ”Герое как большом человеке"".

“ Продолжайте. Сегодня я умею слушать.

“Сейчас люди так стараются верить в лидеров, ужасно стараются. Но как только мы получаем популярного реформатора, политика, солдата, писателя или философа - Рузвельта, Толстого, Вуда, Шоу, Ницше, - перекрестные потоки критики смывают его прочь. Милорд, в наши дни ни один человек не может занимать видное положение. Это самый верный путь к безвестности. Людям надоедает слышать одно и то же имя снова и снова.

- Значит, вы обвиняете в этом прессу?

“ Безусловно. Посмотри на себя; ты в "Новой демократии", считающейся самым блестящим еженедельником в стране, которую читают люди, которые делают вещи и все такое. Какое у вас дело? Почему, быть настолько умным, настолько интересным и настолько блестяще циничным, насколько это возможно, в отношении каждого человека, доктрины, книги или политики, с которыми вам поручено иметь дело. Чем больше яркого света, тем больше духовного скандала вы можете вызвать по этому поводу, тем больше денег они вам платят, тем больше людей покупают этот выпуск. Ты, Том д'Инвилье, испорченный Шелли, изменчивый, изворотливый, умный, беспринципный, представляешь критическое сознание расы — О, не протестуй, я в этом разбираюсь. В колледже я писал рецензии на книги; я считал редким занятием ссылаться на последнюю честную попытку выдвинуть теорию или лекарство как на "желанное дополнение к нашему легкому летнему чтению’. Давай же, признай это”.

Том рассмеялся, а Эмори торжествующе продолжил.

“Мы хотим верить. Молодые студенты пытаются поверить в авторов постарше, избиратели пытаются поверить в своих конгрессменов, страны пытаются поверить в своих государственных деятелей, но они не могут. Слишком много голосов, слишком много разрозненной, нелогичной, необдуманной критики. В случае с газетами дело обстоит еще хуже. Любая богатая, непрогрессивная старая тусовка с той особенно алчной формой мышления, известной как финансовый гений, может владеть газетой, которая является интеллектуальной пищей тысяч усталых, торопливых людей, людей, слишком вовлеченных в бизнес современной жизни, чтобы глотать что-либо, кроме предварительно переваренной пищи. За два цента избиратель покупает свою политику, предрассудки и философию. Год спустя возникает новый политический круг или меняется владелец газеты, следствием чего является еще большая путаница, еще больше противоречий, внезапный наплыв новых идей, их умеренность, их дистилляция, реакция против них—”

Он остановился только для того, чтобы перевести дух.

- И вот почему я поклялся не прикасаться пером к бумаге, пока мои идеи не прояснятся или полностью не изменятся; На моей душе достаточно грехов, чтобы вкладывать в головы людей опасные, поверхностные эпиграммы; я мог бы заставить бедного, безобидного капиталиста вступить в вульгарную связь с бомбой или подстрелить какого—нибудь невинного маленького большевика пулеметной пулей...

Том начинал беспокоиться из-за этого высмеивания его связи с Новой демократией.

- Какое отношение все это имеет к тому, что тебе скучно?

Эмори считал, что это во многом связано с делом.

“Как я вписываюсь в общество?” - требовательно спросил он. “Для чего я нужен? Для распространения расы? Согласно американским романам, нас заставляют поверить, что ‘здоровый американский мальчик’ от девятнадцати до двадцати пяти лет - совершенно бесполое животное. На самом деле, чем он здоровее, тем меньше это соответствует действительности. Единственная альтернатива тому, чтобы позволить этому завладеть вами, - это какой-то неистовый интерес. Что ж, война окончена; я слишком верю в ответственность автора, чтобы писать прямо сейчас; а бизнес, ну, бизнес говорит сам за себя. Это не имеет никакой связи ни с чем в мире, что меня когда-либо интересовало, кроме тонкой утилитарной связи с экономикой. То, что я увидел бы, работая клерком, в течение следующих и лучших десяти лет моей жизни, имело бы интеллектуальное содержание индустриального фильма ”.

“Попробуй художественную литературу”, - предложил Том.

“Проблема в том, что я отвлекаюсь, когда начинаю писать рассказы — начинаю бояться, что занимаюсь этим вместо того, чтобы жить — начинаю думать, что, может быть, жизнь ждет меня в японских садах отеля Ritz, или в Атлантик-Сити, или в нижнем Ист-Сайде.

“ В любом случае, ” продолжал он, “ у меня нет такого жизненного порыва. Я хотел быть обычным человеком, но девушка не могла смотреть на это с такой точки зрения”.

- Ты найдешь другую.

Боже! Прогони эту мысль. Почему бы тебе не сказать мне, что ‘если бы девушка того стоила, она бы тебя дождалась’? Нет, сэр, девушка, по-настоящему достойная того, чтобы ею обладать, никого ждать не будет. Если бы я думал, что найдется другая, я бы потерял остатки веры в человеческую природу. Может быть, я и сыграю, но Розалинд была единственной девушкой на белом свете, которая могла бы меня обнять”.

“ Что ж, ” зевнул Том, “ я уже добрый час изображаю доверенное лицо. И все же я рад видеть, что у тебя снова появляются жестокие взгляды на что-то.

“ Да, ” неохотно согласился Эмори. — И все же, когда я вижу счастливую семью, меня тошнит...

“Счастливые семьи пытаются вызвать у людей такие чувства”, - цинично заметил Том.


ТОМ - ЦЕНЗОР


Бывали дни, когда Эмори слушал. Это было, когда Том, окутанный дымом, предавался истреблению американской литературы. У него не хватало слов.

“Пятьдесят тысяч долларов в год”, - восклицал он. “Боже мой! Посмотрите на них, посмотрите на них — Эдна Фербер, Гувернер Моррис, Фанни Херст, Мэри Робертс Райнхарт — среди них нет ни одного рассказа или романа, которые просуществовали бы десять лет. Этот Кобб - я не считаю его ни умным, ни забавным — и более того, я не думаю, что многие люди так думают, за исключением редакторов. Он просто помешан на рекламе. И ... о, Гарольд Белл Райт, о, Зейн Грей...

- Они пытаются.

“Нет, они даже не пытаются. Некоторые из них умеют писать, но они не сядут и не напишут ни одного честного романа. Признаю, большинство из них не умеют писать. Я верю, что Руперт Хьюз пытается дать реальную, всеобъемлющую картину американской жизни, но его стиль и точка зрения варварские. Эрнест Пул и Дороти Кэнфилд пытаются, но им мешает абсолютное отсутствие у них какого-либо чувства юмора; но, по крайней мере, они насыщают свою работу, а не распыляют ее. Каждый автор должен писать каждую книгу так, как будто ему отрубят голову в тот день, когда он ее закончит ”.

- Это что, двойное согласие?

“Не задерживай меня! Сейчас есть несколько человек, у которых, кажется, есть какое-то культурное образование, некоторый интеллект и большая доля литературного мастерства, но они просто-напросто не будут писать честно; все они будут утверждать, что у хороших материалов нет публики. Тогда почему, черт возьми, Уэллс, Конрад, Голсуорси, Шоу, Беннетт и остальные зависят от Америки более чем на половину своих продаж?”

-Как маленькому Томми нравятся поэты?

Том был потрясен. Он опустил руки так, что они безвольно повисли рядом со стулом, и издал слабое ворчание.

- Сейчас я пишу о них сатиру, называя ее “Бостонские барды и рецензенты Херста”.

- Давайте послушаем, - нетерпеливо предложил Эмори.

“Я дописал только последние несколько строк”.

“Это очень современно. Давайте послушаем, если они смешные”.

Том достал из кармана сложенный листок и прочитал вслух, время от времени делая паузы, чтобы Эмори мог видеть, что это вольный стих:


“Итак

Walter Arensberg,

Альфред Креймборг,

Карл Сэндберг,

Луи Унтермейер,

Юнис Титдженс,

Клара Шанафельт,

James Oppenheim,

Максвелл Боденхайм,

Ричард Гленцер,

Ирис Шармель,

Конрад Эйкен,

Я помещаю здесь ваши имена

Чтобы ты мог жить

Хотя бы как имена,

Извилистые, лилового цвета имена,

В Ювеналии

Из моих коллекционных изданий”.


- Взревел Эмори.

“Ты выигрываешь "железные анютины глазки". Я угощу тебя за высокомерие последних двух строк”.

Эмори не совсем согласился с огульным осуждением Томом американских романистов и поэтов. Ему нравились и Вашел Линдси, и Бут Таркингтон, и он восхищался добросовестным, хотя и тонким мастерством Эдгара Ли Мастерса.

“Что я ненавижу, так это этот идиотский бред о ‘Я Бог — я человек — Я оседлаю ветер — Я смотрю сквозь дым — Я смысл жизни”.

“Это ужасно!”

“И я бы хотел, чтобы американские романисты отказались от попыток сделать бизнес интересным с романтической точки зрения. Никто не хочет читать об этом, если только это не мошеннический бизнес. Если бы это была развлекательная тема, они бы купили ”Жизнь Джеймса Дж. Хилла", а не одну из этих долгих офисных трагедий, в которых постоянно говорится о значении дыма ...

“И мрачность”, - добавил Том. “Это еще одно любимое блюдо, хотя я признаю, что монополия у русских. Наша специализация - истории о маленьких девочках, которые ломают позвоночник и которых удочеряют ворчливые старики, потому что они так много улыбаются. Можно подумать, что мы - раса жизнерадостных калек и что обычным концом русского крестьянина является самоубийство—”

“ Шесть часов, ” сказал Эмори, взглянув на свои наручные часы. - Я угощу тебя великолепным ужином на основе “Ювеналии” из твоего собрания сочинений.


ОГЛЯДЫВАЯСЬ НАЗАД


Июль закончился последней жаркой неделей, и Эмори в очередном приступе волнения осознал, что прошло всего пять месяцев с тех пор, как они с Розалиндой встречались. И все же ему уже было трудно представить себе беззаветного мальчика, который вышел из транспорта, страстно желая приключений в жизни. Однажды ночью, когда невыносимая жара вливалась в окна его комнаты, он несколько часов боролся в смутной попытке увековечить остроту того времени.


Февральские улицы, продуваемые ночным ветром, наполнены странной полуперемежающейся сыростью, несущей на зря потраченных прогулках сияющий вид мокрого снега, расплескивающегося в отблески под фонарями, как золотое масло из какой-то божественной машины, в час оттепели и звезд.

Странная влага — полная глаз многих мужчин, переполненная жизнью, зародившейся во время затишья.... О, я был молод, потому что мог снова обратиться к тебе, самой ограниченной и самой прекрасной, и ощутить вкус полузабытых грез, сладкий и новый на твоих губах.

... В полуночном воздухе раздался звон — тишина была мертвой, а звук еще не пробудился — Жизнь треснула, как лед! — одна ослепительная нота, и там, сияющая и бледная, стояла ты.… и наступила весна. (На крышах не хватало сосулек, и город подменышей погрузился в обморок.)

Наши мысли были морозным туманом на карнизах; два наших призрака целовались высоко на длинных переплетенных проволоках — жуткий полу-смех отдается здесь эхом и оставляет лишь бессмысленный вздох для юных желаний; сожаление последовало за вещами, которые она любила, оставив большую шелуху.


ДРУГОЙ КОНЕЦ


В середине августа пришло письмо от монсеньора Дарси, который, очевидно, только что наткнулся на его адрес:


МОЙ ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК:—

Твоего последнего письма было вполне достаточно, чтобы заставить меня беспокоиться о тебе. Оно ни капельки не было похоже на тебя. Читая между строк, я должен предположить, что ваша помолвка с этой девушкой делает вас довольно несчастным, и я вижу, что вы утратили все то чувство романтики, которое было у вас до войны. Вы совершаете большую ошибку, если думаете, что можете быть романтиком без религии. Иногда я думаю, что для нас обоих секрет успеха, когда мы его находим, заключается в мистическом элементе в нас самих: что-то вливается в нас, что расширяет нашу личность, а когда это уходит, наша личность сжимается; я бы назвал ваши последние два письма несколько сморщенными. Остерегайтесь потерять себя в личности другого существа, мужчины или женщины.

Его Высокопреосвященство кардинал О'Нил и епископ Бостонский в настоящее время гостят у меня, поэтому мне трудно найти минутку, чтобы написать, но я хотел бы, чтобы вы приехали сюда позже, хотя бы на выходные. На этой неделе я уезжаю в Вашингтон.

То, что я буду делать в будущем, висит на волоске. Строго между нами, я бы не удивился, если бы красная шляпа кардинала опустилась на мою недостойную голову в течение следующих восьми месяцев. В любом случае, я хотел бы иметь дом в Нью-Йорке или Вашингтоне, куда ты мог бы заезжать на выходные.

Эмори, я очень рад, что мы оба живы; эта война запросто могла стать концом замечательной семьи. Но что касается брака, то сейчас вы переживаете самый опасный период своей жизни. Вы могли бы жениться в спешке и на досуге раскаяться, но я думаю, что вы этого не сделаете. Судя по тому, что вы пишете мне о нынешнем плачевном состоянии ваших финансов, то, чего вы хотите, естественно, невозможно. Однако, если судить о вас по средствам, которые я обычно выбираю, я должен сказать, что в течение следующего года у вас будет что-то вроде эмоционального кризиса.

Пожалуйста, напиши мне. Я чувствую, что ты раздражающе устарел.

С величайшей любовью,

ТАЙЕР ДАРСИ.


В течение недели после получения этого письма их маленькое хозяйство стремительно развалилось. Непосредственной причиной стала серьезная и, вероятно, хроническая болезнь матери Тома. Итак, они убрали мебель, дали указания сдать ее в субаренду и мрачно пожали друг другу руки в Пенсильванском вокзале. Эмори и Том, казалось, всегда прощались.

Чувствуя себя очень одиноким, Эмори поддался импульсу и отправился на юг, намереваясь присоединиться к Монсеньору в Вашингтоне. Они опоздали на два часа, и, решив провести несколько дней со своим древним дядей, которого помнили, Эмори отправился через роскошные поля Мэриленда в округ Рамилли. Но вместо двух дней его пребывание продлилось с середины августа почти до сентября, поскольку в Мэриленде он познакомился с Элеонорой.


OceanofPDF.com

Глава III: Ирония Юности

Долгие годы спустя, когда Эмори думал об Элеоноре, ему казалось, что он все еще слышит, как ветер всхлипывает вокруг него и от этого у него мурашки бегут по коже рядом с сердцем. В ту ночь, когда они поднимались по склону и смотрели, как холодная луна плывет сквозь облака, он потерял еще одну часть себя, которую ничто не могло восстановить; и когда он потерял ее, он также потерял способность сожалеть об этом. Элеонора была, скажем, последним разом, когда зло подобралось к Эмори под маской красоты, последней странной тайной, которая захватила его диким очарованием и разнесла его душу на куски.

С ней его воображение буйствовало, и именно поэтому они поднялись на самый высокий холм и смотрели, как злая луна поднимается высоко, потому что тогда они знали, что могут видеть дьявола друг в друге. Но Элеонора — она приснилась Эмори? Потом их призраки играли, но оба они от души надеялись никогда не встретиться. Была ли это бесконечная печаль в ее глазах, которая привлекла его, или отражение самого себя, которое он нашел в великолепной ясности ее ума? У нее не будет другого приключения, подобного Эмори, и если она прочтет это, то скажет:

- И у Эмори не будет другого приключения, подобного моему.

И она не вздохнет, не больше, чем вздохнул бы он.

Однажды Элеонора попыталась изложить это на бумаге:


“Исчезающие вещи, которые мы знаем только

Мы забудем...

Убери...

Желания, растаявшие вместе со снегом,

И порожденные мечты

Сегодня:

Внезапные рассветы, которые мы встречали смехом,

Которую все могли видеть, которой никто не мог поделиться,

Будут только рассветы... и если мы встретимся

Нам будет все равно.


Дорогая... Ни одна слеза не прольется из-за этого...

Через некоторое время

Без сожаления

Будет стремиться к незабываемому поцелую—

Даже не тишина,

Когда мы встретимся,

Это даст старым призракам лишнюю возможность разгуливать,

Или взбаламутить поверхность моря...

Если серые очертания дрейфуют под пеной

Мы этого не увидим”.


Они серьезно поссорились, потому что Эмори утверждал, что слова "море" и "видеть" никак не могут быть использованы в качестве рифмы. А потом Элеонора прочитала отрывок из другого куплета, для которого она не могла найти начала:


“... Но мудрость проходит... Все равно проходят годы

Накормит нас мудростью.... Возраст пройдет

Назад к старому—

За все наши слезы

Мы этого не узнаем.


Элеонора страстно ненавидела Мэриленд. Она принадлежала к старейшей из старинных семей округа Рэмилли и жила в большом мрачном доме со своим дедом. Она родилась и выросла во Франции.... Я вижу, что начинаю неправильно. Позвольте мне начать снова.

Эмори было скучно, как обычно в деревне. Он часто совершал далекие прогулки в одиночестве — бродил по кукурузным полям, декламируя “Улалуме”, и поздравлял По с тем, что тот напился до смерти в этой атмосфере улыбающегося самодовольства. Однажды днем он прошел несколько миль по незнакомой ему дороге, а затем через лес, послушавшись дурного совета цветной женщины.… полностью потеряв себя. Проходящая гроза решила разразиться, и, к его великому нетерпению, небо почернело как смоль, и дождь начал стекать по деревьям, внезапно став вороватым и призрачным. Гром с угрожающими раскатами прокатился по долине и разнесся по лесу прерывистыми разрядами батарей. Он вслепую побрел дальше, ища выход, и, наконец, сквозь паутину искривленных ветвей увидел просвет в деревьях, где непрерывный свет молнии освещал открытую местность. Он бросился к опушке леса, а затем заколебался, стоит ли пересекать поля и пытаться добраться до убежища маленького домика, отмеченного светом далеко в долине. Было всего половина шестого, но он мог видеть едва ли на десять шагов перед собой, за исключением тех случаев, когда молния делала все вокруг ярким и гротескным.

Внезапно до его ушей донесся странный звук. Это была песня, написанная низким, хрипловатым голосом, голосом девушки, и тот, кто пел, был очень близко от него. Год назад он, возможно, рассмеялся бы или задрожал, но в своем беспокойном настроении он только стоял и слушал, пока слова не проникли в его сознание:


“Les sanglots longs

Des violons

De l’automne

Благословенный мой сердце

D’une langueur

Монотонный”.


Молния расколола небо, но песня продолжалась без дрожи. Девушка, очевидно, была в поле, и голос, казалось, смутно доносился из стога сена примерно в двадцати футах перед ним.

Затем он прекратился: прекратился и начался снова в странном песнопении, которое взлетало, зависало, падало и сливалось с дождем:


“Tout suffocant

Et bleme quand

Sonne l’heure

Je me souviens

Des jours anciens

Et je pleure….”


- Кто, черт возьми, есть в округе Рэмилли, - пробормотал Эмори вслух, - кто мог бы поставить импровизированную мелодию Верлена мокрому стогу сена?

“ Там кто-то есть! - крикнул голос, не дрогнув. “ Кто вы?— Манфред, Святой Христофор или королева Виктория?”

“ Я Дон Хуан! - Импульсивно крикнул Эмори, повышая голос, чтобы перекрыть шум дождя и ветра.

Из стога сена донесся восхищенный визг.

“Я знаю, кто ты — ты блондин, которому нравится ”Улалуме" — я узнаю твой голос".

“ Как мне встать? - крикнул он, стоя у подножия стога сена, куда он добрался, весь мокрый. Над краем показалась голова — было так темно, что Эмори смог разглядеть лишь прядь влажных волос и два глаза, блестевших, как у кошки.

— Беги назад! — раздался голос. - прыгай, и я поймаю тебя за руку ... Нет, не там ... с другой стороны.

Он последовал указаниям, и когда растянулся на склоне, по колено в сене, маленькая белая рука протянулась, схватила его и помогла забраться наверх.

“ Вот ты где, Хуан! - крикнула она из-за влажных волос. - Ты не возражаешь, если я уроню “Дон”?

- У тебя такой же большой палец, как у меня! - воскликнул он.

“ И ты держишь меня за руку, что опасно, не видя моего лица. Он быстро опустил ее.

Словно в ответ на его молитвы сверкнула молния, и он жадно посмотрел на нее, которая стояла рядом с ним на мокром стоге сена, в десяти футах над землей. Но она закрыла лицо, и он не видел ничего, кроме стройной фигуры, темных, влажных, коротко подстриженных волос и маленьких белых рук с загнутыми назад большими пальцами, как у него.

“ Садитесь, ” вежливо предложила она, когда темнота сомкнулась над ними. - Если ты сядешь напротив меня в этой нише, то можешь взять половину плаща, который я использовал как водонепроницаемую палатку, пока ты так грубо не прервал меня.

— Меня спросили, - радостно сказал Эмори. - Вы спросили меня - вы знаете, что спросили.

“Дон Хуану всегда это удается, ” сказала она, смеясь, “ но я больше не буду называть тебя так, потому что у тебя рыжеватые волосы. Вместо этого ты можешь декламировать ”Улалуме", и я буду Психеей, твоей душой".

Эмори покраснел, к счастью, невидимый за завесой ветра и дождя. Они сидели друг напротив друга в небольшой ложбинке в сене, большинство из них были накинуты на плащи, а остальное покрывал дождь. Эмори отчаянно пытался увидеть Психею, но молния отказывалась сверкать снова, и он нетерпеливо ждал. Боже милостивый! предположим, что она не была красавицей — предположим, что ей было сорок и она была педантична — боже! Предположим, только предположим, что она сумасшедшая. Но он знал, что последнее было недостойно. Провидение послало ему девушку, чтобы позабавить его, точно так же, как оно послало людей Бенвенуто Челлини убивать, и он задавался вопросом, не сошла ли она с ума только потому, что она точно соответствовала его настроению.

- Это не так, - сказала она.

- Что “Не”?

“ Не сумасшедший. Я не думал, что ты сумасшедший, когда впервые увидел тебя, так что несправедливо, что ты так думаешь обо мне.

—Как, черт возьми...

Пока они знали друг друга, Элеонора и Эмори могли говорить “на одну тему” и прекращать разговор с определенной мыслью об этом в голове, но через десять минут говорить вслух и обнаруживать, что их умы пошли по одним и тем же каналам и привели каждого из них к параллельной идее, идее, которая другим показалась бы абсолютно не связанной с первой.

“ Скажи мне, ” потребовал он, нетерпеливо наклоняясь вперед, “ откуда ты знаешь об ‘Улалуме’, откуда ты знаешь цвет моих волос? Как тебя зовут? Что ты здесь делал? Скажи мне все сразу!”

Внезапно молния сверкнула ослепительным светом, и он увидел Элеонору и впервые заглянул в ее глаза. О, она была великолепна — бледная кожа цвета мрамора в свете звезд, тонкие брови и глаза, которые в ослепительном свете сверкали зеленым, как изумруды. Она была ведьмой, лет девятнадцати, рассудил он, настороженной и мечтательной, с характерной белой полоской над верхней губой, которая была слабостью и восхищением. Он со вздохом откинулся на стену сена.

- Теперь ты увидел меня, - спокойно сказала она, - и, полагаю, собираешься сказать, что мои зеленые глаза прожигают тебе мозг.

“ Какого цвета твои волосы? ” напряженно спросил он. - Они коротко подстрижены, не так ли?

“ Да, они коротко подстрижены. Я не знаю, какого они цвета, ” задумчиво ответила она. - Так много мужчин спрашивали меня. Волосы среднего размера, я полагаю — никто никогда не смотрит долго на мои волосы. Но у меня красивые глаза, не так ли? Мне все равно, что ты скажешь, у меня красивые глаза.

- Ответь на мой вопрос, Мэдлин.

— Не помню их всех, к тому же меня зовут не Мэдлин, а Элеонора.

“ Я мог бы и сам догадаться. Ты похожа на Элеонору - у тебя взгляд Элеоноры. Ты понимаешь, что я имею в виду.

Наступила тишина, пока они слушали шум дождя.

“Это спускается мне на шею, приятель-безумец”, - наконец сказала она.

- Отвечай на мои вопросы.

— Фамилия Сэвидж, Элеонора; живет в большом старом доме в миле вниз по дороге; ближайший живой родственник, которого следует уведомить, дедушка — Рэмилли Сэвидж; рост пять футов четыре дюйма; номер на корпусе часов 3077 Вт; нос с тонкой горбинкой; темперамент сверхъестественный...

- А меня, - перебил Эмори, - где вы меня видели?

“ О, вы один из тех мужчин, ” надменно ответила она, - которые должны втягивать себя в разговор. Так вот, мой мальчик, однажды на прошлой неделе я грелся на солнышке за изгородью, и тут появляется мужчина и говорит приятным, самодовольным тоном:


“И теперь, когда ночь уже клонилась к закату"

(говорит он)

И звездные циферблаты указывали на утро

В конце пути ликер"

(говорит он)

"И родился туманный блеск".


“ Итак, я выглянул из-за изгороди, но ты по какой-то неизвестной причине бросилась бежать, и поэтому я увидел только твой прекрасный затылок. ”О!" — воскликнул я. "Вот человек, по которому многие из нас могли бы вздыхать", и я продолжил на своем лучшем ирландском: "

“ Ладно, ” перебил Эмори. - А теперь возвращайся к себе.

“ Хорошо, я так и сделаю. Я из тех людей, которые путешествуют по миру, доставляя другим острые ощущения, но сами мало что получают, за исключением тех, которые я читаю в мужчинах в такие ночи, как эта. У меня есть социальная смелость, чтобы выйти на сцену, но не хватает энергии; у меня не хватает терпения, чтобы писать книги; и я никогда не встречала мужчину, за которого вышла бы замуж. Однако мне всего восемнадцать.

Буря понемногу утихала, и только ветер продолжал поднимать свои призрачные волны и заставлял штабель наклоняться и мрачно оседать из стороны в сторону. Эмори был в трансе. Он чувствовал, что ценно каждое мгновение. Он никогда раньше не встречал такой девушки — она уже никогда не будет казаться ему такой, как прежде. Он совсем не чувствовал себя персонажем пьесы, что уместно в нестандартной ситуации — вместо этого у него было ощущение возвращения домой.

“Я только что приняла важное решение, ” сказала Элеонора после очередной паузы, “ и именно поэтому я здесь, чтобы ответить на еще один ваш вопрос. Я только что решил, что не верю в бессмертие”.

“ В самом деле! как банально!

“Ужасно, - ответила она, - но, тем не менее, угнетает застарелой, болезненной депрессией. Я пришла сюда, чтобы промокнуть — как мокрая курица; у мокрых куриц всегда отличная ясность ума ”, - заключила она.

- Продолжайте, - вежливо сказал Эмори.

“ Ну— я не боюсь темноты, поэтому надел дождевик и резиновые сапоги и вышел. Видите ли, раньше я всегда боялся сказать, что не верю в Бога — потому что в меня могла ударить молния, — но вот я здесь, и, конечно, этого не произошло, но главное в том, что на этот раз я боялся этого не больше, чем когда был христианским ученым, как в прошлом году. Так что теперь я знаю, что я материалист, и я братался с сеном, когда ты вышел и встал у леса, напуганный до смерти ”.

“ Ах ты, маленький негодяй!.. — возмущенно воскликнул Эмори. - Чего испугался?

“ Себя! ” крикнула она, и он подпрыгнул. Она захлопала в ладоши и рассмеялась. “ Смотри, смотри! Убей совесть, как я! Элеонора Сэвидж, материолог — не прыгать, не начинать, приходить пораньше...

“Но у меня должна быть душа”, - возразил он. “Я не могу быть рациональным — и я не буду молекулярным”.

Она наклонилась к нему, не сводя с него горящих глаз, и прошептала с какой-то романтической завершенностью:

“ Я так и думал, Хуан, я этого боялся — ты сентиментален. Ты не такой, как я. Я маленький романтик-материалист”.

“Я не сентиментален - я такой же романтик, как и ты. Идея, знаете ли, в том, что сентиментальный человек думает, что все будет длиться вечно, а романтический человек отчаянно уверен, что этого не будет ”. (Это было древнее отличие Эмори.)

“ Эпиграммы. Я иду домой, ” грустно сказала она. “Давай слезем со стога сена и пойдем до перекрестка”.

Они медленно спустились со своего насеста. Она не позволила ему помочь ей спуститься и, жестом отослав его прочь, грациозно плюхнулась в мягкую грязь, где и посидела мгновение, смеясь над собой. Затем она вскочила на ноги, вложила свою руку в его, и они на цыпочках пошли через поля, перепрыгивая с сухого места на сухое. Трансцендентный восторг, казалось, искрился в каждой лужице воды, потому что взошла луна и шторм унесся прочь, в западный Мэриленд. Когда рука Элеоноры коснулась его руки, он почувствовал, как у него похолодели руки от смертельного страха потерять кисть для теней, с помощью которой его воображение рисовало ей чудеса. Он наблюдал за ней краешком глаза, как всегда, когда гулял с ней — она была праздником и безумием, и он жалел, что ему не суждено вечно сидеть на стоге сена и смотреть на жизнь ее зелеными глазами. Его язычество воспарило в ту ночь, и когда она растаяла, как серый призрак, на дороге, глубокое пение донеслось с полей и наполнило его путь домой. Всю ночь летние мотыльки влетали в окно Эмори и вылетали из него; всю ночь громкие неясные звуки колыхались в мистической задумчивости сквозь серебристую ткань — а он лежал без сна в прозрачной темноте.


Сентябрь


Эмори выбрал травинку и по-научному ее покусал.

“Я никогда не влюбляюсь в августе или сентябре”, - сказал он.

- Когда же тогда?

“ Рождество или Пасха. Я литургист.

“Пасха!” Она вздернула нос. “Ха! Весна в корсетах!”

“На Пасху пришла бы весна, не так ли? У Истер волосы заплетены в косу, на ней сшитый на заказ костюм”.


“Надень свои сандалии, о, ты самый проворный.

Из—за великолепия и быстроты твоих ног...


тихо процитировала Элеонор, а затем добавила: “Я полагаю, Хэллоуин - лучший день для осени, чем День Благодарения”.

“Намного лучше — и сочельник очень подходит для зимы, но летом...”

“У лета нет дня”, - сказала она. “У нас не может быть летней любви. Так много людей пытались, что это название вошло в поговорку. Лето - это всего лишь невыполненное обещание весны, шарлатанство вместо теплых благоухающих ночей, о которых я мечтаю в апреле. Это печальный сезон жизни без роста .... У него нет дня”.

- Четвертого июля, - шутливо подсказал Эмори.

- Не будь смешным! - сказала она, буравя его взглядом.

“Ну, что могло бы исполнить обещание весны?”

Она на мгновение задумалась.

“О, я полагаю, что рай был бы, если бы он существовал”, — сказала она наконец, “что-то вроде языческого рая - вам следовало бы быть материалистом”, - продолжила она ни к чему не относящимся.

-Почему? -спросиля

- Потому что ты очень похож на фотографии Руперта Брука.

В какой-то степени Эмори пытался играть Руперта Брука, пока знал Элеонору. То, что он говорил, его отношение к жизни, к ней, к самому себе - все это было отражением литературных настроений покойного англичанина. Часто она сидела на траве, ленивый ветер играл ее короткими волосами, ее голос звучал хрипло, когда она бегала вверх-вниз по лестнице от Грантчестера до Вайкики. Было что-то очень страстное в том, что Элинор читала вслух. Когда они читали, они казались ближе не только морально, но и физически, чем когда она была в его объятиях, и это случалось часто, потому что они почти влюбились друг в друга почти с первого взгляда. Но способен ли Эмори любить сейчас? Он мог, как всегда, за полчаса разобраться в своих эмоциях, но даже пока они наслаждались своим воображением, он знал, что ни одному из них не было до этого дела так, как ему — я полагаю, именно поэтому они обратились к Брук, Суинберну и Шелли. Их шанс состоял в том, чтобы сделать все прекрасным, законченным, богатым и наделенным воображением; они должны протянуть крошечные золотые щупальца от его воображения к ее, которые займут место великой, глубокой любви, которая никогда не была так близка, но и не была такой мечтой.

Одно стихотворение они читали снова и снова; “Триумф времени” Суинберна, и четыре строчки из него впоследствии звучали в его памяти теплыми ночами, когда он видел светлячков среди темных стволов деревьев и слышал низкое кваканье множества лягушек. Затем Элеонора, казалось, вышла из ночи и встала рядом с ним, и он услышал ее хриплый голос, напоминающий барабан с ворсистой головой, повторяющий:


“Стоит ли это слез, стоит ли часа,

Думать о вещах, которые хорошо изношены;

Из бесплодной шелухи и увядшего цветка,

Несбывшаяся мечта и отложенный подвиг?


Через два дня их официально представили друг другу, и тетя рассказала ему свою историю. Рэмилли было двое: старый мистер Рэмилли и его внучка Элеонора. Она жила во Франции с беспокойной матерью, которая, по мнению Эмори, была очень похожа на его собственную, после смерти которой она переехала в Америку, чтобы жить в Мэриленде. Сначала она поехала в Балтимор, чтобы погостить у дяди-холостяка, и там настояла на том, чтобы в семнадцать лет стать дебютанткой. У нее была суровая зима, и она приехала в деревню в марте, отчаянно поссорившись со всеми своими родственниками из Балтимора и шокировав их яростным протестом. Собралась довольно шумная толпа, которая пила коктейли в лимузинах и была неразборчиво снисходительна и покровительственно настроена по отношению к пожилым людям, и Элеонора с духом, сильно напоминающим бульвары, повела многих невинных, все еще благоухающих собором Святого Тимоти и Фармингтоном, по тропинкам богемного озорства. Когда эта история дошла до ее дяди, забывчивого кавалера более лицемерной эпохи, произошла сцена, из которой Элеонора вышла, подавленная, но непокорная и возмущенная, чтобы искать убежища у своего деда, который жил в деревне на грани маразма. Вот и вся ее история; остальное она рассказала ему сама, но это было позже.

Часто они плавали, и, лениво покачиваясь в воде, Эмори отключал свой разум от всех мыслей, кроме тех, что были о стране туманных мыльных пузырей, где солнце пробивалось сквозь опьяненные ветром деревья. Как вообще кто-либо может думать, или беспокоиться, или делать что-либо, кроме как плескаться, нырять и валяться там, на краю времени, в то время как цветочные месяцы заканчиваются? Пусть дни текут своим чередом — печаль, воспоминания и боль вернулись снаружи, и здесь, еще раз, прежде чем он отправится навстречу им, ему захотелось плыть по течению и быть молодым.

Бывали дни, когда Эмори возмущался тем, что жизнь превратилась из ровного продвижения по дороге, простирающейся куда глаза глядят, с пейзажами, сливающимися воедино, в череду быстрых, не связанных между собой сцен — два года пота и крови, тот внезапный абсурдный инстинкт отцовства, который пробудила Розалинда; наполовину чувственный, наполовину невротический характер этой осени с Элеонорой. Он чувствовал, что потребуется все время, больше, чем он когда-либо сможет уделить, чтобы вклеить эти странные громоздкие картинки в альбом для вырезок своей жизни. Все это было похоже на банкет, на котором он просидел эти полчаса своей юности и попытался насладиться блестящими эпикурейскими блюдами.

Смутно он пообещал себе, что настанет время, когда все будет соединено воедино. В течение нескольких месяцев казалось, что его то уносило по течению любви или очарования, то бросало в водоворот, и в этих водоворотах он не желал думать, предпочитая, чтобы его подняло на вершину волны и снова понесло по течению.

“Отчаявшаяся, умирающая осень и наша любовь — как хорошо они сочетаются!” - печально сказала однажды Элеонора, когда они лежали у воды, с которых капала вода.

— Бабье лето наших сердец... - он замолчал.

- Скажи мне, - наконец спросила она, - она была светлой или темноволосой?

“Свет”.

- Она была красивее меня?

- Я не знаю, - коротко ответил Эмори.

Однажды ночью они гуляли, когда взошла луна и разлила по саду великое сияние, пока он не стал казаться сказочной страной с Эмори и Элеонорой, смутными призрачными фигурами, выражающими вечную красоту в странных эльфийских любовных настроениях. Затем они вышли из лунного света в решетчатую темноту увитой виноградными лозами пагоды, где царили ароматы, такие жалобные, что казались почти музыкальными.

“ Зажги спичку, ” прошептала она. - Я хочу тебя видеть.

Царапина! Вспышка!

Ночь и изуродованные деревья были похожи на декорации в пьесе, и находиться там с Элеонор, призрачной и нереальной, казалось каким-то странно знакомым. Эмори подумал, что только прошлое когда-либо казалось странным и невероятным. Спичка погасла.

“Здесь темно как смоль”.

“ Теперь мы просто голоса, ” пробормотала Элеонора, “ маленькие одинокие голоса. Зажги еще один.

“Это был мой последний матч”.

Внезапно он заключил ее в объятия.

“Ты моя, ты знаешь, что ты моя!” - дико закричал он.… лунный свет пробивался сквозь лианы и слушал… светлячки ловили их шепот, словно для того, чтобы отвлечь его взгляд от великолепия их глаз.


КОНЕЦ ЛЕТА


“Ни один ветерок не колышет траву; ни один ветерок не колышет… вода в скрытых бассейнах, как стекло, освещает полную луну и таким образом превращает золотой знак в свою ледяную массу”, - пела Элеонора деревьям, которые образовывали скелет ночи. “Разве здесь не призрачно? Если ты сможешь удержать ноги своей лошади, давай срежем путь через лес и найдем скрытые пруды”.

“Сейчас час дня, и ты получишь дьявола, - возразил он, - а я недостаточно разбираюсь в лошадях, чтобы загнать одну в кромешной темноте”.

“ Заткнись, старый дурак, ” неуместно прошептала она и, наклонившись, лениво похлопала его своим хлыстом для верховой езды. “Ты можешь оставить своего старого загонщика в нашей конюшне, и я пришлю его завтра”.

- Но мой дядя должен отвезти меня на станцию с этой старой пробкой в семь часов.

“Не будь баловнем - помни, у тебя есть склонность к колебаниям, которые мешают тебе быть светом всей моей жизни”.

Эмори подвел свою лошадь поближе и, наклонившись к ней, взял ее за руку.

— Скажи, что я... быстро, или я остановлю тебя и заставлю ехать позади меня.

Она подняла глаза, улыбнулась и взволнованно покачала головой.

“О, делай! - или, скорее, не делай! Почему все захватывающие вещи такие неудобные, как драки, исследования и катание на лыжах в Канаде?" Кстати, мы собираемся прокатиться на Харперс-Хилл. Я думаю, это будет в нашей программе около пяти часов ”.

“ Ах ты, маленький дьяволенок, ” прорычал Эмори. “Ты собираешься заставить меня не спать всю ночь, а завтра весь день проспать в поезде, как иммигранта, возвращающегося в Нью-Йорк”.

“ Тише! кто—то идет по дороге - пошли! У-у-у-у! И с криком, который, вероятно, заставил запоздалого путника вздрогнуть, она повернула лошадь в лес, и Эмори медленно последовал за ней, как он следовал за ней весь день в течение трех недель.

Лето закончилось, но он провел дни, наблюдая, как Элеонора, изящная, легкомысленная Манфред, строит себе интеллектуальные пирамиды с богатым воображением, наслаждаясь искусственностью темпераментных подростков, а они сочиняли стихи за обеденным столом.

Когда Вэнити поцеловала Вэнити сто счастливых июня назад, он думал о ней, затаив дыхание, и, чтобы все мужчины когда-нибудь узнали, он рифмовал ее глаза с жизнью и смертью:

“Со временем я спасу свою любовь!” - сказал он.… но Красота исчезла вместе с его дыханием, и вместе со своими любовниками она была мертва...

— Всегда его остроумие, а не ее глаза, всегда его искусство, а не ее волосы:

“Кто научится хитрости в рифмах, проявит мудрость и сделает паузу перед своим сонетом”… Так что все мои слова, какими бы правдивыми они ни были, могли бы воспевать тебя до тысячного июня, и никто никогда не узнает, что ты была Красавицей всего на один день.


Так он написал однажды, размышляя о том, как холодно мы относились к “Смуглой леди из сонетов" и как мало мы помнили ее такой, какой хотел, чтобы ее помнили великий человек. Ибо чего, должно быть, желал Шекспир, раз смог написать с таким божественным отчаянием, так это того, чтобы леди жила ... А теперь у нас нет к ней никакого реального интереса .... Ирония этого в том, что если бы он больше заботился о стихотворении, чем о даме, сонет был бы всего лишь очевидной имитационной риторикой, и никто бы никогда не прочитал его спустя двадцать лет ....

Это была последняя ночь, когда Эмори видел Элеонору. Он уезжал утром, и они договорились совершить долгую прощальную пробежку при холодном лунном свете. Она сказала, что хочет поговорить — возможно, последний раз в своей жизни, когда она может быть рациональной (она имела в виду позу с комфортом). Итак, они свернули в лес и ехали полчаса, почти не перемолвившись ни словом, за исключением того момента, когда она прошептала “Черт!” на надоедливую ветку — прошептала так, как ни одна другая девушка никогда не смогла бы прошептать. Затем они двинулись вверх по Харперс-Хилл, ведя своих усталых лошадей шагом.

“ Господи боже мой! Как здесь тихо! ” прошептала Элинор. “ Гораздо более пустынно, чем в лесу.

“ Ненавижу леса, ” вздрогнув, сказал Эмори. “ Любую листву или подлесок ночью. Здесь все так широко и легко на душе”.

“Длинный склон длинного холма”.

“И холодная луна заливает его лунным светом”.

“И ты и я, последние и самые важные”.

Той ночью было тихо — прямая дорога, по которой они поднимались к краю утеса, в любое время была слышна лишь немногочисленными шагами. Лишь редкие хижины негров, серебристо-серые в лунном свете, освещавшем скалистые выступы, прерывали длинную полосу голой земли; позади лежала черная опушка леса, похожая на темную глазурь на белом торте, а впереди - резкий, высокий горизонт. Было намного холоднее — настолько холодно, что он оседал на них и вытеснял из их памяти все теплые ночи.

“ Конец лета, ” тихо сказала Элеонора. “ Послушай, как стучат копыта наших лошадей — "тум-тум-тум-а-тум". Вас когда-нибудь лихорадило, и все звуки разделялись на ‘тамп-тамп-тамп’, пока вы не могли поклясться, что вечность делится на такое количество тактов? Вот что я чувствую — старые лошади стучат кувырком.... Думаю, это единственное, что отделяет лошадей и часы от нас. Люди не могут повторять ”тум-тум-тум", не сойдя с ума ".

Ветерок посвежел, и Элеонора, закутавшись в накидку, поежилась.

- Тебе очень холодно? - спросил Эмори.

“Нет, я думаю о себе — о своем черном старом внутреннем ”я", настоящем, с фундаментальной честностью, которая удерживает меня от абсолютного зла, заставляя осознавать мои собственные грехи".

Они подъехали совсем близко к утесу, и Эмори посмотрел вниз. Там, где водопад встречался с землей в сотне футов ниже, черный ручей прочерчивал резкую линию, прерываемую крошечными бликами в быстрой воде.

“ Прогнивший, прогнивший старый мир, ” внезапно вырвалось у Элеоноры, “ и самое ужасное из всего — это я ... О, почему я девочка? Почему я не глупый?— Посмотри на себя; ты глупее меня, ненамного, но немного, и ты можешь слоняться без дела, и тебе станет скучно, а потом ты отправишься куда-нибудь еще, и ты можешь развлекаться с девушками, не будучи вовлеченным в сети сантиментов, и ты можешь делать что угодно и быть оправданным — и вот я здесь, у меня достаточно мозгов, чтобы делать все, но я привязан к тонущему кораблю будущего супружества. Если бы я родился через сто лет, все было бы хорошо, но что меня ждет сейчас — я должен жениться, это само собой разумеется. На ком? Я слишком умна для большинства мужчин, и все же мне приходится опускаться до их уровня и позволять им покровительствовать моему интеллекту, чтобы привлечь их внимание. С каждым годом, когда я не выхожу замуж, у меня становится все меньше шансов встретить первоклассного мужчину. В лучшем случае у меня может быть выбор из одного или двух городов, и, конечно, мне придется выйти замуж во фраке.

“ Послушай, ” она снова наклонилась ближе, “ мне нравятся умные и привлекательные мужчины, и, конечно, никто не заботится о личности больше, чем я. О, только один человек из пятидесяти имеет хоть малейшее представление о том, что такое секс. Я помешан на Фрейде и всем таком, но это отвратительно, что каждая крупица настоящей любви в мире на девяносто девять процентов состоит из страсти и одной капельки ревности. Она закончила так же внезапно, как и начала.

“Конечно, вы правы”, - согласился Эмори. “Это довольно неприятная подавляющая сила, которая является частью механизма, лежащего во всем. Это как актер, который позволяет вам увидеть его механику! Подождите минутку, пока я это обдумаю .... ”

Он сделал паузу и попытался подобрать метафору. Они обогнули утес и ехали по дороге примерно в пятидесяти футах влево.

“ Видишь ли, у каждого должен быть какой-нибудь плащ, чтобы накинуть его на себя. Посредственные интеллектуалы, второй класс Платона, используют остатки романтического рыцарства, разбавленного викторианскими чувствами, а мы, считающие себя интеллектуалами, прикрываем это, притворяясь, что это другая сторона нас, не имеющая ничего общего с нашими блестящими мозгами; мы притворяемся, что тот факт, что мы осознаем это, на самом деле освобождает нас от того, чтобы стать жертвой этого. Но правда в том, что секс находится прямо посреди наших самых чистых абстракций, так близко, что заслоняет зрение.…. Я могу поцеловать тебя сейчас и сделаю это. ... Он наклонился к ней в седле, но она отстранилась.

— Я не могу... я не могу поцеловать тебя сейчас — я более чувствителен.

“ Тогда ты еще глупее, ” заявил он довольно нетерпеливо. - Интеллект защищает от секса не больше, чем условности...

“ Что это? ” вспылила она. - Католическая церковь или максимы Конфуция?

Эмори поднял голову, несколько озадаченный.

“Это твоя панацея, не так ли?” - воскликнула она. “О, ты еще и старый лицемер. Тысячи хмурых священников заставляют дегенеративных итальянцев и неграмотных ирландцев каяться болтовней о шестой и девятой заповедях. Это всего лишь маскировка, сантименты, духовные румяна и панацеи. Я скажу тебе, что Бога нет, даже определенного абстрактного добра; так что все должно решаться за каждого человека самим человеком с такими высокими белыми лбами, как у меня, а ты слишком педант, чтобы признать это. - Она отпустила поводья и погрозила маленькими кулачками звездам.

“Если есть Бог, пусть он поразит меня — поразит!”

“ Опять говоришь о Боге в манере атеистов, ” резко сказал Эмори. Его материализм, всегда скрывавшийся под тонкой маской, был разорван в клочья богохульством Элеоноры.... Она знала это, и его злило, что она это знает.

“И подобно большинству интеллектуалов, которые не считают веру удобной, - холодно продолжил он, - подобно Наполеону, Оскару Уайльду и остальным вам подобным, вы будете громко звать священника на смертном одре”.

Элеонора резко натянула поводья, и он остановился рядом с ней.

“ Смогу ли я? - спросила она странным голосом, который напугал его. “ Смогу? Смотри! Я падаю с обрыва! И прежде чем он успел вмешаться, она развернулась и сломя голову помчалась к концу плато.

Он развернулся и направился за ней, его тело было как лед, нервы натянуты до предела. Остановить ее не было никакой возможности. Луна была скрыта за облаком, и ее лошадь вслепую переступала через него. Затем примерно в десяти футах от края обрыва она внезапно вскрикнула и бросилась вбок — упала с лошади и, дважды перевернувшись, приземлилась в кучу кустарника в пяти футах от края. Лошадь с отчаянным ржанием бросилась наутек. Через минуту он был рядом с Элеонорой и увидел, что ее глаза открыты.

-Элеонора! - воскликнул он.

Она не ответила, но губы ее шевельнулись, а глаза внезапно наполнились слезами.

- Элеонора, ты ушиблась?

- Нет, я так не думаю, - еле слышно произнесла она и заплакала.

-Моя лошадь мертва?

“Боже мой,да!”

“ О! ” простонала она. “ Я думала, что перехожу. Я не знала...

Он осторожно помог ей подняться на ноги и подсадил к себе в седло. И они отправились домой; Эмори шел, а она, склонившись вперед, опиралась на луку седла и горько рыдала.

“ У меня есть склонность к сумасшествию, ” запинаясь, проговорила она. - Я уже дважды делала что-то подобное. Когда мне было одиннадцать, мама сошла с ума— совсем обезумела. Мы были в Вене...

Всю обратную дорогу она сбивчиво рассказывала о себе, и любовь Эмори медленно угасала вместе с луной. У ее двери они по привычке начали целоваться на ночь, но она не могла броситься в его объятия, и они не тянулись ей навстречу, как неделю назад. Минуту они стояли так, с горькой грустью ненавидя друг друга. Но как Эмори любил себя в Элеоноре, так и теперь он ненавидел только зеркало. Их позы были разбросаны в бледном свете рассвета, как битое стекло. Звезды давно погасли, и остались только легкие вздыхающие порывы ветра и тишина между ними.… но обнаженные души всегда бедны, и вскоре он повернул домой, позволив новому свету войти вместе с солнцем.


СТИХОТВОРЕНИЕ , КОТОРОЕ ЭЛЕОНОРА ОТПРАВИЛА ЭМОРИ НЕСКОЛЬКО ЛЕТ СПУСТЯ


“Здесь, рожденный на Земле, над журчанием воды,

Шепелявя под свою музыку и неся бремя света,

Чудесный день, как смеющаяся и лучезарная дочь...

Здесь мы можем шептаться, не боясь ночи.

Прогулка в одиночестве… было ли это великолепием или чем-то еще, с чем мы были связаны,

Глубоко в то время, когда саммер распускает волосы?

Тени, которые мы любили, и узоры, которыми они покрывали землю

Гобелены, мистические, едва различимые в душном воздухе.


Это был день... и ночь для другой истории,

Бледный, как сон, в тени нарисованных карандашом деревьев —

Мимо проходили призраки звезд, которые искали славы,

Прошептал нам о мире жалобный ветерок,

Шептались о старых мертвых верованиях, которые разбил вдребезги этот день,

Молодость - это пенни, на который куплено наслаждение луной;

Это было то побуждение, которое мы знали, и язык, который имел значение

Это был долг, который мы выплатили ростовщику в июне.


Здесь, в глубочайших мечтах, у вод, которые не приносят

Что-нибудь из прошлого, о чем нам не нужно знать,

Что, если свет - всего лишь солнце, а маленькие ручейки не поют,

Кажется, мы вместе.… Я так любил тебя...

Что было в последнюю ночь, когда лето закончилось,

Тянет нас обратно к дому на меняющейся поляне?

Что выглядывало из темноты призрачного клевера?

Боже!… пока ты не зашевелился во сне ... и не стал диким

боюсь...


Что ж,… мы прошли мимо… теперь мы - хроника жуткого.

Любопытный металл из метеоритов, которые потерпели неудачу в небе;

Рожденный на Земле неутомимый растянулся у воды, совершенно усталый,

Рядом с этим непостижимым подменышем, которым являюсь я...

Страх - это отголосок, который мы проследили до дочери Службы безопасности;

Теперь мы - лица и голоса… и даже меньше, слишком рано,

Шепчущий полулюбовь над журчанием воды...

Молодость - это пенни, на который куплено ”Наслаждение луной".


СТИХОТВОРЕНИЕ, КОТОРОЕ ЭМОРИ ПОСЛАЛ ЭЛЕОНОРЕ И КОТОРОЕ ОН НАЗВАЛ “ЛЕТНЯЯ ГРОЗА”


“Слабый ветерок, затихающая песня и опадающие листья,

Слабый ветерок и далекий затихающий смех...

И дождь, и над полями чей-то голос зовет...


Наше серое раздуваемое облако несется и поднимается все выше,

Скользит по солнцу и трепещет там, обмахиваясь ею

Сестры идут дальше. Тень голубки

Падает на лазурный берег, деревья наполняются крыльями;

И вниз по долине сквозь плачущие деревья

Тело темной бури летит; приносит

С его новым воздухом, дыханием затонувших морей

И негромкий раскат грома...

Но я жду...


Жди тумана и еще более черного дождя —

Более сильные ветры, которые колышут завесу судьбы,

Счастливее ветров, которые развевают ее волосы;

Снова


Они разрывают меня, учат меня, рассыпают тяжелый воздух

На меня обрушиваются ветры, которые я знаю, и бушуют.


Было лето, когда каждый дождь был редкостью;

Было время года, когда каждый ветер был теплым ....

И вот ты проходишь мимо меня в тумане… твои волосы

Тебя обдувает дождем, влажные губы снова изогнулись

В этой дикой иронии, в этом веселом отчаянии

Это состарило тебя, когда мы встречались раньше;

Словно призрак, ты выплываешь на улицу перед дождем,

По полям, увитым цветами без стеблей,

С твоими старыми надеждами, мертвыми листьями и новой любовью —

Тусклый , как сон , и тусклый от всех прежних часов

(Шепот прокрадется в сгущающуюся темноту...

Шум утихнет над деревьями)

Сейчас ночь


Отрывает от своей мокрой груди забрызганную блузку

Дня, скользит вниз по мечтательным холмам, ослепительный,

Прикрыть своими волосами жуткую зелень...

Любовь к сумеркам… Любовь к сиянию после;

Утихомирьте деревья до их последних верхушек... безмятежно...


Слабый ветерок и далекий затихающий смех...”

Глава IV: Высокомерная жертва

Атлантик-Сити. В конце дня Эмори прогуливался по дощатой дорожке, убаюканный непрекращающимся плеском сменяющихся волн, вдыхая полутемный запах соленого бриза. Море, подумал он, хранило свои воспоминания глубже, чем неверная земля. Казалось, все еще слышался шепот о норвежских галерах, бороздящих водный мир под флагами с изображением ворона, о британских дредноутах, серых оплотах цивилизации, выходящих темным июльским днем в Северное море сквозь туман.

—Ну что ж, Эмори Блейн!

Эмори посмотрел вниз, на улицу. Низкий гоночный автомобиль остановился, и с водительского сиденья высунулось знакомое жизнерадостное лицо.

- Спускайся, балбес! - крикнул Алек.

Эмори поздоровался и, спустившись по деревянным ступенькам, подошел к машине. Они с Алеком периодически встречались, но между ними всегда стоял барьер в виде Розалинды. Он сожалел об этом; он ненавидел терять Алека.

- Мистер Блейн, это мисс Уотерсон, мисс Уэйн и мистер Талли.

“Как дела?”

- Эмори, - радостно сказал Алек, - если ты запрыгнешь, мы отведем тебя в какой-нибудь укромный уголок и угостим небольшой порцией бурбона.

Эмори задумался.

- Это идея.

— Войди - подвинься, Джилл, и Эмори очень мило улыбнется тебе.

Эмори втиснулся на заднее сиденье рядом с яркой блондинкой с алыми губами.

“ Привет, Дуг Фэрбенкс, ” легкомысленно поздоровалась она. - Прогулялся, чтобы размяться, или поохотился в компании?

“ Я считал волны, ” серьезно ответил Эмори. - Я собираюсь заняться статистикой.

- Не разыгрывай меня, Дуг.

Когда они добрались до безлюдного переулка, Алек остановил машину в густой тени.

“ Что ты здесь делаешь в эти холодные дни, Эмори? - потребовал он, доставая кварту бурбона из-под мехового коврика.

Эмори уклонился от ответа. Действительно, у него не было определенной причины приезжать на побережье.

“ Ты помнишь нашу вечеринку на втором курсе? вместо этого спросил он.

“ Правда? Когда мы спали в павильонах в парке Эсбери...

“Господи, Алек! Тяжело думать, что Джесси, Дик и Керри - все трое мертвы”.

Алек вздрогнул.

“ Не говори об этом. Эти унылые осенние дни и так меня угнетают.

Джилл, казалось, согласилась.

“Дуг в любом случае какой-то мрачный”, - прокомментировала она. “Скажи ему, чтобы пил побольше — в наши дни это вкусно и редко”.

— Что я действительно хочу спросить тебя, Эмори, так это где ты находишься...

— Ну, в Нью-Йорке, я полагаю...

- Я имею в виду сегодня вечером, потому что, если у тебя еще нет комнаты, тебе лучше помочь мне.

-С удовольствием.

- Видишь ли, у нас с Талли две комнаты с ванной между ними в “Ранье", а ему нужно возвращаться в Нью-Йорк. Я не хочу переезжать. Вопрос в том, будете ли вы занимать одну из комнат?

Эмори был бы не против, если бы смог поступить прямо сейчас.

- Ключ вы найдете в офисе; комнаты записаны на мое имя.

Отказавшись от дальнейших движений и стимуляции, Эмори вышел из машины и неторопливо направился обратно по дощатой дорожке к отелю.

Он снова был в водовороте, в глубокой, летаргической пропасти, без желания работать или писать, любить или рассеиваться. Впервые в своей жизни он страстно желал, чтобы смерть настигла его поколение, уничтожив их мелочную лихорадку, борьбу и ликование. Его молодость, казалось, никогда так не исчезала, как сейчас, по контрасту между полным одиночеством этого визита и той буйной, веселой вечеринкой четырехлетней давности. Вещи, которые тогда были самыми обычными в его жизни, - глубокий сон, ощущение красоты вокруг, все желания - улетучились, и оставленные ими пробелы были заполнены только великой апатией его разочарования.

“Чтобы удержать мужчину, женщина должна взывать к худшему в нем”. Эта фраза была тезисом большинства его плохих ночей, одной из которых, по его мнению, должна была стать эта. Его разум уже начал проигрывать вариации на эту тему. Неутомимая страсть, яростная ревность, страстное желание обладать и сокрушать — только это осталось от всей его любви к Розалинде; это осталось ему как плата за потерю молодости — горькая каломеля под тонким слоем сахара любовной экзальтации.

У себя в комнате он разделся и, завернувшись в одеяла, чтобы защититься от холодного октябрьского воздуха, задремал в кресле у открытого окна.

Он вспомнил стихотворение, которое прочел несколько месяцев назад:


“О стойкое старое сердце, которое так долго трудилось ради меня,

Я трачу впустую свои годы, плавая по морю...


И все же у него не было чувства опустошенности, не было ощущения теперешней надежды, которую подразумевало это опустошение. Он чувствовал, что жизнь отвергла его.

“ Розалинда! Розалинда! Он тихо вливал слова в полутьму, пока она, казалось, не пропитала комнату; влажный соленый бриз наполнил влагой его волосы, край луны опалил небо и сделал занавески тусклыми и призрачными. Он заснул.

Когда он проснулся, было очень поздно и тихо. Одеяло частично соскользнуло с его плеч, и он коснулся своей кожи, обнаружив, что она влажная и холодная.

Затем он услышал напряженный шепот не более чем в десяти футах от себя.

Он окаменел.

“ Не издавай ни звука! Это был голос Алека. — Джилл, ты меня слышишь?

“ Да— ” выдохнула очень тихо, очень испуганно. Они были в ванной.

Затем его уши уловили более громкий звук откуда-то из коридора снаружи. Это было бормотание мужских голосов и повторяющийся приглушенный стук. Эмори сбросил одеяла и подошел поближе к двери ванной.

“ Боже мой! ” снова раздался голос девушки. - Вам придется впустить их.

“Ш-ш-ш!”

Внезапно раздался ровный, настойчивый стук в дверь комнаты Эмори в холле, и одновременно из ванной вышел Алек, а за ним девушка с алыми губами. Они оба были одеты в пижамы.

- Эмори! - раздался встревоженный шепот.

- В чем проблема? - спросил я.

“Это домашние детективы. Боже мой, Эмори, они просто ищут контрольный случай”

- Что ж, лучше впустить их.

“ Ты не понимаешь. Они могут привлечь меня к ответственности по Закону Манна.

Девушка медленно последовала за ним, довольно жалкая фигурка в темноте.

Эмори попытался быстро составить план.

- Поднимите шум и впустите их в свою комнату, - с тревогой предложил он, - а я выведу ее через эту дверь.

“ Впрочем, они тоже здесь. Они будут следить за этой дверью.

- А ты не можешь назвать неправильное имя?

“ Никаких шансов. Я зарегистрировался под своим именем; кроме того, они отследили бы номер автомобильных прав.

- Скажи, что ты женат.

- Джилл говорит, что один из местных детективов ее знает.

Девушка прокралась к кровати и упала на нее; лежала, с несчастным видом прислушиваясь к стуку, который постепенно перерос в громкий стук. Затем раздался мужской голос, сердитый и повелительный:

-Открывайте, или мы взломаем дверь!

В наступившей тишине, когда этот голос смолк, Эмори понял, что в комнате есть и другие вещи, помимо людей… над и вокруг скорчившейся на кровати фигуры висела аура, прозрачная, как лунный луч, испорченная, как несвежее, слабое вино, и в то же время вызывающая ужас, рассеянно витавшая над ними троими ... А у окна, среди колышущихся занавесок, стояло что-то еще, невыразительное и неразличимое, но странно знакомое.... Одновременно два важных дела предстали перед Эмори бок о бок; все, что происходило в его голове, заняло в реальном времени менее десяти секунд.

Первым фактом, который ярко вспыхнул в его сознании, была великая безличность жертвы — он понял, что то, что мы называем любовью и ненавистью, наградой и наказанием, имеет к ней не больше отношения, чем число месяца. Он быстро пересказал историю о жертве, о которой слышал в колледже: мужчина сжульничал на экзамене; его сосед по комнате в порыве чувств взял всю вину на себя — из-за позора все будущее невиновного казалось окутанным сожалением и неудачами, увенчанными неблагодарностью настоящего виновника. В конце концов, он покончил с собой — спустя годы факты всплыли наружу. В то время эта история озадачила и обеспокоила Эмори. Теперь он осознал правду: эта жертва не была покупкой свободы. Это было похоже на великую выборную должность, это было похоже на наследование власти — для определенных людей в определенное время необходимая роскошь, несущая с собой не гарантию, а ответственность, не безопасность, а бесконечный риск. Сам этот импульс может привести его к гибели — прохождение эмоциональной волны, которая сделала это возможным, может навсегда оставить того, кто добился успеха, на острове отчаяния.

... Эмори знал, что впоследствии Алек втайне возненавидит его за то, что он так много для него сделал ....

... Все это пронеслось перед Эмори, как развернутый свиток, в то время как за ним наблюдали и размышляли о нем те две затаившие дыхание, прислушивающиеся силы: тонкая аура, которая висела над девушкой и вокруг нее, и тот знакомый предмет у окна.

Жертвоприношение по самой своей природе было высокомерным и безличностным; жертвоприношение должно быть вечно высокомерным.

Плачь не обо мне, но о своих детях.

Именно так, — подумал Эмори, — Бог разговаривал бы со мной.

Эмори почувствовал внезапный прилив радости, а затем, словно лицо в кинофильме, аура над кроватью исчезла; динамичная тень у окна, которая была настолько близка, насколько он мог ее назвать, оставалась на долю мгновения, а затем ветерок, казалось, быстро унес ее из комнаты. Он сжал руки в быстром экстатическом возбуждении… десять секунд истекли ....

“ Делай, что я говорю, Алек, делай, что я говорю. Ты понял?

Алек молча смотрел на него — его лицо представляло собой картину страдания.

“ У тебя есть семья, - медленно продолжил Эмори. - У тебя есть семья, и важно, чтобы ты выбрался из этого. Ты меня слышишь? Он четко повторил то, что только что сказал. - Ты меня слышишь?

- Я слышу тебя. - Голос был странно напряженным, глаза ни на секунду не отрывались от Эмори.

“ Алек, ты ляжешь здесь. Если кто-нибудь войдет, ты прикинешься пьяным. Делай, что я говорю, а если ты этого не сделаешь, я, вероятно, убью тебя.

Был еще один момент, пока они смотрели друг на друга. Затем Эмори быстро подошел к бюро и, взяв свою записную книжку, властным жестом подозвал девушку. Он услышал от Алека одно слово, которое прозвучало как “тюрьма”, затем они с Джилл оказались в ванной, закрыв за собой дверь на засов.

“ Ты здесь, со мной, ” строго сказал он. - Ты была со мной весь вечер.

Она кивнула и чуть не вскрикнула.

Через секунду дверь в другую комнату открылась, и вошли трое мужчин. Тут же хлынул поток электрического света, и он застыл, моргая.

- Вы затеяли слишком опасную игру, молодой человек!

Эмори рассмеялся.

-Ну?-спросиля

Лидер троицы авторитетно кивнул дородному мужчине в клетчатом костюме.

- Хорошо, Олсон.

“ Я понял вас, мистер О'Мэй, ” сказал Олсон, кивая. Двое других с любопытством взглянули на свою добычу, а затем удалились, сердито закрыв за собой дверь.

Дородный мужчина презрительно оглядел Эмори.

“ Ты что, никогда не слышал об Акте Манна? Приезжаешь сюда с ней, - он указал большим пальцем на девушку, - с нью-йоркскими правами на твоей машине, в отель вроде этого. Он покачал головой, подразумевая, что боролся из-за Эмори, но теперь отказался от него.

- Ну, - сказал Эмори довольно нетерпеливо, - что вы хотите, чтобы мы сделали?

“ Одевайся, быстро, и скажи своему другу, чтобы не поднимал такой шум. Джилл громко рыдала на кровати, но при этих словах она угрюмо успокоилась и, собрав свою одежду, удалилась в ванную. Когда Эмори проскользнул в "Би-би-си" Алека, он обнаружил, что его отношение к ситуации было приятно юмористическим. Оскорбленная добродетель этого дородного мужчины вызвала у него желание рассмеяться.

“ Здесь есть еще кто-нибудь? - спросил Олсон, стараясь выглядеть проницательным и похожим на хорька.

“ Парень, у которого были комнаты, ” небрежно сказал Эмори. “ Хотя он пьян как сыч. Проспал там с шести часов.

- Я сейчас взгляну на него.

- Как вы узнали? - с любопытством спросил Эмори.

- Ночной портье видел, как вы поднимались наверх с этой женщиной.

Эмори кивнул; Джилл снова появилась из ванной, полностью, хотя и довольно неопрятно одетая.

- Итак, — начал Олсон, доставая записную книжку, - мне нужны ваши настоящие имена - никаких чертовых Джона Смита или Мэри Браун.

“Подожди минутку”, - тихо сказал Эмори. “Просто брось эти хулиганские штучки. Нас просто поймали, вот и все.

Олсон уставился на него.

- Имя? - рявкнул он.

Эмори назвал свое имя и нью-йоркский адрес.

-А леди? - спросил я.

— Мисс Джилл...

“ Послушайте, - возмущенно воскликнул Олсон, “ перестаньте читать детские стишки. Как вас зовут? Сара Мерфи? Минни Джексон?”

“О Боже мой!” - воскликнула девочка, закрывая заплаканное лицо руками. “Я не хочу, чтобы моя мама знала. Я не хочу, чтобы моя мать знала.

“Давай же!”

- Заткнись! - крикнул Эмори Олсону.

Мгновенная пауза.

“ Стелла Роббинс, ” наконец выдавила она. - Доставка “Дженерал Деливери”, Рагвэй, Нью-Гэмпшир.

Олсон захлопнул свою записную книжку и очень серьезно посмотрел на них.

“ По закону отель мог бы передать улики полиции, и вы отправились бы в тюрьму за то, что привезли девушку из другого штата ”не для аморальных целей"... — Он сделал паузу, чтобы до вас дошло величие его слов. “Но ... отель собирается отпустить тебя”.

“ Это не должно попасть в газеты! ” яростно воскликнула Джилл. “ Отпустите нас! Ха!

Огромная легкость окружила Эмори. Он понял, что находится в безопасности, и только тогда осознал всю чудовищность того, что мог вынести.

“Однако, ” продолжил Олсон, “ между отелями существует защитная ассоциация. Всего этого было слишком много, и мы договорились с газетами, чтобы вы получили немного бесплатной рекламы. Не название отеля, а просто строчка, в которой говорится, что у вас были небольшие неприятности в Лантик-Сити. Видишь?”

- Понимаю.

— Ты выходишь налегке, чертовски налегке, но...

“ Пошли, ” быстро сказал Эмори. “ Давай выбираться отсюда. Нам не нужны прощальные слова.

Олсон прошел через ванную и бросил беглый взгляд на неподвижное тело Алека. Затем он выключил свет и жестом пригласил их следовать за ним. Когда они входили в лифт, Эмори решил, что наконец—то уступил браваде. Он протянул руку и похлопал Олсона по плечу.

“ Не могли бы вы снять шляпу? В лифте дама.

Шляпа Олсона медленно слетела с плеч. Последовали довольно неловкие две минуты под светом вестибюля, пока ночной портье и несколько запоздалых посетителей с любопытством разглядывали их; кричаще одетую девушку с опущенной головой, красивого молодого человека, несколько вздернувшего подбородок; вывод был совершенно очевиден. Затем прохлада на улице, где соленый воздух был свежее и острее с первыми намеками на утро.

“Вы можете взять одно из этих такси и уехать”, - сказал Олсон, указывая на размытые очертания двух машин, водители которых, предположительно, спали внутри.

“ До свидания, ” сказал Олсон. Он многозначительно сунул руку в карман, но Эмори фыркнул и, взяв девушку за руку, отвернулся.

“ Куда ты велел ехать водителю? - спросила она, когда они кружили по тускло освещенной улице.

“Станция”.

— Если этот парень напишет моей матери...

“ Он не узнает. Никто никогда не узнает об этом — кроме наших друзей и врагов.

Над морем разгорался рассвет.

- Становится синевато, - сказала она.

“Получается очень вкусно”, - критически согласился Эмори, а затем, словно спохватившись, добавил: “Уже почти время завтрака — хочешь чего-нибудь поесть?”

“ Еда— ” сказала она с веселым смехом. “ Еда - это то, что удивило гостей. Мы заказали обильный ужин, который подали в номер около двух часов. Алек не дал официанту чаевых, так что, я думаю, маленький ублюдок настучал.

Подавленное настроение Джилл, казалось, испарилось быстрее, чем рассеялась ночь. “Позволь мне сказать тебе, - решительно заявила она, - когда хочешь устроить что-то вроде вечеринки, держись подальше от спиртного, а когда хочешь напиться, держись подальше от спален”.

-Я запомню.

Он внезапно постучал по стеклу, и они остановились у дверей круглосуточного ресторана.

- Алек твой большой друг? - спросила Джилл, когда они уселись на высокие табуреты внутри и положили локти на грязную стойку.

“ Он был таким. Вероятно, он больше не захочет им быть — и никогда не поймет почему.

“Это было своего рода безумием, что ты взял на себя всю эту вину. Он очень важен? Вроде как важнее тебя?”

Эмори рассмеялся.

“Это еще предстоит выяснить”, - ответил он. “В этом-то и вопрос”.


ОБРУШЕНИЕ НЕСКОЛЬКИХ ОПОР


Двумя днями позже, вернувшись в Нью—Йорк, Эмори нашел в газете то, что искал, - дюжину строк, сообщавших, кого это может касаться, о том, что мистеру Эмори Блейну, который “сообщил свой адрес” как и т.д., было предложено покинуть отель в Атлантик-Сити из-за того, что он принимал в своем номере леди, не являющуюся его женой.

Затем он вздрогнул, и пальцы его задрожали, потому что прямо над ним был более длинный абзац, первыми словами которого были:

— Мистер и миссис Лиланд Р. Коннедж объявляют о помолвке своей дочери Розалинды с мистером Дж. Доусоном Райдером из Хартфорда, Коннектикут...

Он уронил газету и лег на кровать с испуганным, замирающим ощущением внизу живота. Она ушла, определенно, окончательно ушла. До сих пор он наполовину бессознательно лелеял надежду в глубине своего сердца, что когда-нибудь она будет нуждаться в нем и пошлет за ним, закричит, что это была ошибка, что ее сердце болит только из-за боли, которую она ему причинила. Никогда больше он не мог позволить себе даже такой мрачной роскоши, как хотеть ее — ни эту Розалинду, более жесткую, более взрослую, ни какую-либо избитую, сломленную женщину, которую его воображение рисовало на пороге его сорока с лишним лет, — Эмори хотел ее молодости, свежего сияния ее ума и тела, вещей, которые она продавала сейчас раз и навсегда. Насколько он был обеспокоен, юная Розалинда была мертва.

Днем позже пришло четкое, лаконичное письмо от мистера Бартона из Чикаго, в котором он сообщал, что, поскольку еще три компании по производству уличных трамваев перешли в руки получателей, он не может ожидать в настоящее время дальнейших денежных переводов. Наконец, в туманный воскресный вечер ему пришла телеграмма о внезапной смерти монсеньора Дарси в Филадельфии пять дней назад.

Тогда он понял, что именно увидел за занавесками в комнате в Атлантик-Сити.

Глава V: Эгоист становится Личностью

“Я погружен в глубокий сон

Со старыми желаниями, сдерживаемыми прежде,

Пробиваться к жизни с криком,

Как тьма вылетает из серой двери;

И так в поисках вероучений, которыми можно поделиться

Я снова ищу день самоутверждения...

Но старая монотонность никуда не делась:

Бесконечные улицы под дождем.


О, мог бы я воскреснуть! Мог бы я

Сбрось жар этого старого вина,

Вижу новую утреннюю мессу в небе

С волшебными башнями, линия за линией;

Найди каждый мираж в вышине

Символ, а не мечта снова...

Но старая монотонность никуда не делась:

Бесконечные улицы дождя”.


Эмори стоял под стеклянной опускной решеткой театра, наблюдая, как первые крупные капли дождя падают вниз и расплющиваются, превращаясь в темные пятна на тротуаре. Воздух стал серым и переливчатым; одинокий огонек внезапно очертил окно над дорогой; затем другой огонек; затем еще сотня заплясала и замерцала в поле зрения. Под его ногами пожелтел толстый, обитый железом люк в крыше; на улице фонари такси отбрасывали блестящие блики на и без того черный тротуар. Непрошеный ноябрьский дождь коварно украл последний час дня и заложил его вместе с этим древним забором - ночью.

Тишина театра позади него прервалась странным щелкающим звуком, за которым последовал тяжелый рев поднимающейся толпы и переплетающийся гул множества голосов. Дневной спектакль закончился.

Он отступил в сторону, немного отодвинувшись под дождь, чтобы пропустить толпу. Маленький мальчик выбежал, принюхался к сырому, свежему воздуху и поднял воротник пальто; в большой спешке вышли три или четыре пары; появилась еще одна группа людей, чьи глаза, когда они выходили, неизменно смотрели сначала на мокрую улицу, затем на наполненный дождем воздух, наконец, на мрачное небо; наконец, плотная прогуливающаяся масса, которая угнетала его своим тяжелым запахом, смешанным с запахом табака у мужчин и зловонной чувственностью несвежей пудры у женщин. После густой толпы последовал еще один разбег; с полдюжины человек; мужчина на костылях; наконец грохот откидываемых сидений внутри возвестил о том, что билетеры приступили к работе.

Нью-Йорк, казалось, не столько просыпался, сколько ворочался в своей постели. Мимо проносились бледные мужчины, прижимая воротники пальто; огромная стайка усталых девушек-сорочек из универмага толпилась с визгливым смехом, по трое под зонтиком; прошел отряд марширующих полицейских, уже чудесным образом защищенных клеенчатыми накидками.

Дождь вызывал у Эмори чувство отрешенности, и многочисленные неприятные аспекты городской жизни без денег возникали перед ним угрожающей чередой. Была жуткая, вонючая давка в метро — карточки вагонов тыкались в одну, выглядывая, как тупые зануды, которые хватают тебя за руку с очередной историей; ворчливое беспокойство о том, не опирается ли кто-нибудь на тебя; мужчина решает не уступать свое место женщине, ненавидя ее за это; женщина ненавидит его за то, что он этого не делает; в худшем случае убогая фантасмагория дыхания, старой одежды на человеческих телах и запахов еды, которую ели мужчины — в лучшем случае просто люди — слишком горячие или слишком холодные, усталые, обеспокоенные.

Он представил себе комнаты, в которых жили эти люди, — где узоры на покрытых пузырями обоях были тяжелыми повторяющимися подсолнухами на зеленом и желтом фоне, где были жестяные ванны, мрачные коридоры и лишенные зелени безымянные пространства в задней части зданий; где даже любовь одевалась как соблазнение — подлое убийство за углом, незаконное материнство в квартире этажом выше. И всегда была экономичная духота зимы в помещении и долгое лето, кошмары от пота между липкими обволакивающими стенами ... Грязные рестораны, где небрежные, усталые люди накладывали сахар использованными кофейными ложками, оставляя на тарелке твердые коричневые отложения.

Было не так уж плохо там, где были только мужчины или только женщины; но когда их гнусно пасли стадом, все казалось таким отвратительным. Женщинам было немного стыдно, когда мужчины видели их усталыми и бедными, — это было некоторое отвращение, которое мужчины испытывали к усталым и бедным женщинам. Это было грязнее любого поля битвы, которое он видел, созерцать его было труднее, чем любые реальные трудности, сотканные из грязи, пота и опасностей, это была атмосфера, в которой рождение, брак и смерть были отвратительными, тайными вещами.

Он вспомнил, как однажды в метро мальчик-рассыльный принес огромный похоронный венок из свежих цветов, как от его запаха воздух внезапно очистился и все в вагоне на мгновение засияли.

“Я ненавижу бедных людей”, - внезапно подумал Эмори. “Я ненавижу их за то, что они бедны. Возможно, когда-то бедность была прекрасна, но сейчас она прогнила. Это самая уродливая вещь в мире. По сути, быть коррумпированным и богатым чище, чем быть невинным и бедным ”. Казалось, он снова увидел фигуру, значимость которой когда—то произвела на него впечатление, - хорошо одетого молодого человека, который смотрел из окна клуба на Пятой авеню и что-то говорил своей спутнице с выражением крайнего отвращения на лице. Вероятно, подумал Эмори, он сказал: “Боже мой! Разве люди не ужасны?”

Никогда прежде в своей жизни Эмори не думал о бедных людях. Он цинично подумал о том, насколько ему начисто не хватает человеческого сочувствия. О. Генри находил в этих людях романтику, пафос, любовь, ненависть — Эмори видел только грубость, физическую грязь и глупость. Он не обвинял себя: никогда больше он не упрекал себя за чувства, которые были естественными и искренними. Он принимал все свои реакции как часть себя, неизменную, безнравственную. Эта проблема бедности, преображенная, преувеличенная, связанная с каким-то более грандиозным, более достойным отношением, когда-нибудь могла бы даже стать его проблемой; в настоящее время она вызывала у него только глубокое отвращение.

Он дошел до Пятой авеню, уворачиваясь от слепой черной угрозы зонтиков, и, остановившись перед магазином "Дельмонико", остановил автобус. Плотно застегнув пальто, он поднялся на крышу, где в одиночестве ехал под мелким, непрекращающимся дождем, насторожившись от прохладной влаги, постоянно появлявшейся на его щеке. Где-то в его сознании завязался разговор, вернее, занял свое место в его сознании. Он состоял не из двух голосов, а из одного, который действовал одинаково как спрашивающий, так и отвечающий:

Вопрос.—Ну и как обстоят дела?

Ответ. — Что у меня на счету около двадцати четырех долларов.


В. — У вас есть поместье на Женевском озере.

А. —Но я намерен сохранить его.


В.—Ты сможешь жить?

А. — Я не могу представить, что не могу. Люди зарабатывают деньги на книгах, и я обнаружил, что всегда могу делать то, что люди делают в книгах. На самом деле это единственное, что я могу сделать.


В. — Будьте определенны.

А. — Я не знаю, что я буду делать, да и особого любопытства у меня нет. Завтра я собираюсь навсегда уехать из Нью-Йорка. Это плохой город, если только ты не на вершине славы.


В.—Вы хотите много денег?

А.—Нет. Я просто боюсь быть бедным.


В.—Очень боишься?

А. — Просто пассивно боится.


В. —Куда тебя несет?

А. —Не спрашивай меня!


В. —Тебе все равно?

А. — Скорее. Я не хочу совершать моральное самоубийство.


В. — У вас не осталось никаких интересов?

А.—Нет. Мне больше нечего терять. Как остывающий горшок отдает тепло, так и в юности мы отдаем калории добродетели. Это то, что называется непосредственностью.


В. — Интересная идея.

А. — Вот почему "хороший человек, совершивший ошибку” привлекает людей. Они стоят вокруг и буквально согреваются калориями добродетели, которые он излучает. Сара делает бесхитростное замечание, и лица присутствующих расплываются в восторге— “Как невинно бедное дитя!” Они восхищаются ее добродетелью. Но Сара видит эту улыбку и больше никогда не делает подобных замечаний. Только после этого ей становится немного холоднее.


Вопрос: Все ваши калории израсходованы?

А. — Все они. Я начинаю восхищаться достоинствами других людей.


В.—Вы коррумпированы?

А. — Думаю, да. Я не уверен. Я вообще больше не уверен в добре и зле.


В. — Само по себе это плохой знак?

А. —Не обязательно.


Вопрос: Каким будет тест на коррупцию?

А. — Становлюсь по-настоящему неискренним — называю себя “не таким уж плохим парнем”, думая, что сожалею о своей потерянной молодости, хотя я только завидую удовольствиям от ее потери. Молодость подобна большой тарелке конфет. Сентиментальные люди думают, что хотят быть в том чистом, простом состоянии, в котором они были до того, как съели конфету. Это не так. Они просто хотят получить удовольствие от того, что будут есть все это снова. Матрона не хочет повторять свое девичество — она хочет повторить свой медовый месяц. Я не хочу повторять свою невинность. Я хочу получить удовольствие потерять это снова.


В. —Куда тебя несет?

Этот диалог гротескно сливался с самым знакомым состоянием его разума — гротескным смешением желаний, тревог, внешних впечатлений и физических реакций.


Сто Двадцать седьмая улица — или сто тридцать седьмая улица.... Вторая и третья похожи - нет, не очень. Влажное сиденье ... впитывает ли одежда влагу с сиденья или сиденье впитывает сухость с одежды?… Сидение на мокром веществе привело к аппендициту, так сказала мать Фрогги Паркера. Что ж, он был сыт по горло — я подам в суд на пароходную компанию, сказала Беатрис, а у моего дяди четверть процента — неужели Беатрис попала на небеса?… вероятно, нет — Он олицетворял бессмертие Беатрис, а также любовные похождения многочисленных мертвецов, которые наверняка никогда не думали о нем.… если это не аппендицит, то, возможно, грипп. Что? Сто Двадцатая улица? Должно быть, это было в сто двенадцатом году. Один к Двум вместо Один Два Семь. Розалинда не такая, как Беатрис, Элеонора похожа на Беатрис, только более дикая и умная. Квартиры здесь дорогие — наверное, сто пятьдесят в месяц, может, двести. Дядя платил всего сотню в месяц за весь огромный дом в Миннеаполисе. Вопрос — лестница была слева или справа, когда вы входили? В любом случае, в 12 университете она была прямо назад и налево. Какая грязная река — хочу спуститься туда и посмотреть, грязная ли она — французские реки все коричневые или черные, такими были и южные реки. Двадцать четыре доллара означали четыреста восемьдесят пончиков. Он мог бы прожить на это три месяца и спать в парке. Интересно, где Джилл — Джилл Бэйн, Фейн, Сэйн — что за чертовщина — шея болит, чертовски неудобное сиденье. Никакого желания спать с Джилл, что Алек мог в ней найти? У Алека был грубый вкус на женщин. Собственный вкус самый лучший; Изабель, Клара, Розалинда, Элеонора были полностью американками. Элеонора подала бы подачу, вероятно, левша. Розалинд была вне поля, прекрасным нападающим, возможно, Клара была на первой базе. Интересно, как сейчас выглядело тело Хамберда? Если бы он сам не был инструктором по штыковому бою, он встал бы в строй на три месяца раньше и, вероятно, был бы убит. Где этот чертов колокол—

Номера улиц Риверсайд Драйв были скрыты туманом и деревьями, с которых капало, так что рассмотреть их можно было только бегло, но Эмори наконец разглядел сто Двадцать седьмую улицу. Он вышел и, не имея определенного назначения, пошел по извилистому, спускающемуся вниз тротуару и вышел лицом к реке, в частности к длинному пирсу и разбросанным по нему верфям миниатюрным суденышкам: небольшим катерам, каноэ, гребным лодкам и катамаранам. Он повернул на север и пошел вдоль берега, перепрыгнул через невысокую проволочную изгородь и оказался на большом запущенном дворе, примыкающем к причалу. Вокруг него были корпуса множества лодок на различных стадиях ремонта; он чувствовал запах опилок, краски и едва различимый соляной запах Гудзона. Из густого мрака к нам приблизился мужчина.

- Привет, - сказал Эмори.

- Пропуск есть?

“ Нет. Это личное?

- Это спортивный яхт-клуб на реке Гудзон.

“ О! Я не знала. Я просто отдыхаю.

— Ну... - с сомнением начал мужчина.

- Я пойду, если ты этого хочешь.

Мужчина издал горлом ни к чему не обязывающие звуки и прошел дальше. Эмори уселся на перевернутую лодку и задумчиво наклонился вперед, подперев подбородок рукой.

- Несчастье может сделать меня чертовски плохим человеком, - медленно произнес он.


В ПРЕДРАССВЕТНЫЕ ЧАСЫ


Пока моросил дождь, Эмори тщетно оглядывался на поток своей жизни, на все его блестки и грязные отмели. Начнем с того, что он все еще боялся — больше не физически, но боялся людей, предрассудков, нищеты и однообразия. И все же в глубине своего ожесточенного сердца он задавался вопросом, был ли он в конце концов хуже этого человека или следующего. Он знал, что в конце концов сможет заставить себя сказать, что его собственная слабость была всего лишь результатом обстоятельств и окружения; что часто, когда он злился на себя как на эгоиста, что-то заискивающе нашептывало: “Нет. Гениально!” Это было одно из проявлений страха, тот голос, который шептал, что он не может быть одновременно великим и хорошим, что гениальность - это точное сочетание тех необъяснимых извилин в его уме, что любая дисциплина сведет его к посредственности. Вероятно, больше, чем любой конкретный порок или недостаток, Эмори презирал собственную личность — ему было противно сознавать, что завтра и тысячу дней спустя он будет напыщенно раздуваться от комплимента и дуться на обидное слово, как третьесортный музыкант или первоклассный актер. Ему было стыдно за то, что очень простые и честные люди обычно не доверяли ему; за то, что он часто бывал жесток с теми, кто впитал в себя его индивидуальность — с несколькими девушками и мужчиной, учившимися в колледже, на которых он оказывал дурное влияние; с людьми, которые то тут, то там следовали за ним в умственные авантюры, из которых он один выходил невредимым.

Обычно в такие ночи, как эта, а их было много в последнее время, он мог отвлечься от этого всепоглощающего самоанализа, думая о детях и бесконечных возможностях детей — он наклонился, прислушался и услышал, как испуганный младенец проснулся в доме напротив и тихонько захныкал в тишине ночи. Молниеносно он отвернулся, с оттенком паники гадая, не породило ли что-то в его мрачном настроении отчаяния тьму в ее крошечной душе. Он вздрогнул. Что, если однажды равновесие нарушится, и он станет существом, которое пугает детей и прокрадывается в комнаты в темноте, приблизится к смутному общению с теми призраками, которые нашептывают темные секреты безумцам этого темного континента на Луне ....


Эмори слегка улыбнулся.

“Ты слишком погружен в себя”, - услышал он чей-то голос. И снова —

— Выйди и займись настоящей работой...

— Перестань волноваться...

Он представил себе свой собственный возможный комментарий в будущем.

“Да, возможно, в юности я был эгоистом, но вскоре обнаружил, что слишком много думать о себе делает меня болезненным”.


Внезапно он почувствовал непреодолимое желание убраться ко всем чертям — не буйствовать, как подобает джентльмену, а безопасно и чувственно скрыться с глаз долой. Он представил себя в глинобитном доме в Мексике, полулежащим на покрытом ковром диване, его тонкие, артистичные пальцы сжимают сигарету, пока он слушает, как гитары наигрывают меланхоличные нотки древней панихиды по Кастилии, а девушка с оливковой кожей и карминовыми губами гладит его по волосам. Здесь он мог бы прожить странную жизнь, избавленный от добра и зла, от небесной гончей и от всех Богов (за исключением экзотического мексиканца, который сам был довольно раскованным и довольно пристрастился к восточным ароматам) — избавленный от успеха, надежды и бедности в том длинном желобе потворства своим желаниям, который, в конце концов, вел только к искусственному озеру смерти.

Было так много мест, где можно было приятно расслабиться: Порт—Саид, Шанхай, районы Туркестана, Константинополь, Южные моря - все страны печальной, навязчивой музыки и множества запахов, где похоть могла быть способом и выражением жизни, где оттенки ночного неба и закатов, казалось бы, отражали только настроение страсти: цвета губ и маков.


ВСЕ ЕЩЕ ПРОПАЛЫВАЮ


Когда-то он чудесным образом мог чуять зло, как лошадь ночью чует сломанный мост, но мужчина со странными ногами в комнате Фиби превратился в ауру, окружавшую Джилл. Его инстинкт ощущал зловоние бедности, но больше не искал более глубоких пороков в гордыне и чувственности.

Не было больше мудрецов; не было больше героев; Берн Холидей исчез из виду, как будто его никогда и не было на свете; Монсеньор был мертв. Эмори вырос на тысяче книг, на тысяче лжи; он жадно слушал людей, которые притворялись знающими, но на самом деле ничего не знали. Мистические грезы о святых, которые когда-то наполняли его благоговением в тихие ночные часы, теперь смутно отталкивали его. Байроны и Бруксы, бросавшие вызов жизни с горных вершин, в конце концов оказались всего лишь фланерами и позерами, в лучшем случае ошибочно принявшими тень мужества за сущность мудрости. Пышность его разочарования вылилась в старую как мир процессию Пророков, афинян, мучеников, Святых, Ученых, дон Хуанов, иезуитов, пуритан, фаустистов, Поэтов, пацифистов; подобно ряженым выпускникам на встрече выпускников колледжа, они проносились перед ним, поскольку их мечты, личности и вероучения, в свою очередь, бросали разноцветные огни на его душу; каждый пытался выразить величие жизни и огромную значимость человека; каждый хвастался тем, что сумел свести все, что было до этого, к своим собственным шатким обобщениям; каждый, в конце концов, полагался на то, что было раньше. подготовьте сцену и условность театра, которая заключается в том, что человек в своей жажде веры будет насыщать свой разум ближайшей и наиболее удобной пищей.

Женщины, от которых он так многого ожидал; чью красоту он надеялся превратить в искусство; чьи непостижимые инстинкты, удивительно непоследовательные и невнятные, он думал увековечить в терминах опыта, — стали всего лишь посвящениями своим собственным потомкам. Изабель, Клара, Розалинда, Элеонора - все они были лишены самой своей красоты, вокруг которой роились мужчины, возможности внести свой вклад в что-либо, кроме больного сердца и страницы озадачивающих слов для записи.

Эмори основывал свою потерю веры в помощь других людей на нескольких огульных силлогизмах. Допустим, что его поколение, каким бы ушибленным и опустошенным в результате этой викторианской войны, было наследниками прогресса. Отбросив мелкие расхождения в выводах, которые, хотя иногда и могли стать причиной смерти нескольких миллионов молодых людей, можно было бы объяснить — предположив, что, в конце концов, Бернард Шоу и Бернхарди, Бонар Лоу и Бетман-Гольвег были взаимными наследниками прогресса, хотя бы в том, что они были согласны против укрывательства ведьм, — отбросив антитезы и подойдя индивидуально к этим людям, которые казались лидерами, он был отталкиваемы несоответствиями и противоречиями в самих людях.

Был, например, Торнтон Хэнкок, уважаемый половиной интеллектуального мира как авторитет в вопросах жизни, человек, который проверил кодекс, по которому жил, и верил в него, просветитель из просветителей, советник президентов — и все же Эмори знал, что этот человек в глубине души полагался на священника другой религии.

И у монсеньора, на которого опирался кардинал, бывали моменты странной и ужасной неуверенности — необъяснимой в религии, которая объясняла даже неверие в терминах своей собственной веры: если вы сомневались в дьяволе, то именно дьявол заставил вас усомниться в нем. Эмори видел, как монсеньор ходил по домам флегматичных обывателей, запоем читал популярные романы, погружался в рутину, чтобы спастись от этого ужаса.

И этот священник, немного более мудрый, несколько более чистый, был, как знал Эмори, ненамного старше его.

Эмори был один — он сбежал из маленького загона в огромный лабиринт. Он был там, где был Гете, когда начинал “Фауста”; он был там, где был Конрад, когда писал “Безумие Олмэйра”.

Эмори сказал себе, что, по сути, есть два типа людей, которые благодаря природной ясности или разочарованию покидают ограду и ищут лабиринт. Были такие люди, как Уэллс и Платон, у которых была, наполовину бессознательно, странная, скрытая ортодоксальность, которые принимали для себя только то, что могло быть принято для всех людей — неизлечимые романтики, которые никогда, несмотря на все свои усилия, не могли войти в лабиринт застывшими душами; с другой стороны, были личности, подобные мечам, первопроходцы, Сэмюэл Батлер, Ренан, Вольтер, которые продвигались гораздо медленнее, но в конечном итоге намного дальше, не в прямом пессимистическом русле спекулятивной философии, но озабоченные вечной попыткой придать жизни позитивную ценность ....

Эмори остановился. Впервые в жизни он начал испытывать сильное недоверие ко всем обобщениям и эпиграммам. Они были слишком простыми, слишком опасными для общественного сознания. И все же любая мысль обычно доходила до публики через тридцать лет в той или иной форме: Бенсон и Честертон популяризировали Гюисманса и Ньюмена; Шоу подсластил Ницше, Ибсена и Шопенгауэра. Обыватель услышал выводы умершего гения из чьих-то умных парадоксов и дидактических эпиграмм.

Жизнь была чертовски запутанной… футбольный матч, в котором все были вне игры и судья был удален — каждый утверждал, что судья был бы на его стороне ....

Прогресс был лабиринтом… люди вслепую ныряли в него, а затем бешено мчались обратно, крича, что нашли то, что искали.… король—невидимка-elan vital—принцип эволюции... Написание книги, начало войны, основание школы....

Эмори, даже если бы он не был эгоистичным человеком, начал бы все расспросы с самого себя. Он был лучшим примером для себя — сидящий под дождем, человек, воплощение секса и гордости, которому помешал случай, и его собственный темперамент, бальзам любви и детей, сохраненный, чтобы помочь в формировании живого сознания расы.

В самобичевании, одиночестве и разочаровании он подошел ко входу в лабиринт.


За рекой разгорался новый рассвет, по улице спешило запоздалое такси, его фонари все еще сияли, как горящие глаза на лице, белом после ночной пьянки. Далеко внизу по реке зазвучала печальная сирена.


МОНСЕНЬОР


Эмори все думал о том, как монсеньор наслаждался бы собственными похоронами. Они были великолепными, католическими и богослужебными. Епископ О'Нил отслужил торжественную высокую мессу, и кардинал произнес последние отпущения грехов. Там были Торнтон Хэнкок, миссис Лоуренс, британский и итальянский послы, папский делегат и множество друзей и священников — и все же неумолимые ножницы перерезали все эти нити, которые монсеньор держал в своих руках. Для Эмори было невыносимым горем видеть его лежащим в гробу, прижав руки к своему пурпурному облачению. Его лицо не изменилось, и, поскольку он никогда не знал, что умирает, на нем не было ни боли, ни страха. Это был дорогой старый друг Эмори, его и остальных, потому что церковь была полна людей с глупыми, вытаращенными лицами, самые возвышенные казались самыми пораженными.

Кардинал, подобный архангелу в ризе и митре, окропил святой водой; зазвучал орган; хор запел "Вечный реквием".

Все эти люди горевали, потому что они в какой-то степени зависели от монсеньора. Их горе было больше, чем сентиментальность из-за "надломленности в его голосе или некоторой ломкости в походке”, как выразился Уэллс. Эти люди полагались на веру монсеньора, на его способ находить утешение, на то, что религия состоит из света и теней, что все свет и тень - просто аспекты Бога. Люди чувствовали себя в безопасности, когда он был рядом.

Из попытки пожертвовать собой Эмори родилось лишь полное осознание его разочарования, но из похорон Монсеньора родился романтический эльф, которому предстояло войти в лабиринт вместе с ним. Он нашел то, чего хотел, всегда хотел и всегда будет хотеть — не восхищаться, как он боялся; не быть любимым, как он заставлял себя верить; но быть нужным людям, быть незаменимым; он помнил чувство безопасности, которое обрел в Берне.

Жизнь открылась в одном из своих удивительных всплесков сияния, и Эмори внезапно и навсегда отверг старую эпиграмму, которая вяло крутилась у него в голове: “Очень немногие вещи имеют значение, и ничто не имеет большого значения”.

Напротив, Эмори испытывал огромное желание дать людям чувство безопасности.


БОЛЬШОЙ МУЖЧИНА В ОЧКАХ


В тот день, когда Эмори отправился в Принстон, небо представляло собой бесцветный свод, прохладный, высокий и лишенный угрозы дождя. Это был серый день, наименее суровый из всех погодных условий; день мечтаний, далеких надежд и ясных видений. Это был день, который легко ассоциировался с теми абстрактными истинами и чистотой, которые растворяются в солнечном свете или угасают в насмешливом смехе при свете луны. Деревья и облака были вырезаны в классической строгости; звуки сельской местности слились в монотонную мелодию, металлическую, как труба, беззвучную, как греческая урна.

Этот день привел Эмори в такое созерцательное настроение, что он вызвал большое раздражение у нескольких автомобилистов, которые были вынуждены значительно снизить скорость или же сбить его. Он был настолько поглощен своими мыслями, что почти не удивился этому странному явлению — сердечности, проявленной в радиусе пятидесяти миль от Манхэттена, — когда рядом с ним притормозила проезжающая машина и его окликнул чей-то голос. Он поднял глаза и увидел великолепный Локомобиль, в котором сидели двое мужчин средних лет, один из них был маленького роста и выглядел встревоженным, очевидно, искусственно выросшим на другом, крупном, внушительном.

- Вас подвезти? - спросил явно искусственный нарост, краем глаза поглядывая на импозантного мужчину, словно ища какого-то привычного молчаливого подтверждения.

“ Держу пари, что знаю. Спасибо.

Шофер распахнул дверцу, и, забравшись внутрь, Эмори устроился посередине заднего сиденья. Он с любопытством оглядел своих спутников. Главной чертой этого крупного человека, казалось, была огромная уверенность в себе, противопоставляемая чудовищной скуке по отношению ко всему окружающему. Та часть его лица, которая выступала из-под очков, была тем, что обычно называют “сильным”; у подбородка скопились складки не лишенного достоинства жира; где-то выше был широкий тонкий рот и грубая модель римского носа, а ниже плечи без труда переходили в мощную грудь и живот. Он был превосходно и неброско одет. Эмори заметил, что он был склонен смотреть прямо в затылок шофера, как будто упорно, но безнадежно размышлял над какой-то трудноразрешимой волосатой проблемой.

Человек поменьше ростом был примечателен только своим полным погружением в личность другого. Он принадлежал к тому типу секретарей низшего звена, которые в сорок лет нацарапывают на своих визитных карточках: “Помощник президента” и без единого вздоха посвящают остаток своей жизни подержанным манерам.

- Далеко собрался? - спросил мужчина поменьше приятным бескорыстным тоном.

- С большой натяжкой.

“Пеший поход для тренировки?”

“Нет, - лаконично ответил Эмори, - я иду пешком, потому что не могу позволить себе ездить верхом”.

“О”.

Затем еще раз:

“ Ты ищешь работу? Потому что работы много, - продолжил он довольно раздраженно. “ Все эти разговоры о нехватке работы. Запад особенно испытывает нехватку рабочей силы”. Он выразил мнение о Западе широким жестом в сторону. Эмори вежливо кивнул.

- У вас есть какое-нибудь ремесло?

Нет —у Эмори не было профессии.

- Клерк, значит?

Нет, Эмори не был клерком.

“Чем бы вы ни занимались, ” сказал маленький человечек, казалось, мудро соглашаясь с чем-то, сказанным Эмори, “ сейчас время возможностей и открытия бизнеса”. Он снова взглянул на крупного мужчину, как адвокат, допрашивающий свидетеля, невольно переводит взгляд на присяжных.

Эмори решил, что должен что-то сказать, и, хоть убей, мог придумать только одно, что сказать.

— Конечно, я хочу очень много денег...

Маленький человечек невесело, но добросовестно рассмеялся.

“Это то, чего в наши дни хотят все, но они не хотят ради этого работать”.

“ Очень естественное, здоровое желание. Почти все нормальные люди хотят разбогатеть без особых усилий — за исключением финансистов из проблемных пьес, которые хотят ‘пробить себе дорогу’. Разве ты не хочешь легких денег?”

“Конечно, нет”, - возмущенно ответила секретарша.

- Но, - продолжал Эмори, не обращая на него внимания, - поскольку в настоящее время я очень беден, я рассматриваю социализм как, возможно, свою сильную сторону.

Оба мужчины с любопытством посмотрели на него.

— Эти бомбометатели... - Маленький человечек замолчал, когда слова тяжело вырвались из груди большого мужчины.

“Если бы я думал, что ты бросаешь бомбы, я бы отправил тебя в тюрьму Ньюарка. Вот что я думаю о социалистах”.

Эмори рассмеялся.

“Кто вы, - спросил крупный мужчина, - один из этих салонных большевиков, один из этих идеалистов? Должен сказать, я не вижу разницы. Идеалисты слоняются без дела и пишут чушь, которая будоражит бедных иммигрантов”.

- Что ж, - сказал Эмори, - если быть идеалистом безопасно и прибыльно, я мог бы попробовать.

“В чем твоя проблема? Потерял работу?”

— Не совсем, но... ну, назовем это так.

- Что это было? - спросил я.

“Написание текста для рекламного агентства”.

“Много денег на рекламе”.

Эмори сдержанно улыбнулся.

“О, я признаю, что в конечном итоге это приносит деньги. Талант больше не умирает с голоду. В наши дни даже искусство получает достаточно, чтобы прокормиться. Художники рисуют обложки ваших журналов, пишут ваши рекламные объявления, исполняют рэгтайм для ваших театров. Благодаря широкой коммерциализации полиграфии вы нашли безобидное, вежливое занятие для каждого гения, который мог бы занять свою собственную нишу. Но остерегайтесь художника, который также интеллектуал. Художник, который не подходит — Руссо, Толстой, Сэмюэл Батлер, Эмори Блейн...

- Кто это? - подозрительно спросил маленький человечек.

— Ну, - сказал Эмори, - он... он интеллектуальная личность, не очень известная в настоящее время.

Маленький человечек рассмеялся своим искренним смехом и довольно внезапно замолчал, когда горящие глаза Эмори обратились на него.

- Над чем ты смеешься? - спросил я.

— Эти интеллектуальные люди...

- Ты знаешь, что это значит?

Глаза маленького человечка нервно задергались.

— Ну, обычно это означает...

“Это всегда означает умного и хорошо образованного”, - перебил Эмори. “Это означает активное знание опыта расы”. Эмори решил быть очень грубым. Он повернулся к великану. “Молодой человек”, - он указал большим пальцем на секретаря и произнес “молодой человек” так, как говорят "коридорный", без намека на молодость, - "имеет обычную запутанную коннотацию всех популярных слов".

“ Вы возражаете против того факта, что капитал контролирует печать? спросил крупный мужчина, уставившись на него своими очками.

“Да— и я возражаю против того, чтобы выполнять за них их умственную работу. Мне казалось, что корень всего бизнеса, который я видел вокруг себя, заключался в переутомлении и недоплате кучке дуболомов, которые подчинились этому ”.

“Ну вот, ” сказал здоровяк, - вам придется признать, что рабочему, безусловно, высоко платят — пяти- и шестичасовой рабочий день - это смешно. Вы не можете купить честный рабочий день у человека из профсоюзов”.

“ Вы сами во всем виноваты, - настаивал Эмори. - Вы, люди, никогда не идете на уступки, пока их не выжмут из вас.

- Какие люди? - спросил я.

“Ваш класс; класс, к которому я принадлежал до недавнего времени; те, кто благодаря наследству, трудолюбию, уму или нечестности стали классом богачей”.

- Неужели ты думаешь, что если бы у того дорожного мастера были деньги, он с большей готовностью отказался бы от них?

- Нет, но какое это имеет отношение к делу?

Пожилой мужчина задумался.

“Нет, я признаю, что это не так. Хотя звучит так, как будто так и было”.

“ На самом деле, ” продолжал Эмори, “ он был бы еще хуже. Низшие классы более узки, менее приятны и лично более эгоистичны — конечно, более глупы. Но все это не имеет никакого отношения к данному вопросу”.

“В чем именно заключается вопрос?”

Здесь Эмори пришлось сделать паузу, чтобы точно понять, в чем заключался вопрос.


ЭМОРИ ПРИДУМЫВАЕТ ФРАЗУ


“ Когда жизнь овладевает умным человеком с хорошим образованием, ” медленно начал Эмори, - то есть когда он женится, он в девяти случаях из десяти становится консерватором в том, что касается существующих социальных условий. Он может быть бескорыстным, добросердечным, даже справедливым по-своему, но его первая работа - обеспечивать и крепко держаться. Жена гонит его дальше, от десяти тысяч в год до двадцати тысяч в год, все дальше и дальше, на закрытой беговой дорожке без окон. С него хватит! Жизнь достала его! От него никакой помощи! Он духовно женатый человек”.

Эмори помолчал и решил, что это не такая уж плохая фраза.

“Некоторые люди, ” продолжал он, “ вырываются из тисков. Может быть, у их жен нет социальных амбиций; может быть, они прочитали одно-два предложения в ‘опасной книге’, которые им понравились; может быть, они начали с беговой дорожки, как и я, и были сбиты с толку. В любом случае, это конгрессмены, которых невозможно подкупить, президенты, которые не являются политиками, писатели, ораторы, ученые, государственные деятели, которые не являются просто популярными сумками для полудюжины женщин и детей ”.

- Он прирожденный радикал?

“Да”, - сказал Эмори. “Он может варьироваться от разочарованного критика, такого как старый Торнтон Хэнкок, вплоть до Троцкого. Теперь этот духовно неженатый мужчина не имеет прямой власти, ибо, к сожалению, духовно женатый мужчина, как побочный продукт своей погони за деньгами, заработал в большой газете, популярном журнале, влиятельном еженедельнике - так что миссис Газета, миссис Журнал, миссис Еженедельник могут иметь лимузин получше, чем у тех нефтяников через дорогу или у тех цементовиков за углом ”.

- Почему бы и нет?

“Это делает богатых людей хранителями интеллектуальной совести мира, и, конечно, человек, у которого есть деньги при одном наборе социальных институтов, вполне естественно, не может рисковать счастьем своей семьи, позволяя шумихе о другом появляться в его газете ”.

- Но, похоже, так оно и есть, - сказал здоровяк.

“ Где?— в дискредитированных СМИ. Дрянные еженедельники в дешевой бумаге.

“Хорошо, продолжайте”.

“Ну, мое первое замечание заключается в том, что благодаря сочетанию условий, в которых семья занимает первое место, возникают эти два типа мозгов. Один тип принимает человеческую природу такой, какой он ее находит, использует ее робость, слабость и силу в своих собственных целях. Противостоит мужчина, который, будучи духовно неженатым, постоянно ищет новые системы, которые будут контролировать человеческую природу или противодействовать ей. Его проблема сложнее. Сложна не жизнь, а борьба за то, чтобы направлять жизнь и контролировать ее. Это его борьба. Он — часть прогресса, а духовно женатый мужчина - нет”.

Здоровяк достал три большие сигары и протянул их на своей огромной ладони. Маленький человечек взял сигарету, Эмори покачал головой и потянулся за сигаретой.

“ Продолжайте, - сказал здоровяк. - Я давно хотел послушать кого-нибудь из вас, ребята.


ИДЕМ БЫСТРЕЕ


“ Современная жизнь, - снова начал Эмори, “ меняется уже не столетие за столетием, а год за годом, в десять раз быстрее, чем когда—либо прежде: население удваивается, цивилизации все теснее объединяются с другими цивилизациями, экономическая взаимозависимость, расовые вопросы, и — мы бездельничаем. Моя идея заключается в том, что мы должны ехать намного быстрее ”. Он слегка подчеркнул последние слова, и шофер бессознательно увеличил скорость автомобиля. Эмори и верзила рассмеялись; коротышка тоже рассмеялся после паузы.

“У каждого ребенка, ” сказал Эмори, “ должно быть равное начало. Если его отец смог наделить его хорошим телосложением, а мать - некоторым здравым смыслом в его раннем воспитании, это должно стать его наследием. Если отец не может дать ему хорошее телосложение, если мать провела в погоне за мужчинами годы, в течение которых она должна была готовиться к воспитанию своих детей, тем хуже для ребенка. Его не следует искусственно подпитывать деньгами, отправлять в эти ужасные учебные заведения, тащить за собой в колледж… У каждого мальчика должен быть равный старт ”.

“Хорошо”, - сказал крупный мужчина, его очки не выражали ни одобрения, ни возражения.

“Затем я бы провел справедливый судебный процесс по поводу государственной собственности на все отрасли промышленности”.

- Было доказано, что это провал.

“Нет — это просто провалилось. Если бы у нас была государственная собственность, у нас были бы лучшие аналитические бизнес-умы в правительстве, работающие не только на себя. У нас были бы Маккейсы вместо Берлесонов; у нас были бы Морганы в Министерстве финансов; у нас были бы Хиллы, управляющие торговлей между штатами. У нас были бы лучшие юристы в Сенате”.

“ Они не стали бы отдавать все свои силы даром. МаКаду...

“Нет”, - сказал Эмори, качая головой. “Деньги - не единственный стимул, который выявляет лучшее, что есть в человеке, даже в Америке”.

- Некоторое время назад ты сказал, что это так.

“ Так и есть, прямо сейчас. Но если бы было запрещено иметь больше определенной суммы, все лучшие люди устремились бы за единственной наградой, которая привлекает человечество, — честью ”.

Здоровяк издал звук, очень похожий на "бу".

- Это самая глупая вещь, которую ты когда-либо говорил.

“Нет, это не глупо. Это вполне правдоподобно. Если бы вы поступили в колледж, вас бы поразил тот факт, что мужчины там готовы работать вдвое усерднее ради любой из сотен мелких наград, чем те другие мужчины, которые зарабатывали себе на жизнь.

— Дети - детская забава! - фыркнул его противник.

“ Ни за что на свете — если только мы все не дети. Вы когда-нибудь видели взрослого мужчину, который пытается вступить в тайное общество — или растущую семью, чье имя звучит в каком-нибудь клубе? Они подпрыгнут, когда услышат это слово. Идея о том, что для того, чтобы заставить человека работать, нужно держать золото перед его глазами, является развитием, а не аксиомой. Мы делали это так долго, что забыли, что есть какой-то другой способ. Мы создали мир, где это необходимо. Позвольте мне сказать вам, ” Эмори стал настойчивее, - если бы десять человек были застрахованы либо от богатства, либо от голодной смерти и предложили зеленую ленту за пятичасовую работу в день, а голубую ленту за десятичасовую работу в день, девять из десяти из них попытались бы получить голубую ленту. Этому соревновательному инстинкту нужен только значок. Если размер их дома является значком, они будут потеть изо всех сил ради этого. Если это всего лишь голубая ленточка, я почти уверен, что они будут работать так же усердно. Так было и в другие эпохи”.

- Я с тобой не согласен.

“ Я знаю это, - сказал Эмори, печально кивая. “ Впрочем, это уже не имеет значения. Я думаю, что эти люди довольно скоро придут и возьмут то, что они хотят ”.

Маленький человечек издал свирепое шипение.

“Пулеметы!”

- Ах, но ты научил их пользоваться ими.

Здоровяк покачал головой.

“В этой стране достаточно владельцев собственности, чтобы не допускать подобных вещей”.

Эмори пожалел, что не знает статистику владельцев недвижимости и лиц, не являющихся владельцами; он решил сменить тему.

Но здоровяк был возбужден.

“Когда вы говорите о ”лишении чего-либо", вы вступаете на опасную почву".

“Как они могут получить это, не принимая? Годами людей загоняли в тупик обещаниями. Социализм, возможно, и не является прогрессом, но угроза красного флага, безусловно, является вдохновляющей силой всех реформ. Вы должны быть сенсационными, чтобы привлечь внимание ”.

- Полагаю, Россия для вас пример благотворного насилия?

“ Вполне возможно, ” признал Эмори. “Конечно, это перехлестывает через край, как и Французская революция, но я не сомневаюсь, что это действительно великий эксперимент, и он того стоит”.

- Вы не верите в умеренность?

“Вы не хотите слушать умеренных, и уже почти слишком поздно. Правда в том, что общественность совершила одну из тех поразительных вещей, которые они совершают примерно раз в сто лет. Они ухватились за идею ”.

- В чем дело? - спросил я.

“Что, как бы ни различались мозги и способности мужчин, их желудки, по сути, одинаковы”.


МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕЧЕК ПОЛУЧАЕТ СВОЕ


— Если бы вы взяли все деньги мира, - глубокомысленно изрек маленький человечек, - и разделили их поровну...

- Да заткнись ты! - резко оборвал Эмори и, не обращая внимания на разъяренный взгляд маленького человечка, продолжил свой спор.

— Человеческий желудок... - начал он, но великан довольно нетерпеливо перебил его.

“Я позволяю тебе говорить, ты знаешь, - сказал он, - но, пожалуйста, избегай желудков. Я весь день себя чувствую. В любом случае, я не согласен с половиной того, что вы сказали. Государственная собственность - основа всего вашего аргумента, и это неизменно улей коррупции. Мужчины не будут работать за голубые ленточки, это все чушь собачья”.

Когда он замолчал, маленький человечек заговорил, решительно кивнув, словно решив на этот раз сказать свое слово.

“Есть определенные вещи, присущие человеческой природе, - заявил он с видом совы, - которые всегда были и всегда будут, и которые невозможно изменить”.

Эмори беспомощно переводил взгляд с маленького человека на крупного.

“Послушайте это! Вот что обескураживает меня в прогрессе. Послушайте это! Я могу навскидку назвать более ста природных явлений, которые были изменены по воле человека, — сто инстинктов в человеке, которые были уничтожены или теперь находятся под контролем цивилизации. То, что только что сказал этот человек, на протяжении тысячелетий было последним прибежищем ассоциированных бараноголовых мира. Это сводит на нет усилия каждого ученого, государственного деятеля, моралиста, реформатора, врача и философа, которые когда-либо отдавали свою жизнь служению человечеству. Это явный импичмент всему, что есть ценного в человеческой природе. Каждый человек старше двадцати пяти лет, который хладнокровно делает это заявление, должен быть лишен избирательного права”.

Маленький человечек откинулся на спинку сиденья, его лицо побагровело от ярости. Эмори продолжил, обращаясь к большому мужчине.

“Эти полуобразованные, черствые люди, такие как ваш друг, которые думают, что они думают, что при каждом возникающем вопросе вы обнаружите его типаж в обычной жуткой неразберихе. В одну минуту это "жестокость и бесчеловечность этих пруссаков", а в следующую — "мы должны истребить весь немецкий народ’. Они всегда верят, что "сейчас дела идут плохо", но у них "нет никакой веры в этих идеалистов’. Только что они называли Уилсона "просто мечтателем, а не практиком", а год спустя они ругают его за то, что он воплотил свои мечты в реальность. У них нет четких логических представлений ни по одному вопросу, кроме твердого, флегматичного неприятия любых изменений. Они не думают, что необразованным людям нужно высоко платить, но они не понимают, что если они не будут платить необразованным людям, их дети тоже останутся необразованными, и мы ходим по кругу. Это — великий средний класс!”

Крупный мужчина с широкой ухмылкой на лице наклонился и улыбнулся коротышке.

- У тебя довольно тяжелая болезнь, Гарвин; как ты себя чувствуешь?

Маленький человечек попытался улыбнуться и вести себя так, словно все это было настолько нелепо, что не заслуживало внимания. Но Эмори еще не закончил.

“Теория о том, что люди способны управлять сами собой, основана на этом человеке. Если его можно научить мыслить ясно, сжато и логично, освободив от привычки искать прибежища в банальностях, предрассудках и сентиментализме, тогда я воинствующий социалист. Если он не может, то я не думаю, что имеет большое значение, что происходит с человеком или его системами, сейчас или в будущем ”.

“Мне одновременно интересно и забавно”, - сказал крупный мужчина. “Вы очень молоды”.

Что может означать только то, что современный опыт не развратил меня и не сделал робким. Я обладаю самым ценным опытом, опытом расы, потому что, несмотря на то, что я поступил в колледж, мне удалось получить хорошее образование ”.

- Ты бойко разговариваешь.

“ Не все это чушь! ” страстно воскликнул Эмори. “ Впервые в жизни я выступаю с аргументацией в пользу социализма. Это единственная панацея, которую я знаю. Я беспокойный. Все мое поколение беспокойное. Меня тошнит от системы, при которой самый богатый мужчина получает самую красивую девушку, если он ее хочет, при которой художник без дохода вынужден продавать свои таланты производителю пуговиц. Даже если бы у меня не было талантов, я бы не удовлетворился десятью годами работы, обреченный либо на безбрачие, либо на тайные поблажки, чтобы подарить чьему-то сыну автомобиль ”.

— Но, если вы не уверены...

“Это не имеет значения”, - воскликнул Эмори. “Мое положение не могло быть хуже. Социальная революция могла бы вознести меня на вершину. Конечно, я эгоист. Мне кажется, я был рыбой, выброшенной из воды, в слишком многих изношенных системах. Я был, вероятно, одним из двух десятков парней в моем классе в колледже, получивших приличное образование; тем не менее, они позволили бы любому хорошо обученному плоскоголовому играть в футбол, а я не имел права, потому что какие-то глупые старики думали, что мы все должны извлекать выгоду из конических сечений. Я ненавидел армию. Я ненавидел бизнес. Я люблю перемены и убил свою совесть...”

- Значит, ты будешь продолжать кричать, что мы должны ехать быстрее.

“Это, по крайней мере, правда”, - настаивал Эмори. “Реформа не сможет соответствовать потребностям цивилизации, если ее не проводить. Политика невмешательства - это все равно что баловать ребенка, говоря, что в конце концов у него все получится. Он так и сделает, если его заставят ”.

- Но ты же не веришь во всю эту социалистическую болтовню, которую несешь.

“Я не знаю. Пока я не поговорил с тобой, я не думал серьезно об этом. Я не был уверен и в половине того, что сказал.

“ Вы меня озадачиваете, ” сказал здоровяк, “ но вы все похожи. Говорят, Бернард Шоу, несмотря на свои доктрины, самый требовательный из всех драматургов в отношении гонораров. До последнего фартинга”.

“Что ж, ” сказал Эмори, - я просто заявляю, что являюсь продуктом разностороннего ума беспокойного поколения — и у меня есть все основания посвятить свой ум и перо радикалам. Даже если бы в глубине души я думал, что все мы - слепые атомы в мире, ограниченном, как взмах маятника, я и мне подобные боролись бы против традиций; попытались бы, по крайней мере, заменить старые поговорки новыми. В разное время я думал, что был прав в отношении жизни, но верить трудно. Я знаю одно. Если жизнь не сводится к поиску грааля, это может быть чертовски забавной игрой.

С минуту оба молчали, а потом здоровяк спросил:

“Каким был ваш университет?”

“Принстон”.

Крупный мужчина внезапно заинтересовался; выражение его очков слегка изменилось.

- Я отправил своего сына в Принстон.

- А ты? - спросил я.

“ Возможно, вы знали его. Его звали Джесси Ферренби. Он был убит в прошлом году во Франции.

“ Я знал его очень хорошо. На самом деле, он был одним из моих самых близких друзей.

“ Он был—довольно хорошим мальчиком. Мы были очень близки.

Эмори начал замечать сходство между отцом и погибшим сыном и сказал себе, что у них с самого начала было ощущение чего-то знакомого. Джесси Ферренби, человек, который в колледже получил корону, к которой стремился. Все это было так далеко. Какими маленькими мальчиками они были, работая на "блю риббон"...

Машина притормозила у въезда в огромное поместье, окруженное огромной живой изгородью и высоким железным забором.

- Ты не зайдешь пообедать? - спросила я.

Эмори покачал головой.

- Спасибо, мистер Ферренби, но мне пора идти.

Здоровяк протянул руку. Эмори понял, что тот факт, что он знал Джесси больше, чем что-либо другое, перевешивает любую немилость, которую он вызвал своим мнением. Что за призраки были люди, с которыми приходилось работать! Даже маленький человечек настоял на рукопожатии.

“ До свидания! ” крикнул мистер Ферренби, когда машина завернула за угол и тронулась по подъездной аллее. - Удачи вам и неудачи вашим теориям.

- И вам того же, сэр! - воскликнул Эмори, улыбаясь и махая рукой.


“ИЗ ОГНЯ Да В ПОЛЫМЯ, ИЗ КОМНАТУШКИ”


В восьми часах езды от Принстона Эмори присел на обочине дороги на Джерси и посмотрел на промерзшую местность. Природа как довольно грубое явление, состоящее в основном из цветов, которые при ближайшем рассмотрении казались побитыми молью, и муравьев, бесконечно ползающих по травинкам, всегда разочаровывала; природа, представленная небом, водами и далекими горизонтами, была более приятной. Мороз и обещание зимы взволновали его сейчас, заставили вспомнить о жестоком сражении между Сент-Реджисом и Гротоном, давным—давно, семь лет назад, и об осеннем дне во Франции двенадцать месяцев назад, когда он лежал в высокой траве, а его взвод сомкнулся вокруг него, ожидая возможности похлопать по плечу стрелка "Льюиса". Он рассматривал эти две картины вместе с примерно таким же примитивным восторгом — две игры, в которые он играл, отличающиеся остротой, связанные таким образом, что отличали их от Розалинды или темы лабиринтов, которые, в конце концов, были делом всей жизни.

“Я эгоист”, - подумал он.

“Это качество не изменится, когда я "увижу человеческие страдания", или "потеряю своих родителей", или "помогу другим".

“Этот эгоизм присущ не только мне. Это самая живая часть.

“Именно каким-то образом преодолевая этот эгоизм, а не избегая его, я могу привнести уравновешенность в свою жизнь.

“Нет такой добродетели бескорыстия, которой я не мог бы воспользоваться. Я могу приносить жертвы, быть милосердным, помогать другу, терпеть ради друга, отдать свою жизнь за друга — и все потому, что все это может быть наилучшим возможным выражением меня самого; и все же во мне нет ни капли молока человеческой доброты ”.

Проблема зла превратилась для Эмори в проблему секса. Он начал отождествлять зло с сильным фаллическим культом в Бруке и ранних Уэллсах. Неразрывно связанной со злом была красота — красота, все еще постоянно нарастающая; нежная в голосе Элеоноры, в старой ночной песне, буйно несущейся по жизни, как наложенные друг на друга водопады, наполовину ритм, наполовину темнота. Эмори знал, что каждый раз, когда он с вожделением тянулся к нему, оно смотрело на него гротескным ликом зла. Красота великого искусства, красота всех радостей, прежде всего красота женщин.

В конце концов, это вызывало слишком много ассоциаций со вседозволенностью и потворством своим желаниям. Слабые вещи часто были прекрасны, слабые вещи никогда не были хорошими. И в этом его новом одиночестве, которое было выбрано для того величия, которого он мог достичь, красота должна быть относительной, иначе, будучи сама по себе гармонией, она внесла бы лишь диссонанс.

В некотором смысле это постепенное отречение от красоты было вторым шагом после того, как его иллюзии были полностью разрушены. Он чувствовал, что оставляет позади свой шанс стать артистом определенного типа. Казалось, гораздо важнее быть человеком определенного типа.

Внезапно его мысли свернули за угол, и он поймал себя на том, что думает о католической церкви. В нем была сильна идея о том, что тем, кому ортодоксальная религия была необходима, присущ определенный внутренний недостаток, а религия для Эмори означала Римскую церковь. Вполне возможно, что это был пустой ритуал, но, по-видимому, это был единственный ассимилятивный, традиционный оплот против разложения морали. До тех пор, пока огромные толпы не будут воспитаны в нравственном смысле, кто-то должен будет кричать: “Ты не должен!” И все же какое-либо принятие было, в настоящее время, невозможно. Он хотел времени и отсутствия скрытого давления. Он хотел оставить елку без украшений, полностью осознать направление и импульс этого нового старта.


День прошел путь от очищающего блага в три часа до золотистой красоты в четыре. Потом он шел сквозь тупую боль заходящего солнца, когда даже облака казались кровоточащими, и в сумерках пришел на кладбище. Там был сумеречный, мечтательный запах цветов, призрачный отблеск молодой луны в небе и повсюду тени. Повинуясь импульсу, он подумал о том, чтобы попытаться открыть дверь ржавого железного склепа, встроенного в склон холма; склепа, чисто вымытого и покрытого позднецветущими, плаксивыми водянисто-голубыми цветами, которые, возможно, выросли из мертвых глаз, липкими на ощупь и с тошнотворным запахом.

Эмори хотел почувствовать себя “Уильямом Дейфилдом, 1864 год”.

Он удивлялся, что могилы когда-либо заставляли людей считать жизнь напрасной. Почему-то он не мог найти ничего безнадежного в том, что жил. Все эти сломанные колонны, сложенные руки, голуби и ангелы означали романтические истории. Он воображал, что через сто лет ему хотелось бы, чтобы молодые люди гадали о том, карие у него глаза или голубые, и он страстно надеялся, что его могила будет выглядеть так, как много-много лет назад. Казалось странным, что из ряда солдат Союза двое или трое заставили его подумать об умерших возлюбленных, хотя они были точно такими же, как все остальные, вплоть до желтоватого мха.

Далеко за полночь стали видны башни и шпили Принстона, кое-где горел поздний свет — и внезапно из прозрачной темноты донесся звон колоколов. Как бесконечный сон, это продолжалось; дух прошлого витал над новым поколением, избранной молодежью из запутанного, раскованного мира, все еще романтически питавшегося ошибками и полузабытыми мечтами умерших государственных деятелей и поэтов. Это было новое поколение, выкрикивающее старые кличи, изучающее старые вероучения в грезах долгих дней и ночей; обреченное, наконец, выйти в эту грязно-серую суматоху, чтобы последовать за любовью и гордостью; новое поколение, более, чем предыдущее, посвященное страху бедности и поклонению успеху; выросшее, чтобы обнаружить, что все Боги мертвы, все войны закончились, вся вера в человека поколеблена ....

Эмори, жалея их, все еще не жалел себя — искусство, политику, религию, какой бы ни была его среда, он знал, что теперь он в безопасности, свободен от всякой истерии — он мог принимать то, что было приемлемо, бродить, расти, бунтовать, крепко спать много ночей ....

Он знал, что в его сердце не было Бога; его идеи все еще буйствовали; всегда была боль воспоминаний; сожаление об утраченной молодости — и все же воды разочарования оставили осадок в его душе, ответственность и любовь к жизни, слабое шевеление старых амбиций и нереализованных мечтаний. Но— О, Розалинда! Розалинда!...

“В лучшем случае это плохая замена”, - печально сказал он.

И он не мог сказать, почему борьба стоила того, почему он решил максимально использовать себя и свое наследие личностей, которых он миновал....

Он простер руки к прозрачному, сияющему небу.

“Я знаю себя, - воскликнул он, - но это все”.

OceanofPDF.com

"Прекрасная и проклятая" (1922)

Содержание


Книга Первая

Глава I: Энтони Пэтч

Глава II: Портрет Сирены

Глава III: Знаток поцелуев

Книга Вторая

Глава I: Лучезарный час

Глава II: Симпозиум

Глава III: Сломанная лютня

Книга Третья

Глава I: Вопрос цивилизации

Глава II: Вопрос эстетики

Глава III: Неважно!

Книга Первая

Глава I: Энтони Пэтч

В 1913 году, когда Энтони Пэтчу было двадцать пять, прошло уже два года с тех пор, как ирония, Святой Дух наших дней, снизошел на него, по крайней мере теоретически. Ирония была последней полировкой обуви, завершающим штрихом щетки для одежды, своего рода интеллектуальным “Ну вот!” — и все же на пороге этой истории он пока не продвинулся дальше стадии осознания. Когда вы впервые видите его, он часто задается вопросом, не лишен ли он чести и слегка неумен, не стыдливая ли и непристойная худоба блестит на поверхности мира, как масло на чистом пруду, и эти случаи, конечно, варьируются от тех, в которых он считает себя скорее исключительным молодым человеком, совершенно искушенным, хорошо приспособленным к своему окружению и несколько более значительным, чем кто-либо другой, кого он знает.

Это было его здоровое состояние, и оно делало его жизнерадостным, приятным и очень привлекательным для интеллигентных мужчин и для всех женщин. В этом состоянии он думал, что однажды совершит какое-нибудь тихое, незаметное дело, которое избранные сочтут достойным, и, уйдя дальше, присоединится к более тусклым звездам на туманном, неопределенном небе на полпути между смертью и бессмертием. Пока не придет время для этого усилия, он будет Энтони Пэтчем — не портретом мужчины, а ярко выраженной и динамичной личностью, самоуверенной, презрительной, действующей изнутри наружу — человеком, который осознавал, что чести быть не может, и все же обладал честью, который знал софистику мужества и все же был храбрым.


ДОСТОЙНЫЙ ЧЕЛОВЕК И ЕГО ОДАРЕННЫЙ СЫН


Энтони черпал столько же осознания социальной защищенности из того, что был внуком Адама Дж. Пэтча, сколько он получил бы, прослеживая свою линию от моря до крестоносцев. Это неизбежно; несмотря на обратное, виргинцы и бостонцы, аристократия, основанная исключительно на деньгах, постулирует богатство в частности.

Теперь Адам Дж. Пэтч, более известный как “Кросс Пэтч”, покинул ферму своего отца в Тэрритауне в начале шестьдесят первого года, чтобы вступить в нью-йоркский кавалерийский полк. Он вернулся домой с войны майором, попал на Уолл-стрит и среди суеты, дыма, аплодисментов и недоброжелательства собрал для себя около семидесяти пяти миллионов долларов.

Это занимало его всю энергию до тех пор, пока ему не исполнилось пятьдесят семь лет. Именно тогда, после тяжелого приступа склероза, он решил посвятить остаток своей жизни нравственному возрождению мира. Он стал реформатором среди реформаторов. Подражая великолепным усилиям Энтони Комстока, в честь которого был назван его внук, он наносил разнообразные апперкоты и удары по корпусу в области алкоголя, литературы, порока, искусства, патентованных лекарств и воскресных театров. Его разум, находясь под влиянием той коварной плесени, которая в конце концов образуется на всех, кроме немногих, яростно поддавался любому возмущению эпохи. Сидя в кресле в кабинете своего поместья в Тэрритауне, он руководил кампанией против огромного гипотетического врага - неправедности, которая длилась пятнадцать лет, в течение которых он проявил себя бешеным мономаньяком, безусловной занудой и невыносимым занудой. Год, в котором начинается эта история, утомил его; его кампания стала бессистемной; 1861 год медленно приближался к 1895-му; его мысли были сосредоточены на Гражданской войне, отчасти на его погибших жене и сыне, почти в бесконечно малой степени на его внуке Энтони.

В начале своей карьеры Адам Пэтч женился на анемичной тридцатилетней леди Алисии Уизерс, которая принесла ему сто тысяч долларов и безупречный вход в банковские круги Нью-Йорка. Немедленно и довольно опрометчиво она родила ему сына и, словно полностью лишенная жизненных сил великолепием этого представления, с тех пор растворилась в сумрачных пространствах детской. Мальчик, Адам Улисс Пэтч, стал заядлым завсегдатаем клубов, ценителем хорошего тона и водителем тандемов — в поразительном возрасте двадцати шести лет он начал свои мемуары под названием “Нью-Йоркское общество, каким я его видел”. По слухам, на эту работу охотно предлагали цену издатели, но, поскольку после его смерти она оказалась чрезмерно многословной и невыносимо скучной, она так и не получила даже частного издания.

Этот Честерфилд с Пятой авеню женился в двадцать два года. Его женой была Генриетта Лебрюн, контральто бостонского “Светского общества”, и единственного ребенка от этого союза по просьбе его деда окрестили Энтони Комсток Пэтч. Когда он поступил в Гарвард, Комсток исчез из его имени, погрузившись в ад забвения, и с тех пор о нем никто никогда не слышал.

Уюного Энтони была одна фотография, на которой его отец и мать были вместе — в детстве она так часто попадалась ему на глаза, что приобрела безличность мебели, но каждый, кто входил в его спальню, рассматривал ее с интересом. На нем был изображен денди девяностых, худощавый и красивый, стоящий рядом с высокой темноволосой леди в муфте и с намеком на суету. Между ними был маленький мальчик с длинными каштановыми кудрями, одетый в бархатный костюм от лорда Фаунтлероя. Это был пятилетний Энтони, в год смерти его матери.

Его воспоминания о контральто Бостонского общества были туманными и музыкальными. Она была леди, которая пела, пела, пела в музыкальной комнате их дома на Вашингтон—сквер — иногда в окружении гостей, собравшихся вокруг нее, мужчины, скрестив руки на груди, затаив дыхание балансировали на краешках диванов, женщины, сложив руки на коленях, иногда шептались с мужчинами и всегда очень оживленно хлопали в ладоши и издавали воркующие возгласы после каждой песни - и часто она пела для Энтони в одиночестве, на итальянском или французском, или на странном и ужасном диалекте, который, как ей казалось, был речью негров-южан.

Его воспоминания о доблестном Улиссе, первом человеке в Америке, закатившем лацканы своего пиджака, были гораздо более яркими. После того как Генриетта Лебрюн Пэтч “присоединилась к другому хору”, как время от времени хрипло замечал ее вдовец, отец и сын жили у дедушки в Тэрритауне, и Улисс ежедневно приходил в детскую Энтони и иногда по часу произносил приятные, густо пахнущие слова. Он постоянно обещал Энтони поездки на охоту, рыбалку и экскурсии в Атлантик-Сити, “о, теперь уже скоро”, но ни одно из них так и не осуществилось. Одно путешествие они все-таки предприняли; когда Энтони было одиннадцать, они поехали за границу, в Англию и Швейцарию, и там, в лучшем отеле Люцерна, его отец умер, обливаясь потом, кряхтя и громко плача, когда ему не хватало воздуха. В панике отчаяния и ужаса Энтони был привезен обратно в Америку, преданный смутной меланхолии, которая должна была сопровождать его всю оставшуюся жизнь.


ПРОШЛОЕ И ЛИЧНОСТЬ ГЕРОЯ


В одиннадцать лет он испытал ужас перед смертью. За шесть полных впечатлений лет умерли его родители, а бабушка почти незаметно угасла, пока, впервые после замужества, на один день ее личность не приобрела неоспоримое превосходство над ее собственной гостиной. Так что для Энтони жизнь была борьбой со смертью, которая поджидала на каждом углу. В качестве уступки своему ипохондрическому воображению он завел привычку читать в постели — это успокаивало его. Он читал до тех пор, пока не уставал, и часто засыпал при еще включенном свете.

Его любимым развлечением, пока ему не исполнилось четырнадцать, была коллекция марок; огромная, настолько исчерпывающая, насколько это вообще возможно для мальчика, — его дедушка безрассудно считал, что она учит его географии. Так что Энтони поддерживал переписку с полудюжиной компаний, выпускающих марки и монеты, и редко случалось, чтобы почта не приносила ему новые сборники марок или пачки сверкающих одобрительных листов — было какое-то таинственное очарование в бесконечном переносе своих приобретений из одной книги в другую. Его марки были его величайшим счастьем, и он нетерпеливо хмурился на любого, кто мешал ему играть с ними; они съедали его ежемесячное пособие, и он лежал по ночам без сна, неустанно размышляя об их разнообразии и многоцветном великолепии.

В шестнадцать лет он жил почти полностью в себе, неразговорчивый мальчик, совершенно неамериканский, и его вежливо сбивали с толку сверстники. Два предыдущих года он провел в Европе с частным преподавателем, который убедил его, что Гарвард - это то, что нужно; это “откроет двери”, это будет потрясающим тонизирующим средством, это даст ему бесчисленное количество самоотверженных и преданных друзей. Итак, он поступил в Гарвард — ничего другого логичного с ним нельзя было сделать.

Не обращая внимания на социальную систему, он некоторое время жил один, без приглашения, в комнате на высоком этаже в Бек—холле - стройный смуглый мальчик среднего роста с застенчивым чувственным ртом. Его содержание было более чем щедрым. Он заложил основы библиотеки, купив у бродячего библиофила первые издания Суинберна, Мередит и Харди, а также пожелтевшее неразборчивое письмо с автографом Китса, обнаружив позже, что за него переплатили. Он стал изысканным денди, собрал довольно жалкую коллекцию шелковых пижам, парчовых халатов и галстуков, слишком ярких, чтобы их носить; в этом тайном наряде он расхаживал перед зеркалом в своей комнате или лежал, растянувшись в атласе на подоконнике, глядя вниз на двор и смутно осознавая этот шум, затаенный и непосредственный, в котором, казалось, ему никогда не суждено участвовать.

Как ни странно, в выпускном классе он обнаружил, что получил место в своем классе. Он узнал, что на него смотрели как на довольно романтическую фигуру, ученого, отшельника, образец эрудиции. Это забавляло его, но втайне доставляло удовольствие — он начал выходить из дома, сначала понемногу, а потом все чаще. Он приготовил пудинг. Он выпил — спокойно и в соответствии с надлежащей традицией. О нем говорили, что, не поступи он в колледж таким молодым, он мог бы “преуспеть чрезвычайно хорошо”. В 1909 году, когда он окончил университет, ему было всего двадцать лет.

Затем снова за границу — на этот раз в Рим, где он поочередно увлекался архитектурой и живописью, взялся за скрипку и написал несколько жутковатых итальянских сонетов, предположительно "размышления монаха XIII века о радостях созерцательной жизни". Среди его близких друзей по Гарварду стало известно, что он был в Риме, и те из них, кто в тот год был за границей, разыскали его и открыли вместе с ним во время многочисленных экскурсий при лунном свете многое в городе, который был старше эпохи Возрождения или даже республики. Мори Ноубл из Филадельфии, например, пробыл там два месяца, и вместе они осознали особое очарование латиноамериканских женщин и испытали восхитительное ощущение того, что они очень молоды и свободны в цивилизации, которая была очень старой и свободной. Немало знакомых его деда навестили его, и при желании он мог бы стать персоной грата в дипломатических кругах — действительно, он обнаружил, что его склонности все больше и больше склонялись к общительности, но эта долгая юношеская отчужденность и вытекающая из нее застенчивость все еще диктовали его поведение.

Он вернулся в Америку в 1912 году из-за одной из внезапных болезней своего дедушки и после чрезвычайно утомительного разговора с постоянно выздоравливающим стариком решил отложить до смерти дедушки мысль о постоянном проживании за границей. После длительных поисков он снял квартиру на Пятьдесят второй улице и, судя по всему, остепенился.

В 1913 году адаптация Энтони Пэтча ко вселенной находилась в процессе завершения. Физически он улучшился со времен учебы на первом курсе — он все еще был слишком худым, но его плечи расширились, а смуглое лицо утратило испуганное выражение первокурсника. Втайне он был аккуратен, а лично безупречен — его друзья заявляли, что никогда не видели его волосы взъерошенными. У него был слишком острый нос; рот был одним из тех неудачных отражений настроения, которые в минуты несчастья заметно опускались, но его голубые глаза были очаровательны, будь то живые, умные или полузакрытые с выражением меланхолического юмора.

Один из тех мужчин, лишенный симметрии черт, необходимой для арийского идеала, он все же кое—где считался красивым - более того, он был очень опрятен внешне и в действительности, с той особой чистотой, позаимствованной у красоты.


БЕЗУПРЕЧНАЯ КВАРТИРА


Пятая и Шестая авеню, как показалось Энтони, были опорами гигантской лестницы, протянувшейся от Вашингтон-сквер до Центрального парка. Поездка в центр города на крыше автобуса по направлению к Пятьдесят второй улице неизменно вызывала у него ощущение, что он поднимается, держась за руки, по ряду ненадежных перекладин, и когда автобус, подпрыгнув, остановился на его собственной перекладине, он испытал нечто похожее на облегчение, спускаясь по неуклюжим металлическим ступенькам на тротуар.

После этого ему оставалось пройти всего полквартала по Пятьдесят второй улице, миновать массивные дома из коричневого камня — и в один миг он оказался под высокими потолками своей огромной гостиной. Это было вполне удовлетворительно. В конце концов, здесь начиналась жизнь. Здесь он спал, завтракал, читал и развлекался.

Сам дом был построен из темного материала в конце девяностых; в ответ на постоянно растущую потребность в небольших квартирах каждый этаж был тщательно реконструирован и сдавался в аренду индивидуально. Из четырех квартир квартира Энтони на втором этаже была самой желанной.

В гостиной были прекрасные высокие потолки и три больших окна, которые приятно выходили на Пятьдесят вторую улицу. В своем убранстве он с большим запасом избежал принадлежности к какому-либо определенному периоду; он избежал чопорности, духоты, неприкрытости и декаданса. В нем не пахло ни дымом, ни ладаном - он был высоким и слегка голубоватым. В глубоком салоне, обитом мягчайшей коричневой кожей, витала дремота, подобная дымке. Там была высокая ширма из китайского лака, в основном изображавшая черно-золотых рыбаков и охотников в геометрической форме; это образовывало угловую нишу для объемного кресла, защищенную торшером оранжевого цвета. Глубоко в камине до черноты сгорел разделенный на четвертинки щит.

Пройдя через столовую, которая, поскольку Энтони завтракал только дома, представляла собой просто великолепную возможность, и пройдя по сравнительно длинному коридору, попадаешь в сердце квартиры - спальню и ванную Энтони.

Обе комнаты были огромными. Под потолками первой даже огромная кровать с балдахином казалась средних размеров. На полу лежал экзотический ковер из малинового бархата, который был мягким, как шерсть, для его босых ног. Его ванная комната, в отличие от довольно зловещего вида спальни, была веселой, светлой, чрезвычайно пригодной для жилья и даже слегка шутливой. На стенах в рамках висели фотографии четырех знаменитых актрис того времени: Джулии Сандерсон в роли “Девушки-солнца", Ины Клэр в роли “Девушки-квакерши”, Билли Берк в роли “Девушки-разума” и Хейзел Доун в роли “Розовой леди". Между Билли Берк и Хейзел Доун висела гравюра, изображающая огромную полосу снега, покрытую холодным и грозным солнцем — это, по словам Энтони, символизировало холодный душ.

Ванна, оснащенная оригинальным держателем для книг, была низкой и большой. Рядом с ней висел стенной шкаф, набитый бельем, которого хватило бы на троих мужчин, и целым поколением галстуков. Не было ни скудного прославленного полотенца, ни ковра — вместо него был роскошный ковер, подобный тому, что был в его спальне, чудо мягкости, которое, казалось, почти массировало мокрую ногу, выходящую из ванны ....

В общем, комната, в которой можно было поколдовать — было легко заметить, что Энтони одевался там, укладывал свои безукоризненные волосы, фактически делал там все, кроме сна и еды. Эта ванная была его гордостью. Он чувствовал, что, если бы у него была любимая, он повесил бы ее фотографию прямо напротив ванны, чтобы, погрузившись в успокаивающие струи горячей воды, он мог лежать, смотреть на нее снизу вверх и тепло и чувственно размышлять о ее красоте.


И НЕ ВРАЩАЕТСЯ


За чистотой в квартире следил слуга-англичанин с удивительно, почти театрально уместной фамилией Баундс, чью аккуратность портил только тот факт, что на нем был мягкий воротничок. Если бы он полностью принадлежал Энтони, этот недостаток был бы быстро устранен, но он также принадлежал двум другим джентльменам по соседству. С восьми до одиннадцати утра он полностью принадлежал Энтони. Он принес почту и приготовил завтрак. В половине десятого он потянул Энтони за край одеяла и произнес несколько кратких слов - Энтони никогда толком не помнил, что это были за слова, и скорее подозревал, что они были неодобрительными; затем он подал завтрак на карточный столик в гостиной, застелил постель и, с некоторой враждебностью спросив, не нужно ли чего—нибудь еще, удалился.

По утрам, по крайней мере раз в неделю, Энтони ходил к своему брокеру. Его доход составлял чуть меньше семи тысяч в год - проценты с денег, унаследованных от матери. Его дед, который никогда не позволял своему собственному сыну получать очень щедрое пособие, посчитал, что этой суммы вполне достаточно для нужд юного Энтони. Каждое Рождество он посылал ему облигацию на пятьсот долларов, которую Энтони обычно продавал, если это было возможно, поскольку он всегда был немного, не очень, стеснен в средствах.

Визиты к его брокеру варьировались от полусоциальных бесед до обсуждений безопасности восьмипроцентных инвестиций, и Энтони всегда получал от них удовольствие. Здание крупной трастовой компании, казалось, определенно связывало его с крупными предпринимателями, солидарность которых он уважал, и гарантировало ему, что финансовая иерархия должным образом сопровождает его. От этих торопливых людей он черпал то же чувство безопасности, которое испытывал при мысли о деньгах своего деда, — даже больше, поскольку последние смутно казались ссудой до востребования, предоставленной миром ради собственной моральной праведности Адама Пэтча, в то время как эти деньги в центре города, скорее, были схвачены и удержаны исключительно неукротимой силой и потрясающим усилием воли; кроме того, они казались более определенными и недвусмысленными — деньгами.

Несмотря на то, что Энтони наступал на пятки своему доходу, он считал его достаточным. В один прекрасный день, конечно, у него было бы много миллионов; а пока он обладал смыслом существования в теоретическом создании очерков о папах эпохи Возрождения. Это напоминает о разговоре с его дедом сразу после его возвращения из Рима.

Он надеялся застать дедушку мертвым, но, позвонив с пирса, узнал, что Адам Пэтч снова сравнительно здоров, — на следующий день он скрыл свое разочарование и уехал в Тэрритаун. В пяти милях от станции его такси въехало на тщательно ухоженную подъездную дорожку, которая вела в настоящий лабиринт стен и проволочных заграждений, охраняющих поместье, — это, по словам общественности, было связано с тем, что было определенно известно, что, если социалисты добьются своего, одним из первых людей, которых они убьют, будет олд Кросс Пэтч.

Энтони опаздывал, и почтенный филантроп ждал его в солнечной гостиной со стеклянными стенами, где во второй раз просматривал утренние газеты. Его секретарь Эдвард Шаттлворт, который до своего перерождения был игроком, содержателем салуна и вообще распутником, провел Энтони в комнату, демонстрируя своего искупителя и благодетеля так, словно тот демонстрировал сокровище огромной ценности.

Они серьезно пожали друг другу руки. “Я ужасно рад слышать, что тебе лучше”,

- СпросилЭнтони.

Патч-старший с таким видом, словно видел внука только на прошлой неделе, достал часы.

“ Поезд опаздывает? мягко спросил он.

Его раздражало ждать Энтони. Он пребывал в заблуждении не только о том, что в юности относился к своим практическим делам с предельной скрупулезностью, вплоть до точного выполнения каждого задания, но и о том, что это было прямой и главной причиной его успеха.

“В этом месяце я часто опаздывал”, — заметил он с оттенком кроткого обвинения в голосе, а затем после долгого вздоха: “Садись”.

Энтони разглядывал своего деда с тем молчаливым изумлением, которое всегда сопровождало это зрелище. В то, что этот немощный, неразумный старик обладал такой властью, что, напротив, люди в республике, души которых он не смог бы купить прямо или косвенно, едва ли населили бы Уайт-Плейнс, казалось столь же невозможным поверить, как и в то, что он когда-то был бело-розовым младенцем.

Его семьдесят пять лет действовали как волшебные кузнечные мехи — первая четверть века наполняла его жизнью, а последняя высосала ее всю обратно. Оно втянуло щеки, грудь, обхват рук и ног. Она тиранически потребовала у него зубы, один за другим, спрятала его маленькие глазки в темно-голубоватые мешочки, выщипала волосы, изменила его цвет с серого на белый в одних местах, с розового на желтый в других — бессердечно меняя его цвета, как ребенок, пытающийся нарисовать коробку с красками. Затем через его тело и душу это атаковало его мозг. Это вызвало у него ночной пот, слезы и необоснованные страхи. Это раскололо его полную нормальность на доверчивость и подозрительность. Из грубой материи его энтузиазма были вырезаны десятки кротких, но вздорных навязчивых идей; его энергия сократилась до дурного нрава избалованного ребенка, а его воля к власти была заменена глупым ребяческим желанием иметь на земле страну арф и песнопений.

После того, как были осторожно затронуты все удобства, Энтони почувствовал, что от него ждут, чтобы он изложил свои намерения, и одновременно блеск в глазах старика предостерег его от того, чтобы пока заикаться о своем желании жить за границей. Ему хотелось, чтобы у Шаттлуорта хватило такта покинуть комнату — он терпеть не мог Шаттлуорта, — но секретарь вежливо устроился в кресле-качалке и переводил взгляд своих выцветших глаз с одного на другого.

“Теперь, когда ты здесь, ты должен что-нибудь сделать”, - мягко сказал его дедушка, - “добиться чего-нибудь”.

Энтони ждал, что он скажет о том, чтобы “оставить что-то сделанным, когда ты уходишь”. Затем он внес предложение:

— Я подумал... мне показалось, что, возможно, я лучше всех умею писать...

Адам Пэтч поморщился, представив себе семейного поэта с длинными волосами и тремя любовницами.

—...история, - закончил Энтони.

“ История? История чего? Гражданской войны? Революции?

“Почему бы и нет, сэр. История средних веков”. Одновременно родилась идея написать историю пап эпохи Возрождения, написанную под каким-то новым углом зрения. И все же он был рад, что сказал “Средние века”.

“ Средневековье? Почему не в вашей стране? Вы что-нибудь знаете об этом?

— Ну, видите ли, я так много прожил за границей...

“Я не знаю, почему вы должны писать о средних веках. Мы привыкли называть их темными веками. Никто не знает, что произошло, и никого это не волнует, за исключением того, что теперь между ними все кончено. Несколько минут он продолжал говорить о бесполезности подобной информации, коснувшись, естественно, испанской инквизиции и “коррупции в монастырях”. Затем: “Как вы думаете, сможете ли вы выполнять какую—либо работу в Нью-Йорке - или вы действительно собираетесь работать вообще?” Последнее с мягким, почти неуловимым цинизмом.

- Ну, да, знаю, сэр.

- Когда ты закончишь?

“Ну, там, видите ли, будет общий план — и много предварительного чтения”.

- Мне казалось, ты и так уже сделал достаточно.

Разговор быстро подошел к довольно резкому завершению, когда Энтони встал, посмотрел на часы и заметил, что сегодня днем у него назначена встреча со своим брокером. Он намеревался погостить несколько дней у своего дедушки, но устал и был раздражен тяжелым переходом и совершенно не желал терпеть тонкое и ханжеское запугивание. Он сказал, что снова выйдет через несколько дней.

Тем не менее, именно благодаря этой встрече работа вошла в его жизнь как постоянная идея. За год, прошедший с тех пор, он составил несколько списков авторитетных источников, он даже экспериментировал с названиями глав и разделением своей работы на периоды, но ни одной строчки из написанного на самом деле не существовало в настоящее время или, казалось, могло когда-либо существовать. Он ничего не делал — и вопреки общепринятой логике переписчиков, ему удавалось развлечь себя более чем средним содержанием.


ДОБРЫЙ ДЕНЬ


Это было в октябре 1913 года, в середине недели приятных дней, когда солнце лениво прогуливалось по перекресткам, а атмосфера была такой вялой, что казалась отягощенной призрачными падающими листьями. Было приятно лениво посидеть у открытого окна, дочитывая главу “Эревона”. Было приятно зевнуть около пяти, бросить книгу на стол и, напевая, направиться по коридору в ванную.


“За ... вас ... прекрасную леди”,


он напевал, открывая кран.


“Я поднимаю ...свои... глаза;

Для … ты ... прекрасная ла-эй-ди

Мое... сердце ... плачет...”


Он повысил голос, чтобы перекричать шум воды, льющейся в ванну, и, глядя на фотографию Хейзел Доун на стене, прижал воображаемую скрипку к плечу и нежно провел по ней призрачным смычком. Сквозь сжатые губы он издавал жужжащий звук, который, как ему смутно представлялось, напоминал звуки скрипки. Через мгновение его руки прекратили свое движение и потянулись к рубашке, которую он начал расстегивать. Раздевшись и приняв атлетическую осанку, как человек в тигровой шкуре из рекламы, он с некоторым удовлетворением оглядел себя в зеркале, прервавшись, чтобы осторожно опустить ногу в ванну. Отрегулировав кран и несколько раз предварительно крякнув, он скользнул внутрь.

Привыкнув к температуре воды, он расслабился и погрузился в состояние дремотного удовлетворения. Приняв ванну, он неторопливо одевался и шел по Пятой авеню в отель "Ритц", где у него была назначена встреча за ужином с двумя своими самыми частыми спутниками, Диком Кэрэмел и Мори Ноублом. Потом они с Мори собирались в театр — Кэрэмел, вероятно, побежит домой и поработает над своей книгой, которая должна быть закончена довольно скоро.

Энтони был рад, что не собирается работать над своей книгой. Мысль о том, чтобы сесть и придумать не только слова, в которые можно было бы облечь мысли, но и мысли, достойные того, чтобы их облечь, — все это было абсурдно за пределами его желаний.

Выйдя из ванны, он начистил себя с дотошностью чистильщика сапог. Затем он побрел в спальню и, насвистывая при этом странную, неопределенную мелодию, прошелся туда-сюда, застегивая пуговицы, прилаживаясь и наслаждаясь теплом толстого ковра на ногах.

Он закурил сигарету, выбросил спичку в открытое окно, затем замер на месте, держа сигарету в двух дюймах от слегка приоткрытого рта. Его взгляд был прикован к яркому цветному пятну на крыше дома дальше по переулку.

Это была девушка в красном неглиже, наверняка шелковом, сушившая волосы под все еще жарким послеполуденным солнцем. Его свист затих в спертом воздухе комнаты; он осторожно подошел еще на шаг ближе к окну с внезапным впечатлением, что она прекрасна. Рядом с ней на каменном парапете лежала подушка того же цвета, что и ее одежда, и она опиралась на нее обеими руками, глядя вниз, на залитую солнцем площадку, откуда до Энтони доносились звуки играющих детей.

Он наблюдал за ней несколько минут. Что-то всколыхнулось в нем, что-то, не связанное с теплым запахом полудня или торжествующей яркостью красного. Он настойчиво чувствовал, что девушка красива, — и вдруг понял: это была ее дистанция, не редкая и драгоценная дистанция души, но все же дистанция, пусть и всего в земных ярдах. Осенний воздух стоял между ними, крышами и приглушенными голосами. И все же на какую-то не совсем объяснимую секунду, искаженную во времени, его эмоция была ближе к обожанию, чем в самом глубоком поцелуе, который он когда-либо испытывал.

Он закончил одеваться, нашел черный галстук-бабочку и аккуратно поправил его перед трехсторонним зеркалом в ванной. Затем, поддавшись импульсу, он быстро прошел в спальню и снова выглянул в окно. Женщина уже встала; она откинула волосы назад, и он мог видеть ее полностью. Она была толстой, полных тридцати пяти, совершенно непримечательной. Издав щелкающий звук губами, он вернулся в ванную и поправил прическу.


“За ... вас ... прекрасную леди”,


он легко запел,


— Я поднимаю ... свои... глаза...


Затем, нанеся последний успокаивающий мазок, оставивший на поверхности переливающийся глянец, он покинул ванную и квартиру и направился по Пятой авеню к отелю "Ритц-Карлтон".


ТРОЕ МУЖЧИН


В семь часов Энтони и его друг Мори Ноубл сидят за угловым столиком на прохладной крыше. Мори Ноубл больше всего похож на большого, стройного и импозантного кота. Его глаза узкие и полны непрерывных, продолжительных морганий. Его шерсть гладкая и приглаженная, как будто ее вылизывала возможная — и, если это так, могучая — мать-кошка. Во время учебы Энтони в Гарварде он считался самой уникальной фигурой в своем классе, самым блестящим, самым оригинальным — умным, тихим и одним из спасенных.

Это человек, которого Энтони считает своим лучшим другом. Это единственный мужчина из всех его знакомых, которым он восхищается и, в большей степени, чем ему хочется себе признаваться, завидует.

Сейчас они рады видеть друг друга — их глаза полны доброты, поскольку каждый в полной мере ощущает эффект новизны после короткой разлуки. Они черпают расслабление в присутствии друг друга, новую безмятежность; Мори Ноубл, скрывающийся за этим прекрасным и до нелепости кошачьим лицом, почти мурлычет. А Энтони, нервный, как блуждающий огонек, неугомонный - он сейчас в покое.

Они ведут одну из тех непринужденных бесед с короткими фразами, на которые способны только мужчины моложе тридцати или мужчины, находящиеся в состоянии сильного стресса.


ЭНТОНИ: В семь часов. Где карамель? (Нетерпеливо.) Я бы хотел, чтобы он закончил этот бесконечный роман. Я проводил больше времени голодным ...

МОРИ: У него для этого новое имя. “Демон—любовник“ - неплохо, а?


ЭНТОНИ: (заинтересованно) “Демонический любовник"? О, "женский плач” — Нет, ни капельки не плох! Совсем неплохо, как ты думаешь?


МОРИ: Довольно неплохо. Во сколько, ты сказал?


ЭНТОНИ: Семь.


МОРИ: (Его глаза сужаются — не неприятно, но выражая легкое неодобрение) На днях это свело меня с ума.


ЭНТОНИ: Как?


МОРИ: Эта привычка делать заметки.


ЭНТОНИ: Я тоже. Кажется, прошлой ночью я сказал что-то, что он счел существенным, но он забыл это — и набросился на меня. Он бы сказал: “Ты не мог бы попытаться сосредоточиться?” А я бы ответила: “Ты наскучил мне до слез. Как я могу помнить?”

(МОРИ беззвучно смеется, черты его лица как-то мягко и одобрительно расширяются.)


МОРИ: Дик не обязательно видит больше, чем кто-либо другой. Он просто может записать большую часть того, что видит.


ЭНТОНИ: Этот довольно впечатляющий талант...


МОРИ: О, да. Впечатляет!


ЭНТОНИ: И энергия — амбициозная, хорошо направленная энергия. Он такой интересный - он такой невероятно стимулирующий и волнующий. Часто от общения с ним захватывает дух.


МОРИ: О, да. (Молчание, а затем:)


ЭНТОНИ: (С его худым, несколько неуверенным выражением лица, наиболее убежденным) Но не неукротимая энергия. Когда-нибудь, мало-помалу, это исчезнет, а вместе с ним и его довольно впечатляющий талант, и останется лишь обрывок мужчины, раздражительного, эгоистичного и болтливого.


МОРИ: (Со смехом) Вот мы сидим и клянемся друг другу, что маленький Дик видит вещи не так глубоко, как мы. И я готов поспорить, что он чувствует некоторое превосходство на своей стороне — творческий склад ума над простым критическим складом ума и все такое.


ЭНТОНИ: О, да. Но он ошибается. Он склонен поддаваться миллиону глупых проявлений энтузиазма. Если бы он не был поглощен реализмом и поэтому вынужден облачаться в одежды циника, которым он был бы — он был бы легковерным религиозным лидером колледжа. Он идеалист. О, да. Он думает, что это не так, потому что он отверг христианство. Помнишь его в колледже? просто проглатывайте всех писателей целиком, одну за другой, идеи, технику и персонажей, Честертона, Шоу, Уэллса, каждого так же легко, как и предыдущего.


МОРИ: (Все еще обдумывая свое последнее замечание) Я помню.


ЭНТОНИ: Это правда. Прирожденный поклонник фетиша. Возьмем искусство—


МОРИ: Давайте сделаем заказ. Он будет...


ЭНТОНИ: Конечно. Давайте сделаем заказ. Я сказал ему —


МОРИ: Вот он идет. Смотрите — он собирается ударить того официанта. (Он поднимает палец в качестве сигнала — поднимает его, как будто это мягкий и дружелюбный коготь.) Вот ты где, Карамелька.


НОВЫЙ ГОЛОС: (Яростно) Привет, Мори. Привет, Энтони Комсток Пэтч.

Как поживает внук старого Адама? За тобой все еще охотятся дебютантки, а?


Лично РИЧАРД КЭРАМЕЛ невысокий и светловолосый — к тридцати пяти годам он облысеет. У него желтоватые глаза — один из них поразительно ясный, другой непрозрачный, как мутная лужа, — и выпуклая бровь, как у забавного бумажного младенца. Он выпирает и в других местах — его брюшко выпирает пророчески, его слова словно выпячиваются изо рта, даже карманы его смокинга оттопыриваются, как будто от осквернения, от потрепанной коллекции расписаний, программ и разных вырезок - на них он делает свои заметки, сильно прищуривая свои непревзойденные желтые глаза и делая жесты молчания свободной левой рукой.


Подойдя к столу, он пожимает руки ЭНТОНИ и МОРИ. Он один из тех мужчин, которые неизменно пожимают руку даже тем, кого видели час назад.


ЭНТОНИ: Привет, Карамелька. Рад, что ты здесь. Нам нужен был комикс.


МОРИ: Ты опоздал. Гонялся за почтальоном по всему кварталу? Мы ломали голову над твоим персонажем.


ДИК: (Пристально глядя на ЭНТОНИ блестящим взглядом) Что ты сказал? Скажи мне, и я это запишу. Сегодня днем вырежьте три тысячи слов из Первой части.


МОРИ: Благородный эстет. И я влил алкоголь в свой желудок.


ДИК: Я в этом не сомневаюсь. Держу пари, вы двое сидите здесь уже час и разговариваете о выпивке.


ЭНТОНИ: Мы никогда не падаем в обморок, мой безбородый мальчик.


МОРИ: Мы никогда не ходим домой с дамами, с которыми знакомимся, когда зажигаем.


ЭНТОНИ: Все участники наших вечеринок отличаются определенным высокомерием.


ДИК: Особенно глупые из тех, кто хвастается, что они “танки"! Проблема в том, что вы оба в восемнадцатом веке. Школа староанглийского сквайра. Пейте спокойно, пока не свалитесь под стол. Никогда не проводите время хорошо. О, нет, так вообще не делается.


ЭНТОНИ: Держу пари, это из шестой главы.


ДИК: Идешь в театр?


МОРИ: Да. Мы намерены провести вечер, глубоко размышляя над жизненными проблемами. Эта вещь кратко называется “Женщина”. Я предполагаю, что она “заплатит”.


ЭНТОНИ: Боже мой! Так вот в чем дело? Давайте снова отправимся в the Follies.


МОРИ: Я устал от этого. Я смотрел это три раза. (Обращаясь к ДИКУ:) В первый раз мы вышли после Первого акта и нашли самый потрясающий бар. Когда мы вернулись, то зашли не в тот театр.


ЭНТОНИ: У нас был затяжной спор с напуганной молодой парой, которая, как мы думали, была на наших местах.


ДИК: (Как будто разговаривая сам с собой) Я думаю, что когда я напишу еще один роман и пьесу, а может быть, и сборник рассказов, я напишу музыкальную комедию.


МОРИ: Я знаю — с интеллектуальными текстами, которые никто не будет слушать. И все критики будут стонать и ворчать по поводу "Милого старого передничка”. И я буду продолжать сиять как ослепительно бессмысленная фигура в бессмысленном мире.


ДИК: (Напыщенно) Искусство не бессмысленно.


МОРИ: Это само по себе. Дело не в том, что это пытается сделать жизнь менее приятной.


ЭНТОНИ: Другими словами, Дик, ты играешь перед большой трибуной, населенной призраками.


МОРИ: В любом случае, покажи хорошее шоу.


ЭНТОНИ: (Обращаясь к МОРИ) Напротив, я бы чувствовал, что это бессмысленный мир, зачем писать? Сама попытка придать этому смысл бесцельна.


ДИК: Ну, даже признавая все это, будь порядочным прагматиком и дай бедняку инстинкт жить. Хотели бы вы, чтобы все приняли эту софистическую чушь?


ЭНТОНИ: Да, я полагаю, что так.


МОРИ: Нет, сэр! Я считаю, что каждый человек в Америке, за исключением тысячи избранных, должен быть вынужден принять очень жесткую систему морали — римский католицизм, например. Я не жалуюсь на общепринятую мораль. Я скорее жалуюсь на посредственных еретиков, которые хватаются за открытия утонченности и принимают позу моральной свободы, на которую они ни в коем случае не имеют права по своему интеллекту.

(Вот подали суп, и то, что МОРИ мог бы сказать дальше, потеряно навсегда.)


НОЧЬ


После этого они посетили торговца билетами и за определенную плату получили места на новую музыкальную комедию под названием “Веселые забавы”. В фойе театра они подождали несколько минут, чтобы увидеть, как входит публика премьеры. Были оперные плащи, сшитые из множества разноцветных шелков и мехов; были драгоценности, свисавшие с рук, шей и кончиков белых и розовых ушей; были бесчисленные широкие переливы по середине бесчисленных шелковых шляп; были туфли из золота, бронзы, красного и блестяще-черного; были уложенные в высокую прическу прически многих женщин и гладкие, напудренные волосы ухоженных мужчин - но больше всего было убывающего, струящегося, болтающего, хихикающего, пенящегося, медленно перекатывающегося эффект волны этого веселого моря людей, когда сегодня вечером оно излило свой сверкающий поток в искусственное озеро смеха ....

После спектакля они расстались — Мори собирался на танцы к Шерри,

Энтони домой и в постель.

Он медленно пробирался по запруженной вечерней толчеей Таймс-сквер, которую гонка колесниц и тысячи ее спутников сделали на редкость красивой, яркой и близкой к карнавалу. Лица кружились вокруг него, калейдоскоп девушек, некрасивых, уродливых как грех — слишком толстых, слишком худых, но все же парящих в этом осеннем воздухе, как в их собственном теплом и страстном дыхании, изливающемся в ночь. Здесь, при всей их вульгарности, подумал он, они были слегка и утонченно таинственными. Он осторожно вдохнул, вдыхая в легкие духи и приятный аромат множества сигарет. Он поймал взгляд темноволосой молодой красавицы, одиноко сидевшей в закрытом такси. Ее глаза в полумраке напоминали ночь и фиалки, и на мгновение он снова погрузился в ту полузабытую даль дня.

Мимо него прошли двое молодых евреев, разговаривая громкими голосами и вытягивая шеи то тут, то там, бросая глупые надменные взгляды. Они были одеты в костюмы преувеличенно тесного покроя, которые тогда были полувоплощенными; их отложные воротнички были зазубрены у кадыка; на них были серые гетры, а на ручках тростей висели серые перчатки.

Прошла мимо сбитой с толку пожилой леди, которую несли, как корзину с яйцами, двое мужчин, которые рассказывали ей о чудесах Таймс-сквер — объясняли их так быстро, что пожилая леди, пытаясь проявить беспристрастный интерес, мотала головой из стороны в сторону, как потревоженная ветром старая апельсиновая кожура. Энтони услышал обрывок их разговора: “А вот и ”Астор", мама!"

“ Смотри! Видишь знак ”Гонки на колесницах"...

“ Вот где мы были сегодня. Нет, там!

“Боже милостивый! …”

“Тебе следует волноваться и похудеть, как десятицентовик”. Он распознал актуальную остроту года по тому, как она пронзительно прозвучала из уст одной из пар, стоявших рядом с ним.

- И я сказал ему, я сказал...

Мягкое шуршание такси мимо него и смех, смех хриплый, как карканье вороны, непрерывный и громкий, с грохотом подземки внизу — и над всем этим круговороты света, рост и убыль света — света, разделяющегося, как жемчужины, — формирующегося и преобразующегося в сверкающие полосы и круги, и чудовищные гротескные фигуры, изумительно вырезанные на небе.

Он с благодарностью свернул в тишину, которая, подобно темному ветру, дула с перекрестка, миновал пекарню-ресторан, в витринах которого дюжина жареных цыплят переворачивалась на автоматическом вертеле. Из-за двери доносился запах горячего, рыхлого и розового. Рядом аптека, пахнущая лекарствами, пролитой газировкой и приятным привкусом от прилавка с косметикой; затем китайская прачечная, все еще открытая, влажная и душная, пахнущая свернутым и слегка желтым. Все это угнетало его; дойдя до Шестой авеню, он остановился у сигарного магазина на углу и вышел, чувствуя себя лучше — сигарный магазин был веселым, человечество в темно-синем тумане покупало роскошь ....

Оказавшись в своей квартире, он выкурил последнюю сигарету, сидя в темноте у открытого окна. Впервые более чем за год он обнаружил, что по-настоящему наслаждается Нью-Йорком. В нем, безусловно, чувствовалась редкая острота, что-то почти южное. Хотя и уединенный город. Он, выросший в одиночестве, в последнее время научился избегать одиночества. В течение последних нескольких месяцев он был осторожен и, когда у него не было назначено на вечер, спешил в один из своих клубов и находил там кого-нибудь. О, здесь было одиночество - Его сигарета, дым от которой обрамлял тонкие складки занавески ободками слабых белых брызг, горела до тех пор, пока часы в церкви Святой Анны на улице дальше по улице не пробили час ночи с капризной модной красотой. С надземки, расположенной в половине тихого квартала отсюда, донесся грохот барабанов — и если бы он высунулся из окна, то увидел бы поезд, похожий на разъяренного орла, проносящегося над темным изгибом на углу. Это напомнило ему фантастический роман, который он недавно прочитал, в котором города бомбили с воздушных поездов, и на мгновение ему показалось, что Вашингтон-сквер объявила войну Центральному парку и что это угроза с севера, полная сражений и внезапной смерти. Но по мере того, как он проходил, иллюзия рассеивалась; она уменьшалась до самого слабого звука барабанов, а затем до далекого гудящего орла.

С Пятой авеню доносились звонки и приглушенные автомобильные гудки, но на его родной улице было тихо, и здесь он был в безопасности от всех угроз жизни, потому что там были его дверь, длинный холл и спальня опекуна — в безопасности, в безопасности! Луч фонаря, светивший в его окно, казался в этот час похожим на луну, только ярче и прекраснее луны.


ВОСПОМИНАНИЕ О РАЕ


Красавица, которая рождалась заново каждые сто лет, сидела в чем-то вроде зала ожидания на открытом воздухе, через который проносились порывы белого ветра и иногда запыхавшаяся торопливая звезда. Звезды интимно подмигивали ей, когда они пролетали мимо, а ветер мягко трепал ее волосы. Она была непостижима, ибо в ней душа и дух были едины — красота ее тела была сущностью ее души. Она была тем единством, к которому философы стремились на протяжении многих веков. В этом открытом зале ожидания, полном ветров и звезд, она сидела уже сто лет, умиротворенная созерцанием самой себя.

Наконец ей стало известно, что ей предстоит родиться свыше. Вздохнув, она начала долгий разговор голосом, который был слышен в "белом ветре", разговор, который занял много часов и из которого я могу привести здесь лишь фрагмент.


КРАСАВИЦА: (Ее губы едва шевелятся, глаза, как всегда, обращены внутрь себя) Куда мне теперь направиться?


ГОЛОС: В новую страну — землю, которую вы никогда раньше не видели.


КРАСАВИЦА: (Раздраженно) Я ненавижу вторгаться в эти новые цивилизации.

На какой срок мы остановимся на этот раз?


ГОЛОС: Пятнадцать лет.


КРАСАВИЦА: А как называется это место?


ГОЛОС: Это самая богатая, самая великолепная страна на земле — страна, самые мудрые в которой лишь немногим мудрее самых скучных; страна, где у правителей разум, как у маленьких детей, а законодатели верят в Санта-Клауса; где уродливые женщины управляют сильными мужчинами ...

КРАСАВИЦА: (Изумленно) Что?


ГОЛОС: (Очень подавленно) Да, это действительно печальное зрелище. Женщины со скошенными подбородками и бесформенными носами разгуливают средь бела дня, приговаривая “Сделай это!“ и ”Сделай то!", а все мужчины, даже очень богатые, беспрекословно подчиняются своим женщинам, к которым они звучно обращаются либо “миссис Такой-то” или как “жена”.


КРАСОТКА: Но это не может быть правдой! Я, конечно, могу понять их покорность очаровательным женщинам — но толстым женщинам? костлявым женщинам? женщинам с тощими щеками?


ГОЛОС: Даже так.


КРАСАВИЦА: А как же я? Какой шанс у меня будет?


ГОЛОС: Это будет “труднее сделать”, если можно позаимствовать фразу.


КРАСАВИЦА: (После недовольной паузы) Почему не на старые земли, в страну винограда и мягкотелых людей или в страну кораблей и морей?


ГОЛОС: Ожидается, что в ближайшее время они будут очень заняты.


КРАСАВИЦА: О!


ГОЛОС: Ваша жизнь на земле, как всегда, будет промежутком между двумя многозначительными взглядами в обычное зеркало.


КРАСАВИЦА: Кем я буду? Скажи мне?


ГОЛОС: Сначала думали, что на этот раз ты будешь сниматься в кино в качестве актрисы, но, в конце концов, это нежелательно. В течение ваших пятнадцати лет вы будете маскироваться под так называемую “девчонку-сюзетти”.


КРАСОТКА: Что это?

(В ветре появляется новый звук, который для наших целей следует интерпретировать как ГОЛОС, почесывающий затылок.)


ГОЛОС: (Наконец) Это что-то вроде фальшивого аристократа.


КРАСОТА: Подделка? Что такое подделка?


ГОЛОС: Это тоже вы обнаружите на этой земле. Вы обнаружите много фальшивого. Кроме того, вы будете делать многое из того, что является фальшивым.


КРАСОТКА: (Спокойно) Все это звучит так вульгарно.


ГОЛОС: И вполовину не такой вульгарный, как есть. В течение пятнадцати лет ты будешь известен как рэгтаймист, флэппер, джаз-бэби и бэби-вамп. Вы будете танцевать новые танцы не более и не менее грациозно, чем танцевали старые.


КРАСАВИЦА: (Шепотом) Мне заплатят?


ГОЛОС: Да, как обычно — влюблен.


КРАСАВИЦА: (Со слабым смешком, который лишь на мгновение нарушает неподвижность ее губ) И понравится ли мне, если меня назовут джаз-бэби?


ГОЛОС: (Серьезно) Тебе понравится....

(На этом диалог заканчивается: КРАСАВИЦА все еще сидит тихо, звезды замерли в экстазе восхищения, ветер, белый и порывистый, развевает ее волосы.

Все это произошло за семь лет до того, как ЭНТОНИ сидел у окон своей квартиры и слушал бой курантов собора Святой Анны.)

Глава II: Портрет Сирены

Месяц спустя на Нью-Йорк обрушилась свежесть, принеся ноябрь, три больших футбольных матча и шуршание мехов на Пятой авеню. Это также привнесло в город ощущение напряженности и приглушило возбуждение. Теперь каждое утро по почте Энтони приходили приглашения. Три дюжины добродетельных женщин первого слоя заявляли о своей пригодности, если не о своем особом желании, рожать детей трем дюжинам миллионеров. Пять дюжин добродетельных женщин второго слоя заявляли не только об этой пригодности, но и, вдобавок, об огромных неустрашимых амбициях по отношению к первым трем дюжинам молодых людей, которые, конечно же, были приглашены на каждую из девяноста шести вечеринок - как и группа друзей семьи, знакомых, студентов колледжа и нетерпеливых молодых аутсайдеров. Далее, существовал третий слой, от окраин города, от Ньюарка и пригородов Джерси до горького Коннектикута и неподходящих районов Лонг—Айленда - и, несомненно, смежные слои вплоть до городских туфель: еврейки выходили в общество еврейских мужчин и женщин от Риверсайда до Бронкса и с нетерпением ждали подающего надежды молодого брокера или ювелира и кошерной свадьбы; ирландские девушки обращали свои взоры, получив наконец на это право, на общество молодых политиков Таммани, благочестивых гробовщиц и взрослых людей. мальчики из церковного хора.

И, естественно, город проникся заразительным воздухом entré — работницы, бедные уродливые души, заворачивающие мыло на фабриках и демонстрирующие наряды в больших магазинах, мечтали, что, возможно, в захватывающем волнении этой зимы они смогут заполучить для себя желанного мужчину — как в беспорядочной карнавальной толпе неумелый карманник может посчитать, что его шансы увеличились. И из труб пошел дым, и вонючесть подземки повеяло свежестью. И актрисы появились в новых пьесах, и издатели вышли с новыми книгами, и Замки вышли с новыми танцами. И железные дороги выпустили новые расписания, содержащие новые ошибки вместо старых, к которым пассажиры привыкли ....

Город выходил из-под контроля!

Однажды днем Энтони, прогуливаясь по Сорок второй улице под серо-стальным небом, неожиданно столкнулся с Ричардом Кэрамелом, выходившим из парикмахерской отеля "Манхэттен". Был холодный день, первый определенно холодный день, и Кэрамел была одета в одно из тех пальто до колен на овечьей подкладке, которые издавна носили рабочие Среднего Запада и которые только-только вошли в моду. Его мягкая шляпа была неброского темно-коричневого цвета, а из-под нее его ясный глаз сверкал, как топаз. Он с энтузиазмом остановил Энтони, хлопнув его по рукам скорее из желания согреться, чем из игривости, и, после неизбежного рукопожатия, взорвался во весь голос.

“Дьявольски холодно — Боже милостивый, я работал как проклятый весь день, пока в моей комнате не стало так холодно, что я подумал, что заболею пневмонией. Чертова домовладелица, экономящая на угле, поднялась наверх, когда я полчаса звал ее с лестницы. Начала объяснять, почему и все такое. Боже! Сначала она сводила меня с ума, потом я начал думать, что она в некотором роде персонаж, и делал заметки, пока она говорила, чтобы она не могла меня видеть, понимаете, как будто я писал небрежно ...”

Он схватил Энтони за руку и быстро повел его по Мэдисон-авеню.

- Куда едем? - спросил я

- Нигде конкретно.

“ Ну, тогда какой в этом смысл? спросил Энтони.

Они остановились и уставились друг на друга, и Энтони подумал, неужели холод сделал его собственное лицо таким же отталкивающим, как у Дика Кэрэмела, чей нос был багровым, выпуклые брови - синими, а желтые, ни с чем не сравнимые глаза покраснели и слезились в уголках. Через мгновение они снова двинулись в путь.

“Проделал неплохую работу над своим романом”. Дик выразительно смотрел на тротуар и что-то говорил. “Но мне нужно время от времени выбираться”. Он виновато взглянул на Энтони, словно ища поддержки.

“Мне нужно поговорить. Я думаю, очень немногие люди когда-либо по-настоящему думают, я имею в виду, садятся и обдумывают идеи в определенной последовательности. Я выражаю свои мысли в письменной форме или беседе. У вас должно быть что—то вроде начала, что—то, что можно защитить или опровергнуть, вы так не думаете?

Энтони хмыкнул и мягко убрал руку.

— Я не против понести тебя, Дик, но в этом пальто...

“Я имею в виду, ” серьезно продолжал Ричард Кэрамел, “ что на бумаге ваш первый абзац содержит идею, которую вы собираетесь проклинать или расширить. В разговоре вы слышите последнее утверждение вашего визави, но когда вы просто размышляете, почему, ваши идеи просто сменяют друг друга, как картинки в волшебном фонарике, и каждая вытесняет предыдущую ”.

Они миновали Сорок пятую улицу и слегка сбавили скорость. Оба закурили и выпустили в воздух огромные клубы дыма и морозного дыхания.

- Давай прогуляемся до “Плазы" и выпьем эггнога, ” предложил Энтони. “ У тебя получится. Воздух выведет гнилой никотин из твоих легких. Пойдем, я позволю тебе говорить о твоей книге всю дорогу.

“Я не хочу, если тебе это наскучит. Я имею в виду, что тебе не нужно делать это как одолжение”.

Слова вываливались в спешке, и хотя он пытался сохранить невозмутимое выражение лица,

случайно получилось неуверенно. Энтони был вынужден запротестовать:

“Наскучил мне? Я бы сказал, что нет!”

— У меня есть двоюродный брат... - начал Дик, но Энтони перебил его, протянув руки и издав низкий возглас ликования.

“Хорошая погода! ” воскликнул он, - не правда ли? Я чувствую себя десятилетним. Я имею в виду, что я чувствую себя так, как должен был чувствовать себя в десять лет. Убийственно! О Боже! только что это был мой мир, а в следующую минуту я - самый большой дурак в мире. Сегодня это мой мир, и все легко, легко. Даже ничто не дается легко!”

- У меня двоюродная сестра в “Плазе". Известная девушка. Мы можем пойти и познакомиться с ней. Она живет там зимой — по крайней мере, в последнее время — со своими матерью и отцом.

- Не знал, что у тебя есть кузены в Нью-Йорке.

- Ее зовут Глория. Она из родного Канзас—Сити. Ее мать - практикующая билфистка, а отец довольно скучный, но безупречный джентльмен.

“ Что это? Литературный материал?

“ Они пытаются быть такими. Все, что делает старик, это говорит мне, что он только что встретил самого замечательного персонажа для романа. Потом он рассказывает мне о каком-то своем друге-идиоте, а потом говорит: ‘Вот тебе персонаж! Почему бы тебе не написать о нем? Он бы заинтересовал всех’. Или же он рассказывает мне о Японии, или о Париже, или о каком-нибудь другом очень заметном месте и говорит: ‘Почему бы тебе не написать рассказ об этом месте? Это было бы замечательной декорацией для рассказа!”

— А как насчет девушки? - небрежно спросил Энтони. - Глории... глории чего?

“ Гилберт. О, вы слышали о ней — Глория Гилберт. Ходит на танцы в колледжи — все такое.

- Я слышал ее имя.

- Симпатичный — на самом деле чертовски привлекательный.

Они доехали до Пятидесятой улицы и свернули на Авеню.

- Как правило, мне не нравятся молоденькие девушки, - нахмурился Энтони.

Это было не совсем так. В то время как ему казалось, что среднестатистическая дебютантка проводит каждый час своего дня в мыслях и разговорах о том, что большой мир наметил для нее на следующий час, любая девушка, зарабатывающая на жизнь непосредственно своей красотой, чрезвычайно интересовала его.

“Глория чертовски милая — у нее нет мозгов в голове”.

Энтони рассмеялся односложным фырканьем.

- Под этим вы подразумеваете, что у нее нет ни строчки литературной скороговорки.

-Нет, не знаю.

“ Дик, ты же знаешь, что у девушки считается мозгами. Серьезные молодые женщины, которые сидят с тобой в уголке и серьезно разговаривают о жизни. Из тех, кто в шестнадцать лет с серьезными лицами спорил о том, правильно целоваться или нет, и аморально ли первокурсникам пить пиво.

Ричард Кэрамел был оскорблен. Его хмурый вид смялся, как смятая бумага.

— Нет... - начал он, но Энтони безжалостно перебил его.

- О да, те, кто в данный момент просто сидят по углам и обсуждают последнего скандинавского Данте, доступного в английском переводе.

Дик повернулся к нему, и выражение его лица странно вытянулось. Его вопрос прозвучал почти как мольба.

“ Что не так между тобой и Мори? Иногда ты говоришь так, как будто я в некотором роде ниже тебя.

Энтони был сбит с толку, но ему также было холодно и немного неуютно, поэтому он укрылся в атаке.

- Не думаю, что твои мозги имеют значение, Дик.

“ Конечно, они имеют значение! ” сердито воскликнул Дик. “ Что вы имеете в виду? Почему они не имеют значения?

- Возможно, ты знаешь слишком много для своего пера.

- Я бы просто не смог.

“ Могу себе представить, ” настаивал Энтони, - человека, знающего слишком много, чтобы его талант мог выразить. Такого, как я. Предположим, например, что у меня больше мудрости, чем у вас, и меньше таланта. Это сделало бы меня невнятным. У вас, напротив, есть достаточно воды, чтобы наполнить ведро, и достаточно большое ведро, чтобы вместить воду”.

“ Я тебя совсем не понимаю, ” удрученно пожаловался Дик. Бесконечно встревоженный, он, казалось, протестующе выпятился. Он пристально смотрел на Энтони и отгонял вереницу прохожих, которые бросали на него свирепые, обиженные взгляды.

Я просто имею в виду, что талант, подобный таланту Уэллса, мог бы нести в себе интеллект Спенсера. Но низший талант может быть изящным только тогда, когда он несет низшие идеи. И чем более узко вы можете взглянуть на вещь, тем интереснее она вам покажется ”.

Дик задумался, не в силах определить точную степень критики, содержавшуюся в замечаниях Энтони. Но Антоний с той легкостью, которая, казалось, так часто исходила от него, продолжил, его темные глаза заблестели на худом лице, подбородок вздернулся, голос повысился, все его физическое существо поднялось: “Скажи, что я горд, в здравом уме и мудрости — афинянин среди греков. Что ж, я мог потерпеть неудачу там, где преуспел бы человек поменьше. Он мог подражать, он мог украшать, он мог быть полон энтузиазма, он мог быть, надеюсь, конструктивным. Но это гипотетическое ”я" было бы слишком гордым, чтобы подражать, слишком здравомыслящим, чтобы проявлять энтузиазм, слишком утонченным, чтобы быть утопистом, слишком греческим, чтобы украшать ".

- Значит, вы не думаете, что художник работает, руководствуясь своим интеллектом?

“ Нет. Он продолжает совершенствовать, если может, то, чему он подражает в плане стиля, и выбирает из своей собственной интерпретации окружающих его вещей то, что составляет материал. Но, в конце концов, каждый писатель пишет, потому что это его образ жизни. Только не говори мне, что тебе нравится эта ‘Божественная функция художника’?

“Я не привык даже называть себя художником”.

- Дик, - сказал Энтони, меняя тон, - я хочу попросить у тебя прощения.

-Почему? -спросиля

“ За эту вспышку. Я искренне сожалею. Я говорил для пущего эффекта.

Несколько смягчившись, Дик возразил:

- Я часто говорил, что в душе ты обыватель.

Уже сгущались сумерки, когда они свернули под белый фасад "Плазы" и медленно попробовали пену и желтую густоту эггнога. Энтони посмотрел на своего спутника. Нос и лоб Ричарда Кэрэмела постепенно приобретали одинаковую пигментацию; красный уходил с одного, синий - с другого. Взглянув в зеркало, Энтони с радостью обнаружил, что его собственная кожа не обесцвечена. Напротив, слабый румянец разгорелся на его щеках — ему показалось, что он никогда так хорошо не выглядел.

“Для меня достаточно”, - сказал Дик тоном спортсмена на тренировке. “Я хочу поехать и посмотреть на Гилбертов. Ты не придешь?”

“ Почему же— да. Если ты не посвятишь меня родителям и не убежишь в угол с Дорой.

—Тольконе “Дора-Глория”.

Служащий сообщил о них по телефону, и, поднявшись на десятый этаж, они прошли по извилистому коридору и постучали в номер 1088. Дверь открыла дама средних лет — миссис Сама Гилберт.

“ Как поживаете? Она заговорила на общепринятом языке американских леди. — Что ж, я оченьрад тебя видеть...

Торопливые междометия Дика, а затем:

“ Мистер Пэтс? Что ж, заходите и оставьте там свое пальто. Она указала на стул и сменила интонацию на осуждающий смех, полный прерывистых вздохов. “Это действительно мило — прелестно. Почему, Ричард, тебя так давно здесь не было — Нет!— Нет! Последние односложные слова служили наполовину ответом, наполовину периодами на какие-то неопределенные начала Дика. - Что ж, садись и расскажи мне, чем ты занимался.

Кто-то ходил взад и вперед; кто-то встал и очень вежливо поклонился; кто-то снова и снова улыбался с беспомощной глупостью; кто-то задавался вопросом, сядет ли она когда-нибудь, наконец, кто-то с благодарностью опустился в кресло и приготовился к приятному визиту.

“Я полагаю, это потому, что вы были заняты — не меньше, чем во всем остальном”, - несколько двусмысленно улыбнулась миссис Гилберт. “Так же, как и все остальное”, которое она использовала, чтобы уравновесить все свои наиболее шаткие предложения. У нее было еще два замечания: “по крайней мере, я так на это смотрю” и “чистое и простое” — эти три, чередуясь, придавали каждому из ее замечаний вид общего размышления о жизни, как будто она вычислила все причины и, наконец, указала пальцем на конечную.

Лицо Ричарда Кэрэмела, как увидел Энтони, теперь было вполне нормальным. Лоб и щеки были телесного цвета, нос вежливо неприметен. Он уставился на свою тетю ярко-желтым глазом, уделяя ей то пристальное и преувеличенное внимание, которое молодые самцы привыкли оказывать всем самкам, которые больше не представляют ценности.

“ Вы тоже писатель, мистер Пэтс? … Что ж, возможно, мы все сможем насладиться

Слава Ричарда”. — Нежный смех под руководством миссис Гилберт.

“Глории нет дома”, - сказала она с таким видом, словно излагала аксиому, из которой ей предстояло вывести результаты. “Она где-то танцует. Глория уходит, уходит, уходит. Я говорю ей, что не понимаю, как она это выдерживает. Она танцует весь день и всю ночь, пока мне не начинает казаться, что она превратится в тень. Ее отец очень беспокоится о ней.

Она переводила улыбку с одного на другого. Они оба улыбнулись.

Энтони понял, что она состоит из череды полукругов и парабол, похожих на те фигуры, которые талантливые люди рисуют на пишущей машинке: голова, руки, бюст, бедра и лодыжки представляли собой ошеломляющий ряд округлостей. Она была ухоженной и опрятной, с искусственно поседевшими волосами; ее крупное лицо скрывало обветренные голубые глаза и было украшено едва заметными седыми усиками.

- Я всегда говорю, - обратилась она к Энтони, - что Ричард - древняя душа.

В последовавшей напряженной паузе Энтони обдумал каламбур — что-то насчет того, что на Дика сильно наступили.

- У всех нас души разного возраста, - лучезарно продолжала миссис Гилберт. - по крайней мере, я так считаю.

“ Возможно, и так, - согласился Энтони с таким видом, словно ему в голову пришла обнадеживающая идея. Голос продолжал:

“У Глории очень юная душа — безответственная, как и все остальное.

У нее нет чувства ответственности.

“ Она ослепительна, тетя Кэтрин, ” любезно заметил Ричард. “ Чувство ответственности испортило бы ее. Она слишком хорошенькая.

— Ну, - призналась миссис Гилберт, - все, что я знаю, это то, что она уходит, уходит, уходит...

Количество попыток дискредитировать Глорию потонуло в скрежете дверной ручки, когда она повернулась, чтобы впустить мистера Гилберта.

Это был невысокий мужчина с усами, лежащими маленьким белым облачком под его ничем не примечательным носом. Он достиг той стадии, когда его ценность как социального существа была черным и невесомым негативом. Его идеи были популярным заблуждением двадцатилетней давности; его разум двигался шатким и анемичным курсом вслед за передовицами ежедневных газет. После окончания небольшого, но внушающего ужас западного университета он занялся целлулоидным бизнесом, и поскольку для этого требовалась лишь малая толика интеллекта, который он привнес в это дело, он преуспевал в течение нескольких лет — фактически примерно до 1911 года, когда он начал обменивать контракты на расплывчатые соглашения с киноиндустрией. Примерно в 1912 году киноиндустрия решила проглотить его, и в то время он был, так сказать, деликатно сбалансирован у нее на языке. Тем временем он был главным менеджером Associated Mid-western Film Materials Company, проводя шесть месяцев в году в Нью-Йорке, а остальное время - в Канзас-Сити и Сент-Луисе. Он доверчиво верил, что к нему приближается что—то хорошее - и его жена так думала, и его дочь тоже так думала.

Он не одобрял Глорию: она допоздна не появлялась дома, никогда не ела, у нее всегда все было наперекосяк — однажды он разозлил ее, и она употребила в его адрес слова, которые, по его мнению, не входили в ее лексикон. С его женой было проще. После пятнадцати лет непрекращающейся партизанской войны он победил ее — это была война сумбурного оптимизма против организованной скуки, и что-то в количестве “да”, которыми он мог отравить разговор, принесло ему победу.

“Да-да-да-да, - говорил он, - да-да-да-да. Дай подумать. Это было летом ... дайте вспомнить... девяносто первого или девяносто второго...Да—да—да-да...

Пятнадцать лет "да" победили миссис Гилберт. Еще пятнадцать лет этого непрекращающегося неутверждающего утверждения, сопровождаемого постоянным стряхиванием грибочков пепла с тридцати двух тысяч сигар, сломили ее. Этому своему мужу она сделала последнюю уступку в супружеской жизни, которая более полная, более бесповоротная, чем первая, — она послушалась его. Она говорила себе, что годы научили ее терпимости — на самом деле они уничтожили ту меру морального мужества, которой она когда-либо обладала.

Она представила его Энтони.

- Это мистер Пэтс, - представилась она.

Молодой человек и старик соприкоснулись плотью; рука мистера Гилберта была мягкой, стершейся до мясистости выжатого грейпфрута. Затем муж и жена обменялись приветствиями — он сказал ей, что на улице похолодало; он сказал, что ходил в газетный киоск на Сорок четвертой улице за газетой из Канзас-Сити. Он намеревался вернуться в автобусе, но ему показалось, что там слишком холодно, да, да, да, да, слишком холодно.

Миссис Гилберт придала изюминку его приключению, впечатлившись его мужеством, с которым он преодолел суровый воздух.

“ Ну, ты и отважный! ” восхищенно воскликнула она. “ Ты отважный. Я бы ни за что не вышел на улицу.

Мистер Гилберт с истинно мужским бесстрастием проигнорировал благоговейный трепет, который он возбудил в своей жене. Он повернулся к двум молодым людям и с триумфом разгромил их разговором о погоде. Ричарда Кэрэмела попросили вспомнить ноябрь месяц в Канзасе. Однако не успела тема быть подтолкнутой к нему, как ее яростно выудили обратно, чтобы ее спонсор помял, потрогал лапой, удлинил и вообще лишил жизни.

Извечный тезис о том, что где-то дни теплые, а ночи очень приятные, был успешно выдвинут, и они определили точное расстояние по малоизвестной железной дороге между двумя пунктами, о которых неосторожно упомянул Дик. Энтони устремил на мистера Гилберта пристальный взгляд и погрузился в транс, из которого через мгновение пробился улыбающийся голос миссис Гилберт: “Кажется, здесь стало сырее — кажется, он пробирает меня до костей”.

Поскольку это замечание, должным образом оцененное как "да", вертелось на кончике языка мистера Гилберта, его нельзя было винить за довольно резкую смену темы.

- Где Глория? - спросил я.

- Она должна быть здесь с минуты на минуту.

- Вы знакомы с моей дочерью, мистер...?

“ Не имел удовольствия. Я часто слышал, как Дик говорил о ней.

- Они с Ричардом двоюродные братья.

“ Да? Энтони с некоторым усилием улыбнулся. Он не привык к обществу старших, и его губы одеревенели от излишней жизнерадостности. Было так приятно думать о том, что Глория и Дик - двоюродные братья. В следующую минуту ему удалось бросить страдальческий взгляд на своего друга.

Ричард Кэрамел боялся, что им придется ковылять прочь.

Миссис Гилберт была безмерно огорчена.

Мистер Гилберт считал, что это очень плохо.

Умиссис Гилберт была еще одна идея — что-то насчет того, что они все равно были рады, что они пришли, даже если увидели всего лишь старую леди, "слишком старую, чтобы с ними флиртовать". Энтони и Дик, очевидно, сочли это хитрой выходкой, потому что смеялись раз в три-четыре.

Скоро ли они придут снова?

-О, да.

Глории было бы оочень жаль!

-Досвидания...

-Досвидания...

Улыбки!

Улыбки!

Бах!

Двое безутешных молодых людей идут по коридору десятого этажа

Площадь в направлении лифта.


ЖЕНСКИЕ НОЖКИ


За привлекательной ленью Мори Ноубла, его неуместностью и легкой насмешливостью скрывалась удивительная и неумолимая целеустремленность. Его намерение, как он заявил об этом в колледже, состояло в том, чтобы потратить три года на путешествия, три года на полный досуг, а затем как можно быстрее стать невероятно богатым.

Три года его странствий подошли к концу. Он создал глобус с интенсивностью и любопытством, которые у любого другого показались бы педантичными, без искупающей спонтанности, почти саморедакцией человека-Бедекера; но в данном случае это приобрело вид таинственной цели и значительного замысла — как будто Мори Ноубл был неким предопределенным антихристом, которого предопределение побуждало побывать везде, где только можно, побывать на земле и увидеть все миллиарды людей, которые плодились, рыдали и убивали друг друга здесь и там на ней.

Вернувшись в Америку, он с таким же постоянством погрузился в поиски развлечений. Тот, кто никогда не выпивал больше нескольких коктейлей или пинты вина за один присест, научился пить так, как научился бы греческому языку, — подобно греческому языку, это были бы врата к богатству новых ощущений, новых психических состояний, новых реакций на радость или страдание.

Его привычки были предметом эзотерических размышлений. У него было три комнаты в холостяцкой квартире на Сорок четвертой улице, но его редко можно было там застать. Телефонистка получила самые убедительные инструкции о том, что никто не должен даже слышать о нем, не назвав предварительно имени для передачи. У нее был список из полудюжины людей, у которых он никогда не бывал дома, и из такого же числа тех, у кого он был дома всегда. Первыми в последнем списке оказались Энтони Пэтч и Ричард Кэрамел.

Мать Мори жила со своим женатым сыном в Филадельфии, и Мори обычно уезжал туда на выходные, поэтому однажды субботним вечером, когда Энтони, блуждая по холодным улицам в приступе смертельной скуки, зашел в "Молтон Армз", он был вне себя от радости, обнаружив, что мистер Ноубл дома.

Его настроение взлетело быстрее, чем лифт. Это было так хорошо, так невероятно хорошо — поговорить с Мори, который был бы не менее рад его видеть. Они смотрели друг на друга с глубокой привязанностью в глубине глаз, которую оба скрывали под какой-то приглушенной насмешливостью. Если бы сейчас было лето, они бы пошли куда-нибудь вместе и лениво потягивали два коктейля "лонг Том Коллинз", опустив воротнички и наблюдая за слегка развлекающим кругом какого-нибудь ленивого августовского кабаре. Но на улице было холодно, ветер гулял по краям высотных зданий, а на улице стоял декабрь, так что лучше провести вечер вместе при мягком свете ламп и пропустить стаканчик-другой "Bushmill's" или глоток "Grand Marnier" Мори, когда книги поблескивают, как украшения, на стенах, а Мори излучает божественную инертность, когда он отдыхает, большой и похожий на кота, в своем любимом кресле.

Вот и он! Комната сомкнулась вокруг Энтони, согрела его. Сияние этого сильного убеждающего ума, этот темперамент, почти восточный в своей внешней бесстрастности, согрели беспокойную душу Энтони и принесли ему покой, который можно сравнить только с тем покоем, который дарит глупая женщина. Человек должен понимать все — иначе он должен принимать все как должное. Мори заполнил комнату, тигроподобный, божественный. Ветер снаружи стих; медные подсвечники на каминной полке горели, как свечи перед алтарем.

“ Что удерживает тебя здесь сегодня? Энтони растянулся на мягком диване и устроил опору для локтей среди подушек.

“Пробыл здесь всего час. Чай с танцами — и я задержался так, что опоздал на поезд до Филадельфии”.

- Странно оставаться здесь так долго, - с любопытством прокомментировал Энтони.

“ Скорее. Что ты сделал?

“ Джеральдина. Маленькая билетерша в "У Кита". Я тебе о ней рассказывала.

-О! -воскликнул

“ Позвонила мне около трех и оставалась до пяти. Странная маленькая душа — она меня понимает. Она такая донельзя глупая.

Мори промолчал.

- Как это ни странно, - продолжал Энтони, - но, насколько я знаю, Джеральдина - образец добродетели.

Он знал ее месяц, девушку неописуемого вида с кочевническими привычками. Кто-то случайно передал ее Энтони, который счел ее забавной, и ему скорее понравились целомудренные и сказочные поцелуи, которыми она одарила его на третий вечер их знакомства, когда они ехали в такси через парк. У нее была расплывчатая семья — призрачные тетя и дядя, которые делили с ней квартиру в лабиринте сотен. Она была компанией, знакомой, слегка интимной и успокаивающей. Более того, он не хотел экспериментировать — не из каких-либо моральных угрызений совести, а из страха позволить какой-либо путанице нарушить то, что, как он чувствовал, было растущей безмятежностью его жизни.

“У нее есть два трюка, ” сообщил он Мори. “ Один из них заключается в том, чтобы каким-то образом спустить волосы на глаза, а затем сдуть их, а другой - сказать "Ты чокнутый!", когда кто-то делает замечание, которое выше ее понимания. Это завораживает меня. Я сижу там час за часом, полностью заинтригованный маниакальными симптомами, которые она находит в моем воображении ”.

Мори пошевелился в кресле и заговорил.

“Удивительно, что человек может понимать так мало и при этом жить в такой сложной цивилизации. Такая женщина на самом деле воспринимает всю вселенную самым прозаичным образом. Начиная с влияния Руссо и заканчивая влиянием тарифных ставок на ее обед, весь этот феномен кажется ей совершенно странным. Ее только что перенесли из эпохи наконечников копий и привезли сюда в снаряжении лучника для дуэли на пистолетах. Ты мог бы стереть всю корку истории, и она никогда бы не заметила разницы ”.

- Я бы хотел, чтобы наш Ричард написал о ней.

- Энтони, ты же не думаешь, что о ней стоит писать.

“ Так же, как и все остальные, ” ответил он, зевая. “ Знаешь, я сегодня подумал, что очень доверяю Дику. Пока он привязан к людям, а не к идеям, и пока его вдохновение исходит от жизни, а не от искусства, и всегда способствует нормальному росту, я верю, что он будет большим человеком ”.

- Я думаю, появление черной записной книжки докажет, что он возвращается к жизни.

Энтони приподнялся на локте и нетерпеливо ответил:

“Он пытается жить. Так поступает каждый автор, за исключением самых худших, но, в конце концов, большинство из них питаются предварительно переваренной пищей. Случай или персонаж могут быть взяты из жизни, но писатель обычно интерпретирует их в терминах последней прочитанной им книги. Например, предположим, что он встречает морского капитана и думает, что это оригинальный персонаж. Правда в том, что он видит сходство между морским капитаном и последним морским капитаном, созданным Даной, или тем, кто создает морских капитанов, и поэтому он знает, как изобразить этого морского капитана на бумаге. Дик, конечно, может изобразить любого сознательно живописного, похожего на персонажа персонажа, но смог бы он точно описать свою собственную сестру?”

Затем они на полчаса ушли на литературу.

- Классика, - предположил Энтони, - это успешная книга, которая пережила реакцию следующего периода или поколения. Тогда она безопасна, как стиль в архитектуре или мебели. Он приобрел живописное достоинство, заняв место своей моды....”

Через некоторое время тема временно утратила остроту. Интерес двух молодых людей не был особенно техническим. Они любили обобщения. Энтони недавно открыл для себя Сэмюэля Батлера, и бойкие афоризмы в записной книжке показались ему квинтэссенцией критики. Мори, весь ум которого был так основательно смягчен самой суровостью его образа жизни, неизбежно казался более мудрым из них двоих, хотя по сути своего интеллекта они, казалось, принципиально не отличались.

От писем они перешли к рассказам о курьезах прошлого друг друга.

- Чей это был чай? - спросил я.

“Люди по фамилии Аберкромби”.

“ Почему ты задержался? Познакомился с соблазнительной дебютанткой?

-Да.

“ Ты правда? Голос Энтони повысился от удивления.

“ Не совсем дебютантка. Сказала, что вышла в свет две зимы назад в Канзасе

Город”.

-Что-то вроде остатков?

“Нет, - ответил Мори с некоторым удивлением, - я думаю, это последнее, что нужно сделать”

Я бы сказал о ней. Она казалась ... ну, каким—то образом самым молодым человеком там ”.

“Не слишком молод, чтобы заставить тебя опоздать на поезд”.

“ Достаточно молода. Красивое дитя.

Энтони усмехнулся своим односложным фырканьем.

“ О, Мори, у тебя второе детство. Что ты подразумеваешь под словом ”красивый"?

Мори беспомощно уставился в пространство.

“Ну, я не могу описать ее точно — разве что сказать, что она была красива. Она была— потрясающе живой. Она ела жевательные резинки.

-Что?! -воскликнуля.

“Это был своего рода ослабленный порок. Она нервная — сказала, что всегда ела жевательные резинки за чаем, потому что ей приходилось так долго стоять на одном месте ”.

“О чем вы говорили — о Бергсоне? Бильфизме? Аморальен ли одношаговый подход?”

Мори был невозмутим; его шерсть, казалось, струилась во все стороны.

“На самом деле, мы говорили о билфизме. Кажется, ее мать

Билфист. Но в основном мы говорили о ногах.

Энтони затрясся от ликования.

“ Боже мой! Чьи ноги?

“ Ее. Она много говорила о своих. Как будто они были чем-то вроде отборных безделушек. Она вызвала огромное желание увидеть их”.

“Кто она — танцовщица?”

- Нет, я выяснил, что она двоюродная сестра Дика.

Энтони выпрямился так резко, что подушка, которую он выпустил, встала дыбом, как живая, и упала на пол.

“ Вас зовут Глория Гилберт? - Что? - воскликнул он.

“ Да. Разве она не замечательная?

— Я уверен, что не знаю, но из—за абсолютной тупости ее отец...

“Что ж, ” перебил Мори с непреклонной убежденностью, - ее семья может быть такой же печальной, как профессиональные плакальщики, но я склонен думать, что она вполне аутентичный и оригинальный персонаж. Внешние признаки законченной девушки с выпускного бала в Йеле и все такое — но другой, очень решительно другой ”.

“ Продолжай, продолжай! ” настаивал Энтони. “Как только Дик сказал мне, что у нее нет мозгов в голове, я понял, что она, должно быть, очень хороша”.

- Это он так сказал?

- Поклялся в этом, - сказал Энтони с очередным фыркающим смешком.

— Ну, под женскими мозгами он подразумевает...

- Я знаю, - нетерпеливо перебил Энтони, - он имеет в виду небольшую литературную дезинформацию.

“ Вот именно. Тот, кто верит, что ежегодное моральное падение страны - это очень хорошо, или тот, кто верит, что это очень зловещая вещь. Либо пенсне, либо позы. Ну, эта девушка говорила о ногах. Она тоже говорила о коже — о своей собственной коже. Всегда о своей собственной. Она рассказала мне, какой загар ей хотелось бы получить летом и насколько близко она обычно к нему приближалась.

- Вы были в восторге от ее низкого альта?

“Клянусь ее низким альтом! Нет, загаром! Я начал думать о загаре. Я начал думать, какого цвета я стал, когда в последний раз снимался около двух лет назад. Раньше у меня был довольно хороший загар. Раньше, если я правильно помню, я получал что-то вроде бронзы ”.

Энтони откинулся на подушки, сотрясаясь от смеха.

“Она заводит тебя - о, Мори! Мори, спасатель жизни из Коннектикута. Мускатный орех в человеческом обличье. Экстра! Наследница сбегает с береговой охраной из-за его сочной пигментации! Позже выяснилось, что в его семье была тасманийская линия!”

Мори вздохнул; поднявшись, он подошел к окну и поднял штору.

“Идет сильный снег”.

Энтони, все еще тихо посмеиваясь про себя, ничего не ответил.

“ Еще одна зима. Голос Мори из окна был почти шепотом. “ Мы стареем, Энтони. Мне двадцать семь, клянусь Богом! От трех лет до тридцати, и тогда я стану тем, кого студенты называют мужчиной средних лет.

Энтони на мгновение замолчал.

“ Ты стар, Мори, ” наконец согласился он. “Первые признаки очень распутного и шаткого старения — вы провели день, рассуждая о загаре и женских ногах”.

Мори внезапно резко опустил штору.

“Идиот!” он закричал: “Это от тебя! Вот я сижу, юный Энтони, как буду сидеть еще поколение или больше, и смотрю, как такие веселые души, как ты, Дик и Глория Гилберт, проходят мимо меня, танцуя и поя, любя и ненавидя друг друга, и растроганы, растроганы навеки. И меня трогает только отсутствие у меня эмоций. Я буду сидеть, и выпадет снег — о, для Карамельки, чтобы записывать, — и еще одна зима, и мне будет тридцать, а вы, Дик и Глория будете вечно растроганы, танцевать рядом со мной и петь. Но после того, как вы все уйдете, я буду говорить то, что запишут новые Члены, и слушать о разочарованиях, цинизме и эмоциях новых Антони — да, и говорить с новыми Глориями о том, какой летний загар еще впереди ”.

Отблески пламени заплясали в камине. Мори отошел от окна, поворошил огонь кочергой и подбросил полено на поленья. Затем он откинулся на спинку стула, и остатки его голоса угасли в новом огне, вспыхнувшем красно-желтым на коре.

В конце концов, Энтони, это ты очень романтичен и молод. Это ты бесконечно более восприимчив и боишься, что твое спокойствие будет нарушено. Это я снова и снова пытаюсь растрогаться — тысячу раз позволить себе расслабиться, и я всегда остаюсь собой. Ничто —по—настоящему- меня не волнует.

— И все же, - пробормотал он после очередной долгой паузы, - в этой маленькой девочке с ее нелепым загаром было что-то такое, что казалось вечно старым - как я.


ТУРБУЛЕНТНОСТЬ


Энтони сонно повернулся в своей постели, приветствуя пятно холодного солнца на покрывале, пересекаемое тенями от окна в свинцовой раме. В комнате царило утро. Резной сундук в углу, древний и непостижимый гардероб стояли по комнате, как темные символы забвения материи; только ковер манил и тленен был для его тленных ног, а Борды, ужасно неуместные в его мягком воротничке, были из материала столь же выцветшего, как кисея ледяного дыхания, которое он издавал. Он стоял рядом с кроватью, его рука все еще была опущена туда, где он теребил верхнее одеяло, его темно-карие глаза невозмутимо смотрели на своего хозяина.

“ Кланяется! - пробормотал сонный бог. - Тэчу, кланяется?

- Это я, сэр.

Энтони повернул голову, заставил себя широко открыть глаза и торжествующе моргнул.

“Границы”.

- Да, сэр?

“ Ты можешь слезть-йоу-оу-оу-оу, Боже!.. Энтони невыносимо зевнул, и содержимое его мозга, казалось, смешалось в густую кашу. Он начал все сначала.

- Не могли бы вы зайти около четырех и подать чай с бутербродами или что-нибудь еще?

- Да, сэр.

Энтони размышлял с пугающим отсутствием вдохновения. “ Несколько сэндвичей, ” беспомощно повторил он. - О, несколько сэндвичей с сыром, джемом и курицей с оливками, я полагаю. Не обращай внимания на завтрак.

Напряжение изобретательства было слишком велико. Он устало закрыл глаза, вяло повернул голову и быстро расслабил то, что восстановил из мышечного контроля. Из какого-то закоулка его сознания выползал смутный, но неизбежный призрак прошлой ночи — но в данном случае это оказался не что иное, как кажущийся бесконечным разговор с Ричардом Кэрэмел, который зашел к нему в полночь; они выпили четыре бутылки пива и жевали сухие корки хлеба, пока Энтони слушал чтение первой части “Демона-любовника”.

— Раздался голос теперь, спустя много часов. Энтони не обратил на это внимания, когда сон сомкнулся над ним, окутал его, прокрался в закоулки его разума.

Внезапно он проснулся и спросил: “Что?”

“ На сколько, сэр? - спросил я. Это все еще был Баундс, терпеливый и неподвижный, стоявший в ногах кровати, — Баундс, который поделил свое поведение между тремя джентльменами.

“Сколько чего?”

“ Я думаю, сэр, мне лучше знать, сколько их прибудет. Мне нужно позаботиться о сэндвичах, сэр.

- Двое, - хрипло пробормотал Энтони. - леди и джентльмен.

Баундс сказал: “Благодарю вас, сэр”, - и удалился, унося с собой свой унизительный мягкий воротничок, вызывающий упрек у каждого из трех джентльменов, которые требовали от него только треть.

Спустя долгое время Энтони встал и набросил на свою стройную приятную фигуру переливчатую коричнево-голубую повязку. Зевнув в последний раз, он пошел в ванную и, включив свет на туалетном столике (в ванной не было выхода наружу), с некоторым интересом оглядел себя в зеркале. Жалкое привидение, подумал он; обычно он так думал по утрам — сон сделал его лицо неестественно бледным. Он закурил сигарету и просмотрел несколько писем и "Морнинг Трибюн".

Час спустя, выбритый и одетый, он сидел за своим столом и смотрел на маленький листок бумаги, который достал из бумажника. На нем были нацарапаны едва разборчивые записки: “Увидеться с мистером Хаулендом в пять. Подстричься. Узнать о счете Риверса. Сходить в книжный магазин”.

— И под последним: “Наличные в банке, 690 долларов (зачеркнуто), 612 долларов (зачеркнуто), 607 долларов”.

Наконец, внизу торопливыми каракулями: “Дик и Глория

Гилберта к чаю.

Последнее принесло ему явное удовлетворение. Его современник, обычно желеобразное существо, бесформенная, бесхребетная тварь, достиг мезозойской структуры. Все шло уверенно, даже весело, к кульминации, как и подобает пьесе, как подобает дню. Он страшился того момента, когда хребет дня будет сломан, когда он должен был наконец встретить девушку, поговорить с ней, а затем, раскланиваясь, выставить ее смеющуюся за дверь, вернувшись только к меланхоличному осадку в чайных чашках и все более черствым несъеденным бутербродам.

Во времена Энтони все больше не хватало красок. Он чувствовал это постоянно и иногда связывал это с разговором, который состоялся у него с Мори Ноублом месяц назад. Абсурдно, что нечто столь простодушное, столь педантичное, как чувство опустошенности, могло угнетать его, но нельзя было отрицать тот факт, что какое-то нежелательное пережитие фетиша привело его три недели назад в публичную библиотеку, где по карточке Ричарда Кэрэмела он достал с полдюжины книг об итальянском Возрождении. То, что эти книги по-прежнему лежали стопкой на его столе в первоначальном порядке, что они ежедневно увеличивали его обязательства на двенадцать центов, нисколько не смягчало их показаний. Они были свидетелями в одежде и сафьяне факта его дезертирства. Энтони пережил несколько часов острой и поразительной паники.

В оправдание его образа жизни, во-первых, конечно, приводилась Бессмысленность Жизни. В качестве помощников и министров, пажей и оруженосцев, дворецких и лакеев этого великого хана на его полках сияли тысячи книг, здесь были его апартаменты и все деньги, которые должны были достаться ему, когда старик, живущий выше по реке, подавится своей последней моралью. К счастью, он был избавлен от мира, полного угрозы дебютанток и глупости многих Джеральдин — скорее ему следовало подражать кошачьей неподвижности Мори и гордо носить высшую мудрость бесчисленных поколений.

Поверх всего этого было нечто, что его мозг настойчиво анализировал и рассматривал как утомительный комплекс, но что, хотя и было логически устранено и храбро растоптано ногами, отправило его по мягкой слякоти конца ноября в библиотеку, где не было ни одной книги, которую он больше всего хотел. Справедливо анализировать Энтони настолько, насколько он мог анализировать себя; дальше этого это, конечно, самонадеянность. Он обнаружил в себе растущий ужас и одиночество. Мысль о том, чтобы есть в одиночестве, пугала его; он предпочитал часто обедать с мужчинами, которых терпеть не мог. Путешествия, которые когда-то очаровывали его, в конце концов стали казаться невыносимыми, делом цвета без содержания, призрачной погоней за тенью собственной мечты.

— Если я по сути своей слаб, - подумал он, - мне нужно работать, работать, чтобы делать. Его беспокоила мысль о том, что он, в конце концов, поверхностная посредственность, не обладающая ни самообладанием Мори, ни энтузиазмом Дика. Казалось трагедией ничего не хотеть - и все же он хотел чего-то, хоть чего-то. В мгновение ока он понял, что это такое — какой-то путь надежды, который приведет его к тому, что он считал неминуемой и зловещей старостью.

После коктейлей и ленча в Университетском клубе Энтони почувствовал себя лучше. Он столкнулся с двумя мужчинами из своего класса в Гарварде, и по контрасту с серой тяжестью их разговора его жизнь обрела краски. Они оба были женаты: один проводил время за чашечкой кофе, зарисовывая внебрачное приключение под вежливые и благодарные улыбки другого. Они оба, подумал он, были мистерами Гилбертами в зародыше; количество их “да” должно было увеличиться вчетверо, их натуры к двадцати годам стали бы раздражительными — тогда они были бы не более чем устаревшими и сломанными машинами, псевдомудрыми и бесполезными, выхаживаемыми до полного маразма женщинами, которых они сломали.

Ах, он был чем-то большим, когда после ужина расхаживал по длинному ковру в гостиной, останавливаясь у окна, чтобы посмотреть на измученную улицу. Он был Энтони Пэтчем, блестящим, притягательным, наследником многих лет и многих мужчин. Теперь это был его мир — и последняя сильная ирония, которой он жаждал, была не за горами.

С беспутным мальчишеством он видел себя могущественным человеком на земле; на деньги своего деда он мог бы построить свой собственный пьедестал и стать Талейраном, лордом Веруламом. Ясность его ума, его изощренность, его разносторонний интеллект - все это в зрелом возрасте, и во власти какой-то цели, которая еще не родилась, - нашли бы ему работу. На этом второстепенном этапе его мечта угасла - нужно было работать: он попытался представить себя в Конгрессе, роющимся в мусоре этого невероятного свинарника с узкими свиными бровями, которые он иногда видел на фото в ротогравюрах воскресных газет, этих прославленных пролетариев, вкрадчиво излагающих нации идеи старшеклассников! Маленькие человечки с амбициями тетрадочника, которые по своей заурядности думали подняться из заурядности на тусклые и неромантичные небеса правления народа - и лучшие, дюжина проницательных людей наверху, эгоистичных и циничных, были довольны тем, что возглавляли этот хор белых галстуков и проволочных пуговиц на воротничках в нестройном и удивительном гимне, составленном из смутной путаницы между богатством как наградой за добродетель и богатством как доказательством порока, и продолжали восхвалять Бога, Конституцию и Скалистые горы!

Лорд Верулам! Талейран!

Когда он вернулся в свою квартиру, вернулась серость. Его коктейли закончились, сделав его сонным, несколько затуманенным и склонным к угрюмости. Лорд Верулам — он? Сама мысль была горькой. Энтони Пэтч без каких-либо достижений, без мужества, без силы, чтобы удовлетвориться правдой, когда она была ему дана. О, он был претенциозным дураком, делавшим карьеру на коктейлях и в то же время слабо и втайне сожалевшим о крахе своего недостаточного и убогого идеализма. Он украсил свою душу тончайшим вкусом, и теперь ему хотелось старого хлама. Казалось, он был пуст, как старая бутылка — в дверь позвонили. Энтони вскочил и поднес трубку к уху. Это был голос Ричарда Кэрэмела, высокопарный и шутливый: “Объявляю мисс Глорию Гилберт”.


ПРЕКРАСНАЯ ЛЕДИ


- Как поживаете? - сказал он, улыбаясь и придерживая дверь приоткрытой.

Дик поклонился.

-Глория, это Энтони.

“ Ну! ” воскликнула она, протягивая маленькую ручку в перчатке. Под шубой у нее было темно-синее платье с белыми кружевами, туго обтягивающими горло.

- Позволь мне забрать твои вещи.

Энтони вытянул руки, и коричневая масса меха упала в них.

-Спасибо.

“ Что ты о ней думаешь, Энтони? Ричард Кэрэмел грубо потребовал ответа. - Разве она не красавица?

— Ну! - вызывающе воскликнула девушка, оставаясь при этом невозмутимой.

Она была ослепительна — сияла; было мучительно с первого взгляда оценить ее красоту. Ее волосы, полные неземного очарования, ярко выделялись на фоне зимнего цвета комнаты.

Энтони двигался, как фокусник, превращая грибовидную лампу в оранжевое сияние. Шевелящийся огонь полировал медные подсвечники в камине. “Я - цельная глыба льда”, - небрежно пробормотала Глория, оглядываясь вокруг глазами, радужки которых были нежнейшего и прозрачнейшего голубовато-белого цвета. “ Какой яркий огонь! Мы нашли место, где можно было встать на что-то вроде железной решетки, и оттуда дул теплый воздух, но Дик не захотел ждать там со мной. Я сказала ему, чтобы он шел дальше один и позволил мне быть счастливой”.

Это достаточно обыденно. Казалось, она говорила для собственного удовольствия, без усилий. Энтони, сидя на краю дивана, рассматривал ее профиль на переднем плане лампы: изысканная правильность носа и верхней губы, слегка очерченный подбородок, красиво уравновешенный на довольно короткой шее. На фотографии она, должно быть, была совершенно классической, почти холодной, но сияние ее волос и щек, одновременно румяных и хрупких, делало ее самым живым человеком, которого он когда—либо видел.

“... Думаю, у тебя самое лучшее имя, которое я слышала”, - говорила она, по-видимому, все еще про себя; ее взгляд на мгновение задержался на нем, а затем скользнул мимо него — к итальянским настольным лампам, висящим, как светящиеся желтые черепахи, через равные промежутки вдоль стен, к книгам, ряд за рядом, затем к ее кузине с другой стороны. “ Энтони Пэтч. Только ты должен быть похож на лошадь, с длинным узким лицом — и ты должен быть в лохмотьях.

“ Впрочем, это вся часть с патчем. Как должен выглядеть Энтони?

—Ты похож на Энтони, — серьезно заверила она его - ему показалось, что она едва видела его, - скорее величественный, - продолжила она, - и торжественный.

Энтони позволил себе смущенную улыбку.

“ Только мне нравятся имена с аллитерацией, - продолжала она, - все, кроме моего. Мое слишком яркое. Хотя я знал двух девочек по имени Джинкс, и просто подумал, если бы их звали как—нибудь еще, кроме того, как они были названы - Джуди Джинкс и Джерри Джинкс. Мило, что ли? Ты не находишь?” Ее детский рот был приоткрыт в ожидании ответа.

— Всех в следующем поколении, - предположил Дик, - будут звать Питер или Барбара, потому что в настоящее время всех пикантных литературных персонажей зовут Питер или Барбара.

Энтони продолжил пророчество:

— Конечно, Глэдис и Элеонора, ставшие героинями прошлого поколения и находящиеся в настоящее время в расцвете сил, перейдут к следующему поколению продавщиц...

- Вытесняя Эллу и Стеллу, - перебил Дик.

- И Перл, и Джуэл, - сердечно добавила Глория, - и Эрла, и Элмера, и Минни.

- А потом приду я, - заметил Дик, - и, взяв устаревшее имя Джуэл, прикреплю его к какому-нибудь необычному и привлекательному персонажу, и он начнет свою карьеру заново.

Ее голос подхватил нить разговора и поплыл вместе со слегка приподнятыми, полушутливыми интонациями в концовках предложений — как будто бросая вызов прерыванию — и промежутками смутного смеха. Дик сказал ей, что мужчину Энтони зовут Баундс — она подумала, что это замечательно! Дик отпустил какой-то грустный каламбур насчет Баундса, занимающегося лоскутным шитьем, но если и было что-то хуже каламбура, сказала она, так это человек, который, как неизбежное возвращение к каламбуру, бросил на виновного притворно-укоризненный взгляд.

“Откуда ты?” - спросил Энтони. Он знал, но красота лишила его рассудка.

“Канзас-Сити, штат Миссури”.

- Они выставили ее за дверь в тот же момент, когда запретили курить.

“ Они запрещали сигареты? Я вижу руку моего святого дедушки.

- Он реформатор или что-то в этом роде, не так ли?

- Я краснею за него.

“Я тоже”, - призналась она. “Я ненавижу реформаторов, особенно тех, кто пытается изменить меня”.

- И много таких здесь?

“Десятки. Это ”О, Глория, если ты будешь курить так много сигарет, то потеряешь свой красивый цвет лица!" и "О, Глория, почему бы тебе не выйти замуж и не остепениться?"

Энтони решительно согласился, хотя и задавался вопросом, у кого хватило безрассудства так разговаривать с таким человеком.

“И потом, - продолжила она, - есть все эти хитроумные реформаторы, которые рассказывают вам дикие истории, которые они слышали о вас, и о том, как они за вас заступались”.

Наконец он увидел, что у нее серые глаза, очень ровные и холодные, и когда они остановились на нем, он понял, что имел в виду Мори, говоря, что она очень молода и очень стара. Она всегда говорила о себе так, как мог бы говорить очень очаровательный ребенок, и ее комментарии о своих вкусах и неприязнях были искренними и непосредственными.

- Должен признаться, - серьезно сказал Энтони, - что даже я кое-что слышал о вас.

Мгновенно насторожившись, она выпрямилась. Эти глаза, серые и вечные, как утес из мягкого гранита, поймали его взгляд.

“ Скажи мне. Я поверю в это. Я всегда верю всему, что мне говорят о себе, а ты?

- Неизменно! - согласились двое мужчин в унисон.

- Ну, рассказывай.

“ Я не уверен, что мне следует это делать, ” поддразнил Энтони, невольно улыбаясь. Она была так явно заинтересована, пребывая в состоянии почти смехотворной погруженности в себя.

- Он имеет в виду твое прозвище, - пояснила ее кузина.

- Какое имя? - вежливо озадаченно осведомился Энтони.

Она мгновенно смутилась, но потом рассмеялась, откинулась на подушки и, подняв глаза, проговорила:

“Глория от побережья до побережья”. Ее голос был полон смеха, смеха неопределенного, как меняющиеся тени, играющие между огнем и лампой на ее волосах. “О Господи!”

Энтони все еще был озадачен.

- Что вы имеете в виду?

“ Я имею в виду себя. Это то, что придумали для меня несколько глупых мальчишек.

“ Разве ты не понимаешь, Энтони, ” объяснил Дик, “ путешественник с общенациональной известностью и все такое. Разве ты не об этом слышал? Ее называли так много лет — с тех пор, как ей исполнилось семнадцать.

Взгляд Энтони стал печальным и смешливым.

- Кто эта женщина-Мафусаил, которую ты привела сюда, Кэрамел?

Она проигнорировала это, возможно, даже обиделась, потому что вернулась к основной теме.

- Что ты слышал обо мне? - спросил я.

- Кое-что о твоем телосложении.

- О, - сказала она с холодным разочарованием, - и это все?

- Твой загар.

“ Мой загар? Она была озадачена. Ее рука поднялась к горлу и на мгновение задержалась там, как будто пальцы ощупывали разные цвета.

“ Ты помнишь Мори Ноубла? Мужчину, с которым ты познакомилась около месяца назад. Ты произвел большое впечатление.

Она на мгновение задумалась.

— Я помню, но он мне не звонил.

- Я не сомневаюсь, что он побоялся.

Сейчас снаружи было совсем темно, и Энтони удивился, что его квартира когда—либо казалась серой - такими теплыми и дружелюбными были книги и картины на стенах, и good Bounds, предлагающий чай в почтительной тени, и трое приятных людей, излучающих волны интереса и смеха взад и вперед у веселого камина.


НЕУДОВЛЕТВОРЕННОСТЬ


В четверг днем Глория и Энтони пили чай в гриль-баре отеля Plaza. Ее отороченный мехом костюм был серым — “потому что с серым нужно много краситься”, — объяснила она, - а на голове лихо сидела маленькая шапочка, позволяя желтым прядям волос развеваться во всем великолепии. В высшем свете Энтони показалось, что ее характер был бесконечно мягче — она казалась такой юной, едва исполнилось восемнадцать; ее фигура под облегающим платьем, известным тогда как юбка-хомут, была удивительно гибкой и стройной, а ее руки, не “артистичные” и не коротковатые, были маленькими, какими и должны быть руки ребенка.

Когда они вошли, оркестр заиграл предварительные аккорды к maxixe, мелодии, полной кастаньет и легких, слегка томных скрипичных гармоний, подходящих для переполненного зимнего гриля, кишащего возбужденной студенческой толпой, воодушевленной приближением каникул. Глория внимательно рассмотрела несколько мест и, скорее к раздражению Энтони, провела его обходным путем к столику на двоих в дальнем конце зала. Добравшись до него, она снова задумалась. Сядет ли она справа или слева? Ее прекрасные глаза и губы были очень серьезны, когда она делала свой выбор, и Энтони снова подумал, насколько наивен был каждый ее жест; она предоставляла себе выбирать и распределять все жизненные блага, как будто постоянно выбирала подарки для себя с неисчерпаемого прилавка.

Несколько мгновений она рассеянно наблюдала за танцующими, вполголоса комментируя, когда пара приблизилась.

“ Там симпатичная девушка в голубом, — и поскольку Энтони послушно оглянулся, добавил: — там! Нет. позади тебя — там!

- Да, - беспомощно согласился он.

- Ты ее не видел.

- Я бы предпочел посмотреть на тебя.

“Я знаю, но она была хорошенькой. За исключением того, что у нее были большие лодыжки”.

“ Она была?— Я имею в виду, была? - безразлично переспросил он.

Пара, танцующая рядом с ними, отдала девичье приветствие.

“Привет, Глория! О, Глория!”

- Привет всем.

- Кто это? - требовательно спросил он.

“ Я не знаю. Кто-то. Она заметила еще одно лицо. “ Привет, Мюриэл! Затем Энтони: “ Это Мюриэл Кейн. Теперь я думаю, что она привлекательна, хотя и не очень”.

Энтони одобрительно хмыкнул.

-Привлекательная, хотя и не очень, - повторил он.

Она улыбнулась — она сразу заинтересовалась.

“ Что в этом смешного? Ее тон был трогательно напряженным.

“Это просто было”.

- Не хочешь потанцевать? - спросил я

- А ты веришь?

“ Вроде того. Но давай присядем, - решила она.

“ И поговорить о тебе? Ты любишь говорить о себе, не так ли?

- Да. - Охваченная тщеславием, она рассмеялась.

- Полагаю, ваша автобиография стала бы классикой.

- Дик говорит, что у меня его нет.

“ Дик! ” воскликнул он. - Что он о тебе знает?

“Ничего. Но он говорит, что биография каждой женщины начинается с первого поцелуя, который имеет значение, и заканчивается, когда ей на руки кладут последнего ребенка ”.

- Он говорит по своей книге.

— Он говорит, что у нелюбимых женщин нет биографии - у них есть история.

Энтони снова рассмеялся.

- Но ты же не утверждаешь, что тебя не любят!

- Ну, я полагаю, что нет.

“ Тогда почему у тебя нет биографии? Неужели у тебя никогда не было значимого поцелуя? Когда слова слетели с его губ, он резко втянул воздух, как будто хотел втянуть их обратно. Этот ребенок!

- Я не понимаю, что вы имеете в виду под словом “считается”, - возразила она.

- Я бы хотел, чтобы ты сказал мне, сколько тебе лет.

“ Двадцать два, ” сказала она, серьезно глядя ему в глаза. - А ты думал, сколько ему лет?

-Около восемнадцати.

“ Я собираюсь начать быть такой. Мне не нравится быть двадцатидвухлетней. Я ненавижу это больше всего на свете.

- В двадцать два года?

“ Нет. Старею и все такое. Выхожу замуж.

- Ты никогда не хотел жениться?

“Я не хочу брать на себя ответственность и заботиться о множестве детей”.

Очевидно, она не сомневалась, что в ее устах все было хорошо. Он, затаив дыхание, ждал ее следующего замечания, ожидая, что оно последует за ее предыдущим. Она улыбалась, без веселья, но приятно, и через некоторое время в промежуток между ними упало с полдюжины слов: “Жаль, что у меня нет жевательных резинок”.

“ Непременно! Он подозвал официанта и отправил его к прилавку с сигарами.

“ Ты не против? Я люблю жевательные резинки. Все надо мной подшучивают по этому поводу, потому что я всегда надрываюсь на одном из них — всякий раз, когда моего папы нет рядом ”.

“ Вовсе нет.— Кто все эти дети? - Внезапно спросил он. - Ты их всех знаешь?

“ Почему— нет, но они отовсюду, я полагаю. Ты что, никогда сюда не приезжаешь?

“ Очень редко. Меня не особенно интересуют ”милые девушки".

Он сразу же привлек ее внимание. Она решительно повернулась плечом к танцующим, расслабилась в своем кресле и потребовала:

“Чем ты занимаешься?”

Благодаря коктейлю Энтони ответил на этот вопрос одобрительно. Будучи в настроении поговорить, он хотел, более того, произвести впечатление на эту девушку, чей интерес казался таким мучительно неуловимым — она останавливалась, чтобы осмотреть неожиданные места, быстро перескакивала через неочевидно очевидное. Он хотел позировать. Он хотел внезапно предстать перед ней в новых и героических красках. Он хотел отвлечь ее от той небрежности, которую она проявляла по отношению ко всему, кроме себя.

“ Я ничего не делаю, - начал он, одновременно понимая, что его словам не хватает той жизнерадостной грации, которой он так жаждал. “Я ничего не делаю, потому что я не могу сделать ничего такого, что стоило бы делать”.

“ Ну? Он не удивил ее и даже не обнял, но она, безусловно, поняла его, если он действительно сказал что-то стоящее понимания.

- Вы не одобряете ленивых мужчин?

Она кивнула.

“ Полагаю, да, если они изящно ленивы. Возможно ли это для

Американец?”

- Почему нет? - спросил он, сбитый с толку.

Но ее мысли оставили эту тему и поднялись на десять этажей выше.

- Мой папа злится на меня, - бесстрастно заметила она.

“Почему? Но я хочу знать, почему американец не может быть изящно праздным”, — в его словах звучала убежденность, — “это меня поражает. Это... это ... я не понимаю, почему люди думают, что каждый молодой человек должен ехать в центр города и работать по десять часов в день в течение лучших двадцати лет своей жизни на скучной, лишенной воображения работе, и уж точно не на альтруистической.

Он замолчал. Она непроницаемо смотрела на него. Он ждал, что она согласится или не согласится, но она не сделала ни того, ни другого.

“ Ты когда-нибудь судишь о вещах? - спросил он с некоторым раздражением.

Она покачала головой, и ее взгляд вернулся к танцующим, когда она ответила:

“Я не знаю. Я ничего не знаю о том, что ты должен делать, или что кто—либо должен делать”.

Она сбивала его с толку и препятствовала развитию его идей. Самовыражение никогда не казалось одновременно таким желанным и таким невозможным.

— Ну, - извиняющимся тоном признался он, - я, конечно, тоже, но...

“Я просто думаю о людях, ” продолжила она, - кажутся ли они правильными там, где они есть, и вписываются ли в общую картину. Я не возражаю, если они ничего не делают. Я не понимаю, почему они должны это делать; на самом деле меня всегда удивляет, когда кто-то что-то делает ”.

- Ты ничего не хочешь делать?

- Я хочу спать.

На секунду он вздрогнул, как будто она имела в виду это буквально.

-Спать?

“Вроде того. Я хочу просто быть ленивой, и я хочу, чтобы некоторые люди вокруг меня что-то делали, потому что это заставляет меня чувствовать себя комфортно и в безопасности — и я хочу, чтобы некоторые из них вообще ничего не делали, потому что они могут быть изящными и компанейскими для меня. Но я никогда не хочу менять людей или радоваться им ”.

“ Ты странный маленький детерминист, ” засмеялся Энтони. - Это твой мир, не так ли?

“ Ну— ” сказала она, бросив быстрый взгляд вверх, “ не так ли? Пока

Я...молод”.

Она сделала небольшую паузу перед последним словом, и Энтони заподозрил, что она хотела сказать “красивая”. Несомненно, это было именно то, что она задумала.

Ее глаза заблестели, и он подождал, пока она расширит тему. Во всяком случае, он вытянул ее из себя — слегка наклонился вперед, чтобы расслышать слова.

Но “Давай потанцуем!” - вот и все, что она сказала.


ВОСХИЩЕНИЕ


Тот зимний день в “Плазе” был первым из череды "свиданий", которые Энтони назначал ей в туманные и возбуждающие дни перед Рождеством. Она неизменно была занята. Какие именно слои общественной жизни города претендовали на нее, он долго выяснял. Казалось, это не имело большого значения. Она посещала полупубличные благотворительные танцы в больших отелях; он несколько раз видел ее на званых обедах в “Шерриз”, и однажды, когда он ждал, пока она оденется, миссис Гилберт, ссылаясь на привычку своей дочери "ходить", выдала потрясающую праздничную программу, включавшую полдюжины танцев, на которые Энтони получил открытки.

Он несколько раз приглашал ее на ленч и чаепитие — первые были поспешными и, по крайней мере, для него, довольно неудовлетворительными, потому что она была сонной и небрежной, неспособной сосредоточиться на чем-либо или уделять последовательное внимание его замечаниям. Когда после двух таких невкусных обедов он обвинил ее в том, что за день она превратила его в кожу да кости, она рассмеялась и устроила ему трехдневный перерыв на чаепитие. Это было бесконечно более удовлетворительно.

Однажды воскресным днем, незадолго до Рождества, он позвонил и застал ее в затишье, сразу после какой-то важной, но загадочной ссоры: она сообщила ему тоном, в котором смешались гнев и веселье, что выгнала мужчину из своей квартиры — тут Энтони яростно предположил— - и что этот мужчина в тот же вечер устраивал для нее небольшой ужин, и что, конечно, она не пойдет. Итак, Энтони пригласил ее на ужин.

- Давай сходим куда-нибудь! - предложила она, когда они спускались в лифте.

- Я хочу посмотреть шоу, а ты?

Запрос в билетной кассе отеля выявил только два “концерта” в воскресенье вечером.

“Они всегда одни и те же, ” с несчастным видом пожаловалась она, “ одни и те же старые идишские комики. О, давай куда-нибудь сходим!”

Чтобы скрыть виноватое подозрение, что ему следовало устроить какое-то представление ради ее одобрения, Энтони изобразил понимающую жизнерадостность.

- Мы пойдем в хорошее кабаре.

- Я повидал всех в городе.

- Что ж, мы найдем нового.

Она была в отвратительном настроении, это было очевидно. Теперь ее серые глаза действительно стали гранитными. Когда она не говорила, то смотрела прямо перед собой, словно на какую-то неприятную абстракцию в вестибюле.

- Ну, тогда пошли.

Он последовал за ней, грациозной девушкой даже в своем облегающем меху, к такси и с таким видом, словно имел в виду определенное место, велел водителю ехать до Бродвея, а затем повернуть на юг. Он предпринял несколько небрежных попыток завязать разговор, но когда она облачилась в непроницаемую броню молчания и ответила ему фразами столь же мрачными, как холодная темнота такси, он сдался и, приняв подобное настроение, погрузился в мрачное уныние.

В дюжине кварталов вниз по Бродвею взгляд Энтони привлекла большая и незнакомая электрическая вывеска с надписью ”Марафон" великолепными желтыми буквами, украшенная электрическими листьями и цветами, которые попеременно исчезали и сияли на мокрой и блестящей улице. Он наклонился и постучал в окно такси, и через мгновение цветной швейцар сообщил ему: Да, это было кабаре. Прекрасное кабаре. Покажи город Бес!

- Может, попробуем?

Глория со вздохом выбросила сигарету в открытую дверь и приготовилась последовать за ней; затем они прошли под кричащей вывеской, под широким порталом и поднялись на душном лифте в этот невоспетый дворец удовольствий.

Веселые места обитания очень богатых и очень бедных, очень лихих и очень преступных, не говоря уже о недавно эксплуатируемой очень богемной среде, становятся известными благоговейным старшеклассницам Огасты, Джорджия, и Редвинга, Миннесота, не только благодаря живописным и завораживающим разворотам воскресных театральных приложений, но и благодаря потрясенным и встревоженным глазам мистера Руперта Хьюза и других хроникеров безумного темпа Америки. Но экскурсии из Гарлема на Бродвей, дьявольщина скучных и разгул респектабельных - предмет эзотерических знаний только для самих участников.

Распространяется информация — и в заведении, сознательно упомянутом, субботними и воскресными вечерами собираются представители низших моральных классов - маленькие беспокойные человечки, которых в комиксах изображают как “Потребителя” или “Публику”. Они позаботились о том, чтобы заведение соответствовало трем качествам: оно дешевое; оно с какой—то дрянной и механической задумчивостью имитирует блестящие выходки больших кафе в театральном районе; и — что, прежде всего, важно — это место, где они могут “подцепить милую девушку”, что, конечно, означает, что каждый посетитель должен знать, что такое кафе. человек стал в равной степени безобидным, робким и неинтересным из-за нехватки денег и воображения.

Там воскресными вечерами собираются доверчивые, сентиментальные, низкооплачиваемые, перегруженные работой люди с обозначенными через дефис профессиями: бухгалтеры, продавцы билетов, офис-менеджеры, коммивояжеры и, прежде всего, клерки - курьерские, почтовые, бакалейные, брокерские, банковские. С ними их хихикающие, чрезмерно жестикулирующие, трогательно претенциозные женщины, которые толстеют вместе с ними, рожают им слишком много детей и беспомощно плавают в бесцветном море тяжелой работы и разбитых надежд.

Они назвали эти кабаре brummagem в честь вагонов Pullman. “Марафон”! Не для них непристойные сравнения, позаимствованные из парижских кафе! Именно сюда их послушные покровители приводят своих “милых женщин”, чьи изголодавшиеся фантазии слишком охотно верят, что сцена сравнительно веселая и радостная и даже слегка аморальная. Такова жизнь! Кого волнует завтрашний день?

Брошенные люди!

Энтони и Глория, усевшись, огляделись по сторонам. За соседним столиком к компании из четырех человек готовилась присоединиться компания из трех человек, двух мужчин и девушки, которые явно опаздывали, а манеры девушки были предметом изучения в национальной социологии. Она встречалась с какими—то новыми мужчинами - и отчаянно притворялась. Жестами, словами и едва заметным подергиванием век она притворялась, что принадлежит к классу, немного превосходящему тот, с которым ей сейчас приходилось иметь дело, что некоторое время назад она была и вскоре снова будет в более высоком, разреженном состоянии. Она была почти болезненно утонченной — на ней была прошлогодняя шляпка, усыпанная фиалками, не более вызывающе претенциозная и ощутимо искусственная, чем она сама.

Зачарованные, Энтони и Глория наблюдали, как девушка садится и излучает впечатление, что она присутствует лишь снисходительно. "Для меня, - говорили ее глаза, - это практически поход по трущобам, прикрываемый уничижительным смехом и полуапологетикой".

— А другие женщины страстно демонстрировали, что, хотя они и были в толпе, они не принадлежали к ней. Это было не то место, к которому они привыкли; они зашли сюда, потому что это было поблизости и удобно — каждая вечеринка в ресторане создавала такое впечатление … кто знал? Они постоянно меняли класс, все они — женщины часто выходили замуж выше своих возможностей, мужчины внезапно обретали великолепное богатство: достаточно нелепая рекламная схема, небесный рожок с мороженым. Тем временем они собирались здесь, чтобы поесть, закрывая глаза на экономию, проявляющуюся в нечастой смене скатертей, в небрежности артистов кабаре, прежде всего в разговорной небрежности и фамильярности официантов. Можно было быть уверенным, что эти официанты не были впечатлены своими посетителями. Можно было ожидать, что вскоре они сядут за столики ...

- Вы возражаете против этого? - спросил Энтони.

Лицо Глории потеплело, и впервые за этот вечер она улыбнулась.

“Мне это нравится”, - откровенно призналась она. Усомниться в ней было невозможно. Ее серые глаза блуждали туда-сюда, дремля, праздные или настороженные, по каждой группе, переходя к следующей с нескрываемым удовольствием, и Энтони стало ясно, насколько ценен ее профиль, удивительно живая линия рта и подлинное различие лица, форм и манер, которые делали ее похожей на одинокий цветок среди коллекции дешевых безделушек. От ее счастья в его глазах вспыхнуло великолепное чувство, от которого у него перехватило дыхание, затрепетали нервы, и горло наполнилось хриплыми и вибрирующими эмоциями. В комнате воцарилась тишина. Беспечные скрипки и саксофоны, пронзительный визгливый плач ребенка неподалеку, голос девушки в фиолетовой шляпке за соседним столиком — все это медленно удалялось, отдалялось и исчезало, как призрачные отражения на блестящем полу, - и они двое, как ему казалось, были одни и бесконечно далекие, тихие. Несомненно, свежесть ее щек была словно паутинка из страны нежных и неизведанных оттенков; ее рука, поблескивающая на испачканной скатерти, была раковиной из какого-то далекого и необузданно девственного моря ....

Затем иллюзия лопнула, как клубок нитей; комната сгруппировалась вокруг него, голоса, лица, движение; яркое мерцание огней над головой стало реальным, стало зловещим; началось дыхание, медленное дыхание, которое она и он делали в такт этой послушной сотне, вздымание и опускание грудей, вечная бессмысленная игра и взаимодействие, перебрасывание и повторение слов и фраз — все это открыло его чувства удушающему давлению жизни — и затем до него донесся ее голос, холодный, как приостановленный сон, который он оставил позади.

- Мое место здесь, - пробормотала она. - Я такая же, как эти люди.

На мгновение это показалось ему сардоническим и ненужным парадоксом, брошенным ему через непроходимые дали, которые она создала вокруг себя. Ее восторг усилился — ее взгляд остановился на скрипаче-семите, который покачивал плечами в ритме самого сочного фокстрота года:

“Что—то-происходит

Звенящий-а-динь-а-динь-а-динь

Прямо тебе в ухо...


Она снова заговорила, находясь в центре своей собственной всепроникающей иллюзии.

Это поразило его. Это было похоже на богохульство из уст ребенка.

“Я такой же, как они — как японские фонарики, креповая бумага и музыка этого оркестра”.

“ Ты юная идиотка! он яростно настаивал. Она покачала белокурой головой.

“Нет, я не такой. Я такой же, как они .... Ты бы видел .... Ты меня не знаешь. ” Она заколебалась, и ее взгляд вернулся к нему, резко остановившись на нем, как будто она удивилась, что наконец видит его здесь. “У меня есть склонность к тому, что вы назвали бы дешевизной. Не знаю, откуда я это взял, но это ... о, такие вещи, как это, яркие цвета и безвкусная вульгарность. Кажется, мое место здесь. Эти люди могли бы ценить меня и принимать как должное, и эти мужчины влюбились бы в меня и восхищались мной, в то время как умные мужчины, которых я встречаю, просто анализировали бы меня и говорили мне, что я такая из-за этого или то из-за этого ”.

—Энтони на мгновение отчаянно захотелось нарисовать ее, изобразить такой, какой она была сейчас, такой, какой с каждой неумолимой секундой она уже никогда не сможет быть снова.

“ О чем ты думал? - спросила она.

“Только то, что я не реалист”, - сказал он, а затем добавил: “Нет, только романтик сохраняет то, что стоит сохранять”.

Из глубокой искушенности Энтони сформировалось понимание, в котором не было ничего атавистического или неясного, более того, оно вообще едва ли было физическим, понимание, запомнившееся из романов многих поколений умов, что, когда она говорила, ловила его взгляд и поворачивала свою прелестную головку, она волновала его так, как никогда прежде. Оболочка, в которой хранилась ее душа, приобрела значение — вот и все. Она была солнцем, сияющим, растущим, собирающим свет и хранящим его, а затем, спустя вечность, изливающим его одним взглядом, отрывком фразы той его части, которая лелеяла всю красоту и все иллюзии.

OceanofPDF.com


Глава III: Знаток поцелуев

Со студенческих времен, когда Ричард Кэрамел работал редактором Harvard Crimson, он мечтал писать. Но, став старшим, он заразился прославленной иллюзией, что определенные люди были отведены в сторону для “служения” и, отправляясь в мир, должны были совершить нечто смутное, исполненное желания, что привело бы либо к вечной награде, либо, по крайней мере, к личному удовлетворению от того, что они стремились к величайшему благу для наибольшего числа людей.

Этот дух уже давно витает в колледжах Америки. Как правило, он начинается во время незрелости и поверхностных впечатлений на первом курсе — иногда еще в подготовительной школе. Преуспевающие апостолы, известные своими эмоциональными поступками, обходят университеты и, пугая дружелюбных овечек и притупляя вспыхивающий интерес и интеллектуальное любопытство, которые являются целью любого образования, прививают таинственное убеждение в грехе, возвращая к детским преступлениям и вездесущей угрозе со стороны “женщин”. На эти лекции ходят порочные юноши, чтобы подбодрить и пошутить, а робкие - чтобы проглотить вкусные пилюли, которые были бы безвредны, если бы их давали женам фермеров и благочестивым аптекарям, но являются довольно опасным лекарством для этих “будущих лидеров человечества”.

Этот осьминог был достаточно силен, чтобы обвить Ричарда Кэрамела извилистым щупальцем. Через год после окончания учебы это привело его в трущобы Нью-Йорка, чтобы поболтать с растерянными итальянцами в качестве секретаря “Ассоциации спасения молодежи-инопланетян”. Он трудился над этим больше года, прежде чем монотонность начала его утомлять. Пришельцы продолжали прибывать в неисчерпаемом количестве — итальянцы, поляки, скандинавы, чехи, армяне — с теми же обидами, теми же исключительно уродливыми лицами и почти теми же запахами, хотя ему казалось, что с течением месяцев они становились все более обильными и разнообразными. Его окончательные выводы о целесообразности службы были расплывчатыми, но в отношении его собственного отношения к ней они были резкими и решительными. Любой дружелюбный молодой человек, у которого голова гудит от последнего крестового похода, мог бы сделать столько, сколько в его силах, на обломках Европы — и для него настало время писать.

Он жил в центре YMCA, но когда бросил делать кошельки из свиных ушей, переехал на окраину города и сразу же устроился репортером в The Sun. Он продолжал заниматься этим в течение года, без особого успеха занимаясь отрывочной писаниной на стороне, а затем однажды неприятный инцидент безвозвратно положил конец его газетной карьере. Февральским днем ему поручили сделать репортаж о параде эскадрильи А. Из-за угрозы снегопада он вместо этого лег спать у жаркого костра, а когда проснулся, написал гладкую колонку о приглушенных ударах лошадиных копыт по снегу… Это он передал. На следующее утро помеченный экземпляр газеты был отправлен городскому редактору с небрежно нацарапанной запиской: “Увольте человека, который это написал”. Похоже, что эскадрилья "А" тоже увидела угрозу снегопада и перенесла парад на другой день.

Неделю спустя он приступил к “Демону-любовнику”....


В январе, в понедельник месяца, нос Ричарда Кэрэмела постоянно был синим, сардонически-синим, что смутно напоминало языки пламени, облизывающие грешника. Его книга была почти готова, и по мере того, как она становилась все более законченной, казалось, росли и ее требования, истощая его, подавляя его, пока он не стал ходить изможденный и побежденный в ее тени. Не только Энтони и Мори он изливал свои надежды, хвастовство и нерешительность, но и любому, кого можно было убедить выслушать. Он навещал вежливых, но сбитых с толку издателей, обсуждал это со своими случайными визави в Гарвардском клубе; Энтони даже утверждал, что однажды воскресным вечером его застали за обсуждением переложения Второй главы с литературным кассиром в холодных и унылых закоулках гарлемской станции метро. И последней среди его наперсниц была миссис Гилберт, которая сидела с ним по часам и чередовала бильфизм с литературой под интенсивным перекрестным огнем.

- Шекспир был билфистом, - заверила она его с застывшей улыбкой.

“ О да! Он был билфистом. Это доказано.

При этом Член выглядел бы немного растерянным.

“Если вы читали ”Гамлета", вы не можете не видеть".

— Ну, он... он жил в более легковерный век, в более религиозный век.

Но она потребовала целую буханку:

“ О да, но, видите ли, билфизм - это не религия. Это наука всех религий. Она вызывающе улыбнулась ему. Это было основой ее веры. В расположении слов было что-то такое, что настолько определенно захватило ее разум, что утверждение стало превосходить любые обязательства по определению самого себя. Не исключено, что она приняла бы любую идею, заключенную в этой сияющей формуле — которая, возможно, и не была формулой; это было доведение до абсурда всех формул.

Затем, в конце концов, но великолепно, наступит очередь Дика.

“Вы слышали о движении новой поэзии. Вы не слышали? Что ж, многие молодые поэты порывают со старыми формами и делают много хорошего. Ну, я хотел сказать, что моя книга положит начало новому направлению в прозе, своего рода возрождению ”.

“Я уверена, что так и будет”, - просияла миссис Гилберт. “Я уверена, что так и будет. В прошлый вторник я ходила к Дженни Мартин, хиромант, знаете ли, от которой все без ума. Я сказал ей, что мой племянник занят работой, и она сказала, что знает, я был бы рад услышать, что его успех будет экстраординарным. Но она никогда тебя не видела и ничего о тебе не знала — даже твоего имени.

Издав соответствующие звуки, чтобы выразить свое изумление этим поразительным явлением, Дик махнул рукой, пропуская ее тему мимо себя, как если бы он был произвольным дорожным полицейским, и, так сказать, подозвал к себе свое собственное движение.

“ Я поглощен, тетя Кэтрин, ” заверил он ее, “ правда. Все мои друзья подшучивают надо мной — о, я вижу в этом юмор, и мне все равно. Я думаю, человек должен уметь терпеть подшучивания. Но у меня есть своего рода убеждение, - мрачно заключил он.

- Я всегда говорю, что ты древняя душа.

“Может быть, и так”. Дик достиг той стадии, когда он больше не боролся, а подчинился. Должно быть, у него древняя душа, гротескно подумал он; настолько старая, что совершенно прогнила. Однако повторение этой фразы все еще несколько смущало его и вызывало неприятную дрожь по спине. Он сменил тему.

- Где моя выдающаяся кузина Глория? - спросил я.

- Она где-то в пути, с кем-то.

Дик помолчал, обдумывая, а затем, скривив лицо в то, что, очевидно, начиналось как улыбка, но закончилось ужасающим хмурым выражением, произнес комментарий.

- Я думаю, что мой друг Энтони Пэтч влюблен в нее.

Миссис Гилберт вздрогнула, просияла на полсекунды позже, чем следовало, и выдохнула

- Правда? - шепотом, как в детективной пьесе.

“ Думаю, да, - серьезно поправил Дик. - Она первая девушка, с которой я его так часто вижу.

- Ну, конечно, - сказала миссис Гилберт с наигранной небрежностью,

“Глория никогда не делает меня своей наперсницей. Она очень скрытная. Между вами

и я, — она осторожно наклонилась вперед, очевидно, решив, что только

Небеса и ее племянник должны разделить ее признание: “между нами,

Я бы хотел посмотреть, как она остепенится.

Дик встал и принялся серьезно расхаживать по комнате - невысокий, подвижный, уже располневший молодой человек, неестественно засунув руки в оттопыренные карманы.

“Я не утверждаю, что я прав, имейте в виду”, - заверил он бесконечно красивую стальную гравюру отеля, которая респектабельно ухмыльнулась ему в ответ. “Я не говорю ничего такого, о чем бы я хотел, чтобы знала Глория. Но я думаю, что Безумный Энтони заинтересован — чрезвычайно заинтересован. Он постоянно говорит о ней. У любого другого это было бы плохим знаком.

— Глория - очень юная душа... - нетерпеливо начала миссис Гилберт, но ее племянник прервал ее торопливой фразой:

“ Глория была бы очень юной дурочкой, если бы не вышла за него замуж. ” Он остановился и повернулся к ней лицом, выражение его лица напоминало карту сражений с морщинками и ямочками на щеках, сжатое и напряженное до предельной степени интенсивности — как будто для того, чтобы искренностью компенсировать любую неосторожность в своих словах. “Глория взбалмошная, тетя Кэтрин. Она неуправляема. Я не знаю, как ей это удается, но в последнее время у нее появилось много самых забавных друзей. Похоже, ей все равно. А мужчины, с которыми она обычно гуляла по Нью—Йорку, были... - Он сделал паузу, чтобы перевести дух.

- Да-да-да, - вмешалась миссис Гилберт, безуспешно пытаясь скрыть огромный интерес, с которым она слушала.

“Что ж, ” серьезно продолжил Ричард Кэрамел, “ вот и все. Я имею в виду, что мужчины, с которыми она встречалась, и люди, с которыми она встречалась, были первоклассными. Теперь это не так”.

Миссис Гилберт очень быстро заморгала — ее грудь задрожала, надулась, оставалась такой мгновение, и с выдохом слова полились потоком.

Она знала, она плакала шепотом; о да, матери видят такие вещи. Но что она могла поделать? Он знал Глорию. Он достаточно насмотрелся на Глорию, чтобы понимать, насколько безнадежно пытаться иметь с ней дело. Глория была такой избалованной — довольно полным и необычным образом. Например, ее кормили грудью до трех лет, когда она, вероятно, могла бы жевать палочки. Возможно — никто никогда не узнает наверняка — именно это придало всему ее характеру такое здоровье и выносливость. И потом, с тех пор как ей исполнилось двенадцать лет, вокруг нее крутились такие толстые мальчики, что она не могла пошевелиться. В шестнадцать лет она начала ходить на танцы в подготовительных школах, а затем появились колледжи; и куда бы она ни пошла, мальчики, мальчики, мальчики. Сначала, о, пока ей не исполнилось восемнадцать, их было так много, что никогда не казалось, что одно больше других, но потом она начала выделять их.

Она знала, что примерно за три года у них была целая череда романов, всего их было около дюжины. Иногда мужчины были студентами, иногда только что закончившими колледж - они длились в среднем по несколько месяцев каждый, с короткими увлечениями в промежутках. Раз или два они терпели дольше, и ее мать надеялась, что она будет помолвлена, но всегда приходил новый — новый —

Мужчины? О, она сделала их несчастными, в буквальном смысле! Был только один, кто сохранил хоть какое-то достоинство, и он был всего лишь ребенком, молодой Картер Кирби из Канзас-Сити, который все равно был настолько тщеславен, что однажды днем просто отплыл на своем "вэнити", а на следующий день уехал в Европу со своим отцом. Остальные были — несчастны. Казалось, они никогда не замечали, когда она от них уставала, а Глория редко бывала намеренно недоброй. Они продолжали звонить, писать ей письма, пытались увидеться, совершали за ней длительные поездки по стране. Некоторые из них доверялись миссис Гилберт, говорили ей со слезами на глазах, что никогда не забудут Глорию ... Хотя, по крайней мере, двое из них с тех пор поженились .... Но Глорию, казалось, это сразило наповал — по сей день мистер Карстерс звонил раз в неделю и присылал ей цветы, от которых она больше не утруждала себя отказом.

Несколько раз, по крайней мере дважды, миссис Гилберт знала, что дело доходило до частной помолвки — с Тюдором Бэрдом и тем парнем из Холкома в Пасадене. Она была уверена, что так оно и было, потому что — не будем заходить дальше — она неожиданно пришла и обнаружила, что Глория ведет себя, ну, в общем, очень увлеченно. Она, конечно, не разговаривала со своей дочерью. У нее было определенное чувство деликатности, и, кроме того, каждый раз она ожидала объявления через несколько недель. Но объявления так и не последовало; вместо этого появился новый мужчина.

Сцены! Молодые люди ходят взад и вперед по библиотеке, как тигры в клетке! Молодые люди свирепо смотрят друг на друга в холле, когда один приходит, а другой уходит! Молодые люди звонят по телефону и в отчаянии вешают трубку! Молодые люди угрожают Южной Америке! … Молодые люди пишут самые трогательные письма! (Она ничего не сказала на этот счет, но Дику показалось, что глаза миссис Гилберт видели некоторые из этих писем.)

... И Глория, между слезами и смехом, сожалеющая, радостная, из любви к себе, несчастная, нервная, хладнокровная, среди обилия возвращаемых подарков, замены картин в старинных рамках, принятия горячих ванн и начала все сначала — со следующей.

Такое положение вещей продолжалось, приобретая вид постоянства. Ничто не причиняло Глории вреда, не меняло ее и не трогало. И вот однажды, как гром среди ясного неба, она сообщила матери, что старшекурсники утомили ее. Она больше не собиралась ходить на танцы в колледже.

Это положило начало переменам - не столько в ее настоящих привычках, потому что она танцевала и у нее было столько же “свиданий”, сколько всегда, — но это были свидания в другом духе. Раньше это было чем-то вроде гордости, предметом ее собственного тщеславия. Она была, вероятно, самой знаменитой и востребованной молодой красавицей в стране. Глория Гилберт из Канзас-Сити! Она безжалостно питалась этим — наслаждалась толпой вокруг себя, манерой, с которой самые желанные мужчины выделяли ее; наслаждалась яростной ревностью других девушек; наслаждалась невероятными, чтобы не сказать скандальными, и, как с радостью отметила ее мать, совершенно необоснованными слухами о ней — например, о том, что однажды вечером она купалась в бассейне Йельского университета в шифоновом вечернем платье.

И от любви к этому с почти мужским тщеславием — это было похоже на триумфальную и ослепительную карьеру — она внезапно стала для этого как бы анестезирующей. Она удалилась. Ей, которая доминировала на бесчисленных вечеринках, которая распространяла аромат по многим бальным залам, отдавая должное нежности множества глаз, казалось, было все равно. Тот, кто влюблялся в нее сейчас, был отвергнут совершенно, почти сердито. Она вяло общалась с самыми равнодушными мужчинами. Она постоянно разрывала помолвки, но не из холодной уверенности, как в прошлом, что она безупречна, что мужчина, которого она оскорбила, вернется, как домашнее животное, — а равнодушно, без презрения или гордости. Она теперь редко набрасывалась на мужчин — она зевала при виде них. Ей казалось — и это было так странно — что ее матери казалось, что она становится холоднее.

Ричард Кэрэмел прислушался. Сначала он остался стоять, но по мере того, как речь его тети становилась содержательнее — здесь наполовину сокращены все побочные упоминания о юности души Глории и о душевных страданиях самой миссис Гилберт, — он придвинул стул и внимательно слушал, как она, разрываясь между слезами и жалобной беспомощностью, излагала длинную историю жизни Глории. Когда она дошла до “Истории этого последнего года”, истории о сигаретных окурках, оставленных по всему Нью—Йорку в маленьких лотках с надписями “Midnight Frolic” и "Little Club Джастин Джонсон", он начал медленно кивать головой, затем все быстрее и быстрее, пока, когда она закончила на ноте стаккато, она не стала быстро качаться вверх-вниз, нелепо напоминая проволочную головку куклы, выражая ... почти все, что угодно.

В каком-то смысле прошлое Глории было для него старой историей. Он следил за ней глазами журналиста, потому что собирался когда-нибудь написать о ней книгу. Но в данный момент его интересы были семейными. В частности, он хотел знать, кто такой Джозеф Бликман, с которым он видел ее несколько раз; и те две девушки, с которыми она постоянно была, “эта” Рейчел Джеррил и “эта” мисс Кейн — конечно, мисс Кейн была не совсем из тех, кого можно ассоциировать с Глорией!

Но момент был упущен. Миссис Гилберт, взобравшись на экспозиционный холм, собиралась стремительно скатиться с трамплина коллапса. Ее глаза были похожи на голубое небо, видневшееся сквозь два круглых красных оконных переплета. Кожа вокруг ее рта дрожала.

И в этот момент дверь открылась, впуская в комнату Глорию и двух молодых леди, о которых недавно упоминалось.

ДВЕ МОЛОДЫЕ ЖЕНЩИНЫ

-Нуину!-воскликнул

- Здравствуйте, миссис Гилберт!

Мисс Кейн и мисс Джеррил представлены мистеру Ричарду Кэрэмел. “Это

Дик” (смех).

- Я так много о вас слышала, - говорит мисс Кейн, то ли хихикая, то ли вскрикивая.

- Здравствуйте, - застенчиво произносит мисс Джеррил.

Ричард Кэрамел пытается двигаться так, как будто его фигура стала лучше. Он разрывается между своей врожденной сердечностью и тем фактом, что считает этих девушек довольно обычными — совсем не фермерского типа.

Глория исчезла в спальне.

“ Присаживайтесь, пожалуйста, ” сияет миссис Гилберт, которая уже вполне пришла в себя. “ Раздевайтесь. Дик боится, что она сделает какое-нибудь замечание о возрасте его души, но он забывает о своих угрызениях совести, завершая добросовестное, как у романиста, исследование двух молодых женщин.

Мюриэл Кейн происходила из восходящей семьи Ист-Оринджа. Она была скорее невысокой, чем миниатюрной, и дерзко колебалась между полнотой и шириной. Ее волосы были черными и тщательно уложенными. Это, в сочетании с ее красивыми, немного бычьими глазами и накрашенными губами, делало ее похожей на Теду Бара, известную киноактрису. Люди постоянно говорили ей, что она “вампир”, и она им верила. Она с надеждой подозревала, что они ее боятся, и при любых обстоятельствах делала все возможное, чтобы создать впечатление опасности. Человек с богатым воображением мог бы увидеть красный флаг, который она постоянно несла, размахивая им дико, умоляюще — и, увы, без особого впечатляющего эффекта. Она также была чрезвычайно своевременна: она знала последние песни, все новейшие песни — когда одну из них проигрывали на граммофоне, она вставала на ноги, покачивала плечами взад-вперед и щелкала пальцами, а если музыки не было, она аккомпанировала себе, напевая.

Ее разговор тоже был своевременным: “Мне все равно, - говорила она, - я должна волноваться и потерять фигуру” — и снова: “Я не могу заставить свои ноги вести себя прилично, когда слышу эту мелодию. О, детка!”

Ногти у нее были слишком длинные и изящные, отполированные до неестественного розового цвета. Ее одежда была слишком обтягивающей, слишком стильной, слишком яркой, глаза - слишком плутоватыми, улыбка - слишком застенчивой. Она была почти жалко переоценена с головы до ног.

Другая девушка, очевидно, была более утонченной личностью. Это была изысканно одетая еврейка с темными волосами и приятной молочной бледностью. Она казалась застенчивой и рассеянной, и эти два качества подчеркивали довольно тонкое очарование, которое витало вокруг нее. Ее семья принадлежала к “епископальной церкви”, владела тремя шикарными женскими магазинами на Пятой авеню и жила в великолепной квартире на Риверсайд Драйв. Через несколько мгновений Дику показалось, что она пытается подражать Глории — он удивлялся, что люди неизменно выбирают неподражаемых людей для подражания.

“У нас было самое беспокойное время!” Мюриэл восторженно восклицала. “За нами в автобусе ехала сумасшедшая женщина. Она была абсолютно чокнутой! Она продолжала говорить сама с собой о том, что хотела бы сделать с кем-нибудь или что-нибудь в этом роде. Я был взволнован, но Глория просто не хотела слезать”.

Миссис Гилберт открыла рот, испытывая настоящий благоговейный трепет.

-Неужели?

“О, она была сумасшедшей. Но нам следует беспокоиться, она не причинила нам вреда. Уродина! Боже милостивый! Мужчина напротив нас сказал, что ее лицо должно быть у ночной сиделки в доме для слепых, и мы все, естественно, взвыли, поэтому мужчина попытался поднять нас ”.

Вскоре Глория вышла из своей спальни, и все взгляды одновременно обратились на нее. Две девушки отошли в тень, никем не замеченные.

— Мы говорили о тебе, - быстро сказал Дик, - о твоей матери и обо мне.

- Ну что ж, - сказала Глория.

Пауза — Мюриэл повернулась к Дику.

- Вы великий писатель, не так ли?

“Я писатель”, - смущенно признался он.

- Я всегда говорю, - серьезно сказала Мюриэл, - что, если бы у меня когда-нибудь было время описать все свои переживания, получилась бы замечательная книга.

Рейчел сочувственно хихикнула; поклон Ричарда Кэрамела был почти величественным. Мюриэл продолжила:

“Но я не понимаю, как ты можешь сесть и сделать это. И стихи! Господи, я не могу сложить две строчки в рифму. Ну, это мне следовало бы волноваться!”

Ричард Кэрамел с трудом сдержал взрыв смеха. Глория жевала потрясающую жвачку и угрюмо смотрела в окно. Миссис Гилберт откашлялась и просияла.

“Но видишь ли, — сказала она, словно демонстрируя универсальность, - ты не древняя душа, как Ричард”.

Древняя Душа вздохнула с облегчением — наконец-то она вырвалась наружу.

Затем, как будто она обдумывала это в течение пяти минут, Глория внезапно объявила:

- Я собираюсь устроить вечеринку.

- О, можно мне пойти? - воскликнула Мюриэл с шутливой дерзостью.

“ Ужин. Семь человек: Мюриэл, Рейчел и я, а также ты, Дик и

Энтони, и тот человек по фамилии Ноубл — он мне нравился — и Бликман.

Мюриэл и Рейчел впали в мягкий мурлыкающий экстаз энтузиазма. Миссис Гилберт моргнула и просияла. С напускной небрежностью Дик вмешался с вопросом:

- Кто такой этот парень Бликман, Глория?

Почувствовав легкую враждебность, Глория повернулась к нему.

“ Джозеф Бликман? Он кинорежиссер. Вице-президент "Films"

Par Excellence.’ У них с отцом много дел.

-О! -воскликнул

- Ну что, вы все придете? - спросил я.

Они все придут. Свидание было назначено в течение недели. Дик встал, поправил шляпу, пальто и шарф и широко улыбнулся.

- Кстати, - сказала Мюриэл, весело махнув рукой, - позвони мне как-нибудь.

Ричард кэрэмел покраснел за нее.


ПЛАЧЕВНЫЙ КОНЕЦ ШЕВАЛЬЕ О'Кифи


Был понедельник, и Энтони пригласил Джеральдин Берк на ленч в Beaux Arts, а потом они поднялись к нему домой, и он выкатил маленький столик на колесиках, на котором хранились его запасы спиртного, выбрав вермут, джин и абсент в качестве подходящего стимулятора.

Джеральдин Берк, билетерша в "У Кита", несколько месяцев была предметом всеобщего веселья. Она требовала так мало, что понравилась ему, потому что после прискорбного романа с дебютанткой прошлым летом, когда он обнаружил, что после полудюжины поцелуев ожидается предложение руки и сердца, он с опаской относился к девушкам своего круга. Было слишком легко критически взглянуть на их недостатки: некоторую физическую грубость или общее отсутствие личной деликатности, — но к девушке, которая работала билетершей в Keith's, подходили с другим отношением. В близком камердинере можно было терпеть качества, которые были бы непростительны простому знакомому на его социальном уровне.

Джеральдина, свернувшись калачиком в дальнем конце шезлонга, рассматривала его прищуренными раскосыми глазами.

- Ты все время пьешь, не так ли? - вдруг спросила она.

“Ну, я полагаю, что да”, - ответил Энтони с некоторым удивлением. “А ты нет?”

“Нет. Я иногда хожу на вечеринки — ну, знаешь, примерно раз в неделю, но выпиваю всего два-три бокала. Ты и твои друзья продолжаете пить все время. Я бы подумал, что ты подорвешь свое здоровье.

Энтони был несколько тронут.

- Ну разве не мило, что ты беспокоишься обо мне!

“Ну, я знаю”.

“Я не так уж много пью”, - заявил он. “В прошлом месяце я три недели не притрагивался ни к одной капле. И я по-настоящему напрягаюсь только раз в неделю”.

- Но ты каждый день что-нибудь пьешь, а тебе всего двадцать пять.

Неужели у тебя нет никаких амбиций? Подумай, кем ты будешь в сорок?”

“Я искренне верю, что не проживу так долго”.

Она прищелкнула языком.

- Ты сумасшедший! — сказала она, пока он смешивал очередной коктейль, а затем спросила: - Ты какой-нибудь родственник Адама Пэтча?

- Да, он мой дедушка.

“ Правда? Она была явно взволнована.

-Совершенноверно.

“ Забавно. Мой папа когда-то работал на него.

“Он странный старик”.

“ Он милый? - спросила она.

- Ну, в личной жизни он редко бывает излишне неприятным.

- Расскажи нам о нем.

“Ну и ну, — задумался Энтони, - он весь осунулся, и у него остались остатки седых волос, которые всегда выглядят так, словно в них шевелится ветер. Он очень нравственный человек”.

- Он сделал много хорошего, - сказала Джеральдина с подчеркнутой серьезностью.

“Чушь!” - фыркнул Энтони. “Он набожный осел — куриный мозг”.

Ее мысли оставили эту тему и устремились дальше.

- Почему ты не живешь с ним?

“Почему бы мне не поселиться в доме методистского священника?”

“Ты кра-ази!”

Она снова издала негромкий щелкающий звук, выражая неодобрение. Энтони подумал, насколько нравственной была эта маленькая беспризорница в глубине души — какой абсолютно нравственной она останется и после того, как придет неизбежная волна, которая смоет ее с песков респектабельности.

- Ты его ненавидишь?

“ Интересно. Он мне никогда не нравился. Тебе никогда не нравятся люди, которые что-то делают для тебя.

- Он тебя ненавидит?

“ Моя дорогая Джеральдина, ” запротестовал Энтони, шутливо нахмурившись, “ выпейте еще коктейль. Я его раздражаю. Если я выкуриваю сигарету, он входит в комнату, принюхиваясь. Он педант, зануда и в некотором роде лицемер. Я, вероятно, не стал бы рассказывать тебе об этом, если бы не выпил немного, но не думаю, что это имеет значение.

Джеральдина проявляла настойчивый интерес. Она держала свой нетронутый бокал между большим и указательным пальцами и смотрела на него глазами, в которых был оттенок благоговения.

- Что вы имеете в виду под лицемерием?

“ Ну, ” нетерпеливо сказал Энтони, - может быть, это и не так. Но ему не нравятся вещи, которые нравятся мне, и поэтому, насколько я понимаю, он неинтересен”.

“ Хм. ” Ее любопытство, казалось, наконец-то было удовлетворено. Она откинулась на спинку дивана и сделала глоток коктейля.

“Ты забавный”, - задумчиво прокомментировала она. “Неужели все хотят жениться на тебе, потому что твой дедушка богат?”

“ Они этого не делают, но я не стал бы их винить, если бы они это сделали. И все же, видите ли, я никогда не собираюсь жениться.

Она презирала это.

“ Когда-нибудь ты влюбишься. О, ты влюбишься, я знаю. Она мудро кивнула.

“ Было бы идиотизмом быть слишком самоуверенным. Именно это и погубило шевалье

О'Кифи.

-Кто это был? - спросил я.

“ Создание моего великолепного ума. Шевалье - мое единственное творение.

“Кра-а-ази!” - приятно пробормотала она, используя неуклюжую веревочную лестницу, с помощью которой она преодолевала все пробелы и взбиралась вслед за своими умственными начальниками. Подсознательно она чувствовала, что это устраняет дистанцию и возвращает человека, чье воображение ускользало от нее, в зону досягаемости.

“ О нет! ” возразил Энтони. - О нет, Джеральдина. Ты не должна разыгрывать из себя психиатра по отношению к шевалье. Если вы чувствуете, что не в состоянии понять его, я не стану привлекать его к делу. Кроме того, я должен испытывать определенное беспокойство из-за его прискорбной репутации.

“Думаю, я могу понять все, что имеет хоть какой-то смысл”, - ответил

Джеральдина немного раздраженно.

- В таком случае в жизни шевалье есть разные эпизоды, которые могут оказаться занимательными.

-Ну?-спросиля

“Именно его безвременная кончина заставила меня подумать о нем и сделать его уместным в разговоре. Мне неприятно представлять его в конце концов, но кажется неизбежным, что шевалье должен вернуться в твою жизнь.

“ Ну, и что с ним? Он умер?

“ Он это сделал! Таким образом. Он был ирландцем, Джеральдин, наполовину вымышленным ирландцем — диким типом с благородным акцентом и ‘рыжеватыми волосами’. Он был изгнан из Эрина на закате рыцарства и, конечно же, перебрался во Францию. Итак, у шевалье О'Кифи, Джеральдин, как и у меня, была одна слабость. Он был чрезвычайно восприимчив ко всем видам женщин. Помимо того, что он был сентиментален, он был романтиком, тщеславным человеком, человеком необузданных страстей, немного подслеповатым на один глаз и почти совершенно слепым на другой. Теперь мужчина, бродящий по миру в таком состоянии, беспомощен, как лев без зубов, и в результате шевалье на двадцать лет стал совершенно несчастным из—за череды женщин, которые ненавидели его, использовали, наводили на него скуку, раздражали, вызывали отвращение, тратили его деньги, выставляли его дураком - короче говоря, как принято в мире, любили его.

“ Это было плохо, Джеральдина, и поскольку шевалье, за исключением этой единственной слабости, этой чрезмерной восприимчивости, был проницательным человеком, он решил, что избавит себя раз и навсегда от этого бремени. С этой целью он отправился в очень известный монастырь в Шампани, который называется... ну, анахронично известный как монастырь Святого Вольтера. В монастыре Святого Вольтера было правилом, что ни один монах не мог спускаться на нижний этаж монастыря, пока он жив, но должен был пребывать в молитве и созерцании в одной из четырех башен, которые были названы в честь четырех заповедей монастырского устава: Бедности, Целомудрия, Послушания и Молчания.

“Когда настал день, когда шевалье должен был стать свидетелем прощания с миром, он был совершенно счастлив. Он подарил все свои греческие книги своей квартирной хозяйке, а свой меч в золотых ножнах отправил королю Франции, а все свои сувениры из Ирландии он подарил молодому гугеноту, который продавал рыбу на улице, где он жил.

Затем он поехал к собору Святого Вольтера, убил свою лошадь у дверей и передал тушу монастырскому повару.

В пять часов той ночи он впервые почувствовал себя свободным — навсегда свободным от секса. Ни одна женщина не могла войти в монастырь; ни один монах не мог спуститься ниже второго этажа. Поэтому, поднимаясь по винтовой лестнице, ведущей в его камеру на самом верху Башни Целомудрия, он на мгновение задержался у открытого окна, которое выходило на дорогу в пятидесяти футах внизу. Все это было так прекрасно, думал он, этот мир, который он покидал, золотой дождь солнца, льющийся на бескрайние поля, ветви деревьев вдалеке, виноградники, тихие и зеленые, освежающие на многие мили перед ним. Он облокотился на оконную раму и уставился на извилистую дорогу.

Так вот, случилось так, что Тереза, шестнадцатилетняя крестьянка из соседней деревни, в этот момент проходила по той же дороге, которая проходила перед монастырем. За пять минут до этого маленький кусочек ленты, на котором держался чулок на ее хорошенькой левой ножке, протерся насквозь и порвался. Будучи девушкой редкой скромности, она думала подождать до возвращения домой, прежде чем чинить его, но это беспокоило ее до такой степени, что она почувствовала, что больше не может этого выносить. Итак, проходя мимо Башни Целомудрия, она остановилась и изящным жестом приподняла юбку — насколько это было возможно, надо отдать ей должное, — чтобы поправить подвязку.

Наверху, в башне, новоприбывший в древний монастырь Святого Вольтера, словно подтянутый вперед гигантской и непреодолимой рукой, высунулся из окна. Он наклонялся все дальше и дальше, пока внезапно один из камней не расшатался под его весом, не оторвался от цемента с мягким рассыпчатым звуком — и сначала вниз головой, затем кубарем, наконец, совершив широкий и впечатляющий оборот, шевалье О'Киф рухнул, обреченный на твердую землю и вечное проклятие.

Тереза была так сильно расстроена этим происшествием, что бежала всю дорогу домой и в течение десяти лет проводила по часу в день в тайной молитве за душу монаха, чья шея и постриг были одновременно сломаны в тот злополучный воскресный день.

А шевалье О'Киф, подозреваемый в самоубийстве, не был похоронен в освященной земле, а упал в поле неподалеку, где, несомненно, улучшал качество почвы в течение многих последующих лет. Таков был безвременный конец очень храброго и галантного джентльмена. Что ты думаешь, Джеральдина?”

Но Джеральдин, потерявшаяся задолго до этого, могла только плутовато улыбнуться, помахать ему указательным пальцем и повторить все, что знала о бриджах, все объяснила:

“Сумасшедший! - сказала она. - Ты чокнутый!”

Его худое лицо было добрым, подумала она, а глаза - очень нежными. Он нравился ей, потому что был высокомерным, но не тщеславным, и потому что, в отличие от мужчин, которых она встречала в театре, он боялся бросаться в глаза. Какая странная, бессмысленная история! Но ей понравилась та часть, где говорилось о чулке!

После пятого коктейля он поцеловал ее, и между смехом, шутливыми ласками и едва сдерживаемой вспышкой страсти они провели час. В половине пятого она заявила, что у нее назначена встреча, и, зайдя в ванную, поправила прическу. Отказавшись позволить ему заказать ей такси, она на мгновение задержалась в дверях.

“Ты выйдешь замуж, - настаивала она, - подожди и увидишь”.

Энтони играл со старым теннисным мячиком и несколько раз осторожно подбросил его об пол, прежде чем ответил с кисловатым оттенком:

- Ты маленькая идиотка, Джеральдина.

Она вызывающе улыбнулась.

“ О, это я, правда? Хочешь поспорить?

- Это тоже было бы глупо.

“О, это было бы здорово, не так ли? Ну, я просто готов поспорить, что ты выйдешь за кого-нибудь замуж в течение года”.

Энтони очень сильно отбил теннисный мяч. Это был один из его прекрасных дней, подумала она; какая-то напряженность вытеснила меланхолию из его темных глаз.

- Джеральдина, - сказал он наконец, - во-первых, у меня нет никого, на ком я хотел бы жениться; во-вторых, у меня недостаточно денег, чтобы содержать двоих; в-третьих, я категорически против брака людей моего типа; в-четвертых, я испытываю сильное отвращение даже к абстрактным размышлениям о нем.

Но Джеральдин только понимающе прищурилась, издала щелкающий звук и сказала, что ей пора идти. Было поздно.

- Позвони мне в ближайшее время, - напомнила она ему, когда он поцеловал ее на прощание. - Ты же знаешь, что не звонил уже три недели.

- Обязательно, - горячо пообещал он.

Он закрыл дверь и, вернувшись в комнату, на мгновение задумался, все еще сжимая в руке теннисный мяч. Надвигалось одно из его одиночеств, одно из тех времен, когда он бродил по улицам или сидел, бесцельный и подавленный, покусывая карандаш за своим столом. Это была самопоглощенность без утешения, потребность в самовыражении без выхода, ощущение того, что время летит безостановочно и расточительно - успокаиваемое только убеждением, что нечего тратить впустую, потому что все усилия и достижения одинаково бесполезны.

Он думал с чувством — вслух, отрывисто, потому что был обижен и сбит с толку.

“Клянусь Богом, я и не думал жениться!”

Внезапно он яростно швырнул теннисный мяч через всю комнату, так что тот едва не задел лампу и, отскочив на мгновение туда-сюда, неподвижно упал на пол.

ЗНАКОВЫЙ СВЕТ И ЛУННЫЙ СВЕТ

На ужин Глория заказала столик в "Каскадах" в отеле Biltmore, и когда мужчины встретились в холле на улице вскоре после восьми, “эта особа Бликман” стала мишенью шести мужских взглядов. Это был полный, румяный еврей лет тридцати пяти, с выразительным лицом под гладкими волосами песочного цвета, и, без сомнения, на большинстве деловых встреч его личность сочли бы располагающей. Он неторопливо подошел к трем молодым мужчинам, которые стояли группой и курили в ожидании хозяйки, и представился с несколько излишне очевидной уверенностью — тем не менее, вызывает сомнение, получилось ли у него желаемое впечатление легкой ироничной холодности: в его поведении не было и намека на понимание.

“ Вы родственник Адама Дж. Пэтча? - спросил он Энтони, выпуская две тонкие струйки дыма из широко раскрытых ноздрей.

Энтони признал это с тенью улыбки.

“Он прекрасный человек”, - глубокомысленно произнес Бликман. “Он прекрасный пример американца”.

- Да, - согласился Энтони, - это определенно так.

— Ненавижу этих недожаренных мужчин, - холодно подумал он. Выглядят как вареные! Его следовало бы засунуть обратно в духовку; для этого достаточно еще одной минуты.

Бликман покосился на часы.

“Раз уж появились эти девушки ...”

—Энтони ждал, затаив дыхание; оно пришло —

- ...но тогда, - с широкой улыбкой, - ты же знаешь, каковы женщины.

Трое молодых людей кивнули; Бликман небрежно огляделся по сторонам, его глаза критически остановились на потолке, а затем опустились ниже. Выражение его лица сочетало в себе черты фермера со Среднего Запада, оценивающего свой урожай пшеницы, и актера, гадающего, наблюдают ли за ним — публичная манера всех добропорядочных американцев. Закончив свой осмотр, он быстро повернулся к сдержанной троице, полный решимости нанести удар в самое их сердце.

“ Вы студенты колледжа? … Гарвард, да. Я смотрю, принстонские парни обыгрывают вас в хоккей.

Несчастный человек. Он вытянул еще один бланк. Они отсутствовали три года и обращали внимание только на крупные футбольные матчи. Чувствовал ли бы мистер Бликман, что находится в атмосфере цинизма, после провала этой вылазки, — вопрос проблематичный, ибо...

Приехала Глория. Приехала Мюриэл. Приехала Рейчел. После торопливого “Привет, народ!”, произнесенного Глорией и подхваченного двумя другими, все трое пронеслись в раздевалку.

Мгновение спустя появилась Мюриэл, тщательно раздетая, и подкралась к ним. Она была в своей стихии: ее черные волосы были зачесаны назад; глаза искусственно затемнены; от нее исходил стойкий аромат духов. Она старалась изо всех сил изображать сирену, более популярно "вамп” — подбирающую и выбрасывающую мужчин, беспринципную и принципиально равнодушную к чувствам игрушку. Что—то в исчерпываемости ее попытки очаровало Мори с первого взгляда - женщина с широкими бедрами, поражающая гибкостью пантеры! Пока они ждали лишние три минуты Глорию и, по вежливому предположению, Рейчел, он не мог отвести от нее глаз. Она отворачивала голову, опускала ресницы и прикусывала нижнюю губу с удивительной демонстрацией застенчивости. Она упирала руки в бедра и раскачивалась из стороны в сторону в такт музыке, приговаривая:

“Ты когда-нибудь слышал такой идеальный рэгтайм? Я просто не могу заставить себя расправить плечи, когда слышу это”.

Мистер Бликман галантно хлопнул в ладоши.

- Тебе следовало бы выступать на сцене.

- Я бы хотела! - воскликнула Мюриэл. - Ты поддержишь меня?

- Я обязательно это сделаю.

С подобающей скромностью Мюриэл прекратила свои движения и повернулась к Мори, спрашивая, что он “видел” в этом году. Он истолковал это как отсылку к драматическому миру, и у них состоялся веселый и волнующий обмен титулами примерно в такой манере:


МЮРИЭЛ: Ты видела “Привязанность к моему сердцу”?


МОРИ: Нет, не видел.


МЮРИЭЛ: (нетерпеливо) Это замечательно! Ты хочешь это увидеть.


МОРИ: Вы видели “Омара, изготовителя палаток”?


МЮРИЭЛ: Нет, но я слышала, что это замечательно. Я очень хочу это увидеть. Вы смотрели “Справедливый и теплый"?


МОРИ: (С надеждой) Да.


МЮРИЭЛ: Я не думаю, что это очень вкусно. Это дрянно.


МОРИ: (Еле слышно) Да, это правда.


МЮРИЭЛ: Но вчера вечером я ходила на “В рамках закона" и подумала, что все в порядке. Вы видели ”Маленькое кафе"?...


Это продолжалось до тех пор, пока у них не закончились пьесы. Дик тем временем повернулся к мистеру Бликману, полный решимости извлечь как можно больше золота из этого бесперспективного груза.

- Я слышал, что все новые романы продаются в moving pictures сразу после выхода.

“Это правда. Конечно, главное в кинофильме - сильная история”.

- Да, я полагаю, что так.

“Так много романов полны разговоров и психологии. Конечно, они не так ценны для нас. Невозможно сделать многое из этого интересным на экране ”.

“Сначала тебе нужны сюжеты”, - блестяще сказал Ричард.

“ Конечно. Сначала заговоры — ” Он сделал паузу, перевел взгляд. Его пауза распространилась, охватив остальных со всей властностью предупреждающего перста. Глория в сопровождении Рейчел выходила из примерочной.

Среди прочего, во время ужина выяснилось, что Джозеф Бликман никогда не танцевал, а проводил время за музыкой, наблюдая за другими со скучающей терпимостью старшего среди детей. Он был достойным человеком и гордился собой. Родившийся в Мюнхене, он начал свою карьеру в Америке продавцом арахиса в бродячем цирке. В восемнадцать лет он был шумихой в сайд-шоу, позже - менеджером сайд-шоу, а вскоре после этого - владельцем второсортного водевильного заведения. Как раз в то время, когда кино вышло из стадии диковинки и превратилось в многообещающую индустрию, он был амбициозным молодым человеком двадцати шести лет, у которого были кое-какие деньги для инвестирования, неутолимые финансовые амбиции и хорошее знание популярного шоу-бизнеса. Это было девять лет назад. Киноиндустрия поддержала его там, где она отбросила десятки мужчин с большими финансовыми возможностями, большим воображением и более практичными идеями ... и теперь он сидел здесь и созерцал бессмертную Глорию, ради которой молодой Стюарт Холком уехал из Нью—Йорка в Пасадену, - наблюдал за ней и знал, что вскоре она перестанет танцевать и вернется, чтобы сесть по левую руку от него.

Он надеялся, что она поторопится. Устрицы простояли несколько минут.

Тем временем Энтони, которого посадили по левую руку от Глории, танцевал с ней, всегда на определенной четвертой площадке. Если бы там были олени, это было бы деликатной данью уважения девушке, означающей “Черт бы тебя побрал, не вмешивайся!” Это было очень осознанно интимно.

- Ну, - начал он, глядя на нее сверху вниз, - ты сегодня очень мило выглядишь.

Она встретилась с ним взглядом через разделявшие их по горизонтали полфута.

—Спасибо тебе,Энтони.

- На самом деле ты неприятно красива, - добавил он. На этот раз улыбки не было.

- И ты очень обаятельна.

“Разве это не мило?” он рассмеялся. “Мы действительно одобряем друг друга”.

“ А ты, как правило, нет? Она быстро уловила его замечание, как всегда реагировала на любой необъяснимый намек на себя, каким бы слабым он ни был.

Он понизил голос, и когда заговорил, в нем слышалось не более чем насмешка.

“Одобряет ли священник папу Римского?”

“Я не знаю, но это, вероятно, самый неопределенный комплимент, который я когда—либо получал”.

- Возможно, я смогу раздобыть несколько бромидов.

“ Ну, я бы не просил тебя напрягаться. Посмотри на Мюриэл! Прямо здесь, рядом с нами.

Он оглянулся через плечо. Мюриэл прижалась своей блестящей щекой к лацкану смокинга Мори Ноубла, а ее напудренная левая рука, по-видимому, была обвита вокруг его головы. Невольно возникало недоумение, почему она не схватила его рукой за затылок. Ее глаза, устремленные к потолку, часто вращались взад-вперед; ее бедра покачивались, и во время танца она постоянно негромко напевала. Сначала казалось, что это перевод песни на какой—то иностранный язык, но со временем стало очевидно, что это попытка заполнить размер песни единственными словами, которые она знала — словами названия -


- Он сборщик тряпья,

Сборщик тряпья;

Любитель рэгтайма,

Ковыряние в тряпках, ковыряние, ковыряние,

Ковыряй, ковыряй, ковыряй.


— и так далее, переходя к фразам еще более странным и варварским. Когда она поймала удивленные взгляды Энтони и Глории, то ответила на них лишь слабой улыбкой и полуприкрытием глаз, показывая, что музыка, проникшая в ее душу, ввела ее в экстатический и чрезвычайно соблазнительный транс.

Музыка закончилась, и они вернулись к своему столику, одинокий, но исполненный достоинства посетитель которого встал и одарил каждого из них такой заискивающей улыбкой, что казалось, будто он пожимает им руки и поздравляет с блестящим выступлением.

“Болван никогда не будет танцевать! По-моему, у него деревянная нога”, - заметила Глория, обращаясь ко всему столу. Трое молодых людей вздрогнули, а упомянутый джентльмен заметно поморщился.

Это был единственный шероховатый момент в ходе знакомства Бликмана с Глорией. Она безжалостно каламбурила над его именем. Сначала это был “Блокгауз”, а в последнее время - более злобный “Болван”. С сильным оттенком иронии он попросил ее называть его по имени, и она послушно повторила это несколько раз, а затем, беспомощная, раскаивающаяся, но заливающаяся смехом, снова перешла на “Болван”.

Это был очень печальный и бездумный поступок.

- Боюсь, мистер Бликман считает нас легкомысленной публикой, - вздохнул

Мюриэл, помахивающая в его сторону сбалансированной устрицей.

“ У него такой вид, ” пробормотала Рейчел. Энтони попытался вспомнить, говорила ли она что-нибудь раньше. Он подумал, что нет. Это было ее первое замечание.

Мистер Бликман внезапно откашлялся и сказал громким, отчетливым голосом:

“ Напротив. Когда человек говорит, он просто придерживается традиции. Ему в лучшем случае несколько тысяч лет. Но женщина, да ведь она - чудесный рупор потомства”.

В ошеломленной паузе, последовавшей за этим поразительным замечанием, Энтони внезапно подавился устрицей и поспешно прижал салфетку к лицу. Рейчел и Мюриэл разразились мягким, хотя и несколько удивленным смехом, к которому присоединились Дик и Мори, оба покрасневшие и с явным трудом сдерживающие возмущение.

“Боже мой!” — подумал Энтони. “Это подзаголовок к одному из его фильмов.

Этот человек выучил это наизусть!”

Одна только Глория не издала ни звука. Она устремила на мистера Бликмана взгляд, полный молчаливого упрека.

“ Ну, ради всего святого! Где, скажите на милость, вы это откопали?

Бликман неуверенно посмотрел на нее, не уверенный в ее намерениях. Но через мгновение он восстановил самообладание и изобразил вежливую и сознательно терпимую улыбку интеллектуала среди избалованных и неопытных юнцов.

С кухни принесли суп, но одновременно из бара вышел руководитель оркестра, который впитал в себя оттенок, присущий пивному бокалу seidel. Поэтому суп оставили остывать во время исполнения баллады под названием “Все дома, кроме твоей жены”.

Затем шампанское - и вечеринка приобрела более забавный размах. Мужчины, за исключением Ричарда Кэрэмела, выпили не скупясь; Глория и Мюриэл выпили по стакану на каждого; Рейчел Джеррил не взяла ни одного. Они пропустили вальсы, но танцевали под все остальное — все, кроме Глории, которая, казалось, через некоторое время устала и предпочитала сидеть и курить за столом, ее взгляд был то ленивым, то нетерпеливым, в зависимости от того, слушала ли она Бликмана или наблюдала за хорошенькой женщиной среди танцующих. Несколько раз Энтони задавался вопросом, что же Бликман ей говорит. Он жевал сигару взад-вперед во рту и после обеда разросся до неистовых жестов.

В десять часов Глория и Энтони начали танцевать. Как только они отошли за пределы слышимости сидящих за столом, она тихо сказала:

“ Потанцуй у двери. Я хочу спуститься в аптеку.

Энтони послушно повел ее сквозь толпу в указанном направлении; в холле она на мгновение оставила его, чтобы снова появиться с плащом, перекинутым через руку.

“ Я хочу немного жевательной резинки, - сказала она с шутливым извиняющимся видом. - На этот раз ты даже не догадываешься, для чего. Просто мне хочется грызть ногти на пальцах, и я это сделаю, если не получу несколько жевательных резинок ”. Она вздохнула и продолжила, когда они вошли в пустой лифт: “Я кусала их весь день. Немного нервничаю, понимаете. Извините за каламбур. Это было непреднамеренно — слова просто сложились сами собой. Глория Гилберт, женщина-остряк”.

Спустившись на первый этаж, они наивно обошли прилавок со сладостями, спустились по широкой парадной лестнице и, пройдя несколько коридоров, нашли аптеку на Центральном вокзале. Внимательно осмотрев парфюмерный прилавок, она сделала покупку. Затем, повинуясь какому-то обоюдному невысказанному порыву, они побрели рука об руку не в том направлении, откуда пришли, а на Сорок третью улицу.

Ночь была полна оттепели; было так почти тепло, что легкий ветерок, дующий вдоль тротуара, навеял Энтони видение неожиданной гиацинтовой весны. Вверху, в голубом продолговатом небе, вокруг них, в ласковом струящемся воздухе, иллюзия нового времени года несла облегчение от напряженной и затхлой атмосферы, которую они покинули, и на мгновение затихшие звуки уличного движения и журчание воды, текущей в канавах, показались призрачным и утонченным продолжением той музыки, под которую они недавно танцевали. Когда Энтони заговорил, было ясно, что его слова исходят от чего-то затаившего дыхание и страстного, что зародилось этой ночью в их сердцах.

- Давай возьмем такси и немного прокатимся по окрестностям! - предложил он, не глядя на нее.

О, Глория, Глория!

У обочины остановилось такси. Когда он, словно лодка, поплыл по океанскому лабиринту и затерялся среди зарождающихся ночных громад огромных зданий, среди то затихающих, то резких криков и лязга, Энтони обнял девушку, привлек к себе и поцеловал во влажные детские губы.

Она молчала. Она подняла к нему лицо, бледное в лучах света, которые пробивались сквозь листву, как лунный свет. Ее глаза казались мерцающей рябью на белом озере ее лица; тени от волос окаймляли лоб убедительным необременительным сумраком. Никакой любви там, конечно, не было; ни следа какой-либо любви. Ее красота была прохладной, как этот влажный ветерок, как влажная мягкость ее собственных губ.

“ Ты такой лебедь в этом свете, ” прошептал он через мгновение. Наступила тишина, такая же гулкая, как звук. Наступали паузы, которые, казалось, вот-вот разорвутся вдребезги, и их уносило обратно в забвение только то, что его руки крепче сжимали ее, и ощущение, что она покоится там, как пойманное тонкое перышко, выплывающее из темноты. Энтони рассмеялся, беззвучно и ликующе, подняв лицо вверх и отвернувшись от нее, наполовину в непреодолимом порыве триумфа, наполовину из опасения, что ее вид испортит великолепную неподвижность выражения ее лица. Такой поцелуй — это был цветок, поднесенный к лицу, который невозможно описать, его едва ли можно вспомнить; как будто ее красота излучала сама по себе эманации, которые мимолетно и уже таяли в его сердце.

... Здания исчезли в расплавленных тенях; теперь это был Парк, и спустя долгое время огромный белый призрак Музея Метрополитен величественно проплыл мимо, отзываясь звонким эхом на шум такси.

“ Почему, Глория! Почему, Глория!

Ее глаза, казалось, смотрели на него сквозь многие тысячи лет: все эмоции, которые она могла бы испытывать, все слова, которые она могла бы произнести, показались бы неадекватными рядом с адекватностью ее молчания, неуместными по сравнению с красноречием ее красоты — и ее тела рядом с ним, стройного и прохладного.

- Скажи ему, чтобы разворачивался, - пробормотала она, - и поезжай как можно быстрее, возвращаясь назад....


Наверху, в столовой, было жарко. Стол, заваленный салфетками и пепельницами, был старым и несвежим. Это было в перерыве между танцами, когда они вошли, и Мюриэл Кейн подняла глаза с необычайным лукавством.

- Ну, и где же ты был? - спросил я.

“ Позвонить маме, ” холодно ответила Глория. - Я обещала ей, что позвоню.

Мы пропустили танцы?”

Затем последовал инцидент, который, хотя и незначительный сам по себе, дал Энтони повод задуматься много лет спустя. Джозеф Бликман, широко откинувшись на спинку стула, устремил на него странный взгляд, в котором странным и неразрывным образом смешались несколько эмоций. Он поприветствовал Глорию только вставанием и немедленно возобновил разговор с Ричардом Кэрэмел о влиянии литературы на кинематограф.

Магия

Яркое и неожиданное чудо ночи исчезает вместе с затяжной смертью последних звезд и преждевременным появлением на свет первых мальчишек-газетчиков. Пламя отступает к какому-то отдаленному и платоническому огню; белый жар ушел от железа, а тлеющий огонь - от угля.

Вдоль полок библиотеки Энтони, занимая всю стену, ползал холодный и дерзкий солнечный луч, с холодным неодобрением касаясь Терезы Французской и Энн—Суперженщины, Дженни из Восточного балета и Зулейки—Фокусницы, а также Хузьер Коры, а затем спускался по полке в годы, с жалостью останавливаясь на чересчур вызывающих тени Елене, Таис, Саломее и Клеопатре.

Энтони, выбритый и вымытый, сел в свое самое глубокое мягкое кресло и наблюдал за ним, пока с неуклонным восходом солнца оно на мгновение не замерцало на шелковых краях ковра — и не погасло.

Было десять часов. "Санди таймс", разбросанная у его ног, провозгласила с помощью ротогравюры и редакционной статьи, "Социального откровения" и "спортивного листа", что мир был чрезвычайно поглощен на прошлой неделе продвижением к какой-то великолепной, хотя и несколько неопределенной цели. Со своей стороны, Энтони был один раз у своего дедушки, два раза у своего брокера и три раза у своего портного — и в последний час последнего дня недели он поцеловал очень красивую и очаровательную девушку.

Когда он вернулся домой, его воображение было переполнено пронзительными, незнакомыми мечтами. Внезапно в его голове не осталось ни одного вопроса, ни одной вечной проблемы, требующей решения. Он испытал эмоцию, которая не была ни ментальной, ни физической, ни просто смесью того и другого, и любовь к жизни поглотила его на данный момент, вытеснив все остальное. Он был доволен тем, что эксперимент оставался изолированным и уникальным. Почти безлично он был убежден, что ни одна женщина, которую он когда-либо встречал, ни в коей мере не могла сравниться с Глорией. Она была глубоко верна себе; она была неизмеримо искренна — в этих вещах он был уверен. Рядом с ней две дюжины школьниц и дебютанток, молодых замужних женщин, беспризорниц и бродячих собак, которых он знал, были самками в самом презрительном смысле этого слова, заводчиками и носильщиками, все еще источавшими ту слегка пахнущую атмосферу пещеры и детской.

Насколько он мог видеть, она не подчинялась никакой его воле и не тешила его тщеславие — за исключением того, что ее удовольствие от его общества было лаской. На самом деле у него не было причин думать, что она дала ему что-то, чего не давала другим. Так и должно было быть. Мысль о том, что из-за этого вечера может возникнуть какая-то путаница, была столь же отдаленной, сколь и отвратительной. И она опровергла и похоронила инцидент решительной неправдой. Перед нами были двое молодых людей с достаточным воображением, чтобы отличить игру от ее реальности, — которые самой небрежностью, с которой они встретились и прошли дальше, могли заявить, что они невредимы.

Приняв такое решение, он подошел к телефону и позвонил в отель "Плаза".

Глории не было дома. Ее мать не знала ни куда она ушла, ни когда вернется.

Каким-то образом именно в этот момент проявилась первая неправильность в этом деле. В отсутствии Глории дома был элемент бессердечия, почти непристойности. Он подозревал, что, уйдя, она поставила его в невыгодное положение. Вернувшись, она узнает его имя и улыбнется. Очень осторожно! Ему следовало подождать несколько часов, чтобы осознать полную непоследовательность, с которой он отнесся к случившемуся. Какая глупая ошибка! Она могла бы подумать, что он считает себя особо облагодетельствованным. Она бы подумала, что он реагирует с самой неподобающей интимностью на совершенно тривиальный эпизод.

Он вспомнил, что в прошлом месяце его уборщик, которому он прочитал довольно сбивчивую лекцию о “брате-копытце”, пришел на следующий день и, основываясь на том, что произошло накануне вечером, уселся на скамейку у окна, чтобы провести полчаса в дружеской беседе. Энтони с ужасом подумал, будет ли Глория относиться к нему так же, как он относился к тому мужчине. Он — Энтони Пэтч! Ужас!

Ему никогда не приходило в голову, что он был пассивным существом, находящимся под влиянием чего-то большего, чем Глория, что он был всего лишь чувствительной пластинкой, на которой была сделана фотография. Какой—то гигантский фотограф навел камеру на Глорию и щелкнул! - бедная пластинка могла только развиваться, ограниченная, как и все остальное, своей природой.

Но Энтони, лежа на кушетке и уставившись на оранжевую лампу, беспрестанно проводил тонкими пальцами по своим темным волосам и создавал новые символы для часов. Казалось, сейчас она была в магазине, гибко двигаясь среди бархата и мехов, ее собственное платье шуршало на ходу, создавая приятный шорох в этом мире шелковых шорохов, прохладного смеха сопрано и ароматов множества увядших, но живых цветов. Минни, жемчуга, драгоценности и дженни собирались вокруг нее, как придворные, неся тонкие лоскутки жоржетового крепа, нежный шифон оттенял ее щеки бледно-пастельными тонами, молочные кружева в бледном беспорядке ложились на шею — дамаст в те дни использовался только для покрывания священников и диванов, а ткань Самаранда помнили только поэты-романтики.

Через некоторое время она уходила куда-нибудь еще, наклоняя голову в сотню сторон под сотней шляпок, тщетно выискивая ложные вишни в тон губам или перьям, изящным, как ее собственное гибкое тело.

Наступал полдень — она спешила по Пятой авеню, нордическому Ганимеду, ее меховое пальто модно развевалось в такт шагам, щеки становились еще румянее от дуновения ветра, дыхание восхитительным туманом разносилось в бодрящем воздухе, — и двери "Ритца" открывались, толпа расступалась, пятьдесят мужских глаз начинали пялиться, пока она возвращала забытые мечты мужьям многих полных и комичных женщин.

Час дня. Вилкой она дразнила сердцевину обожаемого артишока, в то время как ее кавалер подавал себя густыми, сочащимися фразами восхищенного мужчины.

Четыре часа: ее маленькие ножки двигаются в такт мелодии, ее лицо отчетливо выделяется в толпе, ее партнер счастлив, как обласканный щенок, и безумен, как незапамятный шляпник .... Потом — потом опустилась бы ночь и, возможно, снова наступила бы сырость. Вывески пролили бы свой свет на улицу. Кто знал? Не более мудрые, чем он, они, возможно, попытались воспроизвести ту картину, сделанную в кремовых тонах и тени, которую они видели на тихой аллее прошлой ночью. И они могли бы, ах, они могли бы! Тысячи такси будут зевать на тысяче углов, и только для него этот поцелуй навсегда потерян. В тысяче обличий Таис поймает такси и подставит лицо для любви. И ее бледность была бы девственной и прекрасной, а поцелуй - целомудренным, как луна....

Он взволнованно вскочил на ноги. Как неуместно, что ее нет дома! Наконец—то он понял, чего хочет - снова поцеловать ее, обрести покой в ее великой неподвижности. Она была концом всего беспокойства, всего недовольства.

Энтони оделся и вышел, как ему следовало сделать давным-давно, и спустился в комнату Ричарда Кэрэмела, чтобы прослушать последнюю редакцию последней главы “Демона-любовника”. Он больше не звонил Глории до шести. Он не застал ее на месте до восьми, и — о, кульминация разочарований! — она не могла назначить ему встречу до полудня вторника. Осколок гуттаперчи со звоном упал на пол, когда он бросил трубку.

ЧЕРНАЯ МАГИЯ

Вторник выдался жутко холодным. Он позвонил в унылые два часа, и, когда они пожимали друг другу руки, он смущенно задавался вопросом, целовал ли он ее когда—нибудь; это было почти невероятно - он серьезно сомневался, помнит ли она это.

“Я звонил тебе четыре раза в воскресенье”, - сказал он ей.

- А ты? - спросил я.

В ее голосе прозвучало удивление, а в выражении лица - интерес. Про себя он проклял себя за то, что рассказал ей. Ему следовало бы знать, что ее гордость не сводится к таким мелким победам. Даже тогда он не догадывался об истине — о том, что, никогда не беспокоясь о мужчинах, она редко прибегала к осторожным уловкам, разыгрыванию и втягиванию в игру, которые были обычным делом в ее сестринстве. Когда ей нравился мужчина, этого было достаточно. Думала ли она, что любит его — это был окончательный и фатальный выпад. Ее очарование сохранялось бесконечно.

“ Мне не терпелось увидеть тебя, ” просто сказал он. “ Я хочу поговорить с тобой — я имею в виду по-настоящему поговорить, где-нибудь, где мы сможем побыть наедине. Можно мне?”

- Что вы имеете в виду?

Он проглотил внезапный комок паники. Он почувствовал, что она знает, чего он хочет.

“Я имею в виду, не за чайным столом”, - сказал он.

“ Ну, хорошо, но не сегодня. Я хочу немного размяться. Давай прогуляемся!

Оно было горьким и сырым. Вся злобная ненависть безумного сердца февраля вылилась в пронизывающий ледяной ветер, который безжалостно пронесся через Центральный парк и дальше по Пятой авеню. Разговаривать было почти невозможно, и дискомфорт отвлекал его настолько, что на Шестьдесят первой улице он повернул и обнаружил, что ее больше нет рядом с ним. Он огляделся. Она стояла в сорока футах позади, не двигаясь, ее лицо было наполовину скрыто воротником мехового пальто, движимое то ли гневом, то ли смехом — он не мог определить, чем именно. Он отшатнулся.

- Не позволяй мне прерывать твою прогулку! - крикнула она.

“Мне очень жаль”, - ответил он в замешательстве. “Я ехал слишком быстро?”

“ Мне холодно, ” объявила она. “ Я хочу домой. А ты идешь слишком быстро.

-Мне очень жаль.

Бок о бок они направились к Площади. Ему хотелось увидеть ее лицо.

- Мужчины обычно не так погружаются в себя, когда они со мной.

- Мне очень жаль.

- Это очень интересно.

- Здесь слишком холодно, чтобы идти пешком, - сказал он отрывисто, чтобы скрыть свое раздражение.

Она ничего не ответила, и он подумал, не отпустит ли она его у входа в отель. Однако она вошла, не сказав ни слова, и направилась к лифту, бросив ему единственное замечание, когда входила в него:

- Тебе лучше подняться.

Он колебался всего долю мгновения.

- Возможно, мне лучше позвонить в другой раз.

“Как скажешь”. Ее слова были сказаны вполголоса. Главной заботой в жизни было поправить несколько выбившихся прядей волос в зеркале лифта. Ее щеки разрумянились, глаза заблестели — она никогда не казалась такой прекрасной, такой изысканно желанной.

Презирая себя, он обнаружил, что идет по коридору десятого этажа, услужливо отставая от нее на фут; был в гостиной, когда она исчезла, чтобы сбросить меха. Что—то пошло не так - в его собственных глазах он потерял остатки достоинства; в непреднамеренном, но значимом столкновении он потерпел полное поражение.

Однако к тому времени, когда она снова появилась в гостиной, он уже объяснился сам с собой с изощренным удовлетворением. В конце концов, он совершил сильнейший поступок, подумал он. Он хотел подняться наверх, и он пришел. И все же то, что произошло позже в тот день, должно быть связано с унижением, которое он испытал в лифте; девушка невыносимо беспокоила его, настолько сильно, что, когда она вышла, он невольно перешел к критике.

- Кто такой этот Бликман, Глория?

“Деловой друг отца”.

“Странный тип!”

- Ты ему тоже не нравишься, - сказала она с неожиданной улыбкой.

Энтони рассмеялся.

“ Я польщен его вниманием. Очевидно, он считает меня... — Он замолчал. - Он влюблен в тебя?

- Я не знаю.

“Черта с два ты не понимаешь”, - настаивал он. “Конечно, он прав. Я помню взгляд, который он бросил на меня, когда мы вернулись к столу. Он, вероятно, устроил бы на меня тихое нападение со стороны делегации киношных суперов, если бы ты не придумал этот телефонный звонок.

“ Он не возражал. Потом я рассказал ему, что произошло на самом деле.

- Ты сказал ему! - воскликнул я.

- Он спросил меня.

“Мне это не очень нравится”, - возразил он.

Она снова рассмеялась.

-О, так ты не понимаешь?

- Какое ему до этого дело?

“ Никаких. Вот почему я сказал ему.

Энтони в смятении яростно прикусил губу.

“Почему я должна лгать?” - потребовала она прямого ответа. “Я не стыжусь того, что делаю. Ему было интересно узнать, что я поцеловал тебя, и я был в хорошем настроении, поэтому удовлетворил его любопытство простым и точным ‘да’. Будучи в своем роде довольно разумным человеком, он сменил тему.

- За исключением того, что сказал, что ненавидел меня.

“О, тебя это беспокоит? Что ж, если ты хочешь исследовать это грандиозное дело до глубины души, он не говорил, что ненавидит тебя. Я просто знаю, что он это делает”.

- Это не имеет значения...

“ О, давай оставим это! ” воодушевленно воскликнула она. - Мне это совершенно неинтересно.

Огромным усилием Энтони превратил свое молчаливое согласие в поворот темы, и они погрузились в древнюю игру в вопросы и ответы, связанную с прошлым друг друга, постепенно разогреваясь по мере того, как обнаруживали вековое, незапамятное сходство во вкусах и идеях. Они говорили вещи, которые были более откровенными, чем они намеревались, но каждый делал вид, что принимает другого с полуслова.

Так происходит рост интимности. Первый демонстрирует свою лучшую картину, яркий и законченный продукт, дополненный блефом, фальшью и юмором. Затем требуется больше деталей, и мы пишем второй портрет, потом третий — вскоре лучшие линии исчезают — и секрет наконец раскрыт; плоскости картин перепутались и выдали нас, и хотя мы пишем и пишем, мы больше не можем продать картину. Мы должны довольствоваться надеждой, что те бессмысленные рассказы о себе, которые мы даем своим женам, детям и деловым партнерам, будут приняты за правду.

“ Мне кажется, ” серьезно говорил Энтони, - что положение человека, у которого нет ни нужды, ни амбиций, прискорбно. Видит Бог, было бы жалко с моей стороны жалеть себя, и все же иногда я завидую Дику.

Ее молчание было ободряющим. Это было так близко, как она когда-либо подходила к намеренному соблазну.

“ — А раньше были достойные занятия для джентльмена, у которого был досуг, вещи немного более конструктивные, чем заполнение пейзажа дымом или жонглирование чужими деньгами. Конечно, есть наука: иногда я жалею, что не получил хорошего образования, скажем, в Бостонском технологическом институте. Но теперь, ей-богу, мне пришлось бы два года сидеть и ломать голову над основами физики и химии ”.

Она зевнула.

- Я уже говорила тебе, что не знаю, что кто-то должен делать, - сказала она нелюбезно, и от ее безразличия в нем снова вспыхнула злоба.

- Неужели тебя ничего не интересует, кроме самого себя?

- Не очень.

Он сверкнул глазами; его растущее удовольствие от беседы было разорвано в клочья. Она весь день была раздражительной и мстительной, и ему показалось, что в этот момент он возненавидел ее жестокий эгоизм. Он угрюмо уставился в огонь.

Затем произошла странная вещь. Она повернулась к нему и улыбнулась, и когда он увидел ее улыбку, с него слетели остатки гнева и уязвленного тщеславия — как будто само его настроение было всего лишь внешней рябью ее собственного, как будто эмоции больше не поднимались в его груди, пока она не сочла нужным потянуть за всемогущую контролирующую нить.

Он придвинулся ближе и, взяв ее за руку, очень нежно притянул к себе, пока она наполовину не прислонилась к его плечу. Она улыбнулась ему, когда он поцеловал ее.

“Глория, ” прошептал он очень тихо. И снова она сотворила волшебство, тонкое и пронизывающее, как разлитый парфюм, неотразимое и сладкое.

Впоследствии, ни на следующий день, ни спустя много лет, он не мог вспомнить важных событий того дня. Ее перенесли? В его объятиях она говорила мало — или вообще что-нибудь говорила? Какое удовольствие она получала от его поцелуев? И теряла ли она когда-нибудь себя хоть немного?

О, для него не было никаких сомнений. Он встал и принялся расхаживать по комнате в полнейшем экстазе. Что такой должна быть девушка; должна сохранять самообладание, свернувшись калачиком в углу дивана, как ласточка, только что приземлившаяся после чистого стремительного полета, наблюдая за ним непроницаемыми глазами. Он прекращал расхаживать по комнате и, каждый раз поначалу немного робея, обнимал ее и находил ее поцелуй.

Она была очаровательна, сказал он ей. Он никогда раньше не встречал никого, похожего на нее. Он беспечно, но искренне умолял ее отослать его прочь; он не хотел влюбляться. Он больше не приходил к ней — она и так преследовала его слишком часто.

Какая восхитительная романтика! Его истинной реакцией не были ни страх, ни печаль — только этот глубокий восторг от того, что он с ней, который окрашивал банальность его слов и заставлял слащавость казаться грустной, а позу - мудрой. Он вернется — навсегда. Он должен был знать!

“Это все. Было очень редко встречаться с тобой, очень странно и замечательно. Но так не пойдет — и это ненадолго ”. Когда он говорил, в его сердце была та дрожь, которую мы принимаем за искренность в самих себе.

Позже он вспомнил один ее ответ на какой-то его вопрос. Он помнил это в таком виде — возможно, он бессознательно расположил и отшлифовал это:

“Женщина должна уметь красиво и романтично целовать мужчину без всякого желания быть его женой или любовницей”.

Как всегда, когда он был с ней, она, казалось, постепенно взрослела, пока в конце концов в ее глазах не появлялись размышления, слишком глубокие для слов.

Прошел час, и огонь запрыгал в маленьком экстазе, как будто его угасающая жизнь была сладостна. Было уже пять, и бой часов над каминной полкой стал отчетливым. Затем, как будто эти тонкие, жестяные удары, которыми опадали лепестки с цветущего полудня, напомнили его звериной чувствительности, Энтони быстро поднял ее на ноги и прижал беспомощную, бездыханную, в поцелуе, который не был ни игрой, ни данью уважения.

Ее руки упали по швам. В одно мгновение она была свободна.

“ Не надо! ” тихо сказала она. - Я этого не хочу.

Она села в дальнем конце гостиной и уставилась прямо перед собой. Между ее глазами залегли морщинки. Энтони опустился рядом с ней и накрыл ее руку своей. Она была безжизненной и не реагировала.

“ Ну что ты, Глория! Он сделал движение, как будто хотел обнять ее, но она отстранилась.

- Я не хочу этого, - повторила она.

“ Мне очень жаль, ” сказал он немного нетерпеливо. — Я... я не знал, что вы проводите такие тонкие различия.

Она не ответила.

- Ты не поцелуешь меня, Глория?

- Я не хочу. - Ему показалось, что она не двигалась уже несколько часов.

“ Внезапная перемена, не так ли? В его голосе нарастало раздражение.

“ Неужели? Она казалась незаинтересованной. Это было почти так, как если бы она смотрела на кого-то другого.

- Пожалуй, мне лучше уйти.

Ответа не последовало. Он встал и посмотрел на нее сердито, неуверенно. Он снова сел.

- Глория, Глория, ты не поцелуешь меня?

- Нет. - Ее губы, приоткрывшиеся для этого слова, едва заметно шевельнулись.

Он снова поднялся на ноги, на этот раз с меньшей решимостью, с меньшей уверенностью.

- Тогда я пойду.

Тишина.

“Хорошо, я пойду”.

Он осознавал определенный непоправимый недостаток оригинальности в своих замечаниях. Действительно, он чувствовал, что вся атмосфера становилась гнетущей. Ему хотелось, чтобы она заговорила, обругала его, накричала на него, на что угодно, только не на эту всепроникающую и леденящую душу тишину. Он проклинал себя за слабоумие; его самым явным желанием было растрогать ее, причинить ей боль, увидеть, как она вздрогнет. Беспомощно, невольно он снова допустил ошибку.

-Если тебе надоело целовать меня, я лучше уйду.

Он увидел, как ее губы слегка скривились, и последнее достоинство покинуло его. Наконец она заговорила:

- Мне кажется, вы уже несколько раз делали это замечание раньше.

Он тут же огляделся, увидел на стуле свои шляпу и пальто — натянул их в невыносимый момент. Снова взглянув на диван, он увидел, что она не повернулась, даже не пошевелилась. С потрясенным “до свидания”, о котором сразу пожалел, он быстро, но без достоинства вышел из комнаты.

Больше минуты Глория не издавала ни звука. Ее губы все еще были поджаты; взгляд был прямым, гордым, отстраненным. Затем ее глаза немного затуманились, и она вполголоса пробормотала три слова, обращаясь к скованному смертью огню:

“Прощай, осел!” - сказала она.

ПАНИКА

Этот человек перенес тяжелейший удар в своей жизни. Наконец-то он понял, чего хочет, но, узнав это, казалось, навсегда оставил это за пределами своего понимания. Он в отчаянии добрался домой, рухнул в кресло, даже не сняв пальто, и просидел там больше часа, в то время как его мысли метались по тропинкам бесплодного и жалкого самопоглощения. Она отослала его прочь! Это было постоянным бременем его отчаяния. Вместо того чтобы схватить девушку и удерживать ее одной лишь силой, пока она не станет пассивной перед его желанием, вместо того, чтобы подавить ее волю силой своей собственной, он вышел, побежденный и бессильный, от ее двери, с опущенными уголками рта, и какая сила могла быть в его горе и ярости, скрытых за манерами побитого школьника. В какую-то минуту он ей чрезвычайно понравился — ах, она почти полюбила его. В следующее мгновение он стал ей безразличен, наглым и эффективно униженным мужчиной.

Он не очень-то упрекал себя — некоторые, конечно, - но сейчас в нем доминировали другие вещи, гораздо более насущные. Он был не столько влюблен в Глорию, сколько без ума от нее. Пока он не сможет снова быть с ней рядом, целовать ее, прижимать к себе крепко и покорно, он больше ничего не хотел от жизни. Своими тремя минутами абсолютного непоколебимого безразличия девушка подняла себя с высокого, но почему-то небрежного положения в его сознании, став вместо этого предметом его полного внимания. Как бы сильно ни колебались его дикие мысли между страстным желанием ее поцелуев и не менее страстным желанием причинить ей боль и искалечить ее, остаток его разума более утонченным образом жаждал обладать торжествующей душой, которая сияла на протяжении этих трех минут. Она была красива — но особенно она была безжалостна. Он должен обладать той силой, которая могла отогнать его.

В настоящее время Энтони не мог провести такой анализ. Его ясность ума, все те неисчерпаемые ресурсы, которые, как он думал, принесла ему ирония, были отброшены в сторону. Не только в ту ночь, но и в последующие дни и недели его книги были всего лишь мебелью, а друзья — всего лишь людьми, которые жили и гуляли в туманном внешнем мире, из которого он пытался сбежать, - этот мир был холодным и полным пронизывающего ветра, и на короткое время он заглянул в теплый дом, где горел огонь.

Около полуночи он начал понимать, что проголодался. Он спустился на Пятьдесят вторую улицу, где было так холодно, что он почти ничего не видел; влага замерзла у него на ресницах и в уголках губ. Повсюду с севера опускалась тоска, оседая на узких и унылых улицах, где закутанные в черное фигуры, еще более черные на фоне ночи, спотыкаясь, брели по тротуару под завывающим ветром, осторожно продвигая ноги вперед, как будто они были на лыжах. Энтони повернул в сторону Шестой авеню, настолько погруженный в свои мысли, что не заметил, как несколько прохожих уставились на него. Его пальто было распахнуто нараспашку, и внутрь дул пронизывающий ветер, сильный и полный безжалостной смерти.

... Через некоторое время с ним заговорила официантка, толстая официантка в очках в черной оправе, с которых свисал длинный черный шнурок.

“Заказывайте, пожалуйста!”

Ее голос, по его мнению, был излишне громким. Он обиженно поднял глаза.

- Ты будешь заказывать или нет?

- Конечно, - запротестовал он.

“ Ну, я спросил тебя три раза. Это тебе не уборная.

Он взглянул на большие часы и с удивлением обнаружил, что уже второй час. Он был где-то в районе Тридцатой улицы, и через мгновение нашел и перевел


С'ДЛИК


в виде белого полукруга букв на стеклянной лицевой стороне. Это место было редко населено тремя или четырьмя мрачными и наполовину замерзшими ночными ястребами.

- Дайте мне, пожалуйста, яичницу с беконом и кофе.

Официантка бросила на него последний полный отвращения взгляд и, выглядя нелепо интеллигентной в своих очках в тонкой оправе, поспешила прочь.

Боже! Поцелуи Глории были такими цветами. Он помнил, как будто это было много лет назад, низкую свежесть ее голоса, красивые линии ее тела, просвечивающие сквозь одежду, ее лицо цвета лилии под уличными фонарями - под фонарями.

Несчастье снова обрушилось на него, добавляя к боли и тоске что-то вроде ужаса. Он потерял ее. Это была правда — нельзя ни отрицать, ни смягчать. Но новая идея озарила его разум — что с Бликманом! Что теперь будет? Жил-был богатый мужчина, достаточно средних лет, чтобы быть терпимым к красивой жене, потакать ее капризам и неразумию, носить ее так, как она, возможно, хотела, чтобы ее носили, — с ярким цветком в петлице, в безопасности от того, чего она боялась. Он чувствовал, что она играла с идеей выйти замуж за Бликмана, и вполне возможно, что это разочарование в Энтони могло под влиянием внезапного порыва бросить ее в объятия Бликмана.

Эта мысль привела его в детское неистовство. Он хотел убить Бликмана и заставить его страдать за свою отвратительную самонадеянность. Он повторял это снова и снова про себя, крепко стиснув зубы, и в его глазах была совершенная вакханалия ненависти и страха.

Но за этой непристойной ревностью скрывалось то, что Энтони наконец-то влюбился, глубоко и по-настоящему, как говорят между мужчиной и женщиной.

Кофе появился у его локтя и некоторое время испускал постепенно тускнеющую струйку пара. Ночной администратор, сидевший за своим столом, взглянул на неподвижную фигуру, одиноко сидевшую за последним столиком, а затем со вздохом двинулся к нему, как раз в тот момент, когда часовая стрелка пересекла цифру три на больших часах.

МУДРОСТЬ

Еще через день суматоха улеглась, и Энтони начал вникать в суть дела. Он был влюблен — он страстно кричал об этом самому себе. То, что неделю назад показалось бы непреодолимыми препятствиями, его ограниченный доход, его желание быть безответственным и независимым, за эти сорок часов превратилось в легчайшую солому на ветру его увлечения. Если бы он не женился на ней, его жизнь была бы жалкой пародией на его собственную юность. Чтобы иметь возможность смотреть людям в лицо и терпеть постоянное напоминание о Глории, которой стало все существующее, ему было необходимо иметь надежду. Поэтому он отчаянно и упорно строил надежду из материала своей мечты, надежду, конечно, достаточно хрупкую, надежду, которая трескалась и рассеивалась по дюжине раз на дню, надежду, питаемую насмешками, но, тем не менее, надежду, которая укрепит его самоуважение.

Из этого развилась искра мудрости, его собственное истинное восприятие из прошлого, не требующего усилий.

“Память коротка”, - подумал он.

Так коротко. В решающий момент президент Trust выступает в качестве свидетеля, потенциальному преступнику требуется всего один толчок, чтобы оказаться за решеткой, которого честные презирают на много лиг вокруг. Пусть его оправдают — и через год все будет забыто. “Да, однажды у него действительно были кое-какие неприятности, просто формальность, я полагаю”. О, память очень коротка!

Энтони видел Глорию в общей сложности около дюжины раз, скажем, две дюжины часов. Предположим, он оставил ее одну на месяц, не предпринимал попыток увидеть ее или заговорить с ней и избегал всех мест, где она могла бы быть. Разве не было возможно, тем более возможно, что она никогда не любила его, что по прошествии этого времени поток событий сотрет его личность из ее сознания, а вместе с его личностью - его обиду и унижение? Она забудет, потому что будут другие мужчины. Он поморщился. Намек поразил его — другие мужчины. Два месяца — Боже! Лучше три недели, две недели...

Он подумал об этом на второй вечер после катастрофы, когда раздевался, и в этот момент бросился на кровать и лежал там, слегка дрожа и глядя поверх балдахина.

Две недели —это было хуже, чем вообще никакого времени. Через две недели он приблизится к ней так же, как должен был бы приблизиться сейчас, без индивидуальности или уверенности — все еще оставаясь человеком, который зашел слишком далеко, а затем в течение периода, который по времени был всего лишь мгновением, но на самом деле вечностью, ныл. Нет, две недели - слишком короткий срок. Какая бы острота ни была для нее в тот день, она должна успеть притупиться. Он должен дать ей период, когда инцидент должен исчезнуть, а затем новый период, когда она должна постепенно начать думать о нем, неважно, насколько смутно, с истинной точки зрения, чтобы помнить о его приятности так же, как и о его унижении.

В конце концов он остановился на шести неделях как на интервале, наиболее подходящем для его целей, и отметил в настольном календаре выходные дни, обнаружив, что они выпадают на девятое апреля. Очень хорошо, в этот день он позвонит и спросит, можно ли ему позвонить. До тех пор — тишина.

После его решения наметилось постепенное улучшение. Он сделал по крайней мере шаг в направлении, на которое указывала хоуп, и понял, что чем меньше он будет думать о ней, тем лучше сможет произвести желаемое впечатление при их встрече.

Еще через час он погрузился в глубокий сон.

ИНТЕРВАЛ

Тем не менее, хотя с течением дней блеск ее волос заметно потускнел для него и за год разлуки мог бы полностью исчезнуть, эти шесть недель были полны ужасных дней. Он боялся увидеть Дика и Мори, воображая, что они все знают, но когда эти трое встретились, в центре внимания оказался Ричард Кэрэмел, а не Энтони; “Демонический любовник” был принят к немедленной публикации. Энтони почувствовал, что с этого момента он отдалился. Он больше не жаждал тепла и безопасности в обществе Мори, которые радовали его не далее, как в ноябре. Только Глория могла дать это сейчас, и никто другой никогда больше. Так что успех Дика радовал его лишь мимоходом и не на шутку беспокоил. Это означало, что мир движется вперед — пишет, читает, публикуется — и живет. И он хотел, чтобы мир ждал, не двигаясь и затаив дыхание, шесть недель, пока Глория забудет.

ДВЕ ВСТРЕЧИ

Больше всего ему нравилось находиться в обществе Джеральдины. Однажды он пригласил ее на ужин и в театр и несколько раз развлекал в своей квартире. Когда он был с ней, она поглощала его, не так, как Глория, но успокаивала в нем те эротические чувства, которые беспокоили Глорию. Не имело значения, как он целовал Джеральдину. Поцелуй есть поцелуй — им нужно наслаждаться по максимуму в течение этого короткого мгновения. Для Джеральдин все было разложено по определенным полочкам: поцелуй - это одно, все дальнейшее - совсем другое; поцелуй - это нормально; остальные вещи были “плохими”.

Когда половина перерыва прошла, в последующие дни произошли два инцидента, которые нарушили его растущее спокойствие и вызвали временный рецидив.

Первым было то, что он увидел Глорию. Это была короткая встреча. Оба поклонились. Оба заговорили, но ни один не слышал другого. Но когда все закончилось, Энтони три раза подряд прочитал колонку в "Сан", не поняв ни единого предложения.

Можно было бы подумать, что Шестая авеню - безопасная улица! Отказавшись от своего парикмахера на Площади, он однажды утром зашел за угол, чтобы побриться, и, ожидая своей очереди, снял сюртук и жилет и с расстегнутым у шеи мягким воротничком встал у входа в лавку. День был настоящим оазисом в холодной мартовской пустыне, и тротуар был оживлен множеством прогуливающихся солнцепоклонников. Полная женщина, затянутая в бархат, с чересчур сильно намазанными дряблыми щеками, пронеслась мимо со своим пуделем, натягивающим поводок, — создавался эффект буксира, подводящего океанский лайнер. Прямо за ними мужчина в синем костюме в полоску, идущий на ватных ногах в белых пятнах, ухмыльнулся при виде этого зрелища и, поймав взгляд Энтони, подмигнул ему через стекло. Энтони рассмеялся, сразу проникнувшись тем юмором, в котором мужчины и женщины были некрасивыми и абсурдными фантазмами, гротескно изогнутыми и округлыми в прямоугольном мире, созданном ими самими. Они вызывали у него те же ощущения, что и те странные и чудовищные рыбы, обитающие в эзотерическом зеленом мире аквариума.

Его взгляд случайно привлекли еще двое прохожих, мужчина и девушка, — затем в мгновение ока девушка превратилась в Глорию. Он стоял здесь бессильный; они подошли ближе, и Глория, заглянув внутрь, увидела его. Ее глаза расширились, и она вежливо улыбнулась. Ее губы шевельнулись. Она была менее чем в пяти футах от меня.

- Как поживаете? - бессмысленно пробормотал он.

Глория, счастливая, красивая и молодая — с мужчиной, которого он никогда раньше не видел!

Именно тогда освободилось кресло парикмахера, и он прочитал газетную колонку три раза подряд.


Второй инцидент произошел на следующий день. Войдя в бар на Манхэттене около семи, он столкнулся с Бликманом. Так получилось, что в зале было почти пусто, и, прежде чем они узнали друг друга, он расположился в футе от пожилого мужчины и заказал себе выпивку, так что разговор был неизбежен.

- Здравствуйте, мистер Пэтч, - сказал Бликман достаточно дружелюбно.

Энтони пожал протянутую руку и обменялся несколькими афоризмами о колебаниях меркурия.

- Вы часто сюда заходите? - спросил Бликман.

“ Нет, очень редко. Он не стал добавлять, что бар "Плаза" до недавнего времени был его любимым.

“Хороший бар. Один из лучших баров в городе”.

Энтони кивнул. Бликман осушил свой бокал и взял трость. Он был в вечернем костюме.

“ Ну, я, пожалуй, потороплюсь. Я собираюсь поужинать с мисс Гилберт.

Смерть внезапно посмотрела на него двумя голубыми глазами. Если бы он назвал себя предполагаемым убийцей своего визави, он не смог бы нанести Энтони более смертельный удар. Молодой человек, должно быть, заметно покраснел, потому что каждый его нерв мгновенно напрягся. С огромным усилием он изобразил жесткую — о, такую жесткую — улыбку и сказал традиционное "до свидания". Но в ту ночь он пролежал без сна до четырех часов, наполовину обезумев от горя, страха и отвратительных фантазий.

СЛАБОСТЬ

И вот однажды на пятой неделе он позвонил ей. Он сидел в своей квартире, пытаясь прочесть “Сентиментальное образование”, и что-то в книге заставило его мысли устремиться в том направлении, в котором они всегда устремлялись, получив свободу, подобно лошадям, мчащимся в домашнюю конюшню. С внезапно участившимся дыханием он подошел к телефону. Когда он называл номер, ему показалось, что его голос дрогнул, как у школьника. В Центральном управлении, должно быть, услышали, как колотится его сердце. Звук, с которым на другом конце сняли трубку, был обреченным, а голос миссис Гилберт, мягкий, как кленовый сироп, льющийся в стеклянную емкость, вызвал у него ужас в единственном “Алло-о-а?”

“ Мисс Глория неважно себя чувствует. Она лежит, спит. Кто, я должен сказать, звонил?

- Никому! - крикнул он.

В дикой панике он швырнул трубку; рухнул в кресло в холодном поту, затаив дыхание от облегчения.

СЕРЕНАДА

Первое, что он сказал ей, было: “Ты подстригла волосы!”, и она ответила: “Да, разве это не великолепно?”

Тогда это было не модно. Это должно было стать модным через пять или шесть лет. В то время это считалось чрезвычайно смелым.

“ На улице столько солнечного света, ” серьезно сказал он. - Разве ты не хочешь прогуляться?

Она надела легкое пальто и причудливо-пикантную шляпку "Наполеон" от Элис Блю, и они прогулялись по аллее до Зоопарка, где должным образом восхитились величием слона и высотой воротника у жирафа, но не зашли в обезьянник, потому что Глория сказала, что от обезьян ужасно пахнет.

Затем они вернулись на Площадь, разговаривая ни о чем, но радуясь весеннему пению в воздухе и теплому бальзаму, который пролился на внезапно позолотившийся город. Справа от них был Парк, а слева огромная глыба гранита и мрамора глухо бормотала сумбурное послание миллионера всем, кто был готов слушать: что-то вроде “Я работал, я экономил, я был умнее всех Адамов, и вот я сижу, ей-богу, ей-богу!”

Все новейшие и самые красивые модели автомобилей были выставлены на Пятой авеню, и впереди вырисовывалась необычно белая и привлекательная площадь. Гибкая, ленивая Глория шла на расстоянии короткой тени впереди него, изливая ленивые небрежные комментарии, которые мгновение витали в ослепительном воздухе, прежде чем достигли его ушей.

“ О! ” воскликнула она. - Я хочу поехать на юг, в Хот-Спрингс! Я хочу выйти на воздух, просто поваляться на молодой траве и забыть, что вообще когда-либо была зима”.

- Но только не ты!

“Я хочу услышать, как миллион малиновок издают ужасающий гул. Я вроде как люблю птиц”.

- Все женщины - птицы, - отважился он.

“Какой я?” — быстро и нетерпеливо.

“ Ласточкой, я думаю, а иногда и райской птицей. Большинство девушек, конечно, воробушки — видишь вон тот ряд нянек? Это воробьи — или сороки? И, конечно, вы встречали девочек—канареек - и девочек-малиновок ”.

“ И девочки-лебеди, и девочки-попугаи. По-моему, все взрослые женщины - ястребы или совы.

“Кто я — канюк?”

Она рассмеялась и покачала головой.

“О, нет, ты совсем не птица, как ты думаешь? Ты русский волкодав”.

Энтони вспомнил, что они были белыми и всегда выглядели неестественно голодными. Но тогда их обычно фотографировали с герцогами и принцессами, так что он был должным образом польщен.

- Дик - фокстерьер, трик-фокстерьер, - продолжала она.

“ А Мори - кот. - Одновременно ему пришло в голову, насколько Бликман похож на здоровенного и агрессивного борова. Но он хранил благоразумное молчание.

Позже, когда они расставались, Энтони спросил, когда он сможет увидеть ее снова.

“ Ты никогда не назначаешь длительных встреч? он взмолился: “Даже если впереди целая неделя, я думаю, было бы забавно провести вместе целый день, и утром, и днем”.

“Это было бы здорово, не так ли?” Она на мгновение задумалась. “Давай сделаем это следующим

Воскресенье”.

“ Хорошо. Я составлю программу, которая займет каждую минуту.

Он так и сделал. Он даже до мелочей прикинул, что произойдет за те два часа, когда она придет к нему на чай: как в good Bounds распахнут окна— чтобы впускать свежий ветерок, но при этом разведут огонь— чтобы воздух не был холодным, и как повсюду будут стоять букеты цветов в больших прохладных вазах, которые он купит по этому случаю. Они сидели на диване.

И когда настал день, они действительно сели на шезлонг. Через некоторое время Энтони поцеловал ее, потому что это произошло совершенно естественно; он обнаружил, что сладость все еще спит на ее губах, и почувствовал, что он никогда не расставался. В камине ярко горел огонь, а ветерок, проникавший сквозь занавески, приносил мягкую сырость, обещающую май и мир лета. Его душа трепетала от далеких созвучий; он слышал бренчание далеких гитар и плеск воды на теплом берегу Средиземного моря — ибо сейчас он был молод, каким больше никогда не будет, и более торжествовал, чем смерть.

Шесть часов пробили слишком рано, и зазвенела жалобная мелодия курантов церкви Святой Анны на углу. В сгущающихся сумерках они вышли на проспект, где толпы людей, словно освобожденные заключенные, шли упругим шагом, наконец, после долгой зимы, и крыши автобусов были забиты королями, близкими по духу, а магазины были полны прекрасных мягких вещей на лето, редкого лета, веселого многообещающего лета, которое для любви казалось тем же, чем зима для денег. Жизнь пела за ужином на углу! Жизнь раздавала коктейли на улице! В этой толпе были пожилые женщины, которые чувствовали, что могли бы пробежать и выиграть забег на сто ярдов!

В ту ночь в постели при выключенном свете и прохладной комнате, залитой лунным светом, Энтони лежал без сна и наслаждался каждой минутой дня, как ребенок, играющий по очереди с каждой из кучи долгожданных рождественских игрушек. Он нежно сказал ей, почти в середине поцелуя, что любит ее, и она улыбнулась, прижала его ближе и пробормотала: “Я рада”, глядя ему в глаза. В ее поведении появилось новое качество, новый рост чисто физического влечения к нему и странная эмоциональная напряженность, которых было достаточно, чтобы заставить его сжать руки и затаить дыхание при воспоминании об этом. Он чувствовал себя ближе к ней, чем когда-либо прежде. В редком восторге он громко крикнул комнате, что любит ее.

Он позвонил на следующее утро — теперь уже без колебаний, без неуверенности — вместо этого в безумном возбуждении, которое удвоилось и утроилось, когда он услышал ее голос:

— Доброе утро,Глория.

-Доброе утро.

- Это все, что я хотел тебе сказать, дорогая.

- Я рад, что ты это сделал.

- Жаль, что я не могу тебя увидеть.

- Завтра вечером узнаешь.

- Это много времени, не так ли?

“ Да— ” Ее голос звучал неохотно. Его рука крепче сжала трубку.

“ Разве я не могу прийти сегодня вечером? Он отважился на что угодно во славе и откровении этого почти прошептанного “да”.

- У меня свидание.

“О...”

— Но я мог бы... я мог бы сломать его.

“О!” — чистый крик, рапсодия. - Глория?

-Что? -спросиля

“Я люблю тебя”.

Еще одна пауза, а затем:

— Я...я рад.

Счастье, заметил однажды Мори Ноубл, - это только первый час после облегчения какого-нибудь особенно сильного страдания. Но, о, лицо Энтони, когда он шел по коридору десятого этажа "Плазы" той ночью! Его темные глаза блестели, а вокруг рта залегли морщинки, на которые было приятно смотреть. Он был красив тогда, как никогда раньше, навеян одним из тех бессмертных мгновений, которые приходят так лучезарно, что их запоминающегося света хватает на долгие годы.

Он постучал и, услышав одно слово, вошел. Глория, одетая в простое розовое платье, накрахмаленная и свежая, как цветок, стояла в другом конце комнаты очень тихо и смотрела на него широко раскрытыми глазами.

Когда он закрыл за собой дверь, она тихонько вскрикнула и быстро преодолела разделявшее их пространство, ее руки поднялись в преждевременной ласке, когда она приблизилась. Вместе они расправили жесткие складки ее платья в одном торжествующем и крепком объятии.


OceanofPDF.com

Книга Вторая

Глава I: Лучезарный час

Через две недели Энтони и Глория начали предаваться “практическим дискуссиям”, как они называли те сеансы, когда под маской сурового реализма они гуляли в вечном лунном свете.

“Не так сильно, как я отношусь к вам”, - настаивал бы критик художественной литературы.

- Если бы ты действительно любил меня, ты бы хотел, чтобы все знали об этом.

“Я хочу, - запротестовала она. - Я хочу стоять на углу улицы, как продавец сэндвичей, и информировать всех прохожих”.

- Тогда расскажи мне все причины, по которым ты собираешься выйти за меня замуж в июне.

“Ну, потому что ты такой чистый. Ты вроде как потрясающе чистый, как и я. Знаешь, есть два типа. Один похож на Дика: он чист, как начищенная сковородка. Ты и я чисты, как ручьи и ветра. Всякий раз, когда я вижу человека, я могу сказать, чист ли он, и если да, то какой он чистоплотный”.

- Мы близнецы.

Экстатическая мысль!

— Мама говорит, — она неуверенно замялась, — мама говорит, что иногда две души создаются вместе и... и любят друг друга еще до рождения.

Билфизм обрел своего самого легкого новообращенного .... Через некоторое время он поднял голову и беззвучно рассмеялся, обращаясь к потолку. Когда его взгляд снова вернулся к ней, он увидел, что она сердита.

“Почему ты рассмеялся?” она воскликнула: “Ты уже делал это дважды. В наших отношениях друг к другу нет ничего смешного. Я не против валять дурака, и я не против, чтобы ты делал это, но я не могу этого выносить, когда мы вместе.

- Мне очень жаль.

“О, только не говори, что тебе жаль! Если ты не можешь придумать ничего лучшего, просто молчи!”

“Я люблю тебя”.

- Мне все равно.

Наступила пауза. Энтони был подавлен.... Наконец Глория пробормотала:

- Прости, что я был груб.

“ Ты не был. Я был единственным.

Мир был восстановлен — последующие моменты были намного более сладкими, острыми и пронзительными. Они были звездами на этой сцене, каждая играла перед аудиторией из двух человек: страсть их притворства создавала реальность. Вот, наконец, квинтэссенция самовыражения - хотя вполне вероятно, что по большей части их любовь выражала Глорию, а не Энтони. Он часто чувствовал себя нежеланным гостем на вечеринке, которую она устраивала.

Рассказывать об этом миссис Гилберт было неловко. Она сидела, втиснувшись в маленький стул, и слушала с напряженной, почти не мигающей сосредоточенностью. Она, должно быть, знала это — в течение трех недель Глория больше никого не видела — и, должно быть, заметила, что на этот раз отношение ее дочери действительно изменилось. Ей передавали специальные посылки по почте; она прислушивалась, как, кажется, прислушиваются все матери, к концу телефонных разговоров, замаскированных, но все еще довольно теплых —

— И все же она деликатно изобразила удивление и заявила, что безмерно довольна; несомненно, так оно и было; так же как и герань, цветущая в ящиках на окнах, и таксисты, когда влюбленные искали романтического уединения в экипажах - причудливое приспособление — и в аккуратном билете о проезде, на котором они нацарапали “ты знаешь, что хочу”, пододвинув его так, чтобы другой мог видеть.

Но в промежутках между поцелуями Энтони и эта золотая девушка беспрестанно ссорились.

“Теперь, Глория, - кричал он, - пожалуйста, позволь мне объяснить!”

“ Не надо ничего объяснять. Поцелуй меня.

“Я не думаю, что это правильно. Если я задел твои чувства, мы должны это обсудить. Мне не нравится этот поцелуй-и-забудь.

“ Но я не хочу спорить. Я думаю, это замечательно, что мы можем поцеловаться и забыть, а когда не сможем, настанет время поспорить ”.

В какой—то момент какая-то тонкая разница приобрела такой размах, что Энтони встал и кутался в пальто - на мгновение показалось, что повторяется сцена предыдущего февраля, но, зная, как глубоко она была тронута, он сохранил достоинство, сохранив гордость, и через мгновение Глория рыдала в его объятиях, ее прелестное личико было несчастным, как у испуганной маленькой девочки.

Тем временем они продолжали раскрываться друг другу, неохотно, с помощью любопытных реакций и уверток, неприязни, предрассудков и непреднамеренных намеков на прошлое. Девушка гордилась тем, что не способна на ревность, и, поскольку он был чрезвычайно ревнив, это достоинство задело его. Он нарочно рассказывал ей малоизвестные случаи из своей жизни, чтобы пробудить в ней хоть какую-то искру, но безрезультатно. Теперь она владела им — и не желала мертвых лет.

“О, энтони, - говорила она, - всегда, когда я бываю груба с тобой, я потом сожалею. Я бы отдал свою правую руку, чтобы избавить тебя от минутной боли.

И в этот момент ее глаза наполнились слезами, и она не осознавала, что озвучивает иллюзию. И все же Энтони знал, что бывали дни, когда они намеренно причиняли друг другу боль, получая почти наслаждение от этого толчка. Она постоянно озадачивала его: один час такая близкая и очаровательная, отчаянно стремящаяся к неведомому, трансцендентному союзу; следующий - молчаливая и холодная, явно равнодушная к любым соображениям об их любви или к тому, что он мог сказать. Часто он в конце концов объяснял эту зловещую скрытность каким—нибудь физическим дискомфортом — на который она никогда не жаловалась, пока он не проходил, - или какой-нибудь небрежностью или самонадеянностью с его стороны, или неудовлетворительным блюдом за ужином, но даже тогда средства, с помощью которых она создавала бесконечные дистанции, которые распространяла вокруг себя, оставались загадкой, похороненной где-то в глубине тех двадцати двух лет непоколебимой гордости.

“Почему тебе нравится Мюриэл?” однажды он спросил.

- Мне не очень нравится.

- Тогда почему ты ходишь с ней?

“ Просто чтобы было с кем пойти. Они не напрягаются, эти девушки. Они вроде как верят всему, что я им говорю, но мне больше нравится Рейчел. Я думаю, она милая - и такая чистая и прилизанная, а ты? Раньше у меня были и другие подруги — в Канзас-Сити и в школе - все они были случайными, девчонками, которые просто появлялись в моем кругу и исчезали из него по той простой причине, что мальчики водили нас куда-то вместе. Они перестали меня интересовать после того, как окружающая среда перестала сводить нас вместе. Сейчас они в основном женаты. Какое это имеет значение — все они были просто людьми ”.

- Тебе больше нравятся мужчины, не так ли?

“ О, намного лучше. У меня мужской склад ума.

“У тебя такой же склад ума, как у меня. В любом случае, не слишком гендерный”.

Позже она рассказала ему о зарождении своей дружбы с Бликманом. Однажды в "Дельмонико" Глория и Рейчел застали Бликмана и мистера Гилберта за ленчем, и любопытство побудило ее устроить вечеринку из четырех человек. Он ей понравился — скорее. Он был настоящим спасением от молодых людей, довольных таким малым. Он потакал ей и смеялся, понимал он ее или нет. Она встречалась с ним несколько раз, несмотря на открытое неодобрение ее родителей, и в течение месяца он сделал ей предложение, предложив все - от виллы в Италии до блестящей карьеры на экране. Она рассмеялась ему в лицо — и он тоже рассмеялся.

Но он не сдавался. Ко времени появления Энтони на арене он делал устойчивый прогресс. Она относилась к нему довольно хорошо — за исключением того, что всегда называла его обидным прозвищем, — понимая, между тем, что он, образно говоря, шел рядом с ней, когда она обходила забор, готовый подхватить ее, если она упадет.

В ночь перед объявлением о помолвке она рассказала об этом Бликману. Это был тяжелый удар. Она не стала посвящать Энтони в детали, но намекнула, что он без колебаний поспорил с ней. Энтони понял, что интервью закончилось на бурной ноте: Глория очень спокойно и невозмутимо лежала в своем углу дивана, а Джозеф Бликман из “Films Par Excellence” расхаживал по ковру с прищуренными глазами и опущенной головой. Глории было жаль его, но она решила, что лучше этого не показывать. В последнем порыве доброты она попыталась заставить его возненавидеть ее, там, в конце. Но Энтони, понимая, что безразличие Глории было ее самой сильной мольбой, рассудил, насколько тщетными были все эти попытки. Он часто, но довольно мимоходом задумывался о Бликмане — в конце концов он совсем забыл о нем.

РАСЦВЕТ

Однажды днем они заняли передние места на залитой солнцем крыше автобуса и часами ехали от гаснущей площади вверх вдоль грязной реки, а затем, когда блуждающие лучи покинули улицы, ведущие на запад, поплыли по оживленному проспекту, темнеющему от зловещих пчел из универмагов. Движение было забито и зажато в бесформенную пробку; автобусы были забиты вчетверо, как платформы над толпой, ожидающей сигнала светофора.

“Разве это не вкусно?” - воскликнула Глория. “Смотри!”

Совершенно белая от муки повозка мельника, которой управлял напудренный клоун, проехала перед ними позади белой лошади и его чернокожего товарища по команде.

“ Какая жалость! - пожаловалась она. “ Они выглядели бы так прекрасно в сумерках, если бы только обе лошади были белыми. Я безумно счастлива в эту минуту, в этом городе”.

Энтони несогласно покачал головой.

“Я думаю, что этот город - шарлатан. Всегда изо всех сил пытаюсь приблизиться к огромной и впечатляющей урбанистичности, приписываемой ему. Пытаюсь быть романтичным столичным жителем”.

“ Я не знаю. Я думаю, это впечатляет.

“ На мгновение. Но на самом деле это прозрачный, искусственный спектакль. В нем есть свои звезды, привлеченные прессой, и непрочные, невыносимые декорации, и, я признаю, величайшая армия суперменов, когда-либо собранная ... — Он сделал паузу, коротко рассмеялся и добавил: - Возможно, технически превосходно, но не убедительно.

“Держу пари, полицейские считают людей дураками”, - задумчиво произнесла Глория, наблюдая, как крупной, но трусливой даме помогают перейти улицу. “Он всегда видит их напуганными, неумелыми и старыми — такими они и есть”, - добавила она. И затем: “Нам лучше уйти. Я сказала маме, что поужинаю пораньше и лягу спать. Она говорит, что я выгляжу уставшим, черт возьми.

- Жаль, что мы не женаты, - печально пробормотал он. - тогда спокойной ночи не будет, и мы сможем делать все, что захотим.

“Разве это не здорово! Я думаю, нам следует много путешествовать. Я хочу побывать на Средиземноморье и в Италии. И я бы хотел когда—нибудь выйти на сцену - скажем, примерно на год”.

“ Еще бы. Я напишу для тебя пьесу.

“Разве это не здорово! И я буду в этом сниматься. А потом, когда у нас будет больше денег, — на смерть старого Адама всегда тактично намекали, — мы построим великолепное поместье, не так ли?

- О да, с частными бассейнами.

“ Их десятки. И частные реки. О, если бы это было сейчас.

Странное совпадение — он только что желал именно этого. Они нырнули, как ныряльщики, в темную кружащуюся толпу и, вынырнув в прохладных пятидесятых, лениво побрели домой, бесконечно романтичные друг с другом ... Оба гуляли одни по бесстрастному саду с призраком, явившимся во сне.

Безмятежные дни, подобные лодкам, плывущим по неспешным рекам; весенние вечера, полные жалобной меланхолии, которая делала прошлое прекрасным и горьким, заставляя их оглянуться назад и увидеть, что любовь других давно ушедших летних дней умерла вместе с забытыми вальсами тех лет. Всегда самыми острыми моментами были те, когда какой-то искусственный барьер разделял их: в театре их руки соприкасались, соединялись, нежно пожимали друг друга в долгой темноте; в переполненных залах они произносили слова губами, глядя друг другу в глаза, не зная, что они всего лишь следуют по стопам пыльных поколений, но смутно понимая, что если истина - это конец жизни, то счастье - это ее вид, который нужно беречь в его краткий и трепетный миг. А потом, одной сказочной ночью, май превратился в июнь. Прошло шестнадцать дней — пятнадцать—четырнадцать...

ТРИ ОТСТУПЛЕНИЯ

Незадолго до объявления о помолвке Энтони съездил в Тэрритаун навестить своего дедушку, который, ставший еще более морщинистым и поседевшим из-за того, что время сыграло свою злую шутку, встретил новость с глубоким цинизмом.

“ О, ты собираешься жениться, не так ли? - спросил я. Он сказал это с такой сомнительной мягкостью и столько раз покачал головой вверх-вниз, что Энтони был немало подавлен. Хотя он не знал о намерениях своего деда, он предполагал, что большая часть денег перейдет к нему. Конечно, многое пошло бы на благотворительность; многое на продолжение реформаторского дела.

- Ты собираешься работать? - спросил я.

“ Почему— ” тянул время несколько сбитый с толку Энтони. “ Я работаю. Ты знаешь...

- Ах, я имею в виду работу, - бесстрастно сказал Адам Пэтч.

“Я еще не совсем уверен, что буду делать. Я не совсем нищий, дедушка”, - заявил он с некоторым воодушевлением.

Старик обдумал это с полузакрытыми глазами. Затем почти извиняющимся тоном спросил:

“Сколько вы откладываете в год?”

— Пока ничего...

“И вот, после того как вам удалось прожить на свои деньги, вы решили, что каким-то чудом двое из вас смогут прожить на них”.

“ У Глории есть немного собственных денег. Достаточно, чтобы купить одежду.

- Сколько? - спросил я.

Не сочтя этот вопрос дерзким, Энтони ответил на него.

- Около сотни в месяц.

- Итого получается около семидесяти пятисот фунтов в год. Затем он мягко добавил: “Этого должно быть достаточно. Если у вас есть хоть капля здравого смысла, этого должно быть достаточно. Но вопрос в том, есть ли они у вас или нет”.

“ Полагаю, что так. ” Было постыдно быть вынужденным терпеть это благочестивое запугивание со стороны старика, и его следующие слова были полны тщеславия. “ Я прекрасно справляюсь. Ты, кажется, убежден, что я совершенно бесполезен. В любом случае, я пришел сюда просто сказать тебе, что в июне выхожу замуж. До свидания, сэр. С этими словами он повернулся и направился к двери, не подозревая, что в этот момент он впервые по-настоящему понравился дедушке.

- Подождите! - окликнул Адам Пэтч. - Я хочу с вами поговорить.

Энтони обернулся.

- Итак, сэр? - спросил я.

“ Садись. Останься на всю ночь.

Несколько успокоенный, Энтони вернулся на свое место.

- Извините, сэр, но сегодня вечером я собираюсь навестить Глорию.

- Как ее зовут? - спросил я.

“Глория Гилберт”.

“ Девушка из Нью-Йорка? Кто-то, кого ты знаешь?

- Она со Среднего Запада.

-Каким бизнесом занимается ее отец?

“ В целлулоидной корпорации, или трасте, или что-то в этом роде. Они из Канзаса

Город”.

- Ты собираешься там пожениться?

“ Ну, нет, сэр. Мы думали, что поженимся в Нью—Йорке - довольно тихо.

- Хочешь сыграть свадьбу здесь?

Энтони заколебался. Предложение его не привлекло, но, безусловно, было разумно проявить к старику, по возможности, собственнический интерес к его супружеской жизни. Кроме того, Энтони был немного тронут.

- Это очень любезно с твоей стороны, дедушка, но не будет ли это слишком хлопотно?

“ Все доставляет массу хлопот. Твой отец женился здесь, но в старом доме.

— Ну... я думала, он женился в Бостоне.

Адам Пэтч задумался.

“ Это правда. Он женился в Бостоне.

Энтони на мгновение смутился из-за того, что внес поправку, и скрыл это словами.

“Хорошо, я поговорю об этом с Глорией. Лично я бы с удовольствием, но, конечно, это зависит от Гилбертов, понимаете ли.

Его дед глубоко вздохнул, полузакрыл глаза и откинулся на спинку стула.

“ Торопишься? - спросил он другим тоном.

- Не особенно.

- Интересно, - начал Адам Пэтч, бросив мягкий, доброжелательный взгляд на кусты сирени, шелестевшие под окнами, - интересно, задумывались ли вы когда-нибудь о загробной жизни.

—Почемуже-иногда.

“Я много думаю о загробной жизни”. Его глаза были затуманены, но голос звучал уверенно и ясно. “Я сидел здесь сегодня, думая о том, что нас ждет, и почему-то начал вспоминать день почти шестьдесят пять лет назад, когда я играл со своей младшей сестрой Энни там, где сейчас стоит этот летний домик.” Он указал на длинный цветочный сад, его глаза дрожали от слез, голос дрожал.

“Я начал думать - и мне показалось, что тебе следует немного больше думать о загробной жизни. Вам следовало бы быть... более уравновешенным, — он сделал паузу и, казалось, подыскивал подходящее слово, — более трудолюбивым... почему...

Затем выражение его лица изменилось, вся его личность, казалось, захлопнулась, как ловушка, и когда он продолжил, мягкость исчезла из его голоса.

— ... Когда я был всего на два года старше тебя, - прохрипел он с хитрой усмешкой, - я отправил трех сотрудников фирмы “Ренн и Хант” в богадельню.

Энтони вздрогнул от смущения.

- Ну, до свидания, - неожиданно добавил дедушка. - Ты опоздаешь на поезд.

Энтони покинул дом необычайно приподнятым и испытывал странную жалость к старику; не потому, что его богатство не могло обеспечить ему “ни молодости, ни пищеварения”, а потому, что он попросил Энтони обвенчаться там, и потому, что он забыл кое-что о свадьбе своего сына, о чем ему следовало помнить.

Ричард Кэрамел, который был одним из билетеров, причинил Энтони и Глории много огорчений в последние несколько недель, постоянно отбирая лучи их внимания. “Демонический любовник” был опубликован в апреле, и это прервало любовный роман, как, можно сказать, прерывало все, с чем соприкасался его автор. Это был в высшей степени оригинальный, несколько переписанный фрагмент выдержанного описания, посвященный Донжуану из нью-йоркских трущоб. Как уже говорили Мори и Энтони, как говорили тогда более гостеприимные критики, в Америке не было писателя, обладающего такой силой, чтобы описать атавистические и неискушенные реакции этой части общества.

Книга колебалась, а затем внезапно “ушла”. Тиражи, сначала небольшие, затем увеличивающиеся, неделя за неделей сменяли друг друга. Представитель Армии спасения осудил это как циничное искажение всех событий, происходящих в преступном мире. Ловкие агенты прессы распространили необоснованный слух о том, что “Цыган” Смит возбудил дело о клевете, потому что один из главных героев был пародией на самого себя. Ее запретили использовать в публичной библиотеке Берлингтона, штат Айова, а обозреватель ближневосточного издания innuendo сообщил, что Ричард Кэрамел находится в санатории с белой горячкой.

Автор, действительно, проводил свои дни в состоянии приятного безумия. Книга была в его разговоре три четверти времени — он хотел знать, слышал ли кто-нибудь “последние новости”; он заходил в магазин и громким голосом заказывал книги, которые оплачивались ему, чтобы привлечь внимание продавца или покупателя. Он знал, в каком городе, в каких районах страны книга продается лучше всего; он точно знал, сколько ему платят за каждое издание, и когда он встречал кого-нибудь, кто не читал ее или, как это случалось слишком часто, не слышал о ней, он впадал в мрачную депрессию.

Так что для Энтони и Глории было естественно в своей ревности решить, что он настолько раздут от самомнения, что становится занудой. К великому раздражению Дика, Глория публично похвасталась, что никогда не читала “Демона-любовника” и не собиралась этого делать, пока все не перестанут говорить об этом. По правде говоря, сейчас у нее не было времени читать, потому что подарки сыпались градом — сначала россыпью, потом лавиной, варьируясь от безделушек забытых друзей семьи до фотографий забытых бедных родственников.

Мори подарил им изысканный “набор для питья”, в который входили серебряные бокалы, шейкер для коктейлей и открывалки для бутылок. Вымогательство у Дика было более традиционным — чайный сервиз от Тиффани. От Джозефа Бликмана пришли простые и изысканные дорожные часы с его визитной карточкой. Был даже мундштук от Bounds; это тронуло Энтони и вызвало у него желание заплакать — действительно, любые эмоции, кроме истерии, казались естественными для полудюжины людей, которые были захвачены этой огромной жертвой условностям. Комната, отведенная в “Плазе”, была завалена подарками, присланными друзьями по Гарварду и коллегами его деда, воспоминаниями о фермерских днях Глории и довольно трогательными трофеями от ее бывших поклонников, которые в последний раз доставлялись с эзотерическими, меланхоличными посланиями, написанными на карточках, аккуратно вложенных внутрь, начинающимися словами “Я не думал, когда ...” или “Я уверен, что желаю вам всяческого счастья ..." или даже "Когда вы получите это, я буду уже на пути к —”

Самый щедрый подарок был одновременно и самым разочаровывающим. Это была уступка Адама Пэтча — чек на пять тысяч долларов.

К большинству подарков Энтони отнесся холодно. Ему казалось, что для этого потребуется вести таблицу семейного положения всех их знакомых в течение следующего полувека. Но Глория радовалась каждому из них, разрывая папиросную бумагу и "эксельсиор" с жадностью собаки, выкапывающей кость, затаив дыхание хваталась за ленточку или металлический край и, наконец, извлекала на свет все изделие целиком и критически рассматривала его, на ее неулыбчивом лице не было никаких эмоций, кроме восторженного интереса.

-Смотри, Энтони! - воскликнуля.

“Чертовски мило, не правда ли?”

Ответа не было до тех пор, пока час спустя она не даст ему подробный отчет о своей точной реакции на подарок, улучшило бы его размер, будь он меньше или больше, была ли она удивлена, получив его, и, если да, то насколько сильно.

Миссис Гилберт устроила перестановку в гипотетическом доме, распределив подарки по разным комнатам, назвав предметы “второсортными часами” или “серебряными, которыми можно пользоваться каждый день”, и смутила Энтони и Глорию полушутливыми ссылками на комнату, которую она называла детской. Она была довольна подарком старого Адама и впоследствии считала, что он был очень древней душой, “как и все остальное”. Поскольку Адам Пэтч так и не смог до конца решить, ссылалась ли она на прогрессирующую дряхлость его ума или на какую-то свою личную психическую схему, нельзя сказать, что это ему понравилось. Действительно, он всегда говорил о ней Энтони как об “этой старой женщине, матери”, как будто она была персонажем комедии, которую он видел в постановке много раз до этого. Относительно Глории он никак не мог определиться. Она привлекала его, но, как она сама сказала Энтони, он решил, что она легкомысленна, и боялся одобрить ее.

Пять дней!—На лужайке в Тэрритауне возводили танцевальную площадку. Четыре дня!—Для доставки гостей в Нью-Йорк и обратно был зафрахтован специальный поезд. Три дня! -

ДНЕВНИК

Она была одета в голубую шелковую пижаму и стояла у кровати, держа руку на выключателе, чтобы погрузить комнату в темноту, когда передумала и, открыв ящик стола, достала маленькую черную книжечку — дневник “Строчка в день”. Это она хранила в течение семи лет. Многие карандашные записи были почти неразборчивы, а также имелись заметки и упоминания о давно забытых ночах и полуднях, поскольку это не был интимный дневник, хотя начинался он с незапамятных слов: “Я собираюсь вести дневник для своих детей”. И все же, когда она листала страницы, глаза многих мужчин, казалось, смотрели на нее с их полустертых имен. С одним из них она впервые поехала в Нью-Хейвен - в 1908 году, когда ей было шестнадцать и в Йельском университете были в моде подбитые плечи, — и была польщена, потому что Мишо “подгонял” ее весь вечер. Она вздохнула, вспомнив взрослое атласное платье, которым она так гордилась, и оркестр, игравший “Яма-яма, мой мужчина Яма” и “Город джунглей”. Так давно! —имена: Элтиндж Рирдон, Джим Парсонс, “Керли” Макгрегор, Кеннет Коуэн, “Рыбий глаз” Фрай (который ей нравился за то, что он был таким уродливым), Картер Кирби — он прислал ей подарок; Тюдор Бэрд тоже; —Марти Реффер, первый мужчина, в которого она была влюблена больше одного дня, и Стюарт Холком, который сбежал с ней на своей машине и пытался заставить ее выйти за него замуж силой. И Ларри Фенвик, которым она всегда восхищалась, потому что однажды вечером он сказал ей, что если она не поцелует его, то может выйти из его машины и пойти домой пешком. Какой список!

... И, в конце концов, устаревший список. Теперь она была влюблена, настроена на вечный роман, который должен был стать синтезом всей романтики, но в то же время грустила по этим мужчинам, по этому лунному свету, по тем “острым ощущениям”, которые у нее были, и по поцелуям. Прошлое — ее прошлое, о, какая радость! Она была безмерно счастлива.

Перелистывая страницы, она лениво остановила взгляд на разрозненных записях за последние четыре месяца. Она внимательно прочитала последние несколько.

“1 апреля. — Я знаю, Билл Карстерс ненавидит меня за то, что я был таким неприятным, но я ненавижу иногда впадать в сентиментальность. Мы поехали в загородный клуб Rockyear, и самая чудесная луна продолжала светить сквозь деревья. Мое серебряное платье потускнело. Забавно, как забываешь другие вечера в Rockyear — с Кеннетом Коуэном, когда я так любила его!

“3 апреля. — После двух часов разговора со Шредером, у которого, как мне сообщили, миллионы, я решил, что эта привязанность к вещам изматывает, особенно когда речь идет о мужчинах. Ничто так часто не преувеличивается, и с сегодняшнего дня, клянусь, меня это позабавит. Мы говорили о ‘любви’ — как банально! Со сколькими мужчинами я говорила о любви?

“11 апреля.—Патч действительно звонил сегодня! и когда он отрекся от меня около месяца назад, он буквально вылетел за дверь в ярости. Я постепенно теряю веру в то, что любой мужчина подвержен смертельным травмам.

“20 апреля.— Провела день с Энтони. Возможно, когда-нибудь я выйду за него замуж. Мне вроде как нравятся его идеи — он стимулирует во мне оригинальность. Болван приехал около десяти на своей новой машине и отвез меня на Риверсайд Драйв. Он мне понравился сегодня вечером: он такой внимательный. Он знал, что я не хочу разговаривать, поэтому всю дорогу молчал.

“21 апреля. — Я проснулась с мыслью об Энтони, и, конечно же, он позвонил, и его голос звучал мило по телефону, — так что я отменила для него свидание. Сегодня я чувствую, что готова ради него сломать что угодно, включая десять заповедей и свою шею. Он придет в восемь, и я надену розовое и буду выглядеть очень свежей и накрахмаленной...”

Здесь она остановилась, вспомнив, что после того, как он ушел той ночью, она разделась под струями холодного апрельского воздуха, врывавшегося в окна. И все же, казалось, она не чувствовала холода, согретая глубокими банальностями, горевшими в ее сердце.

Следующая запись появилась несколько дней спустя:

“24 апреля. —Я хочу выйти замуж за Энтони, потому что мужья так часто остаются "мужьями", а я должна выйти замуж за любовника.

“Есть четыре основных типа мужей.

“(1) Муж, который всегда хочет оставаться дома по вечерам, не имеет пороков и работает за зарплату. Совершенно нежелательно!

“(2) Атавистический хозяин, любовницей которого ты являешься, чтобы прислуживать ему в угоду. Этот тип всегда считает каждую хорошенькую женщину "поверхностной", этаким павлином с задержкой развития.

“(3) Далее следует поклоняющийся, идолопоклонник своей жены и всего, что ему принадлежит, вплоть до полного забвения всего остального. Такого рода жена требует эмоциональной актрисы. Боже! должно быть, это большое усилие, чтобы тебя считали праведной.

“(4) И Энтони — временно страстный любовник, обладающий достаточной мудростью, чтобы понять, когда все пролетело и что оно должно пролететь. И я хочу выйти замуж за Энтони.

“Что за червяки женщины, если ползают на животах по бесцветным бракам! Брак был создан не для того, чтобы быть фоном, а для того, чтобы нуждаться в нем. Мое выступление будет выдающимся. Это не может быть, и не должно быть декорацией — это будет представление, живое, прекрасное, гламурное представление, а мир будет декорацией. Я отказываюсь посвящать свою жизнь потомству. Несомненно, человек многим обязан нынешнему поколению, как и своим нежеланным детям. Что за судьба — вырасти полной и неприличной, потерять любовь к себе, мыслить категориями молока, овсянки, няни, подгузников.... Дорогие дети-мечты, насколько вы красивее, ослепительные маленькие создания, которые порхают (все дети-мечты должны порхать) на золотых-золотых крыльях...

Однако такие дети, бедные дорогие малыши, имеют мало общего с семейным положением.

“7 июня.—Моральный вопрос: Было ли неправильно заставлять Бликмана любить меня? Потому что я действительно заставила его. Сегодня вечером он был почти сладко-грустным. Как кстати оказалось, что мое распухшее горло слиплось и слезы было легко сдержать. Но он всего лишь прошлое, уже похороненное в моем обильном аромате лаванды.

“8 июня.— И сегодня я пообещал не жевать языком. Ну, я, наверное, не буду ... Но если бы он только попросил меня не есть!

“Выдувание мыльных пузырей — это то, чем мы занимаемся, Энтони и я. И сегодня мы выдули такие красивые пузыри, и они взорвутся, а потом, я думаю, мы будем выдувать все больше и больше - такие же большие и такие же красивые, пока не израсходуются все мыло и вода ”.

На этой заметке дневник заканчивался. Ее глаза пробежались вверх по странице, по датам 8 июня 1912, 1910, 1907 годов. Самая ранняя запись была нацарапана пухлым, выпуклым почерком шестнадцатилетней девушки — это было имя Боб Ламар и слово, которое она не смогла расшифровать. Потом она поняла, что это было, и, осознав это, обнаружила, что ее глаза затуманились от слез. Там сероватым пятном виднелась запись ее первого поцелуя, выцветшая, как и тот интимный день, на дождливой веранде семь лет назад. Казалось, она вспомнила что-то, что кто-то из них сказал в тот день, и все же она не могла вспомнить. Слезы полились быстрее, пока она едва могла разглядеть страницу. Она говорила себе, что плачет, потому что помнит только дождь, мокрые цветы во дворе и запах влажной травы.

... Через мгновение она нашла карандаш и, неуверенно держа его, провела три параллельные линии под последней записью. Затем большими заглавными буквами вывела "Конец", положила книгу обратно в ящик и забралась в постель.

ДЫХАНИЕ ПЕЩЕРЫ

Вернувшись в свою квартиру после свадебного ужина, Энтони выключил свет и, чувствуя себя безличным и хрупким, как фарфоровый сервиз на сервировочном столике, лег в постель. Ночь была теплой — для комфорта было достаточно простыни, — и через его широко открытые окна доносились звуки, мимолетные и летние, живые от отдаленного предвкушения. Он думал о том, что молодые годы позади него, пустые и красочные, были прожиты в легкомысленном и колеблющемся цинизме, на основе записанных эмоций людей, давно превратившихся в прах. И за этим было что-то еще; теперь он знал. Это было единение его души с душой Глории, чей сияющий огонь и свежесть были живым материалом, из которого создавалась мертвая красота книг.

Из ночи в его комнату с высокими стенами настойчиво доносился этот мимолетный и растворяющийся звук — что-то, что город подбрасывал вверх и звал обратно, как ребенок, играющий с мячом. В Гарлеме, Бронксе, Грэмерси-парке и вдоль набережной, в маленьких гостиных или на усыпанных галькой, залитых луной крышах тысячи влюбленных издавали этот звук, выбрасывая в воздух его маленькие фрагменты. Весь город играл с этим звуком там, в синей летней темноте, подбрасывая его вверх и призывая обратно, обещая, что через некоторое время жизнь станет прекрасной, как история, обещая счастье — и этим обещанием давая его. Это дало любви надежду на ее собственное выживание. Большего она сделать не могла.

Именно тогда новая нота резко отделилась от тихого плача ночи. Это был шум, доносившийся откуда-то в радиусе ста футов от его заднего окна, звук женского смеха. Звук начался низким, непрекращающимся и скулящим — какая-то служанка со своим приятелем, подумал он, — а затем стал громче и перешел в истерику, пока не напомнил ему девушку, которую он видел заливающейся нервным смехом на водевильном представлении. Затем он затих, отступил только для того, чтобы снова подняться и включить в себя слова — грубую шутку, какую-то малопонятную шалость, которую он не мог различить. Это прерывалось на мгновение, и он просто улавливал низкий гул мужского голоса, затем начиналось снова — бесконечно; сначала раздражающе, потом странно ужасно. Он вздрогнул и, встав с кровати, подошел к окну. Он достиг высшей точки, напряженный и сдавленный, почти похожий на крик, — затем он прекратился, оставив после себя тишину, пустую и угрожающую, как еще большая тишина над головой. Энтони еще немного постоял у окна, прежде чем вернуться в постель. Он почувствовал себя расстроенным и потрясенным. Как он ни старался подавить свою реакцию, какая-то животная нотка в этом безудержном смехе поразила его воображение и впервые за четыре месяца пробудила в нем давнее отвращение и ужас ко всему, что связано с жизнью. В комнате стало душно. Он хотел оказаться на свежем воздухе, на прохладном и резком ветру, в милях над городами, и жить безмятежно и отстраненно в уголках своего разума. Жизнь была этим звуком снаружи, этим ужасным повторяющимся женским звуком.

- О Боже мой! - воскликнул он, резко переводя дыхание.

Зарывшись лицом в подушки, он тщетно пытался сосредоточиться на деталях следующего дня.

ДОБРОЕ УТРО

В сером свете он обнаружил, что было всего пять часов. Он нервно пожалел, что проснулся так рано — на свадьбе он выглядел бы измотанным. Он позавидовал Глории, которая умела скрывать свою усталость с помощью тщательной пигментации.

В ванной он посмотрел на себя в зеркало и увидел, что стал необычайно бледным — на утренней бледности его лица выделялось с полдюжины мелких недостатков, а за ночь у него выросла легкая щетина — общий вид, как ему показалось, был невзрачный, изможденный, наполовину нездоровый.

На его туалетном столике было разложено несколько предметов, которые он тщательно перебирал внезапно занемевшими пальцами— их билеты до Калифорнии, книжка дорожных чеков, его часы, выставленные на полминуты, ключ от его квартиры, который он не должен забыть отдать Мори, и, самое главное, кольцо. Оно было из платины, оправленное маленькими изумрудами; на этом настояла Глория; по ее словам, она всегда хотела обручальное кольцо с изумрудом.

Это был третий подарок, который он ей преподнес; первым было обручальное кольцо, а затем маленький золотой портсигар. Теперь он будет дарить ей многое — одежду, драгоценности, друзей и развлечения. Казалось абсурдным, что отныне он будет оплачивать все ее трапезы. Сколько это будет стоить: он задумался, не занижал ли он цену за эту поездку и не лучше ли было обналичить чек на большую сумму. Этот вопрос беспокоил его.

Затем ошеломляющая неотвратимость события очистила его разум от деталей. Это был тот самый день — непрошенный, неожиданный шесть месяцев назад, но теперь врывающийся желтым светом в его восточное окно, танцующий на ковре, как будто солнце улыбалось какой-то его собственной древней и часто повторяемой шутке.

Энтони нервно фыркнул одним слогом.

“Клянусь богом! - пробормотал он себе под нос. - Я почти женат!”

БИЛЕТЕРЫ

Шестеро молодых людей в библиотеке КРОССА ПЭТЧА все больше и больше веселеют под влиянием Mumm's Extra Dry, тайком поставленного в холодные ведра у книжных шкафов.


ПЕРВЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Ей-богу! Поверьте, в моей следующей книге я собираюсь изобразить свадебную сцену, которая сразит их наповал!


ВТОРОЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Познакомился с дебютанткой, которая на днях сказала, что считает вашу книгу мощной. Как правило, молодые девушки плачут из-за этого примитивного занятия.


ТРЕТИЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Где Энтони?


ЧЕТВЕРТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Ходит взад-вперед по улице, разговаривая сам с собой.


ВТОРОЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Господи! Вы видели священника? Зубы самого необычного вида.


ПЯТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Думаю, они натуральные. Забавно, что у людей золотые зубы.


ШЕСТОЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Они говорят, что любят их. Мой дантист сказал мне, что однажды к нему пришла женщина и настояла на том, чтобы покрыть два ее зуба золотом. Без всякой причины. Все в порядке, какими они были.


ЧЕТВЕРТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Слышал, ты выпустил книгу, Дикки. - Спасибо!


ДИК: (Натянуто) Спасибо.


ЧЕТВЕРТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (Невинно) Что это? Студенческие истории?


ДИК: (Более натянуто) Нет. не студенческие истории.


ЧЕТВЕРТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Жаль! Уже много лет не было хорошей книги о Гарварде.


ДИК: (Обидчиво) Почему бы тебе не восполнить недостаток?


ТРЕТИЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Мне кажется, я видел, как группа гостей сворачивала с подъездной дорожки на

Паккард только что.


ШЕСТОЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Мог бы открыть еще пару бутылок, исходя из этого.


ТРЕТИЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Это был самый большой шок в моей жизни, когда я услышал, что старик собирается устроить мокрую свадьбу. Оголтелый сторонник запрета, знаете ли.


ЧЕТВЕРТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (Возбужденно щелкает пальцами) Черт возьми! Я так и знал, что что-то забыл. Все время думал, что это мой жилет.


ДИК: Что это было?


ЧЕТВЕРТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Черт возьми! Черт возьми!


ШЕСТОЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Сюда! Сюда! Почему трагедия?


ВТОРОЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Что ты забыл? Дорогу домой?


ДИК: (Злобно) Он забыл сюжет для своей книги гарвардских историй.


ЧЕТВЕРТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Нет, сэр, я забыл подарок, клянусь Джорджем! Я забыл купить подарок старине Энтони. Я все откладывал и откладывал, и, черт возьми, я забыл об этом! Что они подумают?


ШЕСТОЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (Шутливо) Вероятно, именно это и задерживало свадьбу.

(ЧЕТВЕРТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК нервно смотрит на часы. Смех.)


ЧЕТВЕРТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Черт возьми! Какой же я осел!


ВТОРОЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Что вы думаете о подружке невесты, которая думает, что она

Нора Байес? Продолжала говорить мне, что хотела бы, чтобы это была свадьба в стиле рэгтайм.

Меня зовут Хейнс или Хэмптон.


ДИК: (Поспешно подстегивая свое воображение) Кейн, ты имеешь в виду Мюриэл Кейн. Я полагаю, что это своего рода долг чести. Однажды спас Глорию от утопления или что-то в этом роде.


ВТОРОЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Я не думал, что она сможет прекратить это постоянное покачивание достаточно надолго, чтобы поплавать. Наполни мой бокал, хорошо? У нас со стариком только что был долгий разговор о погоде.


МОРИ: Кто? Старый Адам?


ВТОРОЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Нет, отец невесты. Должно быть, он из бюро погоды.


ДИК: Он мой дядя, Отис.


ОТИС: Ну, это почетная профессия. (Смех.)


ШЕСТОЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Невеста вашей кузины, не так ли?


ДИК: Да, Кейбл, это она.


КЕЙБЛ: Она, безусловно, красавица. Не такая, как ты, Дикки. Держу пари, она примирит старину Энтони.


МОРИ: Почему всем женихам присваивают титул “стариков”? Я думаю, что женитьба - ошибка молодости.


ДИК: Мори, профессиональный циник.


МОРИ: Ах ты, интеллектуальный обманщик!


ПЯТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Здесь битва умов, Отис. Подбирай, какие сможешь, крохи.


ДИК: Притворяйся! Что ты знаешь?


МОРИ: Что ты знаешь?


ОБЛИЗЫВАЙСЯ: Спрашивай меня о чем угодно. О любой отрасли знаний.


МОРИ: Хорошо. Каков фундаментальный принцип биологии?


ДИК: Ты сам себя не знаешь.


МОРИ: Не увиливай!


ДИК: Ну, а естественный отбор?


МОРИ: Неправильно.


ДИК: Я сдаюсь.


МОРИ: Онтогония повторяет филлогонию.


ПЯТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Займите свою базу!


МОРИ: Спрошу вас еще об одном. Как мыши влияют на урожай клевера? (Смех.)


ЧЕТВЕРТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Как крысы повлияли на Декалог?


МОРИ: Заткнись, придурок. Связь есть.


ДИК: Тогда в чем дело?


МОРИ: (Делает паузу на мгновение в растущем замешательстве) Что ж, давайте посмотрим. Кажется, я точно забыл. Что-то о пчелах, поедающих клевер.


ЧЕТВЕРТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: И клевер ест мышей! Хо! Хо!


МОРИ: (Хмурясь) Дай мне минутку подумать.


ДИК: (Внезапно садясь) Послушай!

(В соседней комнате взрывается болтовня. Шестеро молодых людей встают, ощупывая свои галстуки.)


ДИК: (Веско) Нам лучше присоединиться к расстрельной команде. Я думаю, они собираются сфотографировать. Нет, это потом.


ОТИС: Кейбл, ты берешь подружку невесты в стиле рэгтайм.


ЧЕТВЕРТЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Молю Бога, чтобы я послал этот подарок.


МОРИ: Если вы дадите мне еще минуту, я подумаю об этом с мышами.


ОТИС: В прошлом месяце я был билетером у старого Чарли Макинтайра и...

(Они медленно движутся к двери, когда болтовня становится вавилонской, а репетиция перед увертюрой завершается долгими благочестивыми стонами органа АДАМА ПЭТЧА.)

ЭНТОНИ


Сквозь тыльную сторону его выреза сверлили пятьсот глаз, а на неуместно буржуазных зубах священника поблескивало солнце. Он с трудом сдержал смех. Глория что-то говорила ясным гордым голосом, и он пытался думать, что их роман бесповоротен, что важна каждая секунда, что его жизнь делится на два периода и что лицо мира меняется у него на глазах. Он попытался восстановить то экстатическое ощущение, которое испытал десять недель назад. Все эти эмоции ускользнули от него, он даже не почувствовал физической нервозности того самого утра — все это было одним гигантским последствием. И эти золотые зубы! Ему стало интересно, женат ли священник; он извращенно задался вопросом, может ли священник сам совершить брачную службу ....

Но когда он заключил Глорию в объятия, то почувствовал сильную реакцию. Теперь кровь бурлила в его жилах. Томное и приятное удовлетворение тяжелым грузом легло на него, принося ответственность и обладание. Он был женат.

ГЛОРИЯ


Так много, таких смешанных эмоций, что ни одну из них нельзя было отделить от других! Она могла бы заплакать о своей матери, которая тихо плакала там, в десяти футах, и о прелести июньского солнечного света, льющегося в окна. Она была за пределами всех сознательных восприятий. Только ощущение, окрашенное безумным возбуждением, что происходит что—то чрезвычайно важное - и доверие, яростное и страстное, горящее в ней подобно молитве, что через мгновение она будет в вечной и надежной безопасности.

Однажды поздно вечером они прибыли в Санта-Барбару, где ночной портье отеля "Лафкадио" отказался их впустить на том основании, что они не женаты.

Клерк подумал, что Глория красива. Он не думал, что что-то столь прекрасное, как Глория, может быть нравственным.


“CON AMORE”


В те первые полгода - поездка на Запад, долгие месяцы блужданий по калифорнийскому побережью и серый дом недалеко от Гринвича, где они жили до поздней осени, наводивший тоску на деревню, — в те дни, в тех местах были часы восторга. Захватывающая дух идиллия их помолвки уступила место, во-первых, интенсивной романтике более страстных отношений. Захватывающая дух идиллия покинула их, улетев к другим влюбленным; однажды они оглянулись, и она исчезла, о чем они едва ли догадывались. Если бы кто-то из них потерял другого в дни идиллии, утраченная любовь навсегда осталась бы для проигравшего тем смутным, неосуществленным желанием, которое стоит за всей жизнью. Но волшебство должно продолжаться, а влюбленные остаются...

Идиллия прошла, унося с собой свое вымогательство молодости. Настал день, когда Глория обнаружила, что другие мужчины ей больше не наскучивают; настал день, когда Энтони обнаружил, что снова может засиживаться до позднего вечера, беседуя с Диком о тех потрясающих абстракциях, которые когда-то занимали его мир. Но, зная, что у них была лучшая любовь, они цеплялись за то, что осталось. Любовь сохранялась — в виде долгих ночных бесед в те суровые часы, когда разум утончается и обостряется, а заимствования из снов становятся смыслом всей жизни, в виде глубокой и интимной доброты, которую они развивали друг к другу, в виде того, что они смеялись над одними и теми же нелепостями и думали об одних и тех же благородных и печальных вещах.

Это было, прежде всего, время открытий. То, что они находили друг в друге, было настолько разнообразно, так перемешано и, более того, так приправлено любовью, что в то время казалось не столько открытиями, сколько изолированными явлениями, которые нужно учитывать и о которых нужно забыть. Энтони обнаружил, что живет с девушкой, испытывающей огромное нервное напряжение и крайне своевольный эгоизм. Через месяц Глория поняла, что ее муж был абсолютным трусом по отношению к любому из миллиона фантазий, созданных его воображением. Ее восприятие было прерывистым, потому что эта трусость вырвалась наружу, стала почти непристойно очевидной, затем поблекла и исчезла, как будто это было всего лишь порождение ее собственного разума. Ее реакция на это не была обусловлена ее полом — это не вызвало у нее ни отвращения, ни преждевременного чувства материнства. Сама почти полностью лишенная физического страха, она была неспособна понять, и поэтому максимально использовала то, что, по ее мнению, было искупительной чертой его страха, которая заключалась в том, что, хотя он был трусом в шоке и в напряжении — когда его воображение давало волю, — в нем все же была какая-то лихая безрассудность, которая в кратких случаях приводила ее почти в восхищение, и гордость, которая обычно успокаивала его, когда он думал, что за ним наблюдают.

Эта черта впервые проявилась в дюжине случаев, вызванных не более чем нервозностью — его предостережение водителю такси не ездить быстро в Чикаго; его отказ отвезти ее в одно крутое кафе, которое она всегда хотела посетить; они, конечно, допускали общепринятое толкование — что он думал именно о ней; тем не менее, их кульминационный вес встревожил ее. Но кое-что, произошедшее в отеле Сан-Франциско, когда они были женаты всего неделю, придало этому делу определенности.

Было уже за полночь, и в их комнате царила кромешная тьма. Глория задремала, и ровное дыхание Энтони рядом с ней заставило ее предположить, что он спит, как вдруг она увидела, что он приподнялся на локте и уставился в окно.

- Что случилось, дорогой? - прошептала она.

— Ничего, — он откинулся на подушку и повернулся к ней, - ничего, моя дорогая жена.

Не говори “жена’. Я твоя любовница. "Жена" - такое уродливое слово. Твоя ‘постоянная любовница’ гораздо более осязаема и желанна .... Приди в мои объятия, - добавила она в порыве нежности. - Мне так хорошо, так хорошо спать с тобой в моих объятиях”.

Вхождение в объятия Глории имело вполне определенный смысл. Для этого требовалось, чтобы он просунул одну руку ей под плечо, обхватил ее обеими руками и устроился как можно ближе к своего рода трехсторонней кроватке для ее роскошного удобства. Энтони, который ворочался с боку на бок, чьи руки начинали покалывать и засыпали после получаса такого положения, ждал, пока она заснет, и осторожно перекатывал ее на свою половину кровати — затем, предоставленный самому себе, он сворачивался в свои обычные узлы.

Глория, обретя сентиментальное утешение, погрузилась в дремоту. Дорожные часы Бликмана отсчитывали пять минут; тишина царила по всей комнате, над незнакомой, безликой мебелью и наполовину давящим потолком, который незаметно переходил в невидимые стены с обеих сторон. Затем внезапно за окном послышалось дребезжащее трепыхание, отрывистое и громкое в тихом, спертом воздухе.

Одним прыжком Энтони вскочил с кровати и напряженно застыл рядом с ней.

“ Кто там? - крикнул он ужасным голосом.

Глория лежала очень тихо, теперь она окончательно проснулась и была поглощена не столько грохотом, сколько неподвижной, затаившей дыхание фигурой, чей голос доносился с кровати в эту зловещую темноту.

Звук прекратился; в комнате было тихо, как и прежде, — затем Энтони заговорил по телефону.

“Кто-то только что пытался проникнуть в комнату! …

“ Там кто-то у окна! Теперь его голос звучал решительно, с легким испугом.

“ Хорошо! Поторопись! Он повесил трубку; стоял неподвижно.

... У двери послышалась спешка и суматоха, раздался стук — Энтони пошел открывать, и увидел взволнованного ночного клерка с тремя посыльными, сгрудившимися за его спиной. Ночной портье держал между большим и указательным пальцами мокрую ручку, угрожая оружием; один из коридорных схватил телефонный справочник и застенчиво его просматривал. Одновременно к группе присоединился спешно вызванный домашний детектив, и они, как один человек, ворвались в комнату.

Со щелчком включился свет. Завернувшись в кусок простыни, Глория нырнула подальше от посторонних глаз, закрыв глаза, чтобы не думать об ужасе этого непреднамеренного посещения. В ее пораженной чувствительности не было и следа какой-либо идеи, кроме того, что ее Энтони был тяжко виноват.

... Ночной портье говорил из окна тоном наполовину слуги, наполовину учителя, упрекающего школьника.

“Там никого нет”, - решительно заявил он. - “Боже мой, там никого быть не могло. Это отвесный спуск на улицу с высоты пятидесяти футов. Это был ветер, который, как ты слышал, дергал за штору.

“О”.

Тогда ей стало жаль его. Она хотела только утешить его и нежно притянуть обратно в свои объятия, сказать им, чтобы они уходили, потому что то, что означало их присутствие, было отвратительным. И все же она не могла поднять голову от стыда. Она услышала отрывистую фразу, извинения, условности служащего и безудержный смешок посыльного.

— Я весь вечер нервничал как черт, - говорил Энтони. - Почему-то этот шум просто потряс меня - я проснулся только наполовину.

“Конечно, я понимаю”, - сказал ночной портье с приятным тактом. - “Сам был таким”.

Дверь закрылась, свет погас; Энтони тихо пересек комнату и забрался в постель. Глория, притворившись отяжелевшей от сна, тихонько вздохнула и скользнула в его объятия.

- Что это было, дорогая?

“ Ничего, ” ответил он все еще дрожащим голосом. “ Мне показалось, что кто-то стоит у окна, поэтому я выглянул наружу, но никого не увидел, а шум не утихал, поэтому я позвонил вниз. Извините, если побеспокоил вас, но я чертовски нервничаю сегодня вечером.

Уловив ложь, она внутренне вздрогнула — он не подходил ни к окну, ни близко к нему. Он стоял у кровати, а затем послал свой зов страха.

— О, - сказала она и добавила: - Я так хочу спать.

Целый час они лежали без сна бок о бок, Глория так крепко зажмурила глаза, что на фоне темно-лилового образовались и вращались голубые луны, Энтони слепо уставился в темноту над головой.

Спустя много недель это постепенно выплыло на свет, вызывая смех и шутки. Они создали традицию, чтобы соответствовать этому — всякий раз, когда на Энтони нападал этот всепоглощающий ночной ужас, она обнимала его и напевала нежно, как песенку:

“Я защищу моего Энтони. О, никто никогда не причинит вреда моему Энтони!”

Он смеялся так, словно это была шутка, которую они разыграли для их общего развлечения, но для Глории это никогда не было настоящей шуткой. Сначала это было сильное разочарование; позже это был один из тех случаев, когда она взяла себя в руки.

Обуздание гнева Глории, будь то из-за нехватки горячей воды для ванны или из-за перепалки с мужем, стало чуть ли не главной обязанностью Энтони в тот день. Это должно быть сделано именно так — с помощью такого большого молчания, такого сильного давления, такой уступчивости, с такой большой силой. Именно в ее гневе на сопутствующую им жестокость главным образом проявлялся ее чрезмерный эгоизм. Из-за своей храбрости, из-за своей “избалованности”, из-за своей возмутительной и похвальной независимости суждений и, наконец, из-за своего высокомерного сознания того, что она никогда не видела такой красивой девушки, как она сама, Глория превратилась в последовательную практикующую ницшеанку. Это, конечно, с оттенком глубокого чувства.

Вот, например, ее желудок. Она привыкла к определенным блюдам и была твердо убеждена, что не сможет есть ничего другого. Поздно утром должен быть лимонад и бутерброд с помидорами, затем легкий обед с фаршированными помидорами. Мало того, что ей требовалась еда на выбор из дюжины блюд, но вдобавок эта еда должна была быть приготовлена определенным образом. Одни из самых раздражающих получасов первых двух недель произошли в Лос-Анджелесе, когда недовольный официант принес ей помидоры, фаршированные куриным салатом, вместо сельдерея.

- Мы всегда так подаем, мадам, - дрожащим голосом сообщил он серым глазам, которые гневно смотрели на него.

Глория ничего не ответила, но когда официант благоразумно отвернулся, она ударила обоими кулаками по столу так, что зазвенели фарфор и серебро.

“Бедняжка глория!” - невольно рассмеялся Энтони. - “Ты никогда не сможешь получить то, что хочешь, не так ли?”

- Я не могу ничего есть! - вспылила она.

- Я перезвоню официанту.

“ Я и не хочу, чтобы ты это делал! Он ничего не знает, чертов дурак!

“ Ну, в этом нет вины отеля. Либо отправь это обратно, забудь, либо прояви смекалку и съешь это.

- Заткнись! - коротко бросила она.

“Зачем вымещать это на мне?”

“О, я не боюсь, - причитала она, - но я просто не могу это есть”.

Энтони беспомощно затих.

- Пойдем куда-нибудь еще, - предложил он.

“ Я не хочу никуда больше идти. Я устал от того, что меня таскают по дюжине кафе и я не могу найти ни одного подходящего блюда ”.

- Когда это мы успели обойти дюжину кафе?

- В этом городе тебе пришлось бы это сделать, - настаивала Глория с готовностью прибегнуть к софистике.

Сбитый с толку Энтони попробовал зайти с другой стороны.

“ Почему бы тебе не попробовать это съесть? Это не может быть так плохо, как ты думаешь.

“Только—потому—что—я—не—люблю-курицу!”

Она взяла вилку и начала презрительно тыкать в помидор, и Энтони ожидал, что она начнет разбрасывать начинку во все стороны. Он был уверен, что она рассержена примерно так же, как и всегда, — на мгновение он уловил искру ненависти, направленную не только на него, но и на кого—либо другого, - а разгневанная Глория в данный момент была неприступна.

Затем, к своему удивлению, он увидел, что она осторожно поднесла вилку к губам и попробовала куриный салат. Она не перестала хмуриться, и он с тревогой уставился на нее, ничего не говоря и едва осмеливаясь дышать. Она откусила еще кусочек — и в следующий момент уже ела. Энтони с трудом сдержал смешок; когда он наконец заговорил, его слова никак не были связаны с куриным салатом.

Этот инцидент, с различными вариациями, продолжался, как мрачная фуга, весь первый год их брака; он всегда приводил Энтони в замешательство, раздражение и депрессию. Но еще одно грубое столкновение темпераментов, вопрос о мешках для белья, показался ему еще более раздражающим, поскольку это неизбежно закончилось для него решающим поражением.

Однажды днем в Коронадо, где они пробыли дольше всего за все время своего путешествия, более трех недель, Глория блистательно прихорашивалась к чаю. Энтони, который был внизу и слушал последние сводки военных слухов в Европе, вошел в комнату, поцеловал ее в напудренную шею и подошел к своему туалетному столику. После тщательного выдвигания и задвигания ящиков, явно неудовлетворительных, он повернулся к Незаконченному Шедевру.

“ У тебя есть носовые платки, Глория? ” спросил он. Глория покачала своей золотистой головой.

“ Ни одного. Я пользуюсь одним из твоих.

“ Последний, я полагаю. Он сухо рассмеялся.

“ Неужели? Она нанесла выразительный, хотя и очень нежный контур на губы.

- А белье из прачечной еще не вернули?

- Я не знаю.

Энтони поколебался, затем, проявив внезапную проницательность, открыл дверцу шкафа. Его подозрения подтвердились. На предусмотренном крючке висела синяя сумка, предоставленная отелем. Здесь было полно его одежды — он сам положил ее туда. Пол под ним был завален удивительной массой нарядов — нижним бельем, чулками, платьями, ночными рубашками и пижамами — большая часть из них была едва ношеной, но все это, несомненно, относилось к общей категории белья "Глория".

Он стоял, держа дверь шкафа открытой.

“Почему, Глория?”

-Что? -спросиля

Линия губ стиралась и корректировалась в соответствии с каким-то таинственным ракурсом; ни один палец не дрогнул, когда она манипулировала помадой, ни один взгляд не дрогнул в его сторону. Это был триумф концентрации.

- Ты что, никогда не отправляла белье в прачечную?

- Он там? - спросил я.

- Это, безусловно, так.

- Ну, тогда, наверное, я этого не делал.

“ Глория, ” начал Энтони, садясь на кровать и пытаясь поймать ее отражение в зеркале. - Ты славная девушка, правда! Я отправлял его каждый раз с тех пор, как мы уехали из Нью-Йорка, и больше недели назад ты обещал сделать это для разнообразия. Все, что тебе нужно было бы сделать, это запихнуть свое барахло в эту сумку и позвонить горничной.

“О, зачем беспокоиться о стирке?” - раздраженно воскликнула Глория. - “Я сама об этом позабочусь”.

“Я не беспокоился по этому поводу. Я бы с таким же успехом разделил с вами хлопоты, но когда у нас заканчиваются носовые платки, чертовски скоро пора что-то предпринимать.

Энтони подумал, что он рассуждает необычайно логично. Но Глория, не впечатленная, убрала косметику и небрежно протянула ему руку в ответ.

“ Соедини меня, - предложила она. - Энтони, дорогой, я совсем забыла об этом. Я собиралась, честно, и сделаю это сегодня. Не сердись на свою возлюбленную”.

Что мог тогда сделать Энтони, кроме как усадить ее к себе на колени и поцеловать в румяные губы.

- Но я не возражаю, - пробормотала она с лучезарной и великодушной улыбкой.

- Ты можешь поцеловать всю краску с моих губ в любой момент, когда захочешь.

Они спустились к чаю. Купили несколько носовых платков в магазине "Концепт" неподалеку. Все было забыто.

Но два дня спустя Энтони заглянул в шкаф и увидел, что сумка все еще безвольно висит на крючке, а веселая и яркая груда на полу на удивление увеличилась в высоту.

-Глория! - воскликнул он.

“ О— ” Ее голос был полон неподдельного горя. Энтони в отчаянии подошел к телефону и вызвал горничную.

- Мне кажется, - нетерпеливо сказал он, - вы ожидаете, что я буду для вас кем-то вроде французского камердинера.

Глория рассмеялась так заразительно, что у Энтони хватило ума улыбнуться. Несчастный человек! Каким-то неуловимым образом его улыбка сделала ее хозяйкой положения — с видом оскорбленной праведности она решительно подошла к шкафу и начала яростно запихивать белье в сумку. Энтони наблюдал за ней, стыдясь самого себя.

“Вот!” - сказала она, подразумевая, что жестокий надсмотрщик ободрал ей пальцы до костей.

Тем не менее он считал, что преподал ей наглядный урок и что вопрос закрыт, а на самом деле все только начиналось. Стопка белья следовала за стопкой белья — с большими интервалами; нехватка носовых платков следовала за нехваткой носовых платков — с короткими интервалами; не говоря уже о нехватке носков, рубашек, всего остального. И Энтони, наконец, понял, что либо он должен отправить письмо сам, либо пройти через все более неприятное испытание словесной баталии с Глорией.

ГЛОРИЯ И ГЕНЕРАЛ ЛИ


По пути на Восток они остановились на два дня в Вашингтоне, с некоторой враждебностью прогуливаясь по его атмосфере резкого отталкивающего света, дистанции без свободы, помпезности без великолепия — город казался бледно-бледным и застенчивым. На второй день они предприняли опрометчивую поездку в старый дом генерала Ли в Арлингтоне.

Автобус, в котором они ехали, был битком набит разгоряченными людьми, и Энтони, близкий к Глории, почувствовал, что надвигается буря. Он оборвался в зоопарке, где вечеринка остановилась на десять минут. Казалось, в зоопарке пахло обезьянами. Энтони рассмеялся; Глория призвала на обезьян проклятие Небес, включая в свою злобу всех пассажиров автобуса и их потных отпрысков, которые превратили себя в обезьян.

В конце концов автобус двинулся дальше, в Арлингтон. Там он столкнулся с другими автобусами, и сразу же толпа женщин и детей, оставляя за собой шлейф из арахисовой скорлупы, прошла по коридорам "Генерала Ли" и, наконец, ввалилась в комнату, где он венчался. На стене этой комнаты красовалась приятная вывеска, большими красными буквами гласившая “Женский туалет". От этого последнего удара Глория не выдержала.

“ Я думаю, это совершенно ужасно! ” яростно воскликнула она. - сама мысль о том, чтобы позволить этим людям прийти сюда! И поощрять их, превращая эти дома в зрелищные места”.

- Ну, - возразил Энтони, - если бы за ними не следили, они бы развалились на куски.

“ А что, если бы они это сделали? - воскликнула она, когда они подошли к широкому крыльцу с колоннами. “ Как ты думаешь, они оставили здесь хоть каплю 1860 года? Это стало традицией 1914 года”.

- Разве ты не хочешь сохранить старые вещи?

“ Но ты не можешь, Энтони. Красивые вещи достигают определенной высоты, а затем терпят неудачу и увядают, оставляя после себя воспоминания. И точно так же, как любой период распадается в наших умах, вещи этого периода тоже должны распадаться, и таким образом они сохраняются на некоторое время в немногих сердцах, подобных моему, которые реагируют на них. То кладбище в Тэрритауне, например. Ослы, которые дают деньги на сохранение вещей, испортили и это. Сонной Лощины больше нет; Вашингтон Ирвинг мертв, и его книги, по нашим оценкам, гниют год за годом — тогда пусть кладбище тоже гниет, как и должно, как и все остальное. Пытаться сохранить столетие, поддерживая его реликвии в актуальном состоянии, все равно что поддерживать жизнь умирающего человека с помощью стимуляторов ”.

- Значит, ты считаешь, что по мере того, как время разрушается, должны разрушаться и дома?

“Конечно! Оценили бы вы ваше письмо Китсу, если бы подпись была прослежена, чтобы оно прослужило дольше? Просто потому, что я люблю прошлое, я хочу, чтобы этот дом вспоминал о своем гламурном моменте молодости и красоты, и я хочу, чтобы его ступени скрипели, как будто под шагами женщин в юбках с обручем и мужчин в сапогах со шпорами. Но они превратили ее в блондинистую, нарумяненную старуху шестидесяти лет. Она не имеет никакого права выглядеть такой преуспевающей. Для Ли это могло бы быть достаточно важно, чтобы время от времени бросать кирпич. Сколько из этих — этих животных” — она обвела рукой вокруг, — извлекли что-нибудь из этого, несмотря на все существующие истории, путеводители и реставрации? Многие ли из тех, кто думает, что признательность - это в лучшем случае разговор вполголоса и хождение на цыпочках, пришли бы сюда, если бы это было трудно? Я хочу, чтобы здесь пахло магнолиями, а не арахисом, и я хочу, чтобы мои ботинки хрустели по тому же гравию, по которому хрустели ботинки Ли. Нет красоты без остроты, и нет остроты без ощущения, что все уходит — люди, имена, книги, дома - в прах, смертные—”

Рядом с ними появился маленький мальчик и, размахивая горстью банановых очистков, отважно швырнул их в сторону Потомака.

СЕНТИМЕНТАЛЬНОСТЬ


Одновременно с падением Льежа Энтони и Глория прибыли в Нью-Йорк. Оглядываясь назад, можно сказать, что эти шесть недель были удивительно счастливыми. Они обнаружили, что в значительной степени, как в той или иной мере обнаруживает большинство молодых пар, у них много общих устоявшихся идей, курьезов и странных причуд ума; по сути, они были приятными людьми.

Но было трудно поддерживать многие из их бесед на уровне дискуссий. Споры были фатальными для характера Глории. Всю свою жизнь она была связана либо со своими умственно неполноценными людьми, либо с мужчинами, которые, находясь под почти враждебным влиянием ее красоты, не осмеливались ей перечить; естественно, поэтому ее раздражало, когда Энтони выходил из состояния, в котором ее заявления были непогрешимым и окончательным решением.

Поначалу он не понимал, что это было результатом отчасти ее “женского” образования, а отчасти ее красоты, и был склонен причислять ее ко всему ее полу как любопытно и определенно ограниченному. Его взбесило, что у нее нет чувства справедливости. Но он обнаружил, что, когда тема действительно интересовала ее, ее мозг уставал быстрее, чем его. Чего ему больше всего не хватало в ее сознании, так это педантичной телеологии — чувства порядка и точности, ощущения жизни как таинственно связанного лоскутного одеяла, но через некоторое время он понял, что такое качество в ней было бы неуместным.

Из того, что их объединяло, самым большим было их почти сверхъестественное притяжение к сердцам друг друга. В тот день, когда они уехали из отеля в Коронадо, она села на одну из кроватей, пока они собирали вещи, и горько заплакала.

“ Дорогая— ” Его руки обняли ее; он притянул ее голову к себе на плечо. “ В чем дело, моя родная Глория? Расскажи мне.

“ Мы уезжаем, ” всхлипнула она. “ О, Энтони, это вроде как первое место, где мы живем вместе. Две наши маленькие кровати здесь, бок о бок, всегда будут ждать нас, и мы больше никогда к ним не вернемся”.

Она разрывала его сердце, как могла всегда. Чувство охватило его, бросилось в глаза.

“ Глория, ну, мы идем в другую комнату. И еще две маленькие кровати.

Мы собираемся быть вместе всю нашу жизнь.

Слова потоком лились из нее низким хриплым голосом.

Но это больше никогда не будет похоже на наши две кровати. Куда бы мы ни пошли, куда бы ни переехали, что бы ни изменилось, что—то теряется - что-то остается позади. Ты никогда ничего толком не сможешь повторить, а я была такой твоей, здесь...

Он страстно прижимал ее к себе, различая гораздо больше, чем любая критика ее чувств, мудро улавливая минуту, хотя бы потворствуя ее желанию поплакать, — Глорию бездельницу, исполнительницу собственных грез, извлекающую остроту из незабываемых событий жизни и юности.

Позже днем, когда он вернулся со станции с билетами, он обнаружил ее спящей на одной из кроватей, обхватив рукой какой-то черный предмет, который он сначала не смог опознать. Подойдя ближе, он обнаружил, что это была одна из его туфель, не особенно новая и не чистая, но к ней было прижато ее заплаканное лицо, и он понял ее древнее и самое благородное послание. Было почти экстазом разбудить ее и увидеть, как она улыбается ему, застенчивая, но хорошо сознающая собственную тонкость воображения.

Не имея представления о ценности этих двух вещей, Энтони казалось, что они лежат где-то рядом с сердцем любви.

СЕРЫЙ ДОМ


Именно в двадцатые годы реальный темп жизни начинает ослабевать, и это действительно простая душа, для которой в тридцать лет так же много вещей имеют значение, как и десять лет назад. В тридцать шарманщик - это более или менее побитый молью человек, который играет на органе, а когда-то он был шарманщиком! Безошибочное клеймо человечности касается всех тех безличных и прекрасных вещей, которые только молодежь когда-либо постигает в их безличной славе. Блестящий бал, наполненный легким романтическим смехом, просвечивает сквозь собственные шелка и атлас, демонстрируя голый каркас изделия, созданного человеком, - о, эта вечная рука!пьеса, самая трагическая и самая божественная, становится просто чередой речей, над которыми потеет вечный плагиатор в промозглые часы, а разыгрывают их люди, подверженные судорогам, трусости и мужественным чувствам.

И на этот раз с Глорией и Энтони, в этот первый год совместной жизни, серый дом застал их на той стадии, когда шарманщик медленно претерпевал свою неизбежную метаморфозу. Ей было двадцать три, ему - двадцать шесть.

Поначалу серый дом носил чисто пасторальный характер. Первые две недели после возвращения из Калифорнии они нетерпеливо жили в квартире Энтони, в душной атмосфере открытых чемоданов, слишком большого количества посетителей и вечных мешков с бельем. Они обсуждали со своими друзьями грандиозную проблему своего будущего. Дик и Мори сидели с ними, торжественно, почти задумчиво соглашаясь, пока Энтони перечислял свой список того, что они “должны” делать и где они “должны” жить.

“Я бы хотел увезти Глорию за границу, — жаловался он, — но только не на эту проклятую войну, а вдобавок мне хотелось бы иметь место за городом, где-нибудь недалеко от Нью-Йорка, конечно, где я мог бы писать - или делать все, что я решу”.

Глория рассмеялась.

“ Разве он не милый? - спросила она у Мори. “ Что бы он ни решил делать! Но что я буду делать, если у него получится? Мори, ты не сводишь меня куда-нибудь, если Энтони будет работать?”

- В любом случае, я пока не собираюсь работать, - быстро сказал Энтони.

Они смутно понимали, что в какой-нибудь туманный день он поступит на своего рода прославленную дипломатическую службу, и принцы и премьер-министры будут завидовать его красавице жене.

“Ну, - беспомощно сказала Глория, - я уверена, что не знаю. Мы говорим и говорим, и ничего не получается, и мы спрашиваем всех наших друзей, и они просто отвечают так, как мы хотим. Я бы хотел, чтобы кто-нибудь позаботился о нас ”.

— Почему бы тебе не съездить в... в Гринвич или куда-нибудь еще? - предложил

Ричард Кэрамел.

“Я бы с удовольствием”, - сказала Глория, просияв. “Как ты думаешь, мы могли бы снять там дом?”

Дик пожал плечами, и Мори рассмеялся.

“ Вы двое меня забавляете, - сказал он. “ Из всех непрактичных людей! Как только упоминается место, вы ожидаете, что мы вытащим из наших карманов огромные стопки фотографий, демонстрирующих различные стили архитектуры, доступные в бунгало ”.

— Это как раз то, чего я не хочу, - причитала Глория. - жаркое, душное бунгало, с кучей малышей по соседству и их отцом, который косит траву без пиджака...

“ Ради Бога, Глория, - перебил Мори, - никто не хочет запирать тебя в бунгало. Кто, во имя всего Святого, упомянул о бунгало? Но ты никогда нигде не найдешь себе места, если не пойдешь на охоту за ним ”.

“ Идти куда? Ты говоришь ”идти и искать это", но куда?

Мори с достоинством обвел рукой комнату, словно лапой.

“ Куда угодно. За город. Есть много мест.

-Спасибо.

“ Послушайте! Ричард Кэрамел лихо пустил в ход свой желтый глаз. “ Проблема с вами двоими в том, что вы все неорганизованны. Ты знаешь что-нибудь о штате Нью-Йорк? Заткнись, Энтони, я разговариваю с Глорией.

“Ну, ” призналась она наконец, “ я была на двух или трех домашних вечеринках в Портчестере и окрестностях Коннектикута, но, конечно, это не в штате Нью-Йорк, не так ли? И Морристаун тоже, - закончила она с сонной неуместностью.

Раздался взрыв смеха.

“О Господи! ” воскликнул Дик. - и Морристаун тоже!’ Нет, и не Морристаун

Санта-Барбара, Глория. Теперь послушай. Для начала, если у тебя нет

форчун, нет смысла рассматривать какое-либо место вроде Ньюпорта или

"Саутхэмптон" или "Смокинг". О них не может быть и речи”.

Все они торжественно согласились с этим.

“И лично я ненавижу Нью-Джерси. Тогда, конечно, есть аппер-Нью

Йорк, над Смокингом”.

“ Слишком холодно, ” коротко ответила Глория. - Я была там однажды в автомобиле.

— Ну, мне кажется, между Нью-Йорком и Гринвичем есть много городков вроде Рая, где ты мог бы купить маленький серый домик какого-нибудь...

Глория торжествующе ухватилась за эту фразу. Впервые с момента их возвращения на Восток она знала, чего хочет.

“ О, да! ” воскликнула она. “ О, да! вот и он: маленький серый домик с чем-то белым вокруг и множеством болотных кленов, таких же коричневых и золотистых, как октябрьская картина в галерее. Где мы можем его найти?

“К сожалению, я затеряла свой список маленьких серых домиков с болотными кленами вокруг них, но я постараюсь найти его. Тем временем ты берешь лист бумаги и записываешь названия семи возможных городов. И каждый день на этой неделе ты совершаешь поездку в один из этих городов ”.

“О боже!” - запротестовала Глория, мысленно теряя сознание. “Почему ты не сделаешь это для нас? Я ненавижу поезда”.

— Что ж, найми машину и...

Глория зевнула.

“ Я устал это обсуждать. Мне кажется, мы только и делаем, что обсуждаем, где жить.

“Моя восхитительная жена устает думать”, - иронично заметил Энтони. “Ей нужно съесть сэндвич с помидорами, чтобы взбодрить свои измученные нервы. Давай сходим куда-нибудь выпить чаю.

К несчастью, результатом этого разговора стало то, что они буквально восприняли совет Дика и через два дня отправились в Рай, где бродили с раздраженным агентом по недвижимости, как сбитые с толку дети в лесу. Им показывали дома по сотне в месяц, которые вплотную примыкали к другим домам по сотне в месяц; им показывали изолированные дома, к которым они неизменно испытывали сильную неприязнь, хотя они слабо подчинялись желанию агента, чтобы они “взглянули на эту плиту — вот это плита!”, а также сильному сотрясению дверных косяков и постукиванию по стенам, очевидно, призванному показать, что дом не рухнет немедленно, независимо от того, насколько убедительно это создавало такое впечатление. Они смотрели через окна на интерьеры, обставленные либо “по-коммерческому” с массивными стульями и неподатливыми диванами, либо “по-домашнему” с меланхоличными безделушками других саммерсов - теннисными ракетками crossed, диванами fit-form и депрессивными Gibson girls. С чувством вины они посмотрели на несколько действительно хороших домов, отчужденных, достойных и прохладных — за три сотни в месяц. Они уехали из Рая, искренне поблагодарив агента по недвижимости.

В переполненном поезде на обратном пути в Нью-Йорк заднее сиденье занимал тяжело дышащий латиноамериканец, чьи последние несколько блюд, очевидно, состояли исключительно из чеснока. Они добрались до квартиры с благодарностью, почти в истерике, и Глория бросилась принимать горячую ванну в безупречной ванной комнате. Что касается вопроса о будущем месте жительства, то оба они были недееспособны в течение недели.

В конце концов дело разрешилось само собой с неожиданной романтичностью. Однажды днем Энтони вбежал в гостиную, буквально излучая “идею”.

“Я понял”, - воскликнул он так, словно только что поймал мышь.

- Мы возьмем машину.

“Вот это да! Разве у нас недостаточно забот, чтобы позаботиться о себе?”

“ Дай мне секунду, чтобы объяснить, ты не можешь? просто давай оставим наши вещи у Дика и просто погрузим пару чемоданов в нашу машину, ту, которую мы собираемся купить — нам все равно придется завести такой в деревне — и просто отправимся в направлении Нью-Хейвена. Видишь ли, по мере того, как мы будем удаляться от Нью-Йорка, арендная плата будет дешеветь, и как только мы найдем нужный нам дом, мы просто остепенимся ”.

Своим частым и успокаивающим вставлением слова “просто” он пробудил в ней апатичный энтузиазм. Яростно расхаживая по комнате, он изображал динамичную и неотразимую деловитость. “Завтра мы купим машину”.

Жизнь, хромая за ботинками воображения, пробежавшими десять миль, неделю спустя проводила их за город на дешевом, но сверкающем новеньком родстере, проводила по хаотичному невразумительному Бронксу, затем по широкому мрачному району, в котором чередовались унылые сине-зеленые пустоши с пригородами, где кипела огромная и грязная деятельность. Они выехали из Нью-Йорка в одиннадцать, и жаркий и блаженный полдень уже давно миновал, когда они лихо продвигались по Пелхэму.

“Это не города, ” презрительно сказала Глория, - это просто городские кварталы, хладнокровно превращенные в акры пустыни. Я представляю, что у всех здешних мужчин усы испачканы из-за того, что они слишком быстро пьют кофе по утрам ”.

- И играть в пинокль в поездах на работу.

“Что такое пинокль?”

“Не будь таким буквальным. Откуда мне знать? Но звучит так, как будто они должны это сыграть”.

“Мне это нравится. Звучит так, как будто это что-то вроде того, как ты хрустишь костяшками пальцев или что-то в этом роде .... Позволь мне сесть за руль.

Энтони подозрительно посмотрел на нее.

- Ты клянешься, что хорошо водишь?

- С тех пор, как мне исполнилось четырнадцать.

Он осторожно остановил машину на обочине, и они пересели. Затем с ужасным скрежетом машина завелась, Глория добавила аккомпанемент смеха, который показался Энтони тревожным и в самом дурном вкусе.

“Поехали!” - крикнула она. “Оп-оп!”

Их головы откинулись назад, как у марионеток на одной проволоке, когда машина рванулась вперед и, вызывая рвотные позывы, объехала стоящий молочный фургон, водитель которого выпрямился на своем сиденье и заорал им вслед. В соответствии с незапамятной традицией дорожного движения Энтони ответил несколькими краткими эпиграммами по поводу мерзости профессии разносчика молока. Однако он оборвал свои замечания и повернулся к Глории с растущим убеждением, что совершил серьезную ошибку, уступив управление, и что Глория была водителем со многими эксцентричностями и бесконечной беспечностью.

- Запомни! - нервно предупредил он ее. - Этот человек сказал, что первые пять тысяч миль мы не должны развивать скорость более двадцати миль в час.

Она коротко кивнула, но, очевидно, намереваясь преодолеть запредельное расстояние как можно быстрее, немного увеличила скорость. Мгновение спустя он предпринял еще одну попытку.

“ Видишь этот знак? Ты хочешь, чтобы нас прищемили?

- О, ради всего святого, - раздраженно воскликнула Глория, - ты всегда все так преувеличиваешь!

- Ну, я не хочу, чтобы меня арестовали.

“Кто вас арестовывает? Вы такой настойчивый — совсем как в отношении моего лекарства от кашля прошлой ночью”.

- Это было для твоего же блага.

“Ha! С таким же успехом я могла бы жить с мамой.

- Что за слова ты мне говоришь!

В поле зрения появился стоящий полицейский, которого поспешно пропустили.

- Видишь его? - спросил Энтони.

“ О, ты сводишь меня с ума! Он ведь не арестовал нас, правда?

“Когда он это сделает, будет слишком поздно”, - блестяще парировал Энтони.

Ее ответ был презрительным, почти оскорбленным.

- Да ведь эта старая штука не перевалит за тридцать пять.

- Он не старый.

“Это в духе”.

В тот день машина присоединилась к сумкам с бельем и аппетиту Глории в качестве одного из трех спорных моментов. Он предупредил ее о железнодорожных путях; он указал на приближающиеся автомобили; наконец, он настоял на том, чтобы сесть за руль, и разъяренная, оскорбленная Глория молча сидела рядом с ним между городами Ларчмонт и Рай.

Но именно из-за этого ее яростного молчания серый дом материализовался из своей абстракции, потому что сразу за Рай он мрачно сдался ему и снова оставил руль. Он безмолвно умолял ее, и Глория, мгновенно приободрившись, поклялась быть более осторожной. Но из-за того, что невежливый трамвай бессердечно продолжал стоять на своем пути, Глория нырнула в боковую улочку - и после этого в тот день так и не смогла найти дорогу обратно на Пост-роуд. Улица, которую они в конце концов приняли за нее, потеряла свой вид После Дороги, когда отъехала на пять миль от Кос-Коба. Его щебень превратился в гравий, затем в грязь — более того, он сузился и образовал кайму из кленовых деревьев, сквозь которые просачивались солнечные лучи, проводя свои бесконечные эксперименты с теневыми узорами на высокой траве.

- Теперь мы заблудились, - пожаловался Энтони.

“Прочтите этот знак!”

“ Мариэтта — пять миль. Что такое Мариэтта?

“ Никогда не слышал об этом, но давайте продолжим. Здесь мы не можем повернуть, и, вероятно, есть крюк обратно к Почтовой дороге.

Дорога покрылась глубокими колеями и коварными каменными обочинами. На мгновение перед ними возникли три фермерских дома, которые скользнули мимо. Город вырос из скопления тусклых крыш вокруг высокого белого шпиля.

Затем Глория, колеблясь между двумя подходами и сделав свой выбор слишком поздно, наехала на пожарный гидрант и резко сорвала коробку передач с машины.

Уже стемнело, когда агент по недвижимости Мариетты показал им серый дом. Они наткнулись на него чуть западнее деревни, где он упирался в небо, похожее на теплый голубой плащ, усыпанный крошечными звездочками. Серый дом существовал, когда женщины, державшие кошек, вероятно, были ведьмами, когда Пол Ревир изготавливал вставные челюсти в Бостоне, готовясь возбудить интерес крупных коммерсантов, когда наши предки толпами славно покидали Вашингтон. С тех пор дом укрепили в слабом углу, значительно переделали и заново оштукатурили внутри, расширили за счет кухни и пристроили боковое крыльцо - но, за исключением того места, где какой—то веселый болван покрыл новую кухню красной жестью, колониальным он вызывающе оставался.

“ Как случилось, что вы оказались в Мариэтте? ” спросил агент по недвижимости тоном, который был близок к подозрительности. Он показывал им четыре просторные спальни.

“Мы сломались”, - объяснила Глория. “Я наехал на пожарный гидрант, и нас отбуксировали в гараж, а потом мы увидели вашу вывеску”.

Мужчина кивнул, не в силах уследить за такой спонтанной выходкой. Было что-то неуловимо аморальное в том, чтобы делать что-либо, не подумав несколько месяцев.

Той же ночью они подписали договор аренды и в машине агента, ликуя, вернулись в сонную и обветшалую гостиницу "Мариетта Инн", которая была слишком убогой даже для случайных безнравственных поступков и вытекающего из них веселья загородного придорожного дома. Полночи они лежали без сна, планируя, что им там предстоит сделать. Энтони собирался с поразительной скоростью работать над своей историей и таким образом снискать расположение своего циничного дедушки .... Когда машина ремонтировалась, они отправлялись исследовать страну и записывались в ближайший “действительно хороший” клуб, где Глория играла в гольф “или еще во что-нибудь”, пока Энтони писал. Это, конечно, была идея Энтони — Глория была уверена, что ей хотелось только читать и мечтать, и чтобы какой-нибудь ангельский слуга кормил ее бутербродами с помидорами и лимонадом, все еще находясь в темной глубинке. Между абзацами Энтони подходил и целовал ее, пока она лениво лежала в гамаке .... Гамак! множество новых снов, созвучных его воображаемому ритму, в то время как ветер шевелит его, и солнечные лучи колышутся над тенями колосящейся пшеницы, или пыльная дорога, покрытая веснушками и потемневшая от тихого летнего дождя ....

И гости — здесь у них был долгий спор, оба они пытались быть необычайно зрелыми и дальновидными. Энтони утверждал, что им будут нужны люди по крайней мере каждые вторые выходные, “как своего рода перемены”. Это вызвало сложный и чрезвычайно сентиментальный разговор о том, считает ли Энтони, что изменений в Глории недостаточно. Хотя он заверил ее, что знает, она продолжала сомневаться в нем .... В конце концов разговор принял свой вечный монотонный характер: “Что тогда? О, и что же мы тогда будем делать?”

“Ну, тогда у нас будет собака”, - предложил Энтони.

“Я его не хочу. Я хочу котенка”. Она подробно и с большим энтузиазмом рассказала об истории, привычках и вкусах кошки, которая у нее когда-то была. Энтони подумал, что это, должно быть, был ужасный персонаж, не обладавший ни личным магнетизмом, ни преданным сердцем.

Позже они заснули, чтобы проснуться за час до рассвета и увидеть серый дом, танцующий в призрачном великолепии перед их ослепленными глазами.

ДУША ГЛОРИИ

Той осенью серый дом встретил их с приливом чувств, которые фальсифицировали его циничную старость. Правда, были пакеты с бельем, был аппетит Глории, была склонность Энтони к размышлениям и его воображаемая “нервозность”, но были и периоды неожиданной безмятежности. Тесно прижавшись друг к другу на крыльце, они ждали, когда луна прольется через серебристые акры сельскохозяйственных угодий, перепрыгнет густой лес и упадет волнами сияния к их ногам. В таком лунном свете лицо Глории было всепроникающим, напоминающим белизну, и, приложив хоть малейшее усилие, они сбросили бы шоры обычая, и каждый нашел бы в другом почти квинтэссенцию романтики ушедшего июня.

Однажды ночью, когда ее голова лежала у него на сердце, а их сигареты мерцали колеблющимися пуговицами света сквозь купол темноты над кроватью, она впервые и отрывочно заговорила о мужчинах, которые на короткие мгновения заворожились ее красотой.

- Ты когда-нибудь думаешь о них? - спросил он ее.

— Только изредка - когда случается что-то, что напоминает о конкретном мужчине.

— Что ты помнишь - их поцелуи?

“Всякие вещи.... Мужчины по-разному относятся к женщинам”.

- В каком смысле отличается?

“О, полностью - и совершенно невыразимо. Мужчины, у которых была прочно укоренившаяся репутация тех или иных людей, иногда были удивительно несовместимы со мной. Жестокие мужчины были нежными, ничтожные мужчины были удивительно преданными и привлекательными, и часто благородные мужчины занимали позицию, которая была какой угодно, только не благородной ”.

-Например?

“Ну, был мальчик по имени Перси Уолкотт из Корнелла, который был настоящим героем в колледже, великим спортсменом и спас множество людей от пожара или чего-то в этом роде. Но вскоре я обнаружил, что он был глуп в довольно опасном смысле”.

-Каким способом?

Похоже, у него было какое-то наивное представление о женщине, "годящейся ему в жены", особое представление, с которым я часто сталкивалась и которое всегда сводило меня с ума. Он потребовал девушку, которую никогда не целовали, которой нравилось шить, сидеть дома и отдавать дань его самоуважению. И я готов поспорить на шляпу, что если он заставил идиота сидеть и дурачиться с ним, то он рванет на сторону с какой-нибудь более расторопной леди ”.

- Мне было бы жаль его жену.

“ Я бы не стал. Подумай, какой задницей она была бы, если бы не поняла этого до того, как вышла за него замуж. Он из тех, чье представление о почитании и уважении женщины сводилось бы к тому, чтобы никогда не доставлять ей никакого волнения. С самыми лучшими намерениями он погрузился в темные века ”.

-Как он относился к вам?

“ Я как раз к этому подхожу. Как я тебе и говорил - или я тебе говорил?— он был очень хорош собой: большие карие честные глаза и одна из тех улыбок, которые гарантируют, что за ними скрывается сердце из двадцатикаратного золота. Будучи молодой и доверчивой, я думала, что у него есть некоторая осмотрительность, поэтому однажды вечером пылко поцеловала его, когда мы катались верхом после танцев в Хоумстеде в Хот-Спрингс. Это была чудесная неделя, я помню — самые сочные деревья, раскинувшиеся, как зеленая пена, по всей долине, и туман, поднимающийся над ними октябрьским утром, словно костры, зажженные, чтобы сделать их коричневыми...

- А как насчет твоего друга с идеалами? - перебил Энтони.

- Кажется, когда он поцеловал меня, он начал думать, что, возможно, ему сойдет с рук нечто большее, что мне не нужно, чтобы меня “уважали”, как эту веселую девушку Беатрис Фэрфакс из его воображения.

- Что он сделал? - спросил я.

“ Немного. Я столкнул его с шестнадцатифутовой насыпи, прежде чем он как следует тронулся с места.

- Причинил ему боль? - со смехом спросил Энтони.

Сломал руку и вывихнул лодыжку. Он рассказал эту историю всему Хот-Спрингсу, и когда его рука зажила, человек по имени Барли, которому я нравился, подрался с ним и снова сломал ее. О, это был ужасный беспорядок. Он пригрозил подать в суд на Барли, а Барли — он был из Джорджии - был замечен в городе за покупкой оружия. Но перед этим мама снова потащила меня на Север, во многом против моей воли, так что я так и не узнал всего, что произошло, хотя однажды видел Барли в вестибюле ”Вандербильта".

Энтони смеялся долго и громко.

“ Что за карьера! Полагаю, я должен быть в ярости, потому что ты целовалась со столькими мужчинами. Но я не в ярости.

При этих словах она села в постели.

“Забавно, но я абсолютно уверена, что те поцелуи не оставили на мне никакого следа — я имею в виду, никакого намека на распущенность, — хотя один мужчина однажды со всей серьезностью сказал мне, что ему неприятно думать, что я была публичной выпивохой”.

- У него хватило наглости.

Я просто рассмеялась и сказала ему, чтобы он думал обо мне скорее как о чаше любви, которая переходит из рук в руки, но тем не менее ее следует ценить“.

“ Почему-то меня это не беспокоит — с другой стороны, это, конечно, беспокоило бы, если бы ты сделал что-то большее, чем просто поцеловал их. Но я верю, что ты абсолютно неспособен на ревность, кроме как для уязвленного самолюбия. Почему тебя не волнует, что я сделал? Разве ты не предпочел бы, чтобы я был абсолютно невиновен?

“ Все дело в впечатлении, которое это могло произвести на вас. Мои поцелуи были вызваны тем, что мужчина был хорош собой, или тем, что светила блестящая луна, или даже тем, что я чувствовала себя смутно сентиментальной и немного взволнованной. Но это все — на меня это совершенно не подействовало. Но ты бы помнил и позволил воспоминаниям преследовать тебя и волновать ”.

- Ты никогда никого не целовал так, как целовал меня?

“ Нет, ” просто ответила она. “ Как я уже говорила тебе, мужчины пробовали — о, много чего. У любой хорошенькой девушки есть такой опыт .... Видишь ли, ” продолжила она, - для меня не имеет значения, со сколькими женщинами ты оставался в прошлом, пока это было просто физическое удовлетворение, но я не думаю, что смогла бы вынести мысль о том, что ты когда-либо долго жил с другой женщиной или даже хотел жениться на какой-нибудь возможной девушке. Это как-то по-другому. Все маленькие интимности остались бы в памяти — и они притупили бы ту свежесть, которая, в конце концов, является самой драгоценной частью любви ”.

В восторге он притянул ее к себе на подушку.

- О, моя дорогая, - прошептал он, - как будто я помню что-то еще, кроме твоих дорогих поцелуев.

Затем Глория, очень мягким голосом:

- Энтони, я слышал, кто-нибудь говорил, что хочет пить?

Энтони резко рассмеялся и с застенчивой и веселой улыбкой встал с кровати.

“С небольшим кусочком льда в воде”, - добавила она. “Как ты думаешь, я могу это съесть?”

Глория использовала прилагательное “маленькая” всякий раз, когда просила об одолжении — так одолжение звучало менее сложно. Но Энтони снова рассмеялся — хочет ли она пирожное со льдом или шарик, он должен спуститься на кухню ... Ее голос преследовал его по коридору: “И всего лишь маленький крекер с капелькой мармелада...”

“О боже!” - восхищенно выдохнул Энтони. “Она замечательная, эта девушка! У нее это есть!”

“Когда у нас будет ребенок, — начала она однажды — это, как уже было решено, должно было произойти через три года, - я хочу, чтобы он был похож на тебя”.

- Кроме ног, - лукаво добавил он.

“О, да, кроме его ног. У него должны быть мои ноги. Но все остальное в нем может быть твоим”.

-Мой нос? - спросил я.

Глория колебалась.

“ Ну, возможно, мой нос. Но, безусловно, твои глаза - и мой рот, и, полагаю, форма моего лица. Интересно; я думаю, он был бы симпатичным, если бы у него были мои волосы.

“Моя дорогая Глория, ты присвоила себе ребенка целиком”.

- Ну, я не хотела, - весело извинилась она.

“Пусть он хотя бы свернет мне шею”, - настаивал он, серьезно рассматривая себя в зеркале. - Ты часто говорила, что тебе нравится моя шея, потому что кадыка не видно, и, кроме того, у тебя слишком короткая шея.

“ Да ведь это же не так! ” возмущенно воскликнула она, поворачиваясь к зеркалу. - Это в самый раз. По-моему, я никогда не видел шеи лучше”.

“Оно слишком короткое”, - поддразнивающе повторил он.

“ Невысокий? Ее тон выражал раздраженное удивление.

“ Короткие? Ты с ума сошла! Она удлиняла и сжимала их, чтобы убедиться в их змеиной извилистости. - И ты называешь это короткой шеей?

“Один из самых коротких, которые я когда-либо видел”.

Впервые за несколько недель из глаз Глории брызнули слезы, и во взгляде, который она бросила на него, была настоящая боль.

—О, Энтони...

“Боже мой, Глория!” Он в замешательстве подошел к ней и взял ее за локти. “Не плачь, пожалуйста! Разве ты не знала, что я просто шучу? Глория, посмотри на меня! Дорогая, у тебя самая длинная шея, которую я когда-либо видел. Честное слово.”

Ее слезы растворились в кривой улыбке.

“Ну, тогда тебе не следовало этого говорить. Давай поговорим о б-ребенке”.

Энтони расхаживал по комнате и говорил так, словно репетировал дебаты.

Короче говоря, у нас могли бы быть двое детей, два разных и логичных ребенка, совершенно разных. Вот ребенок, в котором сочетается лучшее от нас обоих. Твое тело, мои глаза, мой разум, твой интеллект — и потом, есть ребенок, который нам хуже всего — мое тело, твой характер и моя нерешительность ”.

“Мне нравится этот второй ребенок”, - сказала она.

— Чего бы мне действительно хотелось, - продолжал Энтони, - так это завести две пары тройняшек с разницей в год, а затем поэкспериментировать с шестью мальчиками...

- Бедная я, - вставила она.

“... Я бы воспитывал каждого из них в другой стране и по другой системе, а когда им исполнилось двадцать три, я бы созвал их вместе и посмотрел, на что они похожи”.

“Давай трахнем их всех моей шеей”, - предложила Глория.

КОНЕЦ ГЛАВЫ


Машину наконец отремонтировали, и она с обдуманной мстительностью продолжила то, на чем остановилась, - сеять бесконечные раздоры. Кто должен вести машину? С какой скоростью должна ехать Глория? Эти два вопроса и связанные с ними вечные взаимные обвинения преследовали меня на протяжении многих дней. Они съездили на машине в близлежащие города, Рай, Портчестер и Гринвич, и навестили дюжину подруг, в основном Глории, которые, похоже, находились на разных стадиях зачатия, и в этом отношении, как и в других, наскучили ей до нервного срыва. В течение часа после каждого визита она яростно кусала пальцы и была склонна вымещать свою злобу на Энтони.

“Я ненавижу женщин”, - воскликнула она в раздражении. “Что, черт возьми, ты можешь им сказать, кроме как "леди-леди’? Я привела в восторг более дюжины младенцев, которых мне хотелось только придушить. И каждая из этих девушек либо начинает ревновать и подозревать своего мужа, если он очарователен, либо начинает испытывать к нему скуку, если это не так ”.

- Ты что, никогда не собираешься встречаться с женщинами?

“ Я не знаю. Они никогда не казались мне чистыми - никогда—никогда. За исключением нескольких. Констанс Шоу — вы знаете, миссис Мерриам, которая приходила к нам в прошлый вторник, — почти единственная. Она такая высокая, свежая и статная”.

- Мне не нравятся они такие высокие.

Хотя они побывали на нескольких ужинах с танцами в различных загородных клубах, они решили, что осень слишком близка к концу, чтобы “выходить в свет” в любом масштабе, даже если бы у них было такое желание. Он ненавидел гольф; Глории он нравился лишь слегка, и хотя она наслаждалась бешеной скачкой, которую устроили ей однажды вечером несколько студентов, и была рада, что Энтони должен гордиться ее красотой, она также заметила, что хозяйка вечера, некая миссис Грэнби, была несколько обеспокоена тем фактом, что одноклассник Энтони, Алек Грэнби, с энтузиазмом присоединился к этой скачке. Грэнби больше никогда не звонили, и хотя Глория рассмеялась, это ее немало задело.

“Видишь ли, — объяснила она Энтони, - если бы я не была замужем, это бы ее не беспокоило, но в свое время она ходила в кино и думает, что я, возможно, вампир. Но дело в том, что умиротворение таких людей требует усилий, которые я просто не желаю прилагать .... А эти милые маленькие первокурсницы строят мне глазки и делают идиотские комплименты! Я повзрослела, Энтони.

Сама Мариэтта предлагала мало светской жизни. Полдюжины фермерских поместий образовывали гектагон вокруг него, но все они принадлежали пожилым мужчинам, которые выглядели всего лишь неподвижными, покрытыми серой соломой глыбами на задних сиденьях лимузинов по пути на вокзал, куда их иногда сопровождали такие же древние и вдвойне массивные жены. Горожане были особенно неинтересным типом — по большей части преобладали незамужние женщины — с горизонтами школьного фестиваля и душами, мрачными, как неприступная белая архитектура трех церквей. Единственной туземкой, с которой они близко общались, была широкобедрая и широкоплечая шведка, которая каждый день приходила выполнять их работу. Она была молчаливой и деловитой, и Глория, обнаружив, что она сильно плачет, уткнувшись в согнутые руки на кухонном столе, прониклась к ней необъяснимым страхом и перестала жаловаться на еду. Из-за своего невыразимого и эзотерического горя девушка осталась.

Склонность Глории к предчувствиям и ее всплески смутного сверхъестественного были неожиданностью для Энтони. Либо какой-то комплекс, должным образом и научно подавленный в ранние годы общения с ее матерью-билфисткой, либо какая-то унаследованная сверхчувствительность сделали ее восприимчивой к любому внушению экстрасенса, и, будучи далекой от легковерия в отношении мотивов людей, она была склонна приписывать любое экстраординарное происшествие причудливым перемещениям погребенных. Отчаянные крики по всему старому дому ветреными ночами, которые для Энтони были грабителями с револьверами наготове, олицетворяли для Глории злые и беспокойные ауры ушедших поколений, искупающие невыразимое над древним и романтическим очагом. Однажды ночью, из-за двух быстрых ударов внизу, которые Энтони со страхом, но безуспешно расследовал, они лежали без сна почти до рассвета, задавая друг другу вопросы из контрольной работы по истории мира.

В октябре Мюриэл приехала на две недели погостить. Глория позвонила ей по междугородному, и мисс Кейн закончила разговор характерными словами: “Все в порядке. Я буду там с Беллз!” Она прибыла с дюжиной популярных песен под мышкой.

“Тебе следовало бы завести фонограф здесь, за городом, - сказала она, - совсем маленький Вик - они стоят недорого. Тогда, когда тебе будет одиноко, Карузо или Эл Джолсон будут прямо у твоей двери ”.

Она до безумия взволновала Энтони, сказав ему, что “он был первым умным мужчиной, которого она когда-либо знала, и она так устала от поверхностных людей”. Он удивлялся, что люди влюбляются в таких женщин. И все же он предполагал, что под определенным страстным взглядом даже она может обрести мягкость и обещание.

Но Глория, яростно демонстрировавшая свою любовь к Энтони, погрузилась в состояние довольного мурлыканья.

Наконец Ричард Кэрамел приехал на словоохотливый и для Глории мучительно литературный уик-энд, во время которого он обсуждал себя с Энтони еще долго после того, как она по-детски заснула наверху.

“Это было очень забавно, такой успех и все такое”, - сказал Дик. “Незадолго до выхода романа я безуспешно пытался продать несколько коротких рассказов. Затем, после выхода моей книги, я доработал три и добился, чтобы их принял один из журналов, которые отвергли их раньше. С тех пор я написал множество из них; издатели заплатят мне за мою книгу только этой зимой ”.

“Не позволяй победителю завладеть добычей”.

“Ты имеешь в виду писать мусор?” Он задумался. “Если ты имеешь в виду намеренное придание каждому из них слякотного затухания, то я нет. Но я не думаю, что я так уж осторожен. Я, конечно, пишу быстрее и, кажется, не думаю так много, как раньше. Возможно, это потому, что со мной никто не разговаривает, теперь, когда ты замужем, а Мори уехал в Филадельфию. У меня нет прежнего стремления и амбиций. Ранний успех и все такое.

- Тебя это не беспокоит?

“Отчаянно. У меня возникает то, что я называю лихорадкой предложений, которая, должно быть, похожа на бакинскую лихорадку — это своего рода сильное литературное самосознание, которое приходит, когда я пытаюсь заставить себя. Но по-настоящему ужасные дни - это не те, когда я думаю, что не могу писать. Это когда я задаюсь вопросом, стоит ли вообще писать что—либо - я имею в виду, не являюсь ли я чем-то вроде прославленного шута ”.

“ Мне нравится слышать, как ты так говоришь, ” сказал Энтони с оттенком своей прежней покровительственной наглости. “ Я боялся, что ты повзрослел из-за своей работы. Прочти самое дурацкое интервью, которое ты дал ...

- Прервал Дик с мучительным выражением лица.

“ Боже милостивый! Не упоминай об этом. Это написала юная леди - самая восхитительная юная леди. Все время говорили мне, что моя работа "сильная", а я как бы терял голову и делал много странных заявлений. Но кое-что из этого было вкусным, тебе не кажется?

- Ах да, та часть о мудром писателе, пишущем для молодежи своего поколения, критике следующего и школьном учителе всего последующего.

“О, я во многом этому верю”, - признался Ричард Кэрэмел, слегка просияв.

“Просто было ошибкой выдавать это”.

В ноябре они переехали в квартиру Энтони, откуда с триумфом отправились на футбольные матчи Йель-Гарвард и Гарвард-Принстон, на каток Святого Николая, на основательный обход театров и на разнообразные развлечения — от скромных степенных танцев до грандиозных приемов, которые любила Глория, проводившихся в тех немногих домах, где лакеи в напудренных париках сновали в великолепной англомании под руководством гигантских мажордомосов. Они намеревались уехать за границу в начале года или, во всяком случае, когда закончится война. Энтони как раз закончил честертоновское эссе о двенадцатом веке в качестве введения к предлагаемой им книге, а Глория провела обширную исследовательскую работу по вопросу о русских соболиных шубах — на самом деле зима приближалась вполне комфортно, когда билфистский демиург внезапно решил в середине декабря, что душа миссис Гилберт достаточно постарела в своем нынешнем воплощении. В результате Энтони увез несчастную и бьющуюся в истерике Глорию в Канзас-Сити, где, по обычаю человечества, они воздали ужасные, потрясающие умы почести мертвым.

Мистер Гилберт в первый и последний раз в своей жизни стал поистине жалкой фигурой. Та женщина, которую он сломил, чтобы она прислуживала его телу и играла в его мыслях паству, по иронии судьбы бросила его — как раз тогда, когда он больше не мог ее содержать. Никогда больше он не смог бы так удовлетворительно утомлять и запугивать человеческую душу.


OceanofPDF.com

Глава II: Симпозиум

Глория убаюкала разум Энтони. Она, которая казалась из всех женщин самой мудрой и прекрасной, висела, как сверкающий занавес, над его дверями, закрывая солнечный свет. В те первые годы то, во что он верил, неизменно несло на себе отпечаток Славы; он всегда видел солнце сквозь узор занавески.

Это была своего рода усталость, которая вернула их в Мариетту еще на одно лето. Всю золотую, изматывающую весну они слонялись без дела, беспокойные и лениво экстравагантные, вдоль побережья Калифорнии, периодически присоединяясь к другим вечеринкам и перемещаясь из Пасадены в Коронадо, из Коронадо в Санта-Барбару, без какой-либо более очевидной цели, чем желание Глории потанцевать под другую музыку или уловить какой-нибудь бесконечно малый оттенок среди меняющихся цветов моря. Из Тихого океана им навстречу поднимались дикие скалистые земли и не менее варварские гостиницы, построенные так, чтобы во время чаепития можно было погрузиться в томную дремоту плетеного базара, прославленного костюмами для поло Саутхэмптона, Лейк-Фореста, Ньюпорта и Палм-Бич. И когда волны встречались, плескались и блестели в самой тихой из бухт, они присоединялись то к одной, то к другой группе и вместе с ними меняли посты, постоянно бормоча о тех странных несущественных радостях, которые подстерегают их сразу за следующей зеленой и плодородной долиной.

Это был простой здоровый досужий класс — лучшие из мужчин не были неприятными студентами — они, казалось, были в вечном списке кандидатов в какого-нибудь эфирного “Порцеллиана” или “Черепа и костей”, бесконечно простиравшемся по миру; женщины, более чем средней красоты, хрупко атлетичные, несколько идиотские в роли хозяек, но очаровательные и бесконечно декоративные в роли гостей. Степенно и грациозно они танцевали выбранные ими па в душистые часы чаепития, с определенным достоинством выполняя движения, которые так ужасно пародировали клерки и хористки по всей стране. Казалось ироничным, что в этом одиноком и дискредитированном детище искусства американцы, несомненно, должны преуспеть.

Потанцевав и поплескавшись в обильном источнике, Энтони и Глория обнаружили, что потратили слишком много денег и для этого должны на определенный период уйти на пенсию. Там была “работа” Энтони, как они сказали. Почти прежде, чем они осознали это, они вернулись в серый дом, теперь лучше осознавая, что здесь спали другие влюбленные, другие имена выкрикивались через перила, другие пары сидели на ступеньках крыльца, любуясь серо-зелеными полями и черной громадой леса за ними.

Это был тот же Энтони, более беспокойный, склонный оживляться только под влиянием нескольких коктейлей с хайболлом, слабо, почти незаметно проявлявший апатию к Глории. Но Глория — ей в августе исполнилось бы двадцать четыре, и она была в привлекательной, но искренней панике по этому поводу. Шесть лет до тридцати! Если бы она была меньше влюблена в Энтони, ее ощущение быстротечности времени выразилось бы в вновь пробудившемся интересе к другим мужчинам, в осознанном намерении извлечь мимолетный проблеск романтики из каждого потенциального любовника, который смотрел на нее, нахмурив брови, за сияющим обеденным столом. Однажды она сказала Энтони:

“Я чувствую, что если бы я чего-то захотел, я бы это взял. Так я думал всю свою жизнь. Но так случилось, что я хочу тебя, и поэтому у меня просто нет места ни для каких других желаний.

Они направлялись на восток через выжженную и безжизненную Индиану, и она, оторвавшись от одного из своих любимых журналов с движущимися картинками, обнаружила, что непринужденная беседа внезапно стала серьезной.

Энтони нахмурился, глядя в окно машины. Когда колея пересекла проселочную дорогу, в своем фургоне на мгновение появился фермер; он жевал соломинку и, по-видимому, был тем же фермером, которого они проезжали дюжину раз до этого, сидя в молчаливом и злобном символизме. Когда Энтони повернулся к Глории, его хмурость усилилась.

“Ты беспокоишь меня, - возразил он. - Я могу представить, что хочу другую женщину при определенных временных обстоятельствах, но не могу представить, что возьму ее”.

“ Но я так не думаю, Энтони. Я не могу утруждать себя сопротивлением тому, чего хочу. Мой способ — не хотеть их - не хотеть никого, кроме тебя”.

— И все же, когда я думаю, что если бы тебе кто-нибудь просто понравился...

“О, не будь идиотом!” - воскликнула она. “В этом не было бы ничего случайного. И я даже представить себе не могу такой возможности”.

На этом разговор был решительно завершен. Неизменная признательность Энтони делала ее счастливее в его обществе, чем в чьем-либо другом. Он определенно нравился ей — она любила его. Итак, лето началось почти так же, как и предыдущее.

Однако в менаже произошло одно радикальное изменение. Ледяная скандинавка, чья строгая стряпня и сардоническая манера прислуживать за столом так угнетали Глорию, уступила место чрезвычайно деловитому японцу по имени Таналахака, который признался, что прислушивался к любому призыву, включавшему в себя нечленораздельное “Тана”.

Тана был необычно мал ростом даже для японца и демонстрировал несколько наивное представление о себе как о светском человеке. В день своего прибытия из “Р. Гугимоники, Надежное Японское агентство по трудоустройству, - он позвал Энтони в свою комнату, чтобы тот посмотрел сокровища своего сундука. Они включали в себя большую коллекцию японских почтовых открыток, о которых он был готов рассказать своему работодателю сразу, индивидуально и очень подробно. Среди них было с полдюжины порнографических материалов явно американского происхождения, хотя создатели скромно опустили как их названия, так и форму для отправки по почте. Затем он достал кое-что из своих поделок — пару американских брюк, которые сшил сам, и два костюма нижнего белья из плотного шелка. Он конфиденциально сообщил Энтони, для какой цели были сохранены эти последние. Следующим экспонатом была довольно хорошая копия офорта с изображением Авраама Линкольна, лицу которого он придал безошибочный японский оттенок. Последней была флейта; он сделал ее сам, но она была сломана: он собирался скоро ее починить.

После этих вежливых формальностей, которые, как предположил Энтони, были родом из Японии, Тана произнес длинную речь на ломаном английском об отношениях хозяина и слуги, из которой Энтони понял, что он работал в больших поместьях, но всегда ссорился с другими слугами, потому что они были нечестны. Они отлично провели время над словом “честный” и на самом деле довольно разозлились друг на друга, потому что Энтони упрямо настаивал, что Тана пыталась сказать “шершни”, и даже дошел до того, что начал жужжать на манер пчелы и хлопать руками, имитируя крылья.

Через три четверти часа Энтони отпустили с теплым заверением, что у них будут и другие приятные беседы, в ходе которых Тана расскажет, “как у нас дела в моем графстве”.

Такова была словоохотливая премьера Таны в "сером доме" - и он выполнил свое обещание. Хотя он был добросовестным и благородным, он, несомненно, был ужасным занудой. Казалось, он не мог контролировать свой язык, иногда переходя от абзаца к абзацу с выражением, похожим на боль, в его маленьких карих глазах.

По воскресеньям и понедельникам после обеда он читал юмористические разделы в газетах. Один мультфильм, в котором был изображен шутливый дворецкий-японец, чрезвычайно развлек его, хотя он утверждал, что главный герой, который Энтони казался явно восточным, на самом деле имел американское лицо. Трудность со смешной статьей заключалась в том, что, когда с помощью Энтони он изложил последние три картинки и усвоил их контекст с концентрацией, несомненно, достаточной для “Критики” Канта, он совершенно забыл, о чем были первые картинки.

В середине июня Энтони и Глория отпраздновали свою первую годовщину ”свиданием". Энтони постучал в дверь, и она побежала впустить его. Потом они сидели вместе на диване, повторяя те имена, которые придумали друг для друга, новые сочетания нежностей, которым уже много веков. И все же к этому “свиданию” было приложено ничуть не смягченное пожелание спокойной ночи с его экстазом сожаления.

Позже, в июне, ужас косился на Глорию, обрушился на нее и напугал ее светлую душу на полпоколения назад. Затем оно медленно угасло, растворилось обратно в той непроницаемой тьме, откуда пришло, безжалостно забирая с собой частичку своей молодости.

С безошибочным чувством драматизма он выбрал маленькую железнодорожную станцию в убогой деревушке недалеко от Портчестера. Вокзальная платформа весь день была голой, как прерия, открытая пыльному желтому солнцу и взглядам того самого неприятного типа деревенских жителей, которые живут недалеко от мегаполиса и достигли его дешевой элегантности без его урбанистичности. Дюжина этих мужланов, красноглазых, безрадостных, как пугала, наблюдали за случившимся. Смутно это промелькнуло в их смущенных и непонимающих умах, в самом широком смысле воспринимаемое как грубая шутка, в самом тонком - как “позор”. Тем временем там, на платформе, отблеск света померк в мире.

С Эриком Мерриамом Энтони просидел за графином Скотча весь жаркий летний день, в то время как Глория и Констанс Мерриам плавали и загорали в Пляжном клубе, где последний находился под полосатым тентом-зонтиком, Глория чувственно растянулась на мягком горячем песке, загорая свои неизбежные ноги. Позже они все четверо поиграли с несущественными бутербродами; затем Глория встала и постучала Энтони зонтиком по колену, чтобы привлечь его внимание.

- Нам пора идти, дорогая.

“ Сейчас? Он неохотно посмотрел на нее. В тот момент ничто не казалось более важным, чем бездельничать на этой тенистой веранде, попивая разбавленный скотч, в то время как его хозяин бесконечно предавался воспоминаниям о ходе какой-то забытой политической кампании.

“ Нам действительно пора идти, ” повторила Глория. “ Мы можем взять такси до станции... Давай, Энтони! - скомандовала она чуть более властно.

“ А теперь послушайте — ” прервав свою нить, Мэрриэм выдвинул обычные возражения, тем временем вызывающе наполняя бокал своего гостя хайболом, который должен был быть выпит через десять минут. Но в ответ на раздраженное “Мы действительно должны!” Глории. Энтони допил бокал, встал и отвесил хозяйке изысканный поклон.

- Похоже, мы “должны”, - сказал он без особого изящества.

Через минуту он уже шел за Глорией по садовой дорожке между высокими розовыми кустами, ее зонтик мягко касался июньских листьев. "В высшей степени невнимательно", - подумал он, когда они вышли на дорогу. С оскорбленной наивностью он подумал, что Глории не следовало прерывать такое невинное и безобидное наслаждение. Виски успокоило и прояснило беспокойные мысли в его голове. Ему пришло в голову, что она уже несколько раз занимала подобную позицию. Неужели он всегда должен был отказываться от приятных эпизодов при прикосновении к ее зонтику или мимолетном взгляде? Его нежелание превратилось в неприязнь, которая поднималась внутри него, как неподатливый пузырь. Он промолчал, упрямо подавляя желание упрекнуть ее. Они нашли такси перед гостиницей; молча доехали до маленькой станции ....

Тогда Энтони понял, чего он хотел — утвердить свою волю против этой холодной и непроницаемой девушки, добиться одним великолепным усилием власти, которая казалась бесконечно желанной.

“ Давай поедем к Барнсам, - сказал он, не глядя на нее. - Мне что-то не хочется возвращаться домой.

—Миссис Барнс, урожденная Рейчел Джеррил, владела летним домиком в нескольких милях от

Редгейт.

- Мы ездили туда позавчера, - коротко ответила она.

“ Я уверен, они были бы рады нас видеть. Он почувствовал, что это была недостаточно сильная нота, упрямо взял себя в руки и добавил: “Я хочу увидеть Барнсов. У меня нет ни малейшего желания возвращаться домой.

- Ну, у меня нет никакого желания ехать к Барнсам.

Внезапно они уставились друг на друга.

“ Ну, Энтони, - сказала она с раздражением, - сегодня воскресный вечер, и у них, наверное, на ужин гости. Почему мы должны идти туда в такой час...

“ Тогда почему мы не могли остаться у Мерриэмов? он взорвался. “ Зачем ехать домой, когда мы прекрасно проводили время? Они пригласили нас на ужин.

“ Им пришлось. Дайте мне деньги, и я достану железнодорожные билеты.

“ Конечно, не буду! Я не в настроении ехать в этом чертовом раскаленном поезде.

Глория топнула ногой по платформе.

“Энтони, ты ведешь себя так, словно у тебя все в порядке!”

- Напротив, я совершенно трезв.

Но его голос стал хриплым, и она с уверенностью поняла, что это неправда.

- Если ты будешь трезв, то отдашь мне деньги на билеты.

Но было уже слишком поздно разговаривать с ним в таком тоне. В его голове была только одна мысль — что Глория была эгоистична, что она всегда была эгоисткой и будет такой до тех пор, пока здесь и сейчас он не утвердит себя в качестве ее хозяина. Это был случай из всех возможных, поскольку из-за прихоти она лишила его удовольствия. Его решимость окрепла, на мгновение превратившись в тупую и угрюмую ненависть.

“ Я не поеду на поезде, ” сказал он, его голос немного дрожал от гнева. - Мы едем к Барнесам.

“ Я не собираюсь! ” воскликнула она. - Если ты уйдешь, я пойду домой одна.

- Тогда продолжай.

Не говоря ни слова, она повернулась к билетной кассе; одновременно он вспомнил, что у нее с собой немного денег и что это не та победа, к которой он стремится, которую он должен иметь. Он сделал шаг вслед за ней и схватил ее за руку.

- Послушай! - пробормотал он. - ты пойдешь не одна!

“Я, конечно, рада ... Ну, Энтони!” Это восклицание, когда она попыталась вырваться из его объятий, но он только усилил хватку.

Он посмотрел на нее прищуренными злобными глазами.

“Отпусти!” В ее крике слышалась ярость. “Если у тебя есть хоть капля порядочности, ты отпустишь”.

“ Почему? Он знал почему. Но испытывал смущение и не совсем уверенную гордость за то, что держал ее здесь.

“Я возвращаюсь домой, ты понимаешь? И ты собираешься меня отпустить!”

-Нет, это не так.

Теперь ее глаза горели.

- Ты собираешься устроить здесь сцену?

“Я говорю, ты не пойдешь! Я устал от твоего вечного эгоизма!”

“ Я только хочу домой. Две гневные слезинки скатились из ее глаз.

- На этот раз ты будешь делать то, что я скажу.

Медленно ее тело выпрямилось, голова откинулась назад в жесте бесконечного презрения.

“ Я ненавижу тебя! Ее тихие слова, словно яд, вырывались сквозь стиснутые зубы. “ О, отпусти меня! О, я ненавижу тебя! Она попыталась вырваться, но он только схватил ее за другую руку. “ Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя!

От ярости Глории к нему вернулась неуверенность, но он чувствовал, что теперь зашел слишком далеко, чтобы сдаваться. Казалось, что он всегда сдавался и что в глубине души она презирала его за это. Ах, сейчас она может ненавидеть его, но потом будет восхищаться его превосходством.

Приближающийся поезд издал предупреждающую сирену и мелодраматично покатился к ним по блестящим голубым рельсам. Глория тянула и напрягалась, чтобы освободиться, и слова, более древние, чем Книга Бытия, слетели с ее губ.

“О, ты скотина!” - всхлипнула она. “О, ты скотина! О, я ненавижу тебя! О, ты скотина! О...”

На платформе вокзала другие потенциальные пассажиры начали оборачиваться и глазеть; стало слышно гудение поезда, оно переросло в шум. Усилия Глории удвоились, а затем и вовсе прекратились, и она стояла, дрожа, с горящими глазами от этого беспомощного унижения, когда паровоз взревел и с грохотом въехал на станцию.

Низко, сквозь клубы пара и скрежет тормозов, донесся ее голос:

“О, если бы здесь был хоть один мужчина, ты не смог бы этого сделать! Ты не смог бы этого сделать! Ты трус! Ты трус, о, ты трус!”

Энтони, молчаливый, сам дрожа, крепко обнял ее, сознавая, что на него смотрят десятки лиц, странно неподвижных, тени сна. Затем колокола исторгли металлический грохот, подобный физической боли, дымовые трубы с медленным ускорением устремились в небо, и в момент шума и серой газовой турбулентности вереница лиц пробежала мимо, отодвинулась, стала нечеткой — пока внезапно не осталось только солнце, наклоняющееся на восток над рельсами, и громкость звука вдали уменьшилась, как у поезда, сделанного из жестяного грома. Он отпустил ее руки. Он победил.

Теперь, если бы он захотел, он мог бы рассмеяться. Испытание было пройдено, и он усилием воли поддержал свою волю. Пусть снисхождение идет по следам победы.

- Мы возьмем напрокат машину здесь и вернемся в Мариетту, - сказал он сдержанно.

Вместо ответа Глория схватила его руку обеими руками и, поднеся ко рту, глубоко укусила его за большой палец. Он почти не заметил боли; увидев хлынувшую кровь, он рассеянно достал свой носовой платок и перевязал рану. Это тоже было частью триумфа, который, как он предполагал, был неизбежен — поражение вызывало негодование — и как таковое не заслуживало внимания.

Она рыдала, почти без слез, глубоко и горько.

“ Я не пойду! Я не пойду! Ты—не—можешь—заставить-меня—уйти! Ты — ты убил всю любовь, которую я когда-либо испытывал к тебе, и всякое уважение. Но все, что во мне осталось, умрет раньше, чем я уеду отсюда. О, если бы я думал, что ты прикоснешься ко мне...

- Ты пойдешь со мной, - грубо сказал он, - даже если мне придется нести тебя на руках.

Он повернулся, подозвал такси и велел водителю ехать в Мариетту. Мужчина вышел из машины и распахнул дверцу. Энтони повернулся к жене и сказал сквозь стиснутые зубы:

“ Ты сам войдешь?— или мне тебя посадить?

Со сдавленным криком бесконечной боли и отчаяния она поднялась и села в машину.

Всю долгую поездку, в сгущающихся сумерках, она сидела, съежившись, на своей половине машины, ее молчание время от времени нарушалось сухими и одинокими всхлипываниями. Энтони уставился в окно, его разум тупо размышлял о медленно меняющемся значении того, что произошло. Что—то было не так - этот последний крик Глории задел за живое струну, которая отозвалась посмертным эхом и неуместным беспокойством в его сердце. Должно быть, он прав - и все же сейчас она казалась таким жалким созданием, сломленным и удрученным, униженным сверх всякой меры, которую ей выпало вынести. Рукава ее платья были разорваны, зонтик исчез, забытый на платформе. Он вспомнил, что это был новый костюм, и она так гордилась им в то самое утро, когда они выходили из дома .... Он начал задаваться вопросом, видел ли кто-нибудь из их знакомых этот инцидент. И настойчиво до него доносился ее крик:

— Все, что осталось во мне, умрет...

Это приводило его в замешательство и усиливало беспокойство. Это так хорошо подходило к той Глории, которая лежала в углу, — больше не гордой Глории, не той Глории, которую он знал. Он спросил себя, возможно ли это. Хотя он не верил, что она разлюбит его — это, конечно, было немыслимо, — все же оставалось проблематичным, станет ли Глория, без ее высокомерия, независимости, девственной уверенности и мужества, девушкой его славы, лучезарной женщиной, драгоценной и очаровательной, потому что она была невыразимо, торжествующе собой.

Уже тогда он был очень пьян, настолько пьян, что не осознавал своего собственного опьянения. Когда они добрались до серого дома, он пошел в свою комнату и, все еще беспомощно и мрачно размышляя о том, что он натворил, впал в глубокое оцепенение на своей кровати.

Было уже больше часа ночи, и холл казался необычайно тихим, когда Глория, с широко раскрытыми глазами и невыспавшаяся, пересекла его и толкнула дверь его комнаты. Он был слишком одурманен, чтобы открыть окна, а воздух был спертым и густым от виски. Она постояла мгновение у его кровати — стройная, изысканно грациозная фигурка в мальчишеской шелковой пижаме - затем самозабвенно бросилась к нему, наполовину разбудив в неистовых объятиях, роняя теплые слезы ему на шею.

- О, Энтони! - страстно воскликнула она. - О, мой дорогой, ты не представляешь, что ты натворил!

И все же утром, придя рано утром в ее комнату, он опустился на колени у ее кровати и заплакал, как маленький мальчик, как будто это его сердце было разбито.

“ Прошлой ночью мне показалось, ” серьезно сказала она, ее пальцы играли с его волосами, “ что вся та часть меня, которую ты любил, та часть, которую стоило знать, вся гордость и огонь, исчезли. Я знал, что то, что осталось от меня, всегда будет любить тебя, но уже не совсем так, как раньше.

Тем не менее, даже тогда она понимала, что со временем забудет и что такова манера жизни - редко наносить удары, но всегда изматывать. После того утра инцидент никогда не упоминался, и его глубокая рана зажила благодаря руке Энтони — и если был триумф, то какая-то более темная сила, чем их, овладела им, овладела знанием и победой.

НИЦШЕАНСКИЙ ИНЦИДЕНТ


Независимость Глории, как и все искренние и глубокие качества, зародилась неосознанно, но, как только Энтони обратил на нее внимание, она приобрела масштабы формального кодекса. Из ее разговора можно было бы предположить, что вся ее энергия и жизнестойкость были направлены на яростное утверждение негативного принципа “Никогда не наплевать”.

“Ни для чего и ни для кого, - сказала она, - кроме меня и, как следствие, для Энтони. Это правило всей жизни, и если бы это было не так, я бы все равно был таким. Никто бы ничего не сделал для меня, если бы это не доставляло им удовольствия, и я бы сделал для них так же мало”.

Она была на крыльце самой милой леди в Мариэтте, когда сказала это, и когда закончила, издала странный тихий вскрик и упала в глубоком обмороке на пол крыльца.

Дама привезла ее и отвезла домой на своей машине. Достопочтенной Глории пришло в голову, что она, вероятно, беременна.

Она лежала на длинной кушетке внизу. День теплым потоком проскальзывал в окно, касаясь поздних роз на столбах крыльца.

“Я всегда думаю только о том, что люблю тебя”, - причитала она. “Я ценю свое тело, потому что ты считаешь его красивым. А это мое — твое — тело, чтобы оно стало уродливым и бесформенным? Это просто невыносимо. О, Энтони, я не боюсь боли.

Он отчаянно утешал ее - но тщетно. Она продолжала:

“А потом у меня могли бы быть широкие бедра и я была бы бледной, вся моя свежесть исчезла, а волосы не сияли”.

Он расхаживал по комнате, засунув руки в карманы, и спрашивал:

- Это точно? - спросил я.

“ Я ничего не знаю. Я всегда ненавидела акушерство, или как вы там их называете. Я думала, что когда-нибудь у меня будет ребенок. Но не сейчас.

- Ну, ради Бога, не лежи здесь и не разваливайся на куски.

Ее рыдания прекратились. Она нарушила милосердную тишину сумерек, заполнивших комнату. “Включи свет, ” взмолилась она. “Эти дни кажутся такими короткими — в июне, когда я была маленькой девочкой, дни казались длиннее”.

Зажегся свет, и показалось, что за окнами и дверью опустили голубые портьеры из нежнейшего шелка. Ее бледность, ее неподвижность, в которой теперь не было ни горя, ни радости, пробудили в нем сочувствие.

- Ты хочешь, чтобы я взяла его? - вяло спросила она.

“Мне безразлично. То есть я нейтрален. Если он у вас есть, я, вероятно, буду рад. Если ты этого не сделаешь — что ж, это тоже нормально.

“Я бы хотел, чтобы ты принял решение так или иначе!”

- Полагаю, ты примешь решение.

Она презрительно посмотрела на него, не решаясь ответить.

- Можно подумать, что тебя выделили из всех женщин мира за это величайшее унижение.

- А что, если я это сделаю? ” сердито воскликнула она. “ Для них это не унижение. Это единственное оправдание их жизни. Это единственное, для чего они хороши. Для меня это унижение.

“Послушай, Глория, я с тобой, что бы ты ни делала, но, ради Бога, относись к этому по-спортивному”.

- О, не суетись на меня! - простонала она.

Они обменялись немым взглядом, ничего не значащим, но полным напряжения. Затем Энтони взял с полки книгу и опустился в кресло.

Полчаса спустя ее голос прозвучал в напряженной тишине, которая наполнила комнату и повисла в воздухе, как благовоние.

- Завтра я поеду повидаться с Констанс Мерриам.

“ Хорошо. А я поеду в Тэрритаун и повидаюсь с дедушкой.

“—Видишь ли, - добавила она, - дело не в том, что я боюсь — этого или чего-то еще. Ты же знаешь, я верен себе.

- Я знаю, - согласился он.

ПРАКТИЧНЫЕ ЛЮДИ


Адам Пэтч, охваченный благочестивым гневом против немцев, питался новостями о войне. Стены его были увешаны картами; на столах, удобных для его руки, громоздились атласы вместе с “Фотоисториями мировой войны”, официальными пояснениями и “Личными впечатлениями” военных корреспондентов и рядовых X, Y и Z. Несколько раз во время визита Энтони секретарь его дедушки Эдвард Шаттлуорт, некогда “Опытный джиновед” из “Пэт Плейс" в Хобокене, теперь обутый праведным негодованием, появлялся с добавкой. Старик с неутомимой яростью набрасывался на каждую бумагу, вырывая те столбцы, которые казались ему достаточно солидными для сохранения, и засовывая их в одну из своих и без того распухших папок.

“Ну, чем ты занимался?” он вежливо спросил Энтони. “Ничего? Ну, я так и думал. Я все лето собирался приехать и повидаться с тобой.

“ Я писал. Разве ты не помнишь эссе, которое я тебе послал — то, которое я продал Флорентийцу прошлой зимой?

“Эссе? Ты так и не прислал мне никакого эссе”.

“О, да, это так. Мы говорили об этом”.

Адам Пэтч слегка покачал головой.

“О нет. Ты никогда не присылал мне никакого эссе. Возможно, ты думал, что отправил его, но оно так и не дошло до меня”.

- Ну, ты же читал это, дедушка, - настаивал Энтони, несколько раздраженный, - ты читал это и не соглашался с этим.

Старик внезапно вспомнил, но это стало очевидно только по тому, что его рот частично приоткрылся, обнажив ряды серых десен. Глядя на Энтони зеленым и древним взглядом, он колебался между признанием своей ошибки и сокрытием ее.

“Итак, ты пишешь”, - быстро сказал он. “Ну, почему бы тебе не пойти и не написать об этих немцах?" Напиши что-нибудь реальное, что-нибудь о том, что происходит, что люди могли бы прочитать”.

“Военным корреспондентом не может быть никто”, - возразил Энтони. “У вас должна быть какая-нибудь газета, готовая покупать ваши материалы. И у меня нет лишних денег, чтобы стать внештатным сотрудником ”.

“Я пришлю тебя к нам”, - неожиданно предложил его дедушка. “Я возьму тебя к себе в качестве официального корреспондента любой газеты, которую ты выберешь”.

Энтони отшатнулся от этой идеи — почти одновременно он подскочил к ней.

—Я—не—знаю...

Ему придется расстаться с Глорией, вся жизнь которой была направлена к нему и окутывала его. Глория попала в беду. О, это было невозможно — пока - он видел себя в хаки, опирающимся, как все военные корреспонденты, на тяжелую трость, с портфелем через плечо — пытающимся выглядеть как англичанин. “Я бы хотел все обдумать”, - признался он. “Это, конечно, очень любезно с вашей стороны. Я подумаю и дам вам знать”.

Размышления об этом поглотили его по дороге в Нью-Йорк. У него была одна из тех внезапных вспышек озарения, которые даруются всем мужчинам, находящимся во власти сильной и любимой женщины, которые показывают им мир более жестких мужчин, более яростно тренированных и борющихся с абстракциями мышления и войны. В том мире объятия Глории существовали бы только как горячие объятия случайной любовницы, хладнокровно разыскиваемой и быстро забытой....

Эти незнакомые призраки теснились вокруг него, когда он садился в поезд до Мариетты на Центральном вокзале. Вагон был переполнен; он занял последнее свободное место и только через несколько минут бросил хотя бы случайный взгляд на мужчину рядом с собой. Когда он это сделал, то увидел тяжелую линию челюсти и носа, изогнутый подбородок и маленькие, заплывшие под глазами круги. Через мгновение он узнал Джозефа Бликмана.

Одновременно они оба наполовину встали, наполовину смутились и обменялись чем-то вроде рукопожатия. Затем, как бы в довершение всего, они оба наполовину рассмеялись.

“ Ну, - без особого воодушевления заметил Энтони, “ давненько я тебя не видел. Он тут же пожалел о своих словах и хотел добавить: “Я не знал, что вы так живете”. Но Бликман опередил его, вежливо спросив:

“Как поживает твоя жена? …”

“ С ней все в порядке. Как у тебя дела?

“ Превосходно. Его тон подчеркивал величие этого слова.

Энтони показалось, что за последний год Бликман невероятно вырос в достоинстве. Раздраженный вид исчез, казалось, он наконец-то “закончил”. Кроме того, он больше не был чрезмерно одет. Неуместная шутливость, которую он подчеркивал в галстуках, уступила место грубому темному узору, и его правая рука, на которой раньше красовались два тяжелых кольца, теперь была лишена украшений и даже без грубого блеска маникюра.

Это достоинство проявилось и в его личности. С него исчезла последняя аура успешного путешественника, то нарочитое заискивание, низшей формой которого является похабная шутка в "Пульмановском курильщике". Можно было вообразить, что, будучи обласканным в финансовом отношении, он стал отчужденным; будучи отвергнутым в социальном плане, он приобрел скрытность. Но что бы ни придавало ему вес вместо полноты, Энтони больше не чувствовал настоящего превосходства в его присутствии.

“ Ты помнишь Кэрэмела, Ричарда Кэрэмела? По-моему, вы встречались с ним однажды ночью.

“ Я помню. Он писал книгу.

“Ну, он продал это в кино. Потом они попросили какого-то сценариста по имени Джордан поработать над этим. Ну, Дик подписался на “Бюро вырезок”, и он в ярости, потому что примерно половина рецензентов фильма говорят о "могуществе и мощи "Демона-любовника" Уильяма Джордана.’ Старину Дика вообще не упомянули. Можно подумать, что этот парень Джордан действительно задумал и разработал эту штуку ”.

Бликман понимающе кивнул.

“В большинстве контрактов указано, что имя оригинального автора входит во всю оплачиваемую рекламу. Кэрамел все еще пишет?”

“О, да. Усердно пишу. Короткие рассказы”.

“Ну, это прекрасно, это прекрасно.... Ты часто ездишь этим поездом?”

“ Примерно раз в неделю. Мы живем в Мариетте.

“ Это правда? Ну и ну! Я сам живу недалеко от Кос Коба. Совсем недавно купил там квартиру. Нас разделяет всего пять миль.

“ Вам придется навестить нас. ” Энтони был удивлен собственной вежливостью. “ Я уверен, Глория была бы рада увидеть старого друга. Любой скажет вам, где находится дом — это наш второй сезон там ”.

- Спасибо. - Затем, словно отвечая дополнительной вежливостью: - Как поживает ваш дедушка?

“ С ним все в порядке. Я сегодня с ним обедал.

“Отличный персонаж”, - сурово сказал Бликман. “Прекрасный пример

Американец”.

ТРИУМФ ЛЕТАРГИИ


Энтони обнаружил свою жену в гамаке на веранде, сладострастно поглощенной лимонадом и сэндвичем с помидорами и ведущей с виду веселую беседу с Таной на одну из ее сложных тем.

“По-моему, - Энтони вспомнил его неизменное предисловие, — люди всех времен едят рис, потому что у них его нет. Нельзя есть то, чего нет”. Если бы его национальность не бросалась в глаза, можно было бы подумать, что он почерпнул знания о своей родине из географии в начальной школе США.

Когда азиат был раздавлен и отправлен на кухню,

Энтони вопросительно повернулся к Глории:

“ Все в порядке, ” объявила она, широко улыбаясь. - И это удивило меня больше, чем тебя.

- Сомнений нет?

“ Никаких! Не может быть!

Они счастливо радовались, снова развеселившись от возродившейся безответственности. Затем он рассказал ей о своей возможности уехать за границу и о том, что ему было почти стыдно отказаться от нее.

“ А ты что думаешь? Просто скажи мне откровенно.

“ Почему, Энтони? В ее глазах был испуг. “ Ты хочешь уйти? Без меня?

Его лицо вытянулось, но после вопроса жены он понял, что было уже слишком поздно. Ее руки, нежные и душащие, обвивали его, потому что год назад, в той комнате в "Плазе", он уже делал такой выбор. Это был анахронизм эпохи таких мечтаний.

“ Глория, ” солгал он в порыве понимания, “ конечно, нет. Я думал, ты могла бы пойти медсестрой или что-то в этом роде. Он тупо гадал, подумает ли об этом его дед.

Когда она улыбнулась, он снова осознал, насколько она красива, великолепная девушка с чудесной свежестью и по-настоящему благородными глазами. Она восприняла его предложение с роскошной интенсивностью, держа его в воздухе, как солнце, созданное ею самой, и греясь в его лучах. Она составила потрясающий синопсис феерии боевых приключений.

После ужина, пресытившись этой темой, она зевнула. Ей хотелось не разговаривать, а только почитать “Пенрода”, растянувшись на шезлонге, пока в полночь она не заснула. Но Энтони, после того как романтически понес ее вверх по лестнице, не спал, размышляя о прошедшем дне, смутно сердитый на нее, смутно неудовлетворенный.

“ Что я собираюсь делать? он начал за завтраком. “Вот уже год, как мы женаты, и мы просто беспокоимся по пустякам, даже не будучи эффективными досужими людьми”.

“Да, тебе следует что-нибудь предпринять”, - признала она, пребывая в приятном и разговорчивом настроении. Это была не первая из подобных дискуссий, но поскольку в них Энтони обычно отводилась роль главного героя, она решила избегать их.

“Не то чтобы у меня были какие-то моральные угрызения совести по поводу работы, “ продолжил он, - но дедушка может умереть завтра, а он может прожить еще десять лет. Тем временем мы живем выше своего дохода, и все, что у нас есть для этого, - это фермерская машина и немного одежды. У нас есть квартира, в которой мы прожили всего три месяца, и маленький старый домик далеко в никуда. Нам часто бывает скучно, и все же мы не прикладываем никаких усилий, чтобы узнать кого-нибудь, кроме той же толпы, которая все лето слоняется по Калифорнии в спортивной одежде и ждет смерти своих семей ”.

“ Как ты изменился! ” заметила Глория. - Однажды ты сказал мне, что не понимаешь, почему американец не может грациозно сидеть сложа руки.

“ Ну, черт возьми, я не был женат. И старый ум работал на предельной скорости, а теперь он вращается все больше и больше, как шестеренка, за которую не за что зацепиться. На самом деле, я думаю, что если бы я не встретил тебя, я бы что-нибудь сделал. Но ты делаешь досуг таким неуловимо привлекательным...

— О, это я во всем виновата...

“ Я не это имел в виду, и ты знаешь, что это не так. Но вот мне почти двадцать семь и...

“ О, ” перебила она с досадой, “ ты меня утомляешь! Говоришь так, как будто

Я возражал или мешал вам!”

“ Я как раз обсуждал это, Глория. Разве я не могу обсудить...

— Мне казалось, у тебя хватит сил уладить...

— ...что—нибудь с тобой без...

“ — твои собственные проблемы, не обращаясь ко мне. Ты много говоришь о том, чтобы пойти работать. Мне бы очень легко понадобилось больше денег, но я не жалуюсь. Работаешь ты или нет, я люблю тебя. ” Ее последние слова были нежны, как мелкий снег на твердой земле. Но в данный момент ни один из них не обращал внимания на другого — каждый был занят полировкой и совершенствованием своего собственного отношения.

“Я поработал— немного”. Энтони неосмотрительно упомянул о сырьевых запасах. Глория рассмеялась, разрываясь между восторгом и насмешкой; ее возмущала его софистика, но в то же время она восхищалась его беззаботностью. Она никогда не стала бы винить его в том, что он бездельник, если бы он делал это искренне, исходя из того, что ничего особенного не стоило делать.

“ Работать! - фыркнула она. “ Ах ты, грустная птичка! Ты обманщик! Работа — это значит отлично расставить стол и включить свет, отлично заточить карандаши, и "Глория, не пой!", и ‘Пожалуйста, держи эту чертову Тану подальше от меня’, и ‘Позволь мне прочитать тебе свое вступительное предложение’, и ‘Я еще долго не закончу, Глория, так что не засиживайся ради меня’, и огромное количество чая или кофе. И это все. Примерно через час я слышу, как старый карандаш перестает царапать, и поднимаю взгляд. Вы достали книгу и что-то "ищете’. Затем вы читаете. Потом зевота— потом постель и сильное ворочание с боку на бок, потому что ты весь накачан кофеином и не можешь уснуть. Две недели спустя все повторяется снова ”.

С большим трудом Энтони сохранил остатки достоинства.

“ Это небольшое преувеличение. Вы чертовски хорошо знаете, что я продал эссе "Флорентийцу" - и оно привлекло много внимания, учитывая тираж "Флорентийца". И более того, Глория, ты же знаешь, я просидел до пяти часов утра, дописывая его”.

Она замолчала, протягивая ему веревку. И если он не повесился, то уж точно дошел до конца.

“По крайней мере, - неуверенно заключил он, - я вполне согласен стать военным корреспондентом”.

Но и Глория тоже. Они оба были готовы —встревожены; они уверяли друг друга в этом. Вечер закончился на ноте потрясающего чувства, величия досуга, плохого самочувствия Адама Пэтча, любви любой ценой.

“ Энтони! ” позвала она через перила однажды днем, неделю спустя. - кто-то стучится в дверь. Энтони, который до этого развалился в гамаке на залитой солнцем южной веранде, обошел дом и подошел к передней части. Иномарка, большая и впечатляющая, скорчилась у подножия дорожки, как огромный и мрачный жук. Мужчина в мягком хлопчатобумажном костюме и кепке в тон окликнул его.

“ Привет, Патч. Подбежал навестить тебя.

Это был Бликман; как всегда, бесконечно улучшенный, с более тонкой интонацией, с более убедительной непринужденностью.

“ Я ужасно рад, что ты это сделал. Энтони повысил голос, обращаясь к увитому виноградом окну: “Глор-и-а! У нас посетитель!”

- Я в ванне, - вежливо простонала Глория.

Двое мужчин с улыбкой признали триумф ее алиби.

“ Она сейчас спустится. Подойди сюда, на боковое крыльцо. Хочешь чего-нибудь выпить?

Глория всегда в ванне — добрую треть каждого дня.

- Жаль, что она не живет в Саунде.

- Не могу себе этого позволить.

Поскольку это исходило от внука Адама Пэтча, Бликман воспринял это как форму шутки. Через пятнадцать минут, наполненных достойным восхищения блеском, появилась Глория, свежая, в накрахмаленном желтом платье, привнося атмосферу и прилив жизненных сил.

“Я хочу добиться сенсационного успеха в кино”, - заявила она. “Я слышала, что Мэри Пикфорд зарабатывает миллион долларов ежегодно”.

“Знаешь, ты мог бы”, - сказал Бликман. “Я думаю, ты бы снял очень хорошо”.

“ Ты позволишь мне, Энтони? Если я буду играть только простые роли?

Пока разговор продолжался высокопарными запятыми, Энтони размышлял о том, что и для него, и для Бликмана эта девушка когда—то была самой стимулирующей, самой тонизирующей личностью, которую они когда-либо знали, - а теперь все трое сидели, как смазанные механизмы, без конфликтов, без страха, без восторга, покрытые густой эмалью маленькие фигурки, лишенные наслаждения в мире, где смерть и война, унылые эмоции и благородная дикость окутали континент дымом ужаса.

Через мгновение он позовет Тану, и они вльют в себя веселый и нежный яд, который на мгновение вернет их к радостному возбуждению детства, когда каждое лицо в толпе несло намек на великолепные и значительные события, происходящие где-то, к какой-то величественной и безграничной цели.... Жизнь была не более чем этим летним днем; слабый ветерок шевелил кружевной воротник платья Глории; медленная обжигающая дремота веранды.... Все они казались невыносимо равнодушными, отстраненными от любой романтической неизбежности действия. Даже красота Глории нуждалась в диких эмоциях, в остроте, в смерти ....

“... В любой день на следующей неделе”, - говорил Бликман Глории. “Вот— возьми эту карточку. Что они делают, так это дают вам на пробу около трехсот футов пленки, и по этому они могут довольно точно определить ”.

- Как насчет среды? - спросил я.

- В среду сойдет. Просто позвони мне, и я пройдусь с тобой...

Он вскочил на ноги, энергично пожимая руку, а затем его машина превратилась в облачко пыли на дороге. Энтони в замешательстве повернулся к жене.

“Почему, Глория?”

“ Ты не возражаешь, если я проведу испытание, Энтони. Просто испытание? Мне нужно в среду съездить в город, во что бы то ни сталокак.

“ Но это же так глупо! Не хочешь идти в кино - слоняйся весь день по студии с кучей дешевых хористов ”.

“Мэри Пикфорд часто слоняется без дела!”

“Не все похожи на Мэри Пикфорд”.

- Ну, я не вижу, как вы могли бы возражать против моей попытки.

“ А я верю. Я ненавижу актеров.

“ О, ты меня утомляешь. Ты что, думаешь, я так здорово провожу время, дремля на этом чертовом крыльце?

- Ты бы не возражал, если бы любил меня.

“ Конечно, я люблю тебя, ” нетерпеливо сказала она, быстро придумывая для себя аргументы. “Именно потому, что я это делаю, мне неприятно видеть, как ты распадаешься на части, просто валяясь без дела и говоря, что тебе следует работать. Возможно, если бы я ненадолго углубился в это, это встряхнуло бы тебя и ты что-нибудь предпринял ”.

“Это просто твоя жажда острых ощущений, вот и все”.

“ Может, и так! Это совершенно естественное желание, не так ли?

“Что ж, я скажу тебе одну вещь. Если ты пойдешь в кино, я пойду

Европа”.

“Ну, тогда продолжай! Я тебя не останавливаю!”

Чтобы показать, что она не останавливает его, она разразилась меланхолическими слезами. Вместе они выстроили армии чувств — слов, поцелуев, ласк, самобичеваний. Они ничего не достигли. Неизбежно они ничего не достигли. Наконец, в порыве невероятных эмоций каждый из них сел и написал письмо. Подарок Энтони был адресован его дедушке; подарок Глории - Джозефу Бликману. Это был триумф летаргии.

Однажды в начале июля Энтони, вернувшись после дневной поездки в Нью-Йорк, позвонил наверх Глории. Не получив ответа, он догадался, что она спит, и поэтому пошел в кладовую за одним из маленьких бутербродов, которые всегда были для них приготовлены. Он нашел Тану сидящей за кухонным столом перед разнообразным хламом — коробками из-под сигар, ножами, карандашами, крышками от консервных банок и какими-то клочками бумаги, покрытыми замысловатыми рисунками и диаграммами.

“ Что, черт возьми, ты делаешь? С любопытством спросил Энтони.

Тана вежливо улыбнулась.

“ Я покажу вам, ” с энтузиазмом воскликнул он. — Я расскажу...

- Ты делаешь собачью будку?

“ Нет, са. ” Тана снова ухмыльнулась. - Сделай тайпвутту.

- Пишущая машинка?

“Да, са. Я думаю, о, я все время думаю, лежу в постели и думаю о тайпвутте”.

- Так ты решил, что у тебя получится, да?

“ Подожди. Я говорю.

Энтони, жуя сэндвич, неторопливо прислонился к раковине. Тана несколько раз открыл и закрыл рот, словно проверяя его способность действовать. Затем он торопливо начал:

“Я думал, что у typewutta есть, о, много—много—много всего. О, много-много-много всего”. “Много клавиш. Я понимаю.

“Нет-о? Ключ "Да"! Много-много-много-летта. Вот так а-б-к.”

- Да, ты прав.

“Подождите. Я говорю”. Он скривил лицо в невероятном усилии выразить себя: “Я думал — много слов — конец один и тот же. Как я-эн-джи”.

“ Еще бы. Их целая куча.

— Так что— я—быстро-печатаю-на-машинке. Не так много салата—латука...

“ Отличная идея, Тана. Сэкономь время. Ты сколотишь состояние. Нажми одну клавишу, и появится ‘ing’. Надеюсь, ты разберешься с этим”.

Тана пренебрежительно рассмеялась. “ Подожди. Я говорю... — ”Где миссис Пэтч?“

“ Она вышла. Подождите, я говорю... — Он снова скривил лицо, готовясь к действию. - Моя машинка...

- Где она? - спросил я.

“ Вот— я готовлю. Он указал на кучу всякого хлама на столе.

- Я имею в виду миссис Пэтч.

“ Ее нет. Тана успокоила его. - Она сказала, что вернется в пять часов.

- Внизу, в деревне?

- Нет. Ушла перед ланчем. Она пошла к мистеру Бликману.

Энтони вздрогнул.

- Встречалась с мистером Бликманом?

- Она вернется в пять.

Не сказав ни слова, Энтони вышел из кухни, сопровождаемый безутешным “Я говорю” Таны. Так вот как Глория представляла себе возбуждение, клянусь Богом! Его кулаки были сжаты; за мгновение он довел себя до крайней степени негодования. Он подошел к двери и выглянул наружу; машины видно не было, а на его часах было без четырех минут пять. С яростной энергией он бросился вниз, к концу тропинки — до самого поворота дороги в миле от него он не видел ни одной машины, кроме — но это был фермерский автомобиль. Затем, в недостойной погоне за достоинством, он бросился обратно в укрытие дома так же быстро, как выбежал.

Расхаживая взад — вперед по гостиной, он начал сердито репетировать речь, которую произнесет перед ней, когда она войдет...

“Так это и есть любовь!” — начинал он - или нет, это звучало слишком похоже на популярную фразу “Так это и есть Париж!” Он должен быть полон достоинства, обижен, опечален. В любом случае: “Так вот что ты делаешь, когда мне приходится весь день мотаться по жаркому городу по делам. Неудивительно, что я не могу писать! Неудивительно” что я не смею выпускать тебя из виду! Теперь он расширялся, увлекаясь своей темой. — Я скажу тебе, — продолжил он, — я скажу тебе... - Он сделал паузу, уловив знакомый оттенок в словах, затем понял, что это было “я рассказываю” Таны.

Однако Энтони не смеялся и не казался самому себе абсурдным. Его безумному

представьте, было уже шесть—семь—восемь, а она все не приходила!

Бликман , найдя ее скучающей и несчастной , убедил ее пойти в

Калифорния с ним....

— Впереди было большое дело, раздалось радостное “Йохо, Энтони!”, и он встал, дрожа, слегка обрадованный, увидев, как она порхает по тропинке. Бликман шел следом с фуражкой в руке.

- Мой дорогой! - воскликнула она.

“Мы совершили лучшую прогулку по всему штату Нью—Йорк”.

“Мне пора домой”, - почти сразу же сказал Бликман.

- Жаль, что вас обоих не было здесь, когда я пришел.

“ Мне жаль, что меня там не было, ” сухо ответил Энтони. Когда он ушел, Энтони заколебался. Страх покинул его сердце, но он чувствовал, что с этической точки зрения какой-то протест был уместен. Глория разрешила его сомнения.

“ Я знала, что ты не будешь возражать. Он пришел перед самым обедом и сказал, что ему нужно в Гаррисон по делам и не хочу ли я пойти с ним. Он выглядел таким одиноким, Энтони. И я всю дорогу вела его машину.

Энтони вяло опустился в кресло, его разум устал — устал ни от чего, устал от всего, от тяжести мира, которую он никогда не хотел нести. Он был здесь таким же беспомощным, каким был всегда. Один из тех личностей, которые, несмотря на все свои слова, невнятны, он, казалось, унаследовал только обширную традицию человеческих неудач — это и чувство смерти.

“Полагаю, мне все равно”, - ответил он.

В таких вещах нужно быть откровенным, а Глория молода, красива и должна иметь разумные привилегии. И все же его утомляло то, что он ничего не понимал.

Зима


Она перевернулась на спину и некоторое время лежала неподвижно на огромной кровати, наблюдая, как февральское солнце в последний раз смягчает лучи, проникающие в комнату сквозь свинцовые стекла. Какое-то время у нее не было точного представления о своем местонахождении или о событиях вчерашнего или позапрошлого дня; затем, подобно подвешенному маятнику, память начала выбивать свою историю, высвобождая с каждым взмахом отягощенную порцию времени, пока к ней не вернулась жизнь.

Теперь она слышала рядом с собой прерывистое дыхание Энтони; чувствовала запах виски и сигаретного дыма. Она заметила, что ей не хватало полного мышечного контроля; когда она двигалась, это не было извилистым движением, в результате которого напряжение легко распределялось по всему телу — это было огромное усилие ее нервной системы, как будто каждый раз она гипнотизировала себя, заставляя выполнять невозможное действие ....

Она была в ванной, чистила зубы, чтобы избавиться от этого невыносимого привкуса; потом вернулась к кровати, прислушиваясь к скрежету ключа Баундса в замке входной двери.

- Проснись, Энтони! - резко сказала она.

Она забралась в постель рядом с ним и закрыла глаза. Почти последнее, что она помнила, был разговор с мистером и миссис Лейси. Миссис Лейси спросила: “Вы уверены, что не хотите, чтобы мы вызвали вам такси?” и Энтони ответил, что, по его мнению, они могли бы дойти до Пятой улицы пешком. Затем они оба опрометчиво попытались поклониться — и нелепо рухнули на кучу пустых молочных бутылок прямо за дверью. В темноте стояло, должно быть, две дюжины молочных бутылок с открытыми ртами. Она не могла придумать правдоподобного объяснения этим молочным бутылкам. Возможно, их привлекло пение в Кружевном домике, и они поспешили, разинув рты от изумления, посмотреть на веселье. Что ж, им пришлось хуже всего — хотя казалось, что они с Энтони никогда не встанут, извращенные вещи накатывали так...

Тем не менее, они нашли такси. “У меня сломался счетчик, и дорога домой обойдется вам в полтора доллара”, - сказал таксист. “Что ж, ” сказал Энтони, - я молодой Паки Макфарланд, и если ты спустишься сюда, я буду бить тебя до тех пор, пока ты не сможешь стоять”. ... В этот момент мужчина уехал без них. Должно быть, они нашли другое такси, потому что были в квартире....

“Который час? Энтони сидел на кровати, уставившись на нее с совиной точностью.

Очевидно, это был риторический вопрос. Глория не могла придумать, почему от нее следует ожидать, что она знает время.

- Боже мой, я чувствую себя дьяволом! - бесстрастно пробормотал Энтони.

Расслабившись, он откинулся на подушку. - Вызывай своего мрачного жнеца!

- Энтони, как мы, наконец, добрались до дома прошлой ночью?

-Такси.

“ О! Затем, после паузы: - Ты уложил меня в постель?

“ Не знаю. Мне кажется, ты укладываешь меня спать. Какой сегодня день?

“Вторник”.

“ Во вторник? Надеюсь, что так. Если сегодня среда, я должен приступить к работе в этом идиотском месте. Должен был спуститься в девять или в какой-то такой нечестивый час.

- Спроси Баундса, - слабо предложила Глория.

- Границы! - позвал он.

Бодрый, трезвый — голос из мира, который, казалось, за последние два дня они покинули навсегда, Баундс короткими шажками промчался по коридору и появился в полутьме двери.

- В какой день, Баундс?

- Кажется, двадцать второго февраля, сэр.

- Я имею в виду день недели.

- Во вторник, сэр. “ Спасибо. После паузы: - Вы готовы завтракать, сэр?

“ Да, и еще, Баундс, прежде чем ты это получишь, не мог бы ты налить в кувшин воды и поставить его здесь, рядом с кроватью? Я немного хочу пить.

- Да, сэр.

Баундс с трезвым достоинством удалился по коридору.

- День рождения Линкольна, - без энтузиазма подтвердил Энтони, - или Святого

День Святого Валентина или еще чей-нибудь. Когда мы начали эту безумную вечеринку?”

“Воскресный вечер”.

“ После молитвы? - сардонически предположил он.

“ Мы промчались по всему городу в том экипаже, и Мори сидел рядом со своим водителем, разве ты не помнишь? Потом мы пришли домой, и он попытался приготовить немного бекона — достал из кладовки несколько почерневших остатков, настаивая, что он был ”прожарен до пресловутой хрустящей корочки ".

Они оба рассмеялись, спонтанно, но с некоторым трудом, и, лежа бок о бок, вспоминали цепочку событий, закончившихся этим мрачным и хаотичным рассветом.

Они пробыли в Нью-Йорке почти четыре месяца, поскольку в конце октября в стране стало слишком прохладно. В этом году они отказались от Калифорнии, отчасти из-за нехватки средств, отчасти с мыслью уехать за границу, если эта бесконечная война, продолжающаяся уже второй год, закончится зимой. В последнее время их доходы потеряли эластичность; их больше не хватало, чтобы покрывать веселые прихоти и приятные излишества, и Энтони провел много озадаченных и неудовлетворительных часов над блокнотом с плотными таблицами, составляя замечательные бюджеты, в которых оставались огромные резервы на “развлечения, поездки и т.д.”, и пытаясь хотя бы приблизительно распределить их прошлые расходы.

Он вспомнил время, когда, отправляясь на “вечеринку” с двумя своими лучшими друзьями, они с Мори неизменно оплачивали больше, чем их доля расходов. Они покупали билеты в театр или ссорились между собой из-за счета за ужин. Это казалось уместным; Дик, с его наивностью и поразительным запасом информации о себе, был забавной, почти юной фигурой — придворным шутом для членов королевской семьи. Но это уже не было правдой. Именно у Дика всегда водились деньги; именно Энтони развлекался в определенных рамках — всегда, за исключением случайных бурных вечеринок с выпивкой и обналичиванием чеков, - и именно Энтони был серьезен по этому поводу на следующее утро и сказал презрительной и возмущенной Глории, что в следующий раз им придется быть “осторожнее”.

За два года, прошедших с момента публикации “Демона-любовника”, Дик заработал более двадцати пяти тысяч долларов, большая часть которых была получена в последнее время, когда вознаграждение автора художественной литературы начало беспрецедентно расти из-за ненасытного спроса кинематографистов на сюжеты. За каждый рассказ он получал семьсот долларов, что в то время было большим вознаграждением для такого молодого человека — ему не было и тридцати, — а за каждый, в котором было достаточно “экшена” (поцелуи, стрельба и жертвоприношения) для фильмов, он получал дополнительную тысячу. Его рассказы были разными; во всех них была доля жизненности и своего рода инстинктивности, но ни один из них не достигал индивидуальности "Демона-любовника”, и было несколько, которые Энтони счел откровенно дешевыми. Это, сурово объяснил Дик, должно было расширить его аудиторию. Разве это не правда, что люди, достигшие подлинного постоянства, от Шекспира до Марка Твена, привлекали как многих, так и избранных?

Хотя Энтони и Мори были не согласны, Глория посоветовала ему продолжать и зарабатывать как можно больше денег — в любом случае, это было единственное, что имело значение ....

Мори, немного располневший, чуть мягче и покладистее, уехал работать в Филадельфию. Он приезжал в Нью-Йорк раз или два в месяц, и в таких случаях они вчетвером отправлялись популярными маршрутами от ужина в театр, оттуда в “Резвушку” или, возможно, по настоянию вечно любопытной Глории, в один из подвалов Гринвич-Виллидж, пользующийся дурной славой благодаря бешеной, но недолговечной моде "движения новой поэзии".

В январе, после множества монологов в адрес своей скрытной жены, Энтони решил “найти себе какое-нибудь занятие”, во всяком случае, на зиму. Он хотел доставить удовольствие своему деду и даже, в какой-то мере, посмотреть, понравится ли это ему самому. Во время нескольких предварительных полусоциальных звонков он обнаружил, что работодатели не заинтересованы в молодом человеке, который собирается “попробовать себя всего несколько месяцев или около того". Как внука Адама Пэтча, его везде принимали с подчеркнутой вежливостью, но сейчас старик был второстепенным — расцвет его славы сначала как “угнетателя”, а затем как вдохновителя народа пришелся на двадцать лет, предшествовавших его отставке. Энтони даже нашел нескольких молодых людей, у которых сложилось впечатление, что Адам Пэтч мертв уже несколько лет.

В конце концов Энтони пошел к своему деду и попросил его совета, который, как оказалось, заключался в том, что ему следует заняться облигационным бизнесом в качестве продавца - предложение для Энтони было утомительным, но, в конце концов, он решил последовать ему. Чистые деньги, вложенные в искусные манипуляции, привлекали при любых обстоятельствах, в то время как почти любая сторона производства была бы невыносимо скучной. Он подумывал о работе в газете, но решил, что часы заказаны не для женатого мужчины. И он задержался на приятных фантазиях о себе либо как о редакторе блестящего еженедельника общественного мнения, американского "Меркюр де Франс", либо как о блестящем продюсере сатирической комедии и парижского музыкального ревю. Однако подходы к этим последним гильдиям, казалось, охранялись профессиональными секретами. Люди попадали в них окольными путями писательства и актерского мастерства. Было совершенно невозможно попасть в журнал, если ты не был в нем раньше.

Итак, в конце концов он вошел, воспользовавшись письмом своего деда, в Святилище Американ, где за своим “очищенным столом” сидел президент Вильсона, Хаймера и Харди, и вышел оттуда нанятым. Он должен был приступить к работе двадцать третьего февраля.

В честь знаменательного события было запланировано это двухдневное веселье, поскольку, по его словам, после того, как он приступит к работе, ему придется рано ложиться спать в течение недели. Мори Ноубл прибыл из Филадельфии в поездку, связанную с встречей с каким-то человеком на Уолл-стрит (которого, кстати, он так и не увидел), и Ричарда Кэрэмела наполовину убедили, наполовину обманом заставили присоединиться к ним. В понедельник днем они снизошли до шикарной свадьбы, а вечером произошла развязка: Глория, превысив свой обычный лимит в четыре точно рассчитанных коктейля, устроила им самую веселую вакханалию, какую они когда-либо знали, продемонстрировав поразительное знание балетных па и спев песни, которым, как она призналась, научила ее кухарка, когда она была невинной и семнадцатилетней. Она повторяла их по просьбе с интервалами в течение всего вечера с такой откровенной веселостью, что Энтони, далекий от раздражения, был рад этому новому источнику развлечения. Событие запомнилось и другими моментами — долгим разговором между Мори и несуществующим крабом, которого он таскал за собой на веревочке, о том, хорошо ли краб знаком с приложениями биномиальной теоремы, и вышеупомянутой гонкой в двух кебах среди степенных и впечатляющих теней Пятой авеню для зрителей, закончившейся бегством по лабиринту в темноту Центрального парка. Наконец Энтони и Глория нанесли визит каким—то необузданным молодым женатым людям — Лейси - и рухнули на пустые бутылки из-под молока.

А теперь их утро — подсчитывать чеки, обналиченные тут и там в клубах, магазинах, ресторанах. Они должны были проветрить промозглый запах вина и сигарет в высокой синей гостиной, собрать битое стекло и почистить щеткой запачканную ткань кресел и диванов; отдать костюмы и платья Bounds в чистку; наконец, вынести свои изможденные, охваченные лихорадкой тела и угнетенный подавленный дух на холодный февральский воздух, чтобы жизнь продолжалась и Уилсон, Хаймер и Харди могли воспользоваться услугами энергичного человека в девять утра следующего дня.

“ Ты помнишь, ” позвал Энтони из ванной, “ как Мори вышел на углу Сто Десятой улицы и действовал как регулировщик, подзывая машины вперед и приказывая им сдавать назад? Они, должно быть, подумали, что он частный детектив.

После каждого воспоминания они оба безудержно смеялись, их натянутые нервы реагировали на веселье так же остро, как и на депрессию.

Глория, глядя в зеркало, удивлялась великолепному цвету и свежести своего лица — казалось, она никогда так хорошо не выглядела, хотя у нее болел живот и неистово раскалывалась голова.

День тянулся медленно. Энтони, ехавший на такси к своему брокеру, чтобы занять денег под залог, обнаружил, что у него в кармане всего два доллара. Проезд стоил бы всего этого, но он чувствовал, что в этот конкретный день он не смог бы вынести поездки в метро. Когда стрелка таксометра достигает своего предела, он должен выйти и пойти пешком.

С этими словами его разум погрузился в одну из своих характерных грез наяву .... В этом сне он обнаружил, что стрелка счетчика показывала слишком большую скорость — водитель нечестно отрегулировал ее. Он спокойно добрался до места назначения, а затем небрежно вручил мужчине то, что тот ему по справедливости задолжал. Мужчина показал, что борется, но почти до того, как он поднял руки, Энтони сбил его с ног одним потрясающим ударом. И когда он поднялся, Энтони быстро отступил в сторону и ударил его ногой в висок.

... Сейчас он был в суде. Судья оштрафовал его на пять долларов, а у него не было денег. Примет ли суд его чек? Ах, но суд его не знал. Ну, он мог бы назвать себя, попросив их позвонить к нему домой.

... Они так и сделали. Да, это говорила миссис Энтони Пэтч - но откуда она узнала, что этот мужчина был ее мужем? Откуда она могла знать? Пусть сержант полиции спросит ее , помнит ли она бутылки с молоком ...

Он поспешно наклонился вперед и постучал по стеклу. Такси стояло только у Бруклинского моста, но счетчик показывал доллар восемьдесят центов, а Энтони никогда бы не отказался от десятипроцентных чаевых.

Ближе к вечеру он вернулся в квартиру. Глория тоже ходила по магазинам и спала, свернувшись калачиком в углу дивана, крепко сжимая в объятиях свою покупку. Ее лицо было безмятежным, как у маленькой девочки, а сверток, который она крепко прижимала к груди, был детской куклой, глубоким и бесконечно целебным бальзамом для ее встревоженного детского сердца.

СУДЬБА


Именно с этой вечеринкой, особенно с участием в ней Глории, в их образе жизни начались решительные перемены. Великолепное отношение к тому, что им наплевать, изменилось в одночасье; из простого принципа Глории оно превратилось в полное утешение и оправдание того, что они решили сделать, и каких последствий это принесло. Не сожалеть, не издавать ни единого крика сожаления, жить в соответствии с четким кодексом чести по отношению друг к другу и стремиться к сиюминутному счастью как можно более пылко и настойчиво.

“Никто не заботится о нас, кроме нас самих, Энтони”, - сказала она однажды. “С моей стороны было бы нелепо притворяться, что я чувствую какие-то обязательства перед миром, а что касается беспокойства о том, что люди думают обо мне, то я просто не беспокоюсь, вот и все. С тех пор как я была маленькой девочкой в школе танцев, меня критиковали матери всех маленьких девочек, которые не были так популярны, как я, и я всегда смотрела на критику как на своего рода дань зависти ”.

Это произошло из-за вечеринки в “Буль Мих” однажды вечером, где Констанс Мерриам увидела ее одной из очень возбужденной компании из четырех человек. Констанс Мерриам, “как старая школьная подруга”, взяла на себя труд пригласить ее на обед на следующий день, чтобы сообщить ей, насколько это было ужасно.

“Я сказала ей, что не могу этого видеть”, - сказала Глория Энтони. “Эрик Мерриам — это своего рода возвышенный Перси Уолкотт — помнишь того человека из Хот-Спрингса, о котором я тебе рассказывал, - его представление об уважении к Констанции состоит в том, чтобы оставлять ее дома с ее шитьем, ребенком, книгой и прочими безобидными развлечениями всякий раз, когда он собирается на вечеринку, которая обещает быть какой угодно, только не смертельно скучной”.

- Ты ей об этом сказал?

“Я, конечно, хотел. И я сказал ей, что на самом деле она возражала против того, что я проводил время лучше, чем она”.

Энтони зааплодировал ей. Он безмерно гордился Глорией, гордился тем, что она никогда не переставала затмевать других женщин на вечеринке, гордился тем, что мужчины всегда были рады повеселиться с ней в больших шумных компаниях, не пытаясь сделать ничего большего, чем насладиться ее красотой и теплом ее жизненной силы.

Эти "вечеринки” постепенно стали их главным источником развлечений. Все еще влюбленные, все еще чрезвычайно заинтересованные друг в друге, они, однако, с приближением весны обнаружили, что сидеть по вечерам дома им наскучило; книги были нереальны; старое волшебство одиночества давным—давно исчезло - вместо этого они предпочитали скучать за глупой музыкальной комедией или пойти поужинать с самыми неинтересными из своих знакомых, лишь бы было достаточно коктейлей, чтобы беседа не становилась совершенно невыносимой. Множество молодых женатых людей, которые были их друзьями в школе или колледже, а также множество одиноких мужчин начали инстинктивно вспоминать о них всякий раз, когда требовались краски и волнение, так что едва ли проходило дня без телефонного звонка с вопросом “Чем ты занимаешься сегодня вечером”. Жены, как правило, боялись Глории — ее легкое попадание в центр сцены, ее невинный, но, тем не менее, вызывающий беспокойство способ стать любимицей мужей — все это инстинктивно вызывало у них глубокое недоверие, усугубляемое тем фактом, что Глория практически не реагировала на любую близость, проявленную к ней женщиной.

В назначенную среду февраля Энтони отправился во внушительный офис Уилсона, Хаймера и Харди и выслушал множество туманных инструкций от энергичного молодого человека примерно его возраста по фамилии Келер, который носил вызывающий желтый помпадур и, представившись помощником госсекретаря, создавал впечатление, что это дань уважения исключительным способностям.

“Вы увидите, что здесь есть два типа мужчин”, - сказал он. “Есть человек, который становится помощником секретаря или казначея, получает свое имя в нашей папке здесь, еще до того, как ему исполнится тридцать, и есть человек, который получает свое имя там в сорок пять. Человек, получивший там свое имя в сорок пять лет, остается там на всю оставшуюся жизнь.

- А как насчет человека, который добьется этого в тридцать лет? - вежливо поинтересовался Энтони.

“ Видите ли, он поднимается сюда. Он указал на список помощников вице-президентов, лежащий на папке. “Или, может быть, он станет президентом, или секретарем, или казначеем”.

- А как насчет вот этих? - спросил я.

“ Эти? О, это попечители — люди с капиталом.

- Понимаю.

“Теперь некоторые люди, ” продолжал Калер, - думают, что то, рано или поздно человек начинает работать, зависит от того, получил ли он высшее образование. Но они ошибаются”.

- Понимаю.

“У меня был такой; я был Бакли, учился в девятнадцать одиннадцатом классе, но когда я вышел на Улицу, то вскоре обнаружил, что вещи, которые помогли бы мне здесь, не были теми модными вещами, которым я научился в колледже. На самом деле, мне пришлось выбросить из головы много причудливых вещей ”.

Энтони не мог не задаться вопросом, каким “модным штучкам” он научился в Бакли в тысяча девятьсот одиннадцатом году. Неудержимая мысль о том, что это какое-то рукоделие, не давала ему покоя на протяжении всего разговора.

“Видишь вон того парня?” Калер указал на моложавого мужчину с красивыми седыми волосами, сидящего за столом с перилами из красного дерева. “Это мистер Эллинджер, первый вице-президент. Везде побывал, все видел; получил прекрасное образование”.

Тщетно Энтони пытался проникнуться романтикой финансов; он мог думать о мистере Эллинджере только как об одном из покупателей красивых кожаных комплектов произведений Теккерея, Бальзака, Гюго и Гиббона, которые стояли вдоль стен больших книжных магазинов.

Весь сырой и унылый март он был подготовлен к работе продавцом. Лишенный энтузиазма, он был способен воспринимать окружавшую его суматоху только как бесплодное стремление к непостижимой цели, о чем ощутимо свидетельствовали только соперничающие особняки мистера Фрика и мистера Карнеги на Пятой авеню. То, что эти зловещие вице-президенты и попечители на самом деле были отцами “лучших людей”, которых он знал в Гарварде, казалось ему неуместным.

Он ел в столовой для сотрудников наверху с неприятным подозрением, что его поднимают, задаваясь вопросом в течение той первой недели, жили ли десятки молодых клерков, некоторые из них бдительные и безупречные, только что закончившие колледж, в яркой надежде протиснуться на эту узкую полоску картона до катастрофических тридцатых. Разговор, который вплетался в распорядок рабочего дня, был в значительной степени отдельным эпизодом. В одном из них обсуждалось, как мистер Уилсон заработал свои деньги, какой метод использовал мистер Хаймер и к каким средствам прибегнул мистер Харди. Один рассказывал старые, но вечно захватывающие дух анекдоты о состояниях, на которые неожиданно наткнулся на улице “мясник” или “бармен”, или “чертов бардак, ей-богу!”, а затем кто-то говорил о нынешних азартных играх и о том, что лучше - разоряться на сто тысяч в год или довольствоваться двадцатью. В течение предыдущего года один из помощников секретаря вложил все свои сбережения в компанию Bethlehem Steel. История о его впечатляющем великолепии, о его надменной отставке в январе и о триумфальном дворце, который он сейчас строил в Калифорнии, была любимой темой в офисе. Само имя этого человека приобрело магическое значение, символизируя, как и он сам, чаяния всех добропорядочных американцев. О нем рассказывали анекдоты — как один из вице-президентов посоветовал ему продать, ей-богу, но он удержался, даже купил с наценкой: “и теперь посмотрите, где он!”

Такова, очевидно, была суть жизни — головокружительный триумф, ослепляющий глаза каждого из них, цыганская сирена, довольствующая их мизерной зарплатой и арифметической невероятностью их конечного успеха.

Для Энтони эта идея стала ужасающей. Он чувствовал, что для достижения успеха здесь идея успеха должна охватывать и ограничивать его разум. Ему казалось, что существенным элементом в этих людях на самом верху была их вера в то, что их дела составляют саму суть жизни. При прочих равных условиях самоуверенность и оппортунизм одержали верх над техническими знаниями; было очевидно, что более квалифицированная работа велась ближе к низу — поэтому технические эксперты с соответствующей эффективностью оставались там.

Его решимость оставаться дома по ночам в течение недели не выдержала, и добрую половину времени он приходил на работу с раскалывающей, тошнотворной головной болью, а переполненный ужас утреннего метро звенел в ушах, как эхо ада.

Затем он внезапно уволился. Весь понедельник он пролежал в постели, и поздно вечером, охваченный одним из тех приступов мрачного отчаяния, которым он периодически поддавался, он написал и отправил письмо мистеру Уилсону, в котором признавался, что считает себя плохо приспособленным к этой работе. Глория, вернувшись из театра с Ричардом Кэрэмел, застала его в гостиной, молча уставившегося в высокий потолок, более подавленного и обескураженного, чем когда-либо с момента их женитьбы.

Ей хотелось, чтобы он заскулил. Если бы он это сделал, она бы горько упрекнула его, потому что была немало раздосадована, но он только лежал там такой совершенно несчастный, что ей стало жаль его, и, опустившись на колени, она погладила его по голове, говоря, как мало это имеет значения, как мало что имеет значение, пока они любят друг друга. Это было похоже на их первый год учебы, и Энтони, реагируя на ее прохладную руку, на ее голос, мягкий, как само дыхание у его уха, стал почти веселым и заговорил с ней о своих планах на будущее. Перед тем как лечь спать, он даже молча пожалел, что так поспешно отправил по почте заявление об уходе.

“Даже когда все кажется отвратительным, ты не можешь доверять этому суждению”,

- Сказала Глория. - Значение имеет сумма всех твоих суждений.

В середине апреля пришло письмо от агента по недвижимости из Мариетты, в котором им предлагалось снять серый дом еще на год по немного увеличенной арендной плате и прилагался договор аренды, оформленный для их подписей. Целую неделю договор аренды и письмо лежали в небрежении на столе Энтони. Они не собирались возвращаться в Мариетту. Им надоело это место, и большую часть предыдущего лета они скучали. Кроме того, их машина пришла в негодность, превратившись в грохочущую массу ипохондрического металла, а покупать новую было финансово нецелесообразно.

Но из-за очередного дикого веселья, продолжавшегося четыре дня и в котором в тот или иной момент приняли участие более дюжины человек, они все-таки подписали договор аренды; к своему полному ужасу, они подписали его и отправили, и сразу же им показалось, что они услышали, как серый дом, наконец-то ставший мрачно-злобным, облизывает свои белые отбивные и ждет, когда их сожрут.

“Энтони, где этот договор аренды?” - в тревоге позвала она однажды воскресным утром, больная и трезвая от реальности. “Где ты его оставил?" Это было здесь!”

Тогда она поняла, где это было. Она вспомнила домашнюю вечеринку, которую они запланировали на пике своего веселья; она вспомнила комнату, полную мужчин, для которых менее радостные моменты, связанные с ней и Энтони, не имели значения, и хвастовство Энтони о исключительных достоинствах и уединенности серого дома, о том, что он был настолько изолирован, что не имело значения, сколько там было шума. Тогда Дик, навестивший их, восторженно воскликнул, что это самый лучший маленький домик, какой только можно вообразить, и что они были идиотами, не сняв его еще на одно лето. Было легко заставить себя почувствовать, каким жарким и пустынным становится город, какими прохладными и амброзийными были прелести Мариетты. Энтони взял договор аренды и яростно им размахивал, Глория радостно согласилась, и после последнего всплеска словоохотливого решения, во время которого все мужчины торжественными рукопожатиями согласились, что они приедут в гости ...

“Энтони, - воскликнула она, - мы подписали и отправили письмо!”

-Что? -спросиля

-Договор аренды!

- Что за дьявол! - воскликнул я.

- О, Антони! В ее голосе звучало крайнее страдание. На лето, на вечность, они построили себе тюрьму. Казалось, это подорвало последние корни их стабильности. Энтони подумал, что они могли бы договориться об этом с агентом по недвижимости. Они больше не могли позволить себе двойную арендную плату, и переезд в Мариетту означал отказ от его квартиры, его безупречной квартиры с изысканной ванной и комнатами, для которых он купил мебель и гобелены — это было самое близкое к дому, которое у него когда—либо было, знакомое с воспоминаниями о четырех ярких годах.

Но это не было согласовано с агентом по недвижимости, да и вообще не было согласовано. Подавленные, без всяких разговоров о том, чтобы извлечь из этого максимум пользы, даже без всеподдающего “мне все равно” Глории, они вернулись в дом, который, как они теперь знали, не заботил ни молодость, ни любовь - только те суровые и непередаваемые воспоминания, которыми они никогда не могли поделиться.

ЗЛОВЕЩЕЕ ЛЕТО


В то лето в доме царил ужас. Он пришел вместе с ними и окутал это место, как мрачная пелена, распространившись по нижним комнатам, постепенно распространяясь и поднимаясь вверх по узким лестницам, пока не нарушил сам их сон. Энтони и Глория возненавидели пребывание там в одиночестве. Ее спальня, которая казалась такой розовой, юной и нежной, подходящей к ее белью пастельных тонов, разбросанному тут и там по креслу и кровати, казалось, теперь шептала своими шелестящими занавесками:

“Ах, моя прекрасная юная леди, ваша утонченность не первая, увядшая здесь под летним солнцем ... Поколения нелюбимых женщин украшали себя этим бокалом для деревенских влюбленных, которые не обращали внимания.... Юность вошла в эту комнату в бледно-голубом цвете и покинула ее в серых одеждах отчаяния, и долгими ночами многие девушки лежали без сна там, где стоит эта кровать, изливая во тьму волны страдания ”.

В конце концов Глория бесславно сбросила с себя всю одежду и мази, заявив, что переехала жить к Энтони, и сославшись на то, что одна из ее ширм прогнила и в ней водятся жуки. Таким образом, ее комната была предоставлена бесчувственным гостям, и они переоделись и легли спать в комнате ее мужа, которую Глория почему-то считала “хорошей”, как будто присутствие Энтони там действовало как истребитель любых тревожных теней прошлого, которые могли витать в ее стенах.

Различие между “хорошим” и “плохим”, рано и бесцеремонно вычеркнутое из их жизней, было восстановлено в другой форме. Глория настаивала на том, что любой человек, приглашенный в серый дом, должен быть “хорошим”, что в случае с девушкой означало, что она должна быть либо простой и без упреков, либо, в противном случае, обладать определенной солидностью и силой. Всегда крайне скептически относившаяся к своему полу, ее суждения теперь касались вопроса о том, чистоплотны женщины или нет. Под нечистоплотностью она подразумевала множество вещей: отсутствие гордости, дряблость в поведении и, прежде всего, безошибочную ауру распущенности.

“ Женщины легко пачкаются, - сказала она, - гораздо легче, чем мужчины. Если девушка не очень молода и храбра, для нее почти невозможно спуститься с холма без определенной истерической животности, хитрой, грязной разновидности животности. Мужчина — другое дело, и я полагаю, именно поэтому один из самых распространенных персонажей романтических романов - это мужчина, галантно идущий навстречу дьяволу ”.

Она была склонна нравиться многим мужчинам, предпочтительно тем, кто отдавал ей искреннее почтение и неизменно развлекал — но часто с озарением она говорила Энтони, что кто-то из его друзей просто использует его, и, следовательно, его лучше оставить в покое. Энтони обычно возражал, настаивая на том, что обвиняемый был “хорошим”, но он обнаружил, что его суждения были более ошибочными, чем у нее, особенно когда, как это случалось несколько раз, у него оставалась череда ресторанных чеков, по которым нужно было отчитываться отдельно.

Скорее из-за страха одиночества, чем из-за какого-либо желания пройти через суету и хлопоты, связанные с развлечениями, они наполняли дом гостями каждые выходные, а часто и в течение недели. Вечеринки по выходным были почти такими же. Когда трое или четверо приглашенных мужчин прибыли, выпивка была более или менее в порядке вещей, за ней последовал веселый ужин и поездка в загородный клуб Cradle Beach, в который они вступили, потому что это было недорогое заведение, оживленное, если не модное, и почти необходимое именно для таких случаев, как этот. Более того, не имело большого значения, что там делается, и до тех пор, пока участников вечеринки было достаточно неслышно, мало имело значения, видели ли социальные диктаторы Крэдл-Бич гей-Глорию, потягивающую коктейли в обеденном зале с частыми интервалами в течение вечера.

Суббота заканчивалась, как правило, гламурной неразберихой — часто оказывалось необходимым уложить сбитого с толку гостя в постель. Воскресенье принесло нью—йоркские газеты и спокойное утро восстановления сил на веранде, а воскресный полдень означал прощание с одним или двумя гостями, которые должны были вернуться в город, и оживление выпивки среди одного или двух оставшихся до следующего дня, завершившееся веселым, если не сказать праздничным вечером.

Верный Тана, педагог по натуре и человек любой работы по профессии, вернулся вместе с ними. Среди их более частых гостей зародилась традиция, связанная с ним. Мори Ноубл заметил однажды днем, что его настоящее имя Танненбаум и что он был немецким агентом, которого держали в этой стране для распространения тевтонской пропаганды в округе Вестчестер, и после этого из Филадельфии начали приходить таинственные письма, адресованные сбитому с толку азиату как “лейтенанту Дж. Эмиль Танненбаум”, содержащая несколько загадочных сообщений, подписанных “Генеральный штаб" и украшенных атмосферной двойной колонкой остроумных японских текстов. Энтони всегда вручал их Тане без улыбки; несколько часов спустя получателя можно было застать ломающим голову над ними на кухне и искренне заявляющим, что перпендикулярные символы не японские и вообще не имеют ничего похожего на японские.

Глория прониклась сильной неприязнью к этому мужчине с того самого дня, когда, неожиданно вернувшись из деревни, обнаружила его лежащим на кровати Энтони и листающим газету. Инстинктивно все слуги любили Энтони и ненавидели Глорию, и Тана не была исключением из этого правила. Но он очень боялся ее и выражал свое отвращение только в самые мрачные моменты, ненавязчиво обращаясь к Энтони с замечаниями, предназначенными для ее ушей:

“Какая миссис Пэтс желает поужинать?” - спрашивал он, глядя на своего хозяина. Или же он комментировал горький эгоизм “народов Америки” в такой манере, что не оставалось сомнений в том, о ком идет речь.

Но они не осмелились уволить его. Такой шаг был бы отвратителен их инертности. Они переносили Тану так же, как переносили непогоду, телесные болезни и почтенную Волю Божью — так же, как они переносили все, даже самих себя.

ВО ТЬМЕ


Одним знойным днем в конце июля Ричард Кэрамел позвонил из Нью-Йорка и сообщил, что они с Мори приезжают и приводят с собой друга. Они прибыли около пяти, немного пьяные, в сопровождении невысокого коренастого мужчины лет тридцати пяти, которого они представили как мистера Джо Халла, одного из лучших парней, которых Энтони и Глория когда-либо встречали.

УДжо Халла была желтая борода, постоянно пробивающаяся сквозь кожу, и низкий голос, который варьировался между глубоким басом и хриплым шепотом. Энтони, неся чемодан Мори наверх, проследовал за ним в комнату и осторожно закрыл дверь.

“ Кто этот парень? - требовательно спросил он.

Мори восторженно хихикнул.

“ Кто, Халл? О, с ним все в порядке. Он хороший парень.

- Да, но кто он такой?

“ Халл? Он просто хороший парень. Он принц. Его смех усилился, завершившись чередой приятных кошачьих ухмылок. Энтони колебался между улыбкой и хмурым взглядом.

- По-моему, он выглядит довольно забавно. Странного вида одежда, - он сделал паузу. — У меня есть смутное подозрение, что вы двое где—то подобрали его прошлой ночью.

“Смешно”, - заявил Мори. “Да ведь я знаю его всю свою жизнь”.

Однако, поскольку он завершил это заявление еще одной серией смешков,

Энтони был вынужден заметить: “Ну и дьявол у вас!”

Позже, перед самым ужином, когда Мори и Дик шумно беседовали, а Джо Халл молча слушал, потягивая свой напиток, Глория увлекла Энтони в столовую:

“Мне не нравится этот Халл”, - сказала она. “Я бы хотела, чтобы он пользовался ванной Таны”.

- Я не могу просить его об этом.

- Ну, я не хочу, чтобы он был у нас.

- Он кажется простой душой.

“ На нем белые туфли, похожие на перчатки. Я вижу пальцы его ног прямо сквозь них. Ух! Кстати, кто он такой?

- У тебя есть я.

“Ну, я думаю, у них хватит наглости привести его сюда. Это не Приют для моряков!”

“ Они были близки, когда звонили. Мори сказал, что они были на вечеринке со вчерашнего дня.

Глория сердито покачала головой и, не сказав больше ни слова, вернулась на крыльцо. Энтони видел, что она пытается забыть о своей неуверенности и посвятить себя наслаждению вечером.

День был тропический, и даже в поздних сумерках волны тепла, исходящие от сухой дороги, слабо дрожали, как волнистые стекла из нержавеющей стали. Небо было безоблачным, но далеко за лесом, в направлении Звука, послышался слабый и настойчивый раскат. Когда Тана объявила ужин, мужчины по команде Глории остались без пиджаков и вошли в дом.

Мори начал песню, которую они гармонично исполнили во время первого блюда. В ней было две строчки, и она была спета под популярную песню под названием "Дейзи, дорогая". Строчки были такими:


“Паника охватила нас,

Итак, ха-а-а—а...моральный упадок!”


Каждое исполнение было встречено взрывами энтузиазма и продолжительными аплодисментами.

“ Не унывай, Глория! ” посоветовал Мори. - Ты выглядишь немного подавленной.

- Это не так, - солгала она.

“ Сюда, Танненбаум! ” крикнул он через плечо. “ Я налил тебе выпить. Пошли!

Глория попыталась удержать его за руку.

- Пожалуйста, не надо, Мори!

“ Почему бы и нет? Может быть, он сыграет нам на флейте после ужина. Вот, Тана.

Тана, ухмыляясь, унесла стакан на кухню. Через несколько мгновений

Мори налил ему еще.

“ Не унывай, Глория! ” крикнул он. - Ради всего Святого, все, не унывай

Глория”.

- Дорогая, выпей еще, - посоветовал Энтони.

“Сделай, пожалуйста!”

- Не унывай, Глория, - непринужденно сказал Джо Халл.

Глория поморщилась от такого неуместного обращения по имени и огляделась вокруг, чтобы посмотреть, заметил ли это кто-нибудь еще. Это слово, столь бойко слетевшее с уст человека, к которому она испытывала непомерную неприязнь, вызвало у нее отвращение. Мгновение спустя она заметила, что Джо Халл дал Тане еще выпить, и ее гнев усилился, несколько усилившись из-за действия алкоголя.

“—и однажды, ” рассказывал Мори, - мы с Питером Грэнби отправились в турецкую баню в Бостоне, около двух часов ночи. Там не было никого, кроме владельца, и мы запихнули его в чулан и заперли дверь. Потом пришел парень и захотел турецкую баню. Подумал, что мы робберы, ей-богу! Ну, мы просто подняли его и бросили в бассейн прямо в одежде. Потом мы вытащили его, положили на плиту и били до тех пор, пока он не покрылся синяками. ‘Не так грубо, ребята! ’ говорил он немного писклявым голоском, ‘ пожалуйста! …’”

— Неужели это Мори? подумала Глория. От любого другого человека эта история позабавила бы ее, но от Мори, бесконечно благодарного, апофеоза такта и внимательности....


“Паника охватила нас,

Так что ха-а-а...”


Раскат грома снаружи заглушил окончание песни; Глория вздрогнула и попыталась опорожнить свой бокал, но от первого же глотка ее затошнило, и она поставила его на стол. Ужин закончился, и все они прошли в большую комнату, неся в руках несколько бутылок и графинов. Кто-то закрыл дверь на веранду, чтобы защититься от ветра, и в результате в тяжелом воздухе уже вились круглые щупальца сигарного дыма.

“ Вызываю лейтенанта Танненбаум! И снова это был подменыш Мори.

“Принесите нам флейту!”

Энтони и Мори вбежали на кухню; Ричард Кэрамел включил граммофон и подошел к Глории.

- Потанцуй со своим знаменитым кузеном.

-Я не хочу танцевать.

- Тогда я буду повсюду носить тебя на руках.

Как будто он делал что-то чрезвычайно важное, он подхватил ее на свои пухлые ручонки и с серьезным видом затрусил по комнате.

“ Отпусти меня, Дик! У меня кружится голова! - настаивала она.

Он швырнул ее подпрыгивающим свертком на диван и помчался на кухню, крича: “Тана! Tana!”

Затем, без предупреждения, она почувствовала, как ее обхватили другие руки, почувствовала, как ее поднимают с дивана. Джо Халл подхватил ее на руки и пьяно пытался подражать Дику.

- Отпусти меня! - резко сказала она.

Его сентиментальный смех и вид этой колючей желтой челюсти рядом с ее лицом вызвали у нее невыносимое отвращение.

“Немедленно!”

“ Пан-ик— ” начал он, но не успел продолжить, потому что рука Глории быстро взметнулась и ударила его по щеке. При этих словах он внезапно отпустил ее, и она упала на пол, ударившись плечом о стол - скользящий удар в пути ....

Затем комната, казалось, наполнилась людьми и дымом. Там был Тана в белом халате, шатающийся, поддерживаемый Мори. В свою флейту он вдувал странную смесь звуков, которая была известна, воскликнул Энтони, как японская песня о поезде. Джо Халл нашел коробку со свечами и жонглировал ими, крича “Одна закончилась!” каждый раз, когда промахивался, а Дик танцевал в одиночестве, зачарованно кружась по комнате. Ей показалось, что все в комнате колеблется в гротескных четырехмерных вращениях в пересекающихся плоскостях туманно-голубого цвета.

Снаружи разыгралась удивительная гроза — затишье внутри было заполнено скрежетом высоких кустов у дома и шумом дождя по жестяной крыше кухни. Молнии сверкали нескончаемо, выпуская густые раскаты грома, похожие на чугун из сердца раскаленной добела печи. Глория видела, что дождь хлещет в три окна, но она не могла пошевелиться, чтобы закрыть их ....

... Она была в холле. Она пожелала спокойной ночи, но никто не услышал и не обратил на нее внимания. На мгновение ей показалось, что кто-то выглянул из-за перил, но она не могла вернуться в гостиную — лучшее безумие, чем безумие этого шума ... Поднявшись наверх, она нащупала электрический выключатель и пропустила его в темноте; в комнате, полной молний, она ясно увидела кнопку на стене. Но когда непроницаемая чернота сомкнулась, это снова ускользнуло от ее неуклюжих пальцев, поэтому она сняла платье и нижнюю юбку и обессиленно бросилась на сухую сторону наполовину промокшей кровати.

Она закрыла глаза. Снизу поднялся гвалт выпивох, внезапно прерванный звоном разбитого стекла, затем еще одним и взлетевшим обрывком неустойчивой, нерегулярной песни....

Она пролежала там что—то больше двух часов - так она подсчитала позже, аккуратно сложив воедино кусочки времени. Спустя долгое время она осознала, даже осознала, что шум внизу утих и что буря уходит на запад, отбрасывая затяжные потоки звуков, которые падали, тяжелые и безжизненные, как ее душа, на мокрые поля. За этим последовали медленный, неохотный дождь и ветер, пока за окнами не осталось ничего, кроме легкого капания и шелестящей игры мокрой виноградной лозы на подоконнике. Она находилась в состоянии на полпути между сном и бодрствованием, причем ни то, ни другое состояние не преобладало ... И ее преследовало желание избавиться от тяжести, давящей на грудь. Она чувствовала, что если бы могла заплакать, то эта тяжесть спала бы с ее плеч, и, крепко сомкнув веки, она попыталась проглотить комок в горле ... безрезультатно....

Кап! Кап! Кап! Звук не был неприятным — как весна, как прохладный дождь из ее детства, который веселил грязь на ее заднем дворе и поливал крошечный сад, который она вскопала миниатюрными граблями, лопаткой и мотыгой. Кап—дри-ип! Это было похоже на дни, когда с желтых небес лил дождь, который таял незадолго до наступления сумерек и выбрасывал один луч солнечного света по диагонали вниз, на влажные зеленые деревья. Такая прохладная, такая ясная и непорочная — и ее мать там, в центре мира, в эпицентре дождя, в безопасности, сухая и сильная. Она хотела свою мать сейчас, а ее мать умерла, ее больше не было видно и не прикоснуться к ней навсегда. И этот груз давил на нее, давил на нее — о, он так давил на нее!

Она напряглась. Кто-то подошел к двери и стоял, глядя на нее, очень тихо, если не считать легкого покачивания. Она могла разглядеть очертания его фигуры, отчетливые на фоне какого-то неразличимого света. Нигде не было слышно ни звука, только великая убедительная тишина — даже капель прекратилась ... Только эта фигура, раскачивающаяся в дверном проеме, неразличимый и неуловимо угрожающий ужас, личность, грязная под своим лаком, как пятна оспы под слоем пудры. И все же ее усталое сердце, бьющееся так, что сотрясало грудь, давало ей уверенность, что в ней все еще есть жизнь, отчаянно потрясенная, находящаяся под угрозой ....

Минута или череда минут тянулись бесконечно, и перед ее глазами начало расплываться расплывчатое пятно, которое с детской настойчивостью пыталось пронзить мрак в направлении двери. В следующее мгновение показалось, что какая—то невообразимая сила уничтожит ее ... И тогда фигура в дверном проеме — это был Халл, она увидела, Халл - намеренно повернулась и, все еще слегка покачиваясь, двинулась назад и прочь, словно поглощенная тем непостижимым светом, который придавал ему размерность.

Кровь прилила к ее конечностям, кровь и жизнь вместе. Почувствовав прилив энергии, она села прямо, перемещая тело, пока ноги не коснулись пола над краем кровати. Она знала, что должна сделать — сейчас, пока не стало слишком поздно. Она должна выйти в эту прохладную сырость, наружу, прочь, почувствовать влажный шелест травы под ногами и свежую влагу на лбу. Машинально она натянула на себя одежду, нащупывая в темноте шкафа шляпу. Она должна уйти из этого дома, где витало то, что давило ей на грудь, или же превратилось в случайные, раскачивающиеся фигуры во мраке.

В панике она неуклюже нащупала свой плащ и нащупала рукав как раз в тот момент, когда услышала шаги Энтони на нижней ступеньке лестницы. Она не смела ждать; он мог не отпустить ее, и даже Энтони был частью этого груза, частью этого злого дома и мрачной тьмы, которая сгущалась вокруг него....

Затем через холл ... и вниз по черной лестнице, услышав голос Энтони в спальне, которую она только что покинула —

“ Глория! Глория!

Но она уже добралась до кухни и вышла через дверной проем в ночь. Сотня капель, поднятых порывом ветра с мокрого дерева, упали на нее, и она с радостью прижала их к лицу горячими руками.

“ Глория! Глория!

Голос был бесконечно далеким, приглушенным и делался жалобным из-за стен, которые она только что покинула. Она обогнула дом и направилась по дорожке к дороге, почти ликуя, когда свернула на нее, и пошла по ковру из короткой травы вдоль дороги, осторожно двигаясь в густой темноте.

“Глория!”

Она перешла на бег, споткнулась о обломок ветки, сорванный ветром. Голос теперь раздавался снаружи дома. Энтони, обнаружив, что в спальне никого нет, вышел на крыльцо. Но это гнало ее вперед; это было там, с Энтони, и она должна была продолжать свой полет под этим тусклым и гнетущим небом, заставляя себя преодолевать тишину впереди, как будто это была осязаемая преграда перед ней.

Она прошла некоторое расстояние по едва различимой дороге, вероятно, с полмили, миновала одинокий заброшенный сарай, который вырисовывался, черный и зловещий, единственное какое-либо здание между серым домом и Мариэттой; затем она повернула на развилку, где дорога входила в лес и проходила между двумя высокими стенами из листьев и ветвей, которые почти соприкасались над головой. Внезапно она заметила тонкий продольный отблеск серебра на дороге перед собой, похожий на яркий меч, наполовину воткнутый в грязь. Подойдя ближе, она издала негромкий возглас удовлетворения — это была колея от фургона, полная воды, и, взглянув на небо, она увидела светлый просвет в небе и поняла, что вышла луна.

“Глория!”

Она резко вздрогнула. Энтони был менее чем в двухстах футах позади нее.

“Глория, подожди меня!”

Она плотно сжала губы, чтобы не закричать, и ускорила шаг. Не успела она пройти еще сотню ярдов, как лес исчез, откатившись назад, как темный чулок с обочины дороги. В трех минутах ходьбы перед собой, подвешенная в теперь уже высоком и безграничном воздухе, она увидела тонкое переплетение приглушенных отблесков, сосредоточенных правильной волнистостью в какой-то одной невидимой точке. Внезапно она поняла, куда пойдет. Это был огромный каскад проводов, который поднимался высоко над рекой, подобно лапам гигантского паука, чьим глазом был маленький зеленый огонек в распределительной будке, и тянулся вместе с железнодорожным мостом в направлении станции. На станцию! Там будет поезд, который увезет ее отсюда.

“Глория, это я! Это Энтони! Глория, я не буду пытаться тебя останавливать! Ради

Ради бога, где ты?

Она ничего не ответила, но бросилась бежать, держась высокой обочины и перепрыгивая через блестящие лужи — безразмерные лужицы тонкого, невещественного золота. Резко повернув налево, она пошла по узкой дороге для фургонов, чтобы не наткнуться на темное тело на земле. Она подняла глаза, когда с одинокого дерева жалобно ухнула сова. Прямо перед собой она увидела эстакаду, ведущую к железнодорожному мосту, и ступени, ведущие на него. Станция находилась за рекой.

Еще один звук испугал ее: меланхоличная сирена приближающегося поезда и почти одновременно повторный зов, теперь слабый и далекий.

“ Глория! Глория!

Энтони, должно быть, шел по главной дороге. Она рассмеялась с какой-то злобной хитростью над тем, что ускользнула от него; у нее было время подождать, пока пройдет поезд.

Сирена взвыла снова, уже совсем близко, а затем, без предвосхищающего рева и гама, темное и извилистое тело, изогнувшееся в тени далеко внизу на рельсах с высоким наклоном, и без единого звука, кроме порывов пронизывающего ветра и тиканья часов по рельсам, двинулось к мосту — это был электропоезд. Над двигателем два ярких пятна голубого света непрерывно образовывали между ними сияющую потрескивающую полосу, которая, подобно трепещущему пламени в лампе рядом с трупом, освещала на мгновение следующие друг за другом ряды деревьев и заставляла Глорию инстинктивно отступать на дальнюю сторону дороги. Свет был прохладным, температура теплой крови.... Щелканье внезапно слилось само с собой в порыве ровного звука, а затем, удлиняясь в мрачной упругости, тварь с глухим ревом пронеслась мимо нее и с грохотом врезалась в мост, разгоняя зловещий столб огня, который она бросила в торжественную реку рядом. Затем он быстро уменьшился, поглощая свой звук, пока не оставил после себя лишь гулкое эхо, которое замерло на дальнем берегу.

Над мокрой местностью снова воцарилась тишина; слабое капанье возобновилось, и внезапно на Глорию обрушился сильный ливень капель, выведя ее из похожего на транс оцепенения, вызванного прохождением поезда. Она быстро сбежала по спускающемуся к берегу ярусу и начала взбираться по железной лестнице на мост, вспомнив, что это было то, что она всегда хотела сделать, и что она испытает дополнительное волнение, пройдя по настилу шириной в ярд, который тянулся рядом с рельсами над рекой.

Вот! Так было лучше. Теперь она была на вершине и могла видеть земли вокруг себя как сменяющие друг друга участки открытой местности, холодные под луной, грубо изрытые узкими рядами и тяжелыми купами деревьев. Справа от нее, в полумиле вниз по течению реки, которая тянулась за светом, как блестящая скользкая дорожка улитки, подмигивали разбросанные огоньки Мариетты. Менее чем в двухстах ярдах отсюда, в конце моста, примостилась станция, отмеченная тусклым фонарем. Теперь гнет был снят — верхушки деревьев под ней качались в свете молодых звезд, навевая призрачную дремоту. Она раскинула руки в свободном жесте. Это было то, чего она хотела, - постоять в одиночестве там, где было высоко и прохладно.

“Глория!”

Как испуганный ребенок, она носилась по доске, подпрыгивая, подпрыгивая, с восторженным ощущением собственной физической легкости. Пусть он приедет сейчас — она больше не боялась этого, только сначала она должна добраться до станции, потому что это было частью игры. Она была счастлива. Сорванная с головы шляпа была крепко зажата в руке, а короткие завитые волосы подпрыгивали вверх-вниз около ушей. Она думала, что никогда больше не почувствует себя такой молодой, но это была ее ночь, ее мир. Торжествующе рассмеявшись, она сошла с доски и, добравшись до деревянного помоста, радостно бросилась на землю рядом с железным столбом крыши.

“ Я здесь! ” крикнула она, веселая, как заря, в своем приподнятом настроении. - Я здесь,

Энтони, дорогой, старый, встревоженный Энтони.

“Глория!” Он добрался до платформы и подбежал к ней. “С тобой все в порядке?”

Подойдя, он опустился на колени и обнял ее.

-Да.

“ В чем дело? Почему ты ушла? - с тревогой спросил он.

“Я должна была... Что—то было”, — она сделала паузу, и вспышка беспокойства пронеслась в ее сознании, — “что—то сидело на мне... здесь”. Она приложила руку к груди. “Я должна была выйти и убежать от этого”.

- Что ты подразумеваешь под “чем-то”?

— Я не знаю... Этот человек Халл...

- Он тебе не мешал?

“Он пришел ко мне пьяный. Думаю, к тому времени я уже немного сошел с ума”.

— Глория, дорогая...

Она устало положила голову ему на плечо.

- Давай вернемся, - предложил он.

Она вздрогнула.

“ Ух! Нет, я не могу. Оно придет и снова сядет на меня. Ее голос поднялся до крика, который жалобно повис в темноте. — Эта штука...

“ Ну—ну, ” успокаивал он ее, притягивая ближе к себе. - Мы не будем делать ничего такого, чего ты не хочешь. Что ты хочешь сделать? Просто сидеть здесь?”

— Я хочу... я хочу уйти.

-Где? -спросиля.

—О,кудаугодно.

“Ей-богу, Глория, - воскликнул он, - ты все еще напряжена!”

“ Нет, не собираюсь. Меня не было весь вечер. Я поднялась наверх примерно, о, я не знаю, примерно через полчаса после ужина... Ой!”

Он нечаянно коснулся ее правого плеча.

“Мне больно. Я как-то повредил его. Не знаю — кто-то поднял меня и уронил”.

- Глория, вернись домой. Уже поздно и сыро.

“Я не могу”, - причитала она. “О, Энтони, не проси меня об этом! Я сделаю это завтра.

Ты иди домой, а я подожду здесь поезда. Я поеду в отель...

- Я пойду с тобой.

“ Нет, я не хочу, чтобы ты был со мной. Я хочу побыть один. Я хочу спать — о, я хочу спать. А потом, завтра, когда из дома выветрится весь запах виски и сигарет, и все наладится, и Халл уедет, тогда я вернусь домой. Если я уйду сейчас, эта штука— о!— Она прикрыла глаза рукой; Энтони понял тщетность попыток переубедить ее.

“Я был совершенно трезв, когда ты уходил”, - сказал он. “Дик спал на диване, а мы с Мори о чем-то спорили. Этот парень, Халл, куда-то ушел. Потом я начал понимать, что не видел тебя несколько часов, поэтому поднялся наверх...

Он замолчал, когда из темноты внезапно раздалось приветственное “Привет!”. Глория вскочила на ноги, и он сделал то же самое.

“ Это голос Мори! ” взволнованно воскликнула она. “Если это Халл с ним, держи их подальше, держи их подальше!”

“ Кто там? - Позвал Энтони.

- Только Дик и Мори, - ободряюще ответили два голоса.

-Где Халл? - спросиля.

- Он в постели. Потерял сознание.

Их фигуры смутно вырисовывались на платформе.

- Какого дьявола вы с Глорией здесь делаете? - спросил Ричард кэрэмел с сонным недоумением.

- Что вы двое здесь делаете? - спросил я.

Мори рассмеялся.

“ Будь я проклят, если знаю. Мы следили за вами, и у нас было чертовски много времени на это. Я услышал, как ты на крыльце звал Глорию, поэтому разбудил Карамельку и с некоторым трудом вбил ему в голову, что, если будет поисковая группа, нам лучше быть в ней. Он замедлял меня, время от времени присаживаясь на дорогу и спрашивая, что все это значит. Мы выследили вас по приятному запаху Canadian Club ”.

Под низким железнодорожным навесом раздался нервный смех.

- Как вы нас выследили на самом деле?

“Ну, мы шли по дороге, а потом внезапно потеряли тебя. Кажется, ты свернул на трамвайную остановку. Через некоторое время кто-то окликнул нас и спросил, не ищем ли мы молодую девушку. Ну, мы подошли и обнаружили, что это был маленький дрожащий старичок, сидящий на поваленном дереве, как кто-то из сказки. ‘Она свернула сюда, ’ сказал он, ‘ и набросилась на меня, направляясь куда-то в ужасной давке, а потом прибежал парень в коротких штанах для гольфа и погнался за ней. Он бросил мне это’. У старика была долларовая банкнота, которой он размахивал...”

- О, бедный старик! - растроганно воскликнула Глория.

- Я плеснул ему еще, и мы пошли дальше, хотя он попросил нас остаться и рассказать ему, в чем дело.

- Бедный старик, - уныло повторила Глория.

Дик сонно сел на ящик.

- И что теперь? - спросил он тоном стоической покорности судьбе.

“Глория расстроена”, - объяснил Энтони. “Мы с ней следующим поездом уезжаем в город”.

Мори в темноте вытащил из кармана таблицу расписания.

- Чиркни спичкой.

Крошечная вспышка вырвалась из непрозрачного фона, осветив четыре лица, гротескные и незнакомые здесь, среди ночи.

“ Давай посмотрим. Два, две тридцать - нет, это вечер. Черт возьми, ты не успеешь на поезд до половины шестого.

Энтони колебался.

“ Ну, ” неуверенно пробормотал он, “ мы решили остаться здесь и подождать этого. С таким же успехом вы двое могли бы вернуться и поспать.

“ Ты тоже иди, Энтони, ” настаивала Глория. “ Я хочу, чтобы ты немного поспал, дорогой. Ты весь день был бледен, как привидение.

- Ах ты, маленькая идиотка! - воскликнул я.

Дик зевнул.

“ Очень хорошо. Ты остаешься, и мы остаемся.

Он вышел из-под навеса и оглядел небеса.

“ В конце концов, довольно приятная ночь. На небе высыпали звезды и все такое.

Из них исключительно вкусное ассорти”.

“ Давай посмотрим. Глория двинулась за ним, и двое других последовали за ней.

“ Давай посидим здесь, - предложила она. - Мне так нравится гораздо больше.

Энтони и Дик превратили длинный ящик в спинку сиденья и нашли достаточно сухую доску, чтобы Глория могла сесть. Энтони опустился рядом с ней, и Дик с некоторым усилием взобрался на бочку с яблоками рядом с ними.

“Тана пошла спать в гамак на веранде”, - заметил он. “Мы отнесли его в дом и оставили сушиться рядом с кухонной плитой. Он промок до нитки.

- Этот ужасный маленький человечек! - вздохнула Глория.

“Здравствуйте, как поживаете! Голос, звучный и похоронный, донесся откуда-то сверху, и они испуганно подняли головы, обнаружив, что Мори каким-то образом забрался на крышу сарая, где сидел, свесив ноги с края, и выглядел как призрачная фантастическая горгулья на фоне теперь уже яркого неба.

“Должно быть, именно для таких случаев, как этот, - тихо начал он, и его слова словно плыли с огромной высоты и мягко оседали на слушателей, - праведники страны украшают железные дороги рекламными щитами, на которых красным и желтым цветом написано, что ”Иисус Христос есть Бог“, размещая их, как подобает, рядом с объявлениями о том, что ”Виски Гюнтера хорошее"".

Раздался тихий смех, и трое внизу подняли головы кверху.

- Пожалуй, я расскажу вам историю своего образования, - продолжал Мори, - под этими сардоническими созвездиями.

“ Сделай! Пожалуйста!

- Правда, стоит ли?

Они выжидающе ждали, пока он задумчиво зевал в сторону белой улыбающейся луны.

“Ну, ” начал он, “ ребенком я молился. Я накопил молитвы против будущего зла. За один год я накопил тысячу девятьсот ”Now I lay me's".

- Брось сигарету, - пробормотал кто-то.

Небольшой сверток достиг платформы одновременно с громовой командой:

“Молчать! Я собираюсь поделиться многими запоминающимися замечаниями, посвященными темноте таких земель и блеску таких небес ”.

Внизу от сигареты к сигарете передавали зажженную спичку. Голос возобновился:

“Я был искусен обманывать божество. Я молился сразу после всех преступлений, пока, в конце концов, молитва и преступление не стали для меня неразличимы. Я верил в это, потому что человек воскликнул "Боже мой!", когда на него упал сейф, это доказывало, что вера глубоко укоренилась в человеческой груди. Потом я пошел в школу. В течение четырнадцати лет полсотни серьезных мужчин указывали на древние кремневые замки и кричали мне: ‘Вот настоящая вещь. Эти новые винтовки - всего лишь поверхностная имитация’. Они проклинали книги, которые я читал, и то, о чем я думал, называя их безнравственными; позже мода изменилась, и они проклинали вещи, называя их "умными".

И вот я, хитрый для своих лет, перешел от профессоров к поэтам, слушая лирический тенор Суинберна и тенор робусто Шелли, Шекспира с его первым басом и прекрасным диапазоном, Теннисона с его вторым басом и редким фальцетом, Милтона и Марлоу, басос профундо. Я прислушивался к болтовне Браунинга, декламации Байрона и бубнению Вордсворта. Это, по крайней мере, не причинило мне вреда. Я немного узнал о красоте — достаточно, чтобы понять, что она не имеет ничего общего с правдой, — и я обнаружил, более того, что не было никакой великой литературной традиции; была только традиция полной событий смерти каждой литературной традиции ....

Потом я повзрослел, и красота сочных иллюзий покинула меня. Волокна моего разума огрубели, а зрение стало невыносимо острым. Жизнь бушевала вокруг моего острова, как море, и вскоре я уже плыл.

Переход был незаметным — тварь поджидала меня в течение некоторого времени. У нее есть своя коварная, кажущаяся безобидной ловушка для каждого. Со мной? Нет, я не пытался соблазнить жену дворника и не бегал по улицам раздетым, заявляя о своей мужественности. Бизнесом занимается не страсть, а платье, которое носит страсть. Мне стало скучно — вот и все. Скука, это другое название и частая маскировка жизненной силы, стала бессознательным мотивом всех моих поступков. Красота была позади меня, ты понимаешь?— Я вырос. Он помолчал. “Окончание школы и колледжа. Начало второй части”.

Три тихо действующие точки света показывали местонахождение его слушателей. Глория теперь наполовину сидела, наполовину лежала на коленях Энтони. Его рука обнимала ее так крепко, что она слышала биение его сердца. Ричард Кэрэмел, примостившийся на бочонке с яблоками, время от времени шевелился и издавал слабое ворчание.

“Тогда я вырос в этой стране джаза и сразу же впал в состояние почти слышимого замешательства. Жизнь стояла надо мной, как безнравственная школьная учительница, редактируя мои упорядоченные мысли. Но, ошибочно веря в разум, я упорно шел вперед. Я читал Смита, который смеялся над благотворительностью и настаивал на том, что насмешка — высшая форма самовыражения, но сам Смит заменил благотворительность как заслоняющую свет. Я читал Джонса, который аккуратно избавился от индивидуализма — и вот! Джонс все еще стоял у меня на пути. Я не думал, что я был полем битвы за мысли многих людей; скорее, я был одной из тех желанных, но бессильных стран, по которым великие державы мечутся взад и вперед.

“Я достиг зрелости под впечатлением, что накапливаю опыт, необходимый для того, чтобы сделать свою жизнь счастливой. Действительно, я совершил не такой уж необычный подвиг — решил каждый вопрос в своем уме задолго до того, как он представился мне в жизни, и все равно был избит и сбит с толку.

Но после нескольких попыток этого последнего блюда мне показалось, что с меня хватит. Вот! Я сказал, опыт того не стоит. Это не то, что приятно для пассивного вас — это стена, на которую натыкается активный вы. Поэтому я окутался тем, что считал своим неуязвимым скептицизмом, и решил, что мое образование завершено. Но было слишком поздно. Защищая себя, как я мог, не устанавливая новых связей с трагическим и предопределенным человечеством, я был потерян вместе со всеми остальными. Я променял борьбу с любовью на борьбу с одиночеством, борьбу с жизнью на борьбу со смертью”.

Он замолчал, чтобы подчеркнуть свое последнее замечание, через мгновение зевнул и продолжил.

“Я полагаю, что началом второго этапа моего образования было ужасное недовольство тем, что меня вопреки моему желанию использовали для какой-то непостижимой цели, о конечной цели которой я не подозревал — если, конечно, конечная цель вообще существовала. Это был трудный выбор. Казалось, школьная учительница говорила: ‘Мы собираемся играть в футбол и ни во что, кроме футбола. Если ты не хочешь играть в футбол, ты можешь вообще не играть...

“Что мне было делать — время игры было таким коротким!

“Видите ли, я чувствовал, что нам было отказано даже в том утешении, которое могло бы быть в том, чтобы быть вымыслом корпоративного человека, поднимающегося с колен. Неужели вы думаете, что я ухватился за этот пессимизм, воспринял его как нечто сладко-самодовольное, возвышенное, на самом деле не более удручающее, чем, скажем, серый осенний день у камина?— Не думаю, что я это сделал. Я был слишком горячим для этого и слишком живым.

“ Ибо мне казалось, что у человека нет конечной цели. Человек начинал гротескную и сбитую с толку битву с природой — природой, которая по божественной и великолепной случайности привела нас туда, где мы могли броситься ей в лицо. Она изобрела способы избавить расу от низших и таким образом придать оставшимся силы для осуществления своих высших — или, скажем так, более забавных, — хотя все еще неосознанных и случайных намерений. И, движимые высшими дарами просвещения, мы стремились обойти ее. В этой республике я видел, как черные начали смешиваться с белыми — в Европе происходила экономическая катастрофа, призванная спасти три или четыре больные и плохо управляемые расы от единого господства, которое могло бы организовать их для материального процветания.

“Мы создаем Христа, который может воскресить прокаженного, и в настоящее время порода прокаженных - соль земли. Если кто-то может найти в этом какой-то урок, пусть выступит”.

- В любом случае, из жизни можно извлечь только один урок, - перебил его

Глория, не в противоречии, а в каком-то меланхолическом согласии.

- Что это? - резко спросил Мори.

“Что из жизни нельзя извлечь ни одного урока”.

После короткого молчания Мори сказал:

“Юная Глория, прекрасная и безжалостная леди, впервые посмотрела на мир с той фундаментальной утонченностью, которую я изо всех сил пыталась достичь, которой Энтони никогда не достигнет, которую Дик никогда полностью не поймет”.

Из бочонка с яблоками донесся стон отвращения. Энтони, привыкший к темноте, отчетливо видел вспышку желтого глаза Ричарда Кэрэмела и выражение негодования на его лице, когда он воскликнул:

“Ты сумасшедший! По твоему собственному утверждению, я должен был приобрести некоторый опыт, попытавшись”.

“ Пытаюсь что? ” яростно воскликнул Мори. “ Пытаюсь пронзить тьму политического идеализма каким-то диким, отчаянным стремлением к истине? Сидеть день за днем, откинувшись на спинку жесткого стула и бесконечно отстраненный от жизни, уставившись на верхушку шпиля среди деревьев, пытаясь определенно и навсегда отделить познаваемое от непознаваемого? Пытаетесь взять частичку реальности и придать ей очарование из своей собственной души, чтобы вернуть то невыразимое качество, которым она обладала при жизни и утраченное при переносе на бумагу или холст? Долгие годы борясь в лаборатории за хоть каплю относительной истины в массе колес или пробирок...”

- А ты слышал?

Мори сделал паузу, и в его ответе, когда он прозвучал, чувствовалась доля усталости, горькая нотка, которая на мгновение задержалась в умах этих троих, прежде чем всплыла, как мыльный пузырь, улетающий на луну.

“ Только не я, ” тихо сказал он. “Я родилась уставшей — но с качествами материнской смекалки, даром таких женщин, как Глория, — к этому, несмотря на все мои разговоры и слушания, мое тщетное ожидание вечной общности, которая, кажется, лежит прямо за пределами каждого аргумента и каждого предположения, я не добавила ни йоты”.

Вдалеке раздался низкий звук, который был слышен в течение нескольких мгновений, обозначившийся жалобным мычанием, похожим на мычание гигантской коровы, и жемчужным пятном фары, видимым на расстоянии полумили. На этот раз это был поезд с паровым приводом, грохочущий и стонущий, и когда он с чудовищным скрежетом пронесся мимо, над платформой поднялся сноп искр и золы.

“ Ни на йоту! Снова голос Мори донесся до них, словно с огромной высоты. “Какая слабая штука разум, с его короткими шагами, его колебаниями, его хождением взад-вперед, его катастрофическими отступлениями! Разум - это всего лишь инструмент обстоятельств. Есть люди, которые говорят, что вселенную, должно быть, создал разум — ведь разум никогда не создавал паровой двигатель! Обстоятельства создали паровой двигатель. Разум - это не более чем краткое правило, с помощью которого мы оцениваем бесконечные достижения Обстоятельств.

“Я мог бы процитировать вам философию часа — но, насколько нам известно, через пятьдесят лет может произойти полный разворот этого отречения, которое сегодня поглощает интеллектуалов, триумф Христа над Анатолем Франсом ...” Он поколебался, а затем добавил: “Но все, что я знаю - огромная важность самого себя для меня и необходимость признать эту важность для себя — мудрая и прекрасная Глория родилась, зная эти вещи, и болезненную тщетность попыток узнать что—либо еще.

“Ну, я начал рассказывать вам о своем образовании, не так ли? Но я, видите ли, ничего не узнал, очень мало даже о себе. И если бы я это сделал, я бы умер с закрытыми губами и предохранителем на моей авторучке — как поступали мудрейшие люди с тех пор, как ... о, с тех пор, как провалилось одно дело — странное дело, между прочим. Это касалось некоторых скептиков, которые считали себя дальновидными, точно так же, как вы и я. Позвольте мне рассказать вам о них в качестве вечерней молитвы, прежде чем вы все отправитесь спать.

“Когда-то давным-давно все умные и гениальные люди в мире придерживались одной веры, то есть ни во что не верили. Но их утомляла мысль о том, что в течение нескольких лет после их смерти им будут приписаны многие культы, системы и предсказания, о которых они никогда не размышляли и не намеревались. И сказали они друг другу:

“Давайте объединимся и напишем великую книгу, которая будет вечно высмеивать легковерие человека. Давайте убедим наших поэтов-эротиков писать о наслаждениях плоти и убедим некоторых наших опытных журналистов поделиться историями о знаменитых любовных похождениях. Мы включим все самые нелепые бабушкины сказки, которые сейчас актуальны. Мы выберем самого острого сатирика из ныне живущих, чтобы он составил божество из всех божеств, которым поклоняется человечество, божество, которое будет более величественным, чем любое из них, и в то же время настолько слабохарактерным, что станет символом смеха во всем мире, — и мы припишем ему всевозможные шутки, тщеславие и ярость, которым он, как предполагается, будет потворствовать для собственного развлечения, чтобы люди прочитали нашу книгу и обдумали ее, и в мире больше не будет глупости.

“Наконец, давайте позаботимся о том, чтобы книга обладала всеми достоинствами стиля, чтобы она могла вечно оставаться свидетельством нашего глубокого скептицизма и нашей всеобщей иронии".

- Мужчины так и сделали, и они умерли.

Но книга жила всегда, так прекрасно она была написана и так поразительно развито воображение, которым наделили ее эти умные и гениальные люди. Они забыли дать ей название, но после их смерти она стала известна как Библия”.

Когда он закончил, комментариев не последовало. Какая-то влажная истома, витавшая в ночном воздухе, казалось, околдовала их всех.

“Как я уже сказал, я начал с истории своего образования. Но мои коктейли кончились, и ночь почти закончилась, и скоро повсюду будет слышен ужасный говор, на деревьях и в домах, и в двух маленьких магазинчиках вон там, за станцией, и несколько часов по земле будет большая беготня взад—вперед ... Что ж, - закончил он со смехом, - слава Богу, мы все четверо можем отойти к нашему вечному покою, зная, что сделали мир немного лучше за то, что пожили в нем ”.

Поднялся ветерок, унося с собой слабые проблески жизни, которые расплющились на фоне неба.

“ Ваши замечания становятся бессвязными и неубедительными, ” сонно произнес Энтони. “Вы ожидали одного из тех чудес озарения, благодаря которым вы говорите свои самые блестящие и содержательные вещи именно в той обстановке, которая должна была бы спровоцировать идеальный симпозиум. Тем временем Глория продемонстрировала свою дальновидную отстраненность, заснув - я могу сказать это по тому факту, что ей удалось сконцентрировать весь свой вес на моем изломанном теле ”.

- Я тебе наскучил? - спросил Мори, с некоторым беспокойством глядя вниз.

“Нет, ты разочаровал нас. Ты выпустил много стрел, но подстрелил ли ты хоть одну птицу?”

“ Оставляю птиц Дику, ” поспешно сказал Мори. - Я говорю сумбурно, разрозненными фрагментами.

“ От меня тебе ничего не добиться, ” пробормотал Дик. “ Мои мысли заняты множеством материальных вещей. Я слишком сильно хочу принять теплую ванну, чтобы беспокоиться о важности моей работы или о том, какая часть из нас - жалкие фигуры ”.

Рассвет давал о себе знать сгущающейся белизной на востоке над рекой и прерывистым писком в ближайших деревьях.

“ Без четверти пять, ” вздохнул Дик. “ Ждать еще почти час. Смотрите! Двое пропали. Он указывал на Энтони, веки которого опустились на глаза. — Сон семьи Пэтч...

Но еще через пять минут, несмотря на усиливающиеся писки и чириканье, его собственная голова наклонилась вперед, кивнула дважды, трижды....

Бодрствовал только Мори Ноубл, сидевший на крыше станции с широко открытыми глазами и уставшим взглядом, устремленным на далекие утренние заросли. Он удивлялся нереальности идей, угасающему сиянию существования и тем маленьким помехам, которые жадно вползали в его жизнь, как крысы в разрушенный дом. Сейчас ему никого не было жаль — в понедельник утром у него будут свои дела, а позже будет девушка из другого класса, всей жизнью которой он был; это были вещи, самые близкие его сердцу. В непривычно ярком свете дня казалось самонадеянным, что с помощью этого слабого, сломанного инструмента своего разума он когда-либо пытался думать.

Там было солнце, испускавшее огромные раскаленные массы тепла; там была жизнь, активная и рычащая, сновавшая вокруг них, как рой мух, — темные клубы дыма из двигателя, резкое “все на борт!” и звон колокола. В замешательстве Мори увидел, как в молочном вагоне на него с любопытством уставились глаза, услышал, как Глория и Энтони поспорили, стоит ли ему ехать с ней в город, затем снова раздался шум, и она ушла, а трое мужчин, бледных, как привидения, остались одни на платформе, в то время как грязный грузчик угля ехал по дороге на крыше грузовика, хрипло распевая гимны летнему утру.


OceanofPDF.com

Глава III: Сломанная лютня

Сейчас половина восьмого августовского вечера. Окна в гостиной серого дома широко открыты, терпеливо заменяя испорченную внутреннюю атмосферу спиртного и дыма свежей дремотой поздних жарких сумерек. В воздухе витают ароматы умирающих цветов, такие тонкие, такие хрупкие, что уже намекают на уходящее лето. Но об августе по-прежнему безжалостно возвещают тысячи сверчков на боковом крыльце и тот, кто ворвался в дом и уверенно спрятался за книжным шкафом, время от времени выкрикивая о своем уме и несгибаемой воле.


В самой комнате беспорядок. На столе блюдо с фруктами, которые настоящие, но кажутся искусственными. Вокруг него сгруппирован зловещий ассортимент графинов, стаканов и нагроможденных пепельниц, последние все еще поднимают в затхлый воздух волнистые дымовые лестницы, и для создания эффекта в целом нужен всего лишь череп, напоминающий тот почтенный хромоножка, некогда неотъемлемый атрибут каждой “берлоги”, который представляет придатки к увеселительной жизни с восхитительным и внушающим благоговейный трепет чувством.


Через некоторое время бодрое соло supercricket скорее прерывается, чем присоединяется к нему новый звук — меланхоличный вой флейты, на которой беспорядочно перебирают пальцами. Очевидно, что музыкант скорее репетирует, чем исполняет, потому что время от времени корявая мелодия обрывается и, после некоторого периода невнятного бормотания, возобновляется.


Непосредственно перед седьмым фальстартом третий звук вносит свой вклад в приглушенный диссонанс. На улице подъезжает такси. Минута молчания, затем снова такси, его шумное удаляющееся движение почти заглушает скрип шагов по шлаковой дорожке. Дверной звонок тревожно раздается по дому.


Из кухни выходит маленький усталый японец, торопливо застегивая халат слуги из белой утки. Он открывает входную дверь и впускает красивого молодого человека лет тридцати, одетого в благонамеренную одежду, свойственную тем, кто служит человечеству. Всему его облику присущи благие намерения: его взгляд по сторонам полон любопытства и решительного оптимизма; когда он смотрит на Тану, в его глазах отражается вся тяжесть возвышения безбожного азиата. Его зовут ФРЕДЕРИК Э. ПАРАМОР. Он учился в Гарварде вместе с Энтони, где из-за инициалов их фамилий их постоянно ставили рядом друг с другом на занятиях. Завязалось мимолетное знакомство — но с тех пор они ни разу не встречались.

Тем не менее, ПАРАМОР входит в комнату с таким видом, словно прибыл на вечер.

Тана отвечает на вопрос.


ТАНА: (заискивающе улыбаясь) Пошла в гостиницу пообедать. Вернусь через полчаса. Ушел после шести.


ПАРАМОР: (Указывая на стаканы на столе) У них гости?


ТАНА: Да. Компания. Миста Карамель, Миста и мисс Барнс, мисс

Кейн, всем оставаться здесь.


ПАРАМОР: Понятно. (Любезно) Я вижу, у них была пьянка.


ТАНА: Я не против.


ПАРАМОР: У них был роман.


ТАНА: Да, у них есть выпивка. О, многие, очень, очень многие пьют.


ПАРАМОР: (Деликатно уходя от темы) “Разве я не слышал звуки музыки, когда подходил к дому”?


ТАНА: (судорожно хихикая) Да, я играю.


PARAMORE: один из японских инструментов.

(Совершенно очевидно, что он подписчик “Журнала National Geographic”.)


ТАНА: Я играю в flu-u-ute, японскую flu-u-ute.


ПАРАМОР: Какую песню вы играли? Одну из ваших японских мелодий?


ТАНА: (Его бровь нелепо сморщивается) Я играю песню о поезде. Как ты звонишь? — песня о железной дороге. Так что звони в мой отдел. Нравится поезд. Это звучит так-о-о; это означает свисток; поезд трогается. Затем звучит так-о-о; это означает, что поезд трогается. Вот так. Хорошая песня в моем репертуаре. Детская песенка.


ПАРАМОР: Это звучало очень мило. (На данный момент очевидно, что только гигантское усилие над собой удерживает Тану от того, чтобы броситься наверх за своими открытками, включая шесть "Сделано в Америке".)


ТАНА: Я приготовлю хайбол для джентльмена?


ПАРАМОР: “Нет, спасибо. Я им не пользуюсь”. (Он улыбается.)

(ТАНА уходит на кухню, оставляя входную дверь слегка приоткрытой. Из расщелины внезапно снова доносится мелодия японской песни о поезде — на этот раз, конечно, не репетиция, а представление, страстное, одухотворенное представление.


Звонит телефон. ТАНА, поглощенная его звуками, не обращает внимания, поэтому ПАРАМОР берет трубку.)


ПАРАМОР: Здравствуйте.... Да.... Нет, его сейчас здесь нет, но он вернется с минуты на минуту .... Баттеруорт? Привет, я не совсем расслышал имя .... Привет, привет, привет. Привет! … Ха!

(Телефон упрямо отказывается воспроизводить звук. Paramore кладет трубку на место.

В этот момент возвращается мотив такси, сопровождаемый появлением второго молодого человека; он несет чемодан и открывает входную дверь, не позвонив в звонок.)


МОРИ: (В холле) “О, Энтони! Йохо”! (Входит в большую комнату и видит ПАРАМОРА) Каким образом?


ПАРАМОР: (Пристально глядя на него) Это... это


Мори Ноубл?


МОРИ: “Вот и все”. (Подходит, улыбается и протягивает руку)

Как поживаешь, старина? Не видел тебя много лет.

(У него смутно ассоциируется это лицо с Гарвардом, но даже в этом он не уверен. Название, если оно ему когда-либо и было известно, он давно забыл. Однако, обладая прекрасной чувствительностью и столь же похвальной благотворительностью, ПАРАМОР признает этот факт и тактично разряжает ситуацию.)


ПАРАМОР: Ты забыл Фреда Парамора? Мы оба учились в старом Unc

Урок истории у Роберта.


МОРИ: Нет, не видел, дядя— я имею в виду Фреда. Фред был... я имею в виду, Дядя был замечательным стариком, не так ли?


ПАРАМОР: (Несколько раз с юмором кивает головой) Отличный старый персонаж. Отличный старый персонаж.


МОРИ: (После короткой паузы) Да, был. Где Энтони?


ПАРАМОР: Слуга-японец сказал мне, что он в какой-то гостинице. Обедает, я полагаю.


МОРИ: (Смотрит на часы) Давно ушел?


ПАРАМОР: Думаю, да. Японцы сказали мне, что скоро вернутся.


МОРИ: Предположим, мы выпьем.


ПАРАМОР: Нет, спасибо. Я им не пользуюсь. (Он улыбается.)


МОРИ: Не возражаешь, если я выпью? (Зевая и наливая себе из бутылки) Чем ты занимался с тех пор, как закончил колледж?


ПАРАМОР: О, много чего. Я вел очень активную жизнь. Шатался то тут, то там. (Его тон подразумевает что-либо от преследования львов до организованной преступности.)


МОРИ: О, бывал в Европе?


ПАРАМОР: Нет, к сожалению, не видел.


МОРИ: Я думаю, скоро мы все пойдем туда.


ПАРАМОР: Вы действительно так думаете?


МОРИ: Конечно! Страна больше двух лет питалась сенсациями. Все начинают беспокоиться. Хочу немного повеселиться.


ПАРАМОР: Значит, вы не верите, что на карту поставлены какие-либо идеалы?


МОРИ: Ничего особенного. Людям так часто хочется острых ощущений.


ПАРАМОР: (Напряженно) Очень интересно слышать это от вас. Я разговаривал с человеком, который был там...

(Во время последующего завещания, предоставленного читателю дополнять его такими фразами, как “Видел своими глазами”, “Великолепный дух Франции” и “Спасение цивилизации”, МОРИ сидит с опущенными веками, бесстрастно скучая.)


МОРИ: (При первой же возможности) Кстати, вы случайно не знаете, что в этом самом доме находится немецкий агент?


ПАРАМОР: (осторожно улыбаясь) Ты серьезно?


МОРИ: Совершенно верно. Считаю своим долгом предупредить вас.


ПАРАМОР: (Убежденно) Гувернантка?


МОРИ: (Шепотом, указывая большим пальцем на кухню) Тана! Это не настоящее его имя. Я так понимаю, он постоянно получает почту, адресованную лейтенанту Эмилю Танненбауму.


ПАРАМОР: (Смеется с искренней терпимостью) Ты пошутил надо мной.


МОРИ: Возможно, я обвиняю его ложно. Но ты не сказал мне, чем занимался.


ПАРАМОР: Во—первых, писать.


МОРИ: Вымысел?


ПАРАМОР: Нет. Научно-популярная литература.


МОРИ: Что это? Литература наполовину вымысел, наполовину факт?


ПАРАМОР: О, я ограничиваюсь фактами. Я много занимаюсь социальной работой.


МОРИ: О!

(В его глазах немедленно вспыхивает подозрение. Как будто ПАРАМОР объявил себя карманником-любителем.)


ПАРАМОР: В настоящее время я выполняю служебную работу в Стэмфорде. Только на прошлой неделе кто-то сказал мне, что Энтони Пэтч живет совсем рядом.

(Их прерывает шум снаружи, который безошибочно можно спутать с разговором и смехом двух полов. Затем в комнату входят ЭНТОНИ, ГЛОРИЯ, РИЧАРД КЭРАМЕЛ, МЮРИЭЛ КЕЙН, РЭЙЧЕЛ БАРНС и РОДМАН БАРНС, ее муж. Они суетятся вокруг МОРИ, нелогично отвечая “Отлично!” на его общее “Привет”. ... ЭНТОНИ тем временем подходит к другому гостю.)


ЭНТОНИ: Ну, будь я проклят. Как дела? Безумно рад тебя видеть.


ПАРАМОР: Рад тебя видеть, Энтони. Я работаю в "Стэмфорде", поэтому решил заехать. (Лукаво) Большую часть времени нам приходится работать, чтобы победить дьявола, поэтому мы имеем право на несколько часов отпуска.

(В агонии сосредоточения ЭНТОНИ пытается вспомнить это имя. После долгих родов его память выдает фрагмент “Фред”, вокруг которого он поспешно выстраивает фразу: “Рад, что ты это сделал, Фред!” Тем временем в компании воцаряется легкая тишина, предшествующая знакомству. МОРИ, который мог бы помочь, предпочитает наблюдать со злорадным удовольствием.)


ЭНТОНИ: (В отчаянии) Дамы и господа, это... это Фред.


МЮРИЭЛ: (С услужливым легкомыслием) Привет, Фред!

(РИЧАРД КЭРАМЕЛ и ПАРАМОР интимно приветствуют друг друга по именам, последний вспоминает, что ДИК был одним из мужчин в его классе, которые никогда раньше не утруждали себя разговором с ним. ДИК глупо воображает, что ПАРАМОР - это кто-то, кого он ранее встречал в доме ЭНТОНИ.

Три молодые женщины поднимаются наверх.)


МОРИ: (Вполголоса ДИКУ) Не видел Мюриэл со свадьбы Энтони.


ДИК: Сейчас она в расцвете сил. Ее последняя песня - “Я так скажу!”

(ЭНТОНИ некоторое время борется с ПАРАМОРОМ и, наконец, пытается перевести разговор в общее русло, предлагая каждому выпить.)


МОРИ: Я неплохо поработал с этой бутылкой. Я перешел от "Proof” к "Distillery”. (Он указывает на слова на этикетке.)


ЭНТОНИ: (Обращаясь к ПАРАМОРУ) Никогда не знаешь, когда эти двое появятся. Попрощался с ними как-то днем, в пять, и будь я проклят, если они не появились около двух часов ночи. К дверям подъехала большая арендованная туристическая машина из Нью-Йорка, и они вышли, разумеется, пьяные, как лорды.

(В экстазе задумчивости ПАРАМОР разглядывает обложку книги, которую держит в руке. МОРИ и ДИК переглядываются.)


ДИК: (Невинно, обращаясь к ПАРАМОРУ) Ты работаешь здесь, в городе?


ПАРАМОР: Нет, я живу в районе Лэрд-стрит в Стэмфорде. (Обращаясь к ЭНТОНИ) Ты понятия не имеешь о масштабах бедности в этих маленьких городках Коннектикута. Итальянцы и другие иммигранты. Знаете, в основном католики, поэтому до них очень трудно достучаться.


ЭНТОНИ: (Вежливо) Много преступлений?


ПАРАМОР: Не столько преступление, сколько невежество и грязь.


МОРИ: Это моя теория: немедленная казнь на электрическом стуле всех невежественных и грязных людей. Я полностью за преступников — придайте красочности жизни. Проблема в том, что если бы вы начали наказывать за невежество, вам пришлось бы начинать с первых семей, затем вы могли бы заняться людьми из кино и, наконец, Конгрессом и духовенством.


ПАРАМОР: (неловко улыбаясь) Я говорил о более фундаментальном невежестве — даже о нашем языке.


МОРИ: (Задумчиво) Полагаю, это довольно сложно. Я даже не успеваю за новой поэзией.


ПАРАМОР: Только когда работа по урегулированию продолжается месяцами, понимаешь, насколько все плохо. Как сказала мне наша секретарша, ваши ногти никогда не кажутся грязными, пока вы не вымоете руки. Конечно, мы уже привлекаем много внимания.


МОРИ: (Грубо) Как сказала бы ваша секретарша, если вы засунете бумагу в решетку, она на мгновение ярко вспыхнет.

(В этот момент ГЛОРИЯ, свежевыкрашенная, жаждущая восхищения и развлечений, возвращается на вечеринку в сопровождении двух своих подруг. На несколько мгновений разговор становится совершенно обрывочным. ГЛОРИЯ отзывает ЭНТОНИ в сторону.)


ГЛОРИЯ: Пожалуйста, не пей много, Энтони.


ЭНТОНИ: Почему?


ГЛОРИЯ: Потому что ты такой простой, когда пьян.


ЭНТОНИ: Боже мой! Что теперь случилось?


ГЛОРИЯ: (После паузы, во время которой она холодно смотрит ему в глаза) Несколько вещей. Во-первых, почему ты настаиваешь на том, чтобы за все платить? У обоих этих людей больше денег, чем у тебя!


ЭНТОНИ: Почему, Глория? Они мои гости!


ГЛОРИЯ: Это не причина, по которой ты должен платить за бутылку шампанского, которую разбила Рейчел Барнс. Дик пытался оплатить тот второй счет за такси, но ты ему не позволил.


ЭНТОНИ: Почему, Глория...


ГЛОРИЯ: Когда нам приходится продолжать продавать облигации, чтобы хотя бы оплатить наши счета, пришло время сократить чрезмерную щедрость. Более того, я бы не был так внимателен к Рейчел Барнс. Ее мужу это нравится не больше, чем мне!


ЭНТОНИ: Почему, Глория...


ГЛОРИЯ: (Резко передразнивая его) “Ну что ты, Глория!” Но этим летом это случалось слишком часто — с каждой хорошенькой женщиной, которую ты встречаешь. Это превратилось в своего рода привычку, и я не собираюсь этого терпеть! Если ты можешь поиграть, я тоже могу. (Затем, как запоздалая мысль) Кстати, этот Фред ведь не второй Джо Халл, не так ли?


ЭНТОНИ: Боже мой, нет! Он, вероятно, пришел, чтобы заставить меня выманить у дедушки немного денег для его паствы.

(ГЛОРИЯ отворачивается от очень подавленного ЭНТОНИ и возвращается к своим гостям.

К девяти часам их можно разделить на две категории — тех, кто постоянно пил, и тех, кто почти ничего не принимал. Во вторую группу входят БАРНСЫ, МЮРИЭЛ и ФРЕДЕРИК Э. ПАРАМОР.)


МЮРИЭЛ: Жаль, что я не умею писать. У меня возникают эти идеи, но, похоже, я никогда не смогу выразить их словами.


ДИК: Как сказал Голиаф, он понимал, что чувствовал Давид, но не мог выразить себя. Это замечание было немедленно принято филистимлянами в качестве девиза.


МЮРИЭЛ: Я тебя не понимаю. Должно быть, я становлюсь глупой на старости лет.


ГЛОРИЯ: (Неуверенно пробираясь среди собравшихся, как взволнованный ангел) Если кто-нибудь проголодался, на обеденном столе есть немного французской выпечки.


МОРИ: Терпеть не могу этот викторианский дизайн, в котором он представлен.


МЮРИЭЛ: (Яростно забавляясь) Я скажу, что ты тугой, Мори.

(Ее грудь по-прежнему является мостовой, которую она подставляет под копыта многих проезжающих жеребцов, надеясь, что их железные подковы высекут хотя бы искру романтики в темноте ...

Господа . БАРНС и ПАРАМОР были увлечены беседой на какую-то полезную тему, тему настолько полезную, что мистер БАРНС уже несколько минут пытался проникнуть в более спертый воздух центральной гостиной. Остается неясным, задерживается ли ПАРАМОР в сером доме из вежливости или любопытства, или для того, чтобы когда-нибудь в будущем сделать социологический отчет об упадке американской жизни.)


МОРИ: Фред, я думал, у тебя очень широкие взгляды.


ПАРАМОР: Да.


МЮРИЭЛ: Я тоже. Я верю, что одна религия ничем не хуже другой и все такое.


ПАРАМОР: Во всех религиях есть что-то хорошее.


МЮРИЭЛ: Я католичка, но, как я всегда говорю, я не работаю над этим.


ПАРАМОР: (С огромным всплеском терпимости) Католическая религия — очень-очень могущественная религия.


МОРИ: Что ж, такому широко мыслящему человеку следует учитывать возвышенный уровень ощущений и стимулированный оптимизм, содержащиеся в этом коктейле.


ПАРАМОР: (Берет бокал, довольно вызывающе) Спасибо, я попробую —один.


МОРИ: Один? Возмутительно! У нас встреча выпускников тысяча девятьсот десятого, а ты отказываешься быть хоть немного маринованным. Давай!


“Выпьем за здоровье короля Карла,

Выпьем за здоровье короля Карла,

Принеси чашу, которой ты хвалишься...


(ПАРАМОР присоединяется к нему сердечным голосом.)


МОРИ: Наполни чашку, Фредерик. Ты знаешь, что у нас все подчинено замыслам природы, а ее замысел в отношении тебя - сделать тебя беспробудным пьяницей.


ПАРАМОР: Если парень может пить как джентльмен...


МОРИ: И вообще, что такое джентльмен?


ЭНТОНИ: Мужчина, у которого никогда не бывает булавок под лацканами пиджака.


МОРИ: Ерунда! Социальный ранг человека определяется количеством хлеба, которое он съедает в сэндвиче.


ДИК: Это человек, который предпочитает первое издание книги последнему выпуску газеты.


РЕЙЧЕЛ: Человек, который никогда не выдает себя за наркомана.


МОРИ: Американец, который может обмануть английского дворецкого, заставив его думать, что он дворецкий.


МЮРИЭЛ: Мужчина из хорошей семьи, учился в Йеле, Гарварде или Принстоне, у него есть деньги, он хорошо танцует и все такое.


МОРИ: Наконец—то - идеальное определение! "Кардинал Ньюманз" теперь на втором месте.


ПАРАМОР: Я думаю, нам следует взглянуть на этот вопрос более широко. Это Авраам Линкольн сказал, что джентльмен - это тот, кто никогда не причиняет боли?


МОРИ: Я полагаю, это приписывается генералу Людендорфу.


ПАРАМОР: Ты, конечно, шутишь.


МОРИ: Выпей еще.


ПАРАМОР: Я не должен. (Понижает голос только для уха МОРИ) Что, если я скажу тебе, что это третий напиток, который я когда-либо пью в своей жизни?

(ДИК заводит фонограф, что заставляет МЮРИЭЛ подняться и раскачиваться из стороны в сторону, прижав локти к ребрам, а предплечья вытянуты перпендикулярно телу, как плавники.)


МЮРИЭЛ: О, давайте возьмем коврики и потанцуем!

(Это предложение ЭНТОНИ и ГЛОРИЯ принимают с внутренними стонами и болезненными улыбками согласия.)


МЮРИЭЛ: Давай, лентяй. Вставай и отодвинь мебель.


ДИК: Подожди, пока я допью.


МОРИ: (Сосредоточенный на своей цели по отношению к ПАРАМОРУ) Вот что я тебе скажу.

Давайте нальем каждому по бокалу, выпьем его, а потом потанцуем.

(Волна протеста, которая разбивается о скалу настойчивости МОРИ.)


МЮРИЭЛ: У меня сейчас просто голова идет кругом.


РЕЙЧЕЛ: (Вполголоса ЭНТОНИ) Глория сказала тебе держаться от меня подальше?


ЭНТОНИ: (В замешательстве) Почему, конечно, нет. Конечно, нет.

(РЕЙЧЕЛ загадочно улыбается ему. За два года она приобрела некую жесткую, ухоженную красоту.)


МОРИ: (Поднимая свой бокал) Выпьем за поражение демократии и падение христианства.


МЮРИЭЛ: Вот уж действительно!

(Она бросает на МОРИ притворно-укоризненный взгляд и выпивает.

Все они пьют, с разной степенью сложности.)


МЮРИЭЛ: Очистите пол!

(Кажется неизбежным, что этот процесс должен быть пройден, поэтому ЭНТОНИ и ГЛОРИЯ присоединяются к великому перемещению столов, складыванию стульев, свертыванию ковров и разбиванию ламп. Когда мебель сложена уродливыми грудами по бокам, образуется пространство площадью около восьми квадратных футов.)


МЮРИЭЛ: О, давайте включим музыку!


МОРИ: Тана исполнит песню о любви специалиста по зрению, уху, носу и горлу.

(В условиях некоторой неразберихи из-за того, что ТАНА удалилась на ночь, ведутся приготовления к выступлению. Японца в пижаме, с флейтой в руке, заворачивают в одеяло и сажают в кресло на одном из столов, где он разыгрывает нелепое и гротескное зрелище. ПАРАМОР заметно пьян и настолько восхищен этой идеей, что усиливает эффект, имитируя покачивание забавной бумажки и даже отваживаясь время от времени икать.)


ПАРАМОР: (Обращаясь к ГЛОРИИ) Хочешь потанцевать со мной?


ГЛОРИЯ: Нет, сэр! Хочу исполнить танец лебедя. Ты сможешь это сделать?


ПАРАМОР: Конечно. Сделай их все.


ГЛОРИЯ: Хорошо. Ты начинай с той стороны комнаты, а я начну с этой.


МЮРИЭЛ: Поехали!

(Затем Бедлам с криками выползает из бутылок: ТАНА погружается в запутанные лабиринты песни о поезде, жалобное “тук-тук-тук” смешивает свои меланхоличные интонации с “Бедной бабочкой (динь-динь), ожидающей у цветов” граммофона. МЮРИЭЛ слишком ослабла от смеха, чтобы сделать что-то большее, чем отчаянно цепляться за БАРНСА, который, пританцовывая со зловещей жесткостью армейского офицера, без чувства юмора расхаживает по небольшому пространству. ЭНТОНИ пытается расслышать шепот РЕЙЧЕЛ, не привлекая внимания ГЛОРИИ....

Но гротескный, невероятный, театральный инцидент вот-вот произойдет, один из тех инцидентов, в которых жизнь, кажется, основана на страстном подражании низшим формам литературы. ПАРАМОР пытается подражать ГЛОРИИ, и когда суматоха достигает апогея, он начинает кружиться круг за кругом, все более и более головокружительно — он шатается, приходит в себя, снова шатается, а затем падает в направлении зала … почти в объятия старого АДАМА ПЭТЧА, приближение которого было неслышно из-за столпотворения в комнате.

АДАМ ПЭТЧ очень бледен. Он опирается на палку. Человека, сопровождающего его, зовут ЭДВАРД ШАТТЛВОРТ, и именно он хватает ПАРАМОРА за плечо и отклоняет его падение в сторону от почтенного филантропа.

Время, необходимое для того, чтобы тишина опустилась на комнату чудовищной пеленой, можно оценить в две минуты, хотя на короткое время после этого граммофон замолкает, а с конца флейты ТАНЫ доносятся ноты японской песни "Поезд". Из девяти человек только БАРНС, ПАРАМОР и ТАНА не знают о личности опоздавшего. Из девяти ни один не знает, что АДАМ ПЭТЧ в то утро внес вклад в размере пятидесяти тысяч долларов в дело борьбы с национальным сухим законом.

ПАРАМОРУ дано нарушить сгущающееся молчание; пик порочности его жизни достигнут в его невероятном замечании.)


ПАРАМОР: (Быстро ползет к кухне на четвереньках)

Я здесь не гость — я здесь работаю.

(Снова наступает тишина — теперь такая глубокая, такая отягощенная невыносимо заразительным опасением, что РЕЙЧЕЛ нервно хихикает, а ДИК ловит себя на том, что снова и снова повторяет строчку из Суинберна, гротескно соответствующую этой сцене:

“Один изможденный унылый цветок без запаха дыхания”.

... Из тишины доносится голос ЭНТОНИ, трезвый и напряженный, говорящий что-то АДАМУ ПЭТЧУ; затем он тоже затихает.)


ШАТТЛВОРТ: (Страстно) Твой дедушка решил приехать на машине, чтобы посмотреть твой дом. Я позвонил из Рая и оставил сообщение.

(Серия негромких вздохов, исходящих, по-видимому, ниоткуда и ни от кого, переходит в следующую паузу. ЭНТОНИ цвета мела. Губы ГЛОРИИ приоткрыты, и ее пристальный взгляд, устремленный на старика, напряжен и напуган. В комнате ни одной улыбки. Ни одной? Или нарисованный рот КРОССА ПЭТЧА слегка приоткрывается, обнажая ровные ряды его тонких зубов? Он говорит — пять мягких и простых слов.)


АДАМ ПЭТЧ: Теперь мы вернемся, Шаттлворт - (И это все. Он поворачивается и, опираясь на трость, выходит через холл, через парадную дверь, и с адской зловещестью его неуверенные шаги хрустят по гравийной дорожке под августовской луной.)

РЕТРОСПЕКТИВА


В этой крайности они были похожи на двух золотых рыбок в аквариуме, из которого вычерпали всю воду; они не могли даже переплыть друг к другу.

В мае Глории исполнилось бы двадцать шесть. По ее словам, ей ничего не хотелось, кроме как долго оставаться молодой и красивой, быть веселой и счастливой, иметь деньги и любовь. Она хотела того же, чего хочет большинство женщин, но хотела этого гораздо более яростно и страстно. Она была замужем более двух лет. Сначала были дни безмятежного взаимопонимания, переходящего в экстаз собственничества и гордости. Чередуясь с этими периодами, случались спорадические приступы ненависти, длившиеся всего час, и забвения, длившиеся не дольше полудня. Так продолжалось полгода.

Затем безмятежность, удовлетворенность стали менее ликующими, стали серыми — очень редко, с приступом ревности или вынужденной разлукой, возвращались древние экстазы, кажущееся единение души с другом, эмоциональное возбуждение. Она могла ненавидеть Энтони целый день, беззаботно злиться на него целую неделю. Взаимные обвинения вытеснили привязанность как снисхождение, почти как развлечение, и бывали ночи, когда они ложились спать, пытаясь вспомнить, кто был зол, а с кем следовало быть сдержаннее на следующее утро. И по мере того, как шел к концу второй год, появились два новых элемента. Глория поняла, что Энтони стал способен к полному безразличию к ней, временному безразличию, более чем наполовину летаргическому, но такому, от которого она больше не могла вывести его ни шепотом, ни какой-либо интимной улыбкой. Бывали дни, когда ее ласки действовали на него как своего рода удушье. Она осознавала эти вещи; она никогда полностью не признавалась в них себе.

Только недавно она поняла, что, несмотря на свое обожание его, свою ревность, свое рабство, свою гордость, она в глубине души презирала его - и ее презрение неразличимо смешивалось с другими ее эмоциями.... Все это было ее любовью — жизненной и женской иллюзией, которая устремилась к нему одной апрельской ночью, много месяцев назад.

Со стороны Энтони она была, несмотря на эти недостатки, его единственной заботой. Если бы он потерял ее, то был бы сломленным человеком, несчастным и сентиментальным, поглощенным воспоминаниями о ней на всю оставшуюся жизнь. Он редко получал удовольствие от целого дня, проведенного с ней наедине, — за исключением тех случаев, когда предпочитал, чтобы с ними был третий человек. Были моменты, когда ему казалось, что если его не оставить в полном одиночестве, он сойдет с ума — было несколько моментов, когда он определенно ненавидел ее. В зрелом возрасте он был способен на кратковременное влечение к другим женщинам, до сих пор подавлявшее проявления экспериментального темперамента.

Той весной, тем летом они размышляли о будущем счастье — о том, как они будут путешествовать из летней страны в летнюю страну, возвращаясь в конце концов в великолепное поместье и, возможно, к идиллическим детям, затем займутся дипломатией или политикой, какое-то время будут заниматься прекрасными и важными делами, пока, наконец, как беловолосая (красивая, шелковистая, седовласая) пара они не будут нежиться в безмятежной славе, боготворимые местной буржуазией .... Эти времена должны были начаться, “когда мы получим наши деньги”; именно на таких мечтах, а не на каком-либо удовлетворении своей все более нерегулярной, все более рассеянной жизнью основывалась их надежда. Серыми утрами, когда шутки прошлой ночи превращались в непристойности, лишенные остроумия или достоинства, они могли, в некотором роде, выявить эту партию общих надежд и пересчитать их, затем улыбнуться друг другу и повторить, чтобы окончательно решить вопрос, лаконичное, но искреннее ницшеанство вызывающего “Мне все равно!” Глории

Ситуация заметно ухудшалась. Был денежный вопрос, все более раздражающий, все более зловещий; было осознание того, что спиртное стало практической необходимостью для их развлечения — явление не редкое для британской аристократии столетней давности, но несколько тревожное в цивилизации, неуклонно становящейся все более умеренной и осмотрительной. Более того, оба они казались смутно более слабыми по натуре, не столько в том, что они делали, сколько в своих тонких реакциях на окружающую их цивилизацию. В Глории родилось то, в чем она до сих пор никогда не нуждалась, — скелет, неполный, но тем не менее безошибочный, ее древнего отвращения, совесть. Это признание самой себе совпало с медленным угасанием ее физической отваги.

Затем, августовским утром после неожиданного звонка Адама Пэтча, они проснулись с чувством тошноты и усталости, разочарованные жизнью, способные только на одну всеобъемлющую эмоцию — страх.

ПАНИКА


“ Ну? Энтони сел на кровати и посмотрел на нее сверху вниз. Уголки его губ были опущены от подавленности, голос звучал напряженно и глухо.

В ответ она поднесла руку ко рту и начала медленно, аккуратно покусывать палец.

“ Мы сделали это, ” сказал он после паузы; затем, поскольку она по-прежнему молчала, он разозлился. “Почему ты ничего не говоришь?”

- Что, черт возьми, ты хочешь, чтобы я сказал?

- О чем ты думаешь? - спросил я.

-Ничего.

“Тогда перестань кусать свой палец!”

Последовало короткое сбивчивое обсуждение того, думала она или нет. Энтони показалось важным, чтобы она вслух поразмышляла о вчерашнем несчастье. Ее молчание было способом переложить ответственность на него. Со своей стороны, она не видела необходимости говорить — момент требовал, чтобы она грызла свой палец, как нервный ребенок.

“Я должен уладить эту чертову неразбериху с моим дедушкой”, - сказал он с неловкой убежденностью. Слабое уважение новорожденного проявлялось в том, что он обращался “мой дедушка” вместо “дедушка”.

“ Ты не можешь, ” резко подтвердила она. “ Ты не сможешь — никогда. Он никогда не простит тебя, пока жив.

“ Возможно, и нет, - с несчастным видом согласился Энтони. — И все же ... возможно, я смог бы исправить положение, проведя своего рода реформацию и все такое прочее...

- Он выглядел больным, - перебила она, - бледный, как мука.

“ Он болен. Я говорил тебе об этом три месяца назад.

“ Лучше бы он умер на прошлой неделе! ” раздраженно сказала она. - Невнимательный старый дурак!

Никто из них не рассмеялся.

“ Но позволь мне сказать, - тихо добавила она, - что в следующий раз, когда я увижу, что ты ведешь себя с какой-либо женщиной так, как прошлой ночью с Рейчел Барнс, я оставлю тебя — вот—в—таком-состоянии! Я просто не собираюсь этого терпеть!”

Энтони дрогнул.

“О, не говорите глупостей, ” запротестовал он. — Ты же знаешь, что для меня в мире нет женщины, кроме тебя, - никакой, дорогая.

Его попытка изобразить нежность с треском провалилась — более неминуемая опасность снова вышла на передний план.

“Если бы я пошел к нему, ” предположил Энтони, - и сказал с соответствующими цитатами из Библии, что я слишком долго шел по пути неправедности и наконец увидел свет —” Он замолчал и с капризным выражением лица посмотрел на свою жену. “Интересно, что бы он сделал?”

- Я не знаю.

Она размышляла о том, хватит ли у их гостей сообразительности уйти сразу после завтрака.

Целую неделю Энтони не мог собраться с духом, чтобы поехать в Тэрритаун. Перспектива была отвратительной, и оставшись один, он был бы не в состоянии совершить поездку, но если за последние три года его воля ослабла, то и способность сопротивляться уговорам ослабла. Глория вынудила его поехать. Было бы очень хорошо подождать неделю, сказала она, потому что это дало бы время остыть яростной враждебности его деда, но ждать дольше было бы ошибкой — это дало бы ей шанс ожесточиться.

Он ушел, трепеща ... и напрасно. Адаму Пэтчу было нехорошо, с негодованием сказал Шаттлворт. Были даны четкие инструкции, чтобы никто не осматривал его. Перед мстительным взглядом бывшего “джиноведа” лицо Энтони поникло. Он вышел к своему такси почти крадучись, лишь немного восстановив самоуважение, когда садился в поезд; по—мальчишески радуясь возможности сбежать в чудесные дворцы утешения, которые все еще возвышались и сверкали в его собственном воображении.

Глория была полна презрения, когда он вернулся к Мариетте. Почему он не ворвался силой? Она бы так и сделала!

Вдвоем они составили письмо старику и после значительной доработки отправили его. Это было наполовину извинение, наполовину сфабрикованное объяснение. На письмо ответа не последовало.

Наступил сентябрьский день, день, прорезанный попеременно солнцем и дождем, солнцем без тепла, дождем без свежести. В тот день они покинули серый дом, который видел цветок их любви. Четыре сундука и три чудовищных ящика были свалены в кучу в разобранной комнате, где два года назад они лениво валялись, предаваясь мечтам, отстраненные, томные, довольные. В комнате эхом отдавалась пустота. Глория, в новом коричневом платье, отороченном мехом, молча сидела на сундуке, а Энтони нервно ходил взад и вперед, покуривая, пока они ждали грузовик, который отвезет их вещи в город.

- Что это? - спросила она, указывая на несколько книг, сложенных на одном из ящиков.

“ Это моя старая коллекция марок, ” смущенно признался он. - Я забыл ее упаковать.

- Энтони, так глупо повсюду носить это с собой.

- Ну, я просматривала его в тот день, когда мы уезжали из квартиры прошлой весной, и решила не хранить.

- А ты не можешь это продать? У нас что, мало барахла?

- Мне очень жаль, - смиренно сказал он.

С оглушительным грохотом грузовик подкатил к двери. Глория вызывающе погрозила кулаком четырем стенам.

“ Я так рада уехать! ” воскликнула она. - так рада. Боже мой, как я ненавижу этот дом!

Итак, блестящая и красивая леди отправилась со своим мужем в Нью-Йорк. В том самом поезде, который увозил их прочь, они поссорились — в ее горьких словах была частота, регулярность, неизбежность станций, которые они проезжали.

“ Не сердись, ” жалобно взмолился Энтони. - В конце концов, у нас нет ничего, кроме друг друга.

- Большую часть времени у нас нет даже этого! - воскликнула Глория.

- А когда мы этого не делали?

“Много раз — начиная с одного случая на платформе станции в

Редгейт”.

— Ты же не хочешь сказать, что...

“ Нет, ” холодно перебила она, “я не размышляю об этом. Оно приходило и уходило, а когда уходило, то что—то забирало с собой”.

Она резко закончила. Энтони сидел молча, сбитый с толку, подавленный. Унылые видения железнодорожных вокзалов Мамаронек, Ларчмонт, Рай, Пелхэм-Мэнор сменяли друг друга с перерывами на унылые и убогие пустоши, безрезультатно выдаваемые за сельскую местность. Он поймал себя на том, что вспоминает, как одним летним утром они вдвоем отправились из Нью-Йорка в поисках счастья. Возможно, они никогда не ожидали его найти, но сами по себе эти поиски были счастливее всего, чего он ожидал во все времена. Жизнь, казалось, должна быть установкой реквизита вокруг одного — иначе это была катастрофа. Не было ни отдыха, ни тишины. Он тщетно стремился плыть по течению и мечтать; никто не плыл, кроме как в водовороты, никто не мечтал без того, чтобы его мечты не превратились в фантастические кошмары нерешительности и сожаления.

Пелхэм! Они поссорились в Пелхэме, потому что Глория должна была вести машину. И когда она нажала своей маленькой ножкой на акселератор, машина резко рванулась с места, и их головы дернулись назад, как у марионеток, управляемых одной нитью.

Бронкс — дома, собравшиеся вместе и сверкающие в лучах солнца, которое теперь падало с широких переливающихся небес и отбрасывало караваны света на улицы. Нью-Йорк, полагал он, был его домом — городом роскоши и тайн, нелепых надежд и экзотических грез. Здесь, на окраине, в лучах прохладного заката вздымались абсурдные оштукатуренные дворцы, на мгновение застывшие в холодной нереальности, а затем ускользавшие вдаль, сменяясь запутанным хаосом реки Гарлем. Поезд двигался сквозь сгущающиеся сумерки, над и мимо полусотни веселых, залитых потом улиц верхнего Ист-Сайда, каждая из которых проносилась за окном вагона, как пространство между спицами гигантского колеса, каждая со своим энергичным красочным изображением бедных детей, копошащихся в лихорадочной деятельности, как яркие муравьи на аллеях из красного песка. Из окон многоквартирных домов выглядывали округлые матери в форме луны, как созвездия этого убогого неба; женщинам нравятся темные несовершенные драгоценности, женщинам нравятся овощи, женщинам нравятся огромные мешки с отвратительно грязным бельем.

“ Мне нравятся эти улицы, ” заметил Энтони вслух. “Мне всегда кажется, что это спектакль, разыгрываемый для меня; как будто в ту секунду, когда я пройду мимо, все они перестанут прыгать и смеяться, а вместо этого очень опечалятся, вспомнив, какие они бедные, и со склоненными головами уйдут в свои дома. Такой эффект часто возникает за границей, но редко в нашей стране”.

Внизу, на оживленной улице, он прочел дюжину еврейских названий на ряду магазинов; в дверях каждого стоял смуглый человечек, пристально наблюдавший за прохожими — глаза светились подозрительностью, гордостью, ясностью, алчностью, пониманием. Нью-Йорк — теперь он не мог отделить его от медленного ползания вверх этого народа — маленькие магазинчики, растущие, расширяющиеся, консолидирующиеся, перемещающиеся, за которыми следят глазами ястреба и вниманием пчелы к деталям, — они расползались со всех сторон. Это было впечатляюще — в перспективе это было потрясающе.

Голос Глории со странной уместностью вторгся в его мысли.

- Интересно, где Бликман был этим летом.

КВАРТИРА


После уверений в молодости наступает период интенсивной и невыносимой сложности. У любителя содовой этот период настолько короток, что им почти пренебрегают. Мужчины, стоящие выше по шкале, дольше держатся в попытке сохранить высшие тонкости отношений, сохранить “непрактичные” представления о целостности. Но к концу двадцатых годов бизнес стал слишком запутанным, и то, что до сих пор было неизбежным и сбивающим с толку, постепенно стало отдаленным и тусклым. Рутина опускается, как сумерки на суровый пейзаж, смягчая его до тех пор, пока он не становится терпимым. Сложность слишком тонка, слишком разнообразна; ценности кардинально меняются с каждым повреждением жизнеспособности; начало казаться, что мы ничему не можем научиться из прошлого, чтобы смотреть в будущее, — поэтому мы перестаем быть импульсивными, убедительными людьми, интересующимися тем, что с этической точки зрения истинно в меру своих возможностей, мы заменяем идеи честности правилами поведения, мы ценим безопасность превыше романтики, мы становимся, совершенно бессознательно, прагматичными. Немногим остается постоянно интересоваться нюансами взаимоотношений - и даже этим немногим только в определенные часы, специально отведенные для выполнения этой задачи.

Энтони Пэтч перестал быть человеком, склонным к интеллектуальным приключениям, любопытству, и превратился в человека предвзятого, стремящегося к эмоциональному спокойствию. Это постепенное изменение происходило в течение последних нескольких лет, ускоренное чередой тревог, терзавших его разум. Прежде всего, это было чувство опустошенности, всегда дремавшее в его сердце, но теперь разбуженное обстоятельствами его положения. В моменты неуверенности его преследовала мысль о том, что жизнь, в конце концов, может быть значимой. Когда ему было чуть за двадцать, убежденность в тщетности усилий, в мудрости отречения была подтверждена философией, которой он восхищался, а также его общением с Мори Ноублом, а позже и с его женой. И все же бывали случаи — например, незадолго до его первой встречи с Глорией и когда его дед предложил ему поехать за границу в качестве военного корреспондента, — когда неудовлетворенность почти подталкивала его к решительному шагу.

Однажды, незадолго до того, как они в последний раз покинули Мариетту, небрежно листая страницы Бюллетеня выпускников Гарварда, он наткнулся на колонку, в которой рассказывалось о том, чем занимались его сверстники за эти шесть лет, прошедших с момента выпуска. Большинство из них, это правда, занимались бизнесом, а некоторые обращали язычников Китая или Америки в туманный протестантизм; но некоторые, как он обнаружил, конструктивно работали на работах, которые не были ни синекурой, ни рутиной. Например, был Кэлвин Бойд, который, едва окончив медицинскую школу, открыл новое средство от тифа, уехал за границу и привнес частицу цивилизации, которую Великие державы принесли в Сербию; был Юджин Бронсон, чьи статьи в "Новой демократии" клеймили его как человека с идеями, превосходящими как вульгарную своевременность, так и массовую истерию; был человек по имени Дейли, которого отстранили от преподавания в праведном университете за проповедь марксистских доктрин в классе: в искусстве, науке, политике он видел, как проявляются подлинные личности своего времени. — был даже квотербек Северанс, который довольно аккуратно и грациозно расстался с жизнью в составе Иностранного легиона на Эне.

Он отложил журнал и некоторое время думал об этих разных мужчинах. Во времена своей честности он защищал бы свою позицию до последнего — Эпикур в Нирване, он бы кричал, что бороться - значит верить, верить - значит ограничивать. Он с таким же успехом стал бы прихожанином церкви, потому что перспектива бессмертия доставляла ему удовольствие, с таким же успехом он мог бы заняться кожевенным бизнесом, потому что напряженная конкуренция уберегла бы его от несчастий. Но в настоящее время у него не было таких деликатных угрызений совести. Этой осенью, когда ему пошел двадцать девятый год, он был склонен закрывать свой разум от многих вещей, избегать глубокого проникновения в мотивы и первопричины и, главным образом, страстно желать безопасности от мира и от самого себя. Он ненавидел оставаться один, как уже было сказано, он часто боялся оставаться наедине с Глорией.

Из-за пропасти, которую открыл перед ним визит деда, и вызванного им отвращения к своему прежнему образу жизни, было неизбежно, что он должен был оглядеться в этом внезапно ставшем враждебным городе в поисках друзей и окружения, которое когда-то казалось самым теплым и безопасным. Его первым шагом была отчаянная попытка вернуть свою старую квартиру.

Весной 1912 года он подписал четырехлетний договор аренды за тысячу семьсот фунтов стерлингов в год с возможностью продления. Срок этой аренды истек в мае прошлого года. Когда он впервые снял комнаты, они были просто потенциальными, едва ли их можно было так назвать, но Энтони учел эти потенциальные возможности и договорился в договоре аренды, что каждый из них с домовладельцем потратит определенную сумму на благоустройство. Арендная плата выросла за последние четыре года, и прошлой весной, когда Энтони отказался от своего выбора, домовладелец, некий мистер Сохенберг, понял, что может получить гораздо большую цену за то, что сейчас было привлекательной квартирой. Соответственно, когда Энтони обратился к нему по этому вопросу в сентябре, он был встречен предложением Сохенберга о трехлетней аренде за две с половиной тысячи долларов в год. Это, как показалось Энтони, было возмутительно. Это означало, что более трети их дохода будет уходить на арендную плату. Тщетно он доказывал, что его собственные деньги, его собственные идеи по перепланировке сделали комнаты привлекательными.

Напрасно он предлагал две тысячи долларов — две тысячи двести, хотя они с трудом могли себе это позволить: мистер Сохенберг был упрям. Похоже, что об этом подумывали два других джентльмена; именно такая квартира в данный момент пользовалась спросом, и вряд ли было бы разумно отдать ее мистеру Пэтчу. Кроме того, хотя он никогда не упоминал об этом раньше, несколько других жильцов жаловались на шум прошлой зимой — пели и танцевали поздно ночью, что-то в этом роде.

Внутренне взбешенный Энтони поспешил обратно в отель "Ритц", чтобы сообщить о своем замешательстве Глории.

“Я просто вижу, как ты, - бушевала она, - позволяешь ему отступить!”

- Что я мог сказать? - спросил я.

“ Ты мог бы сказать ему, кто он такой. Я бы этого не вынес. Ни один другой мужчина в мире не вынес бы этого! Ты просто позволяешь людям командовать тобой, обманывать тебя, запугивать и пользоваться тобой, как будто ты глупый маленький мальчик. Это абсурд!”

- О, ради всего Святого, не теряй самообладания.

- Я знаю, Энтони, но ты такой осел!

“ Ну, возможно. В любом случае, мы не можем позволить себе эту квартиру. Но мы можем позволить себе это лучше, чем жить здесь, в ”Ритце".

- Ты был единственным, кто настоял на том, чтобы приехать сюда.

- Да, потому что я знал, что тебе будет плохо в дешевом отеле.

- Конечно, я бы так и сделал!

- В любом случае нам нужно найти место для жилья.

- Сколько мы можем заплатить? - спросила она.

- Ну, мы можем заплатить даже его цену, если продадим больше облигаций, но вчера вечером мы договорились, что, пока я не придумаю что-то определенное, мы...

“О, я все это знаю. Я спросил вас, сколько мы можем заплатить только из нашего дохода”.

“Они говорят, что вы не должны платить больше четвертой части”.

- Сколько стоит четвертая?

- Сто пятьдесят в месяц.

“ Вы хотите сказать, что каждый месяц нам поступает всего шестьсот долларов? В ее голосе послышались приглушенные нотки.

“ Конечно! ” сердито ответил он. - Ты думаешь, мы и дальше тратим больше двенадцати тысяч в год, не тратя при этом свой капитал?

“ Я знала, что мы продавали облигации, но — Неужели мы потратили так много за год? Как мы это сделали? Ее благоговейный трепет возрос.

“О, я посмотрю в те аккуратные бухгалтерские книги, которые мы вели”, - иронично заметил он, а затем добавил: “Большую часть времени две арендные платы, одежда, путешествия — каждый из этих источников в Калифорнии стоит около четырех тысяч долларов. Эта чертова машина была расходом от начала до конца. И вечеринки, и развлечения, и ... о, то одно, то другое.

Теперь они оба были взволнованы и необычайно подавлены. Когда он рассказывал об этом Глории, ситуация казалась хуже, чем тогда, когда он сам впервые сделал это открытие.

“Ты должен заработать немного денег”, - внезапно сказала она.

- Я это знаю.

- И ты должен предпринять еще одну попытку повидаться со своим дедушкой.

- Я так и сделаю.

-Когда? -спросиля.

- Когда мы устроимся.

Это произошло неделю спустя. Они сняли небольшую квартиру на Пятьдесят седьмой улице за сто пятьдесят долларов в месяц. Он включал спальню, гостиную, мини-кухню и ванную в тонком многоквартирном доме из белого камня, и хотя комнаты были слишком малы, чтобы выставлять лучшую мебель Энтони, они были чистыми, новыми и, с точки зрения чистоты и санитарии, не были непривлекательными. Баундс уехал за границу, чтобы завербоваться в британскую армию, и вместо него они скорее терпели, чем пользовались услугами тощей ширококостной ирландки, которую Глория ненавидела за то, что та обсуждала величие Шинн Фейн, подавая завтрак. Но они поклялись, что японцев у них больше не будет, а английскую прислугу пока было трудно найти. Как и Баундс, женщина готовила только завтрак. Остальные блюда они ели в ресторанах и гостиницах.

Что в конце концов привело Энтони постхастика в Тэрритаун, так это объявление в нескольких нью-йоркских газетах о том, что Адам Пэтч, мультимиллионер, филантроп, почтенный подвижник, серьезно болен и, как ожидается, не поправится.

КОТЕНОК


Энтони не мог его видеть. Инструкции врачей заключались в том, что он ни с кем не должен разговаривать, сказал мистер Шаттлуорт, который любезно предложил принять любое сообщение, которое Энтони пожелает ему доверить, и передать его Адаму Пэтчу, когда позволит его состояние. Но очевидным намеком он подтвердил печальный вывод Энтони о том, что блудный внук будет особенно нежелателен у постели больного. В какой-то момент разговора Энтони, памятуя о позитивных инструкциях Глории, сделал движение, как будто хотел отмахнуться от секретарши, но Шаттлворт с улыбкой расправил свои мускулистые плечи, и Энтони увидел, насколько тщетной была бы такая попытка.

Сильно напуганный, он вернулся в Нью-Йорк, где муж и жена провели беспокойную неделю. Небольшой инцидент, произошедший однажды вечером, показал, до какого напряжения были доведены их нервы.

Возвращаясь домой после ужина по перекрестку, Энтони заметил вернувшегося ночью кота, крадущегося возле перил.

“У меня всегда есть инстинкт пнуть кошку”, - лениво сказал он.

- Они мне нравятся.

- Однажды я поддался этому.

-Когда? -спросиля.

“О, много лет назад, до того, как я встретил тебя. Однажды вечером между актами шоу. Холодная ночь, как эта, и я был немного напряжен — один из первых разов, когда я вообще был напряжен ”, - добавил он. — Бедный маленький попрошайка, я думаю, искал место для ночлега, а я был в плохом настроении, так что мне захотелось пнуть его...

“О, бедная кошечка!” - воскликнула искренне тронутая Глория. Вдохновленный повествовательным чутьем, Энтони расширил тему.

“Это было довольно скверно”, - признался он. “Бедный маленький зверек обернулся и посмотрел на меня довольно жалобно, как будто надеясь, что я возьму его на руки и буду добр к нему — на самом деле он был всего лишь котенком — и не успел он опомниться, как большая лапа метнулась к нему и схватила за маленькую спинку”

“О!” Крик Глории был полон муки.

“Это была такая холодная ночь”, - упрямо продолжал он, стараясь, чтобы в его голосе звучали меланхолические нотки. “Я думаю, он ожидал от кого—то доброты, а получил только боль...”

Он внезапно замолчал - Глория всхлипывала. Они добрались до дома, и когда вошли в квартиру, она бросилась на диван, рыдая так, словно он ударил ее в самую душу.

“ О, бедный маленький котенок! ” жалобно повторила она. - бедный маленький котенок. Так холодно...

“Глория”

“ Не подходи ко мне! Пожалуйста, не подходи ко мне. Ты убил мягкую маленькую кошечку.

Тронутый, Энтони опустился на колени рядом с ней.

“ Дорогая, ” сказал он. “ О, Глория, дорогая. Это неправда. Я выдумал это — каждое слово.

Но она ему не поверила. В деталях, которые он выбрал для описания, было что-то такое, что заставило ее заплакать во сне той ночью из-за котенка, из-за Энтони, из-за себя, из-за боли, горечи и жестокости всего мира.


КОНЧИНА АМЕРИКАНСКОГО МОРАЛИСТА


Старый Адам умер в полночь в конце ноября с благочестивой молитвой своему Богу на тонких губах. Он, которому так льстили, перестал льстить Всемогущей Абстракции, которую, как ему казалось, он мог бы разозлить в самые похотливые моменты своей юности. Было объявлено, что он заключил своего рода перемирие с божеством, условия которого не были обнародованы, хотя считалось, что они включали крупную денежную выплату. Все газеты напечатали его биографию, и две из них поместили короткие передовицы о его безупречном состоянии и его роли в драме индустриализма, среди которой он вырос. Они осторожно упоминали реформы, которые он спонсировал. Воспоминания о Комстоке и Цензоре Катоне были воскрешены и, как изможденные призраки, прошли по колоннам.

Все газеты писали, что у него остался единственный внук,

Энтони Комсток Пэтч из Нью-Йорка.

Похороны состоялись на семейном участке в Тэрритауне. Энтони и Глория ехали в первом экипаже, слишком взволнованные, чтобы чувствовать себя нелепо, оба отчаянно пытались уловить предзнаменование удачи по лицам слуг, которые были с ним в конце.

Они прождали целую безумную неделю для приличия, а затем, не получив никакого уведомления, Энтони позвонил адвокату своего дедушки. Мистера Бретта не было, его ожидали через час. Энтони оставил свой номер телефона.

Был последний день ноября, на улице было прохладно и потрескивало, тусклое солнце уныло заглядывало в окна. Пока они ждали звонка, якобы погруженные в чтение, атмосфера, как внутри, так и снаружи, казалось, была пропитана намеренным воспроизведением патетической логики. Спустя бесконечно долгое время зазвенел звонок, и Энтони, сильно вздрогнув, снял трубку.

“ Привет... Его голос был напряженным и глухим. — Да, я оставил сообщение.

Кто это, пожалуйста? … Да.... Да ведь это было по поводу поместья. Естественно

Мне интересно, и я не получал никаких известий о прочтении

уилл, я подумал, что у тебя может не быть моего адреса .... Что? … Да ...”

Глория упала на колени. Паузы между речами Энтони были похожи на жгуты, стягивающие ее сердце. Она обнаружила, что беспомощно откручивает большие пуговицы с бархатной подушечки. Затем:

“Это—это очень, очень странно — это очень странно— это очень странно. Даже никакого —э—э-упоминания или какой—нибудь—э-э-э-причины?

Его голос звучал слабо и издалека. Она издала тихий звук, наполовину вздох, наполовину крик.

“Да, я посмотрю.... Хорошо, спасибо... Спасибо....”

В трубке щелкнуло. Ее глаза, устремленные вдоль пола, увидели, что его ноги оставляют на ковре узор в виде солнечного пятна. Она встала и посмотрела на него серым, спокойным взглядом как раз в тот момент, когда он обнял ее.

“ Моя дорогая, ” хрипло прошептал он. - Он сделал это, черт бы его побрал!

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ


“ Кто наследники? ” спросил мистер Хейт. — Понимаете, когда вы так мало можете рассказать мне об этом...

Мистер Хейт был высоким, сутулым, с нависшими бровями. Энтони порекомендовали его как проницательного и настойчивого юриста.

“Я знаю только смутно”, - ответил Энтони. “Человек по имени Шаттлворт, который был в некотором роде его любимчиком, отвечает за все это в качестве администратора, или попечителя, или что—то в этом роде - за все, кроме прямых завещаний на благотворительность и провизии для слуг и для тех двух кузенов в Айдахо”.

- Насколько дальние родственники?

“ Ну, в любом случае, третий или четвертый. Я даже никогда о них не слышал.

Мистер Хейт понимающе кивнул.

- И вы хотите оспорить одно из положений завещания?

“ Наверное, да, ” беспомощно признался Энтони. “Я хочу сделать то, что звучит наиболее обнадеживающе — вот что я хочу, чтобы ты мне сказал”.

- Вы хотите, чтобы они отказали в утверждении завещания?

Энтони покачал головой.

“ У тебя есть я. Я понятия не имею, что такое ‘завещание’. Я хочу долю имущества.

“ Предположим, вы расскажете мне еще какие-нибудь подробности. Например, знаете ли вы, почему завещатель лишил вас наследства?

“ Ну— да, ” начал Энтони. — Видите ли, он всегда был помешан на моральных реформах, и все такое...

- Я знаю, - без тени юмора вставил мистер Хейт.

“— и я не думаю, что он когда-либо считал меня особо хорошим. Понимаете, я не занимался бизнесом. Но я уверен, что до прошлого лета я был одним из бенефициаров. У нас был дом в Мариетте, и однажды вечером дедушке пришло в голову, что он может приехать и навестить нас. Просто так получилось, что там проходила довольно веселая вечеринка, и он приехал без всякого предупреждения. Ну, он бросил один взгляд, он и этот парень Шаттлворт, а потом развернулся и помчался обратно в Тэрритаун. После этого он никогда не отвечал на мои письма и даже не позволял мне видеться с ним”.

- Он был сторонником запрета, не так ли?

“Он был всем на свете — обычным религиозным маньяком”.

- За сколько времени до его смерти было составлено завещание, лишающее вас наследства?

— Недавно - я имею в виду, с августа.

- И вы думаете, что непосредственной причиной того, что он не оставил вам большую часть состояния, было его недовольство вашими недавними действиями?

-Да.

Мистер Хейт задумался. На каком основании Энтони думал оспорить завещание?

- А что, разве там нет чего-нибудь о дурном влиянии?

“Неправомерное влияние — это одно из оснований, но оно самое сложное. Вы должны были бы доказать, что такое давление было оказано для того, чтобы покойный находился в состоянии, когда он распоряжался своим имуществом вопреки своим намерениям...”

- Ну, предположим, этот парень, Шаттлворт, потащил его в Мариетту как раз тогда, когда решил, что там, вероятно, происходит какое-то празднование?

“ Это не имело бы никакого отношения к делу. Существует четкое разделение между советом и влиянием. Вам пришлось бы доказать, что у секретаря были зловещие намерения. Я бы предложил несколько других оснований. В завещании автоматически отказывают в утверждении в случае невменяемости, пьянства, — тут Энтони улыбнулся, - или слабоумия из-за преждевременной старости.

“ Но, ” возразил Энтони, “ его личный врач, будучи одним из бенефициаров, засвидетельствовал бы, что он не был слабоумным. И он им не был. На самом деле он, вероятно, сделал со своими деньгами именно то, что намеревался, — это полностью соответствовало всему, что он когда—либо делал в своей жизни...

“ Ну, видите ли, слабоумие во многом похоже на неправомерное влияние - оно подразумевает, что собственностью распорядились не так, как предполагалось изначально. Наиболее распространенным поводом является принуждение — физическое давление”.

Энтони покачал головой.

“ Боюсь, шансов на это мало. Чрезмерное влияние, по-моему, звучит лучше всего.

После дальнейшего обсуждения, настолько технического, что Энтони в основном ничего не понял, он нанял мистера Хейта в качестве адвоката. Адвокат предложил взять интервью у Шаттлуорта, который вместе с Уилсоном, Хаймером и Харди был исполнителем завещания. Энтони должен был вернуться позже на этой неделе.

Выяснилось, что состояние состояло примерно из сорока миллионов долларов. Самым крупным завещанием для частного лица был один миллион Эдварду Шаттлуорту, который дополнительно получал тридцать тысяч в год зарплаты в качестве администратора трастового фонда в тридцать миллионов долларов, который можно было раздавать различным благотворительным организациям и реформаторским обществам практически по своему усмотрению. Оставшиеся девять миллионов были пропорционально распределены между двумя кузенами в Айдахо и примерно двадцатью пятью другими бенефициарами: друзьями, секретаршами, слугами и наемными работниками, которые в тот или иной момент заслужили одобрение Адама Пэтча.

По прошествии еще двух недель мистер Хейт, получив предварительный гонорар в пятнадцать тысяч долларов, начал готовиться к опротестованию завещания.

ЗИМА НЕДОВОЛЬСТВА


Не успели они прожить и двух месяцев в маленькой квартирке на Пятьдесят седьмой улице, как она приобрела для них обоих тот же неопределимый, но почти материальный оттенок, которым был пропитан серый дом в Мариетте. Всегда чувствовался запах табака — они оба курили не переставая; он был на их одежде, одеялах, занавесках и коврах, засыпанных пеплом. К этому добавлялась отвратительная аура несвежего вина, с его неизбежным намеком на испорченную красоту и с отвращением вспоминающимся разгулом. Запах был особенно заметен из-за определенного набора стеклянных бокалов на буфете, а в главной комнате стол из красного дерева был окружен белыми кружками там, где на нем стояли бокалы. Было много вечеринок — люди ломали вещи; людям стало плохо в ванной Глории; люди пролили вино; люди устроили невероятный беспорядок на кухне.

Эти вещи были обычной частью их существования. Несмотря на принятые многими решения по понедельникам, по мере приближения конца недели молчаливо подразумевалось, что его следует отмечать с каким-то нечестивым волнением. Когда наступала суббота, они не обсуждали этот вопрос, а звонили тому или иному человеку из круга своих достаточно безответственных друзей и предлагали встретиться. Только после того, как друзья собрались и Энтони расставил графины, он небрежно пробормотал: “Думаю, я сам выпью только один хайболл...”

Затем они уехали на два дня— осознав на зимнем рассвете, что были самыми шумными и заметными участниками самой шумной и заметной вечеринки в Буль-Мишель, или клубе ’Раме", или на других курортах, гораздо менее разборчивых в веселье своей клиентуры. Они обнаруживали, что каким-то образом растратили восемьдесят или девяносто долларов, каким образом, они так и не узнали; обычно они приписывали это общей нужде сопровождавших их “друзей”.

Стало обычным делом, когда наиболее искренние из их друзей высказывали им замечания прямо во время вечеринки и предсказывали им печальный конец в виде потери “внешности” Глории и “телосложения” Энтони.

История внезапно прерванного веселья в Мариетте, конечно, просочилась наружу в деталях — “Мюриэл не собирается рассказывать всем, кого знает, - сказала Глория Энтони, — но она думает, что каждый, кого она рассказывает, - единственный, кому она собирается рассказать“, - и, слегка завуалированная, история заняла видное место в городских сплетнях. Когда условия завещания Адама Пэтча были обнародованы и газеты напечатали статьи, касающиеся иска Энтони, история получила прекрасное завершение — к бесконечному пренебрежению Энтони. До них начали доходить слухи о себе со всех сторон, слухи, основанные обычно на крупице правды, но приукрашенные нелепыми и зловещими подробностями.

Внешне они не проявляли никаких признаков ухудшения состояния. Глория в двадцать шесть лет все еще была двадцатилетней Глорией; ее цвет лица был свежей влажной оправой для искренних глаз; ее волосы все еще были по-детски пышными, медленно темнеющими от кукурузного цвета до глубокого красновато-золотистого; ее стройное тело всегда наводило на мысль о нимфе, бегущей и танцующей по орфическим рощам. Десятки мужских глаз зачарованно провожали ее, когда она проходила через вестибюль отеля или по проходу в театре. Мужчины просили, чтобы их представили ей, впадали в длительное состояние искреннего восхищения, определенно влюблялись в нее — ибо она по-прежнему была воплощением изысканной и невероятной красоты. И, со своей стороны, Энтони скорее прибавил, чем потерял во внешности; его лицо приобрело некий неуловимый оттенок трагизма, романтически контрастирующий с его подтянутой и безукоризненной фигурой.

В начале зимы, когда все разговоры вертелись вокруг вероятности вступления Америки в войну, когда Энтони предпринимал отчаянные и искренние попытки писать, Мюриэл Кейн прибыла в Нью-Йорк и немедленно приехала к ним. Как и Глория, она, казалось, никогда не менялась. Она знала новейший сленг, танцевала новейшие танцы и рассказывала о новейших песнях и постановках со всем пылом своего первого сезона в качестве нью-йоркской бродяги. Ее застенчивость была вечно новой, вечно неэффективной; ее одежда была экстремальной; ее черные волосы теперь были подстрижены, как у Глории.

“Я приехала на выпускной в середине зимы в Нью-Хейвен”, - объявила она, раскрывая свой восхитительный секрет. Хотя она, должно быть, была тогда старше любого из мальчиков в колледже, ей всегда удавалось получить какое-нибудь приглашение, смутно представляя, что на следующей вечеринке произойдет флирт, который должен был закончиться у романтического алтаря.

- Где ты был? - спросил Энтони, неизменно забавляясь.

“Я был в Хот-Спрингс. Этой осенью было круто — больше мужчин!”

- Ты влюблена, Мюриэл?

“Что вы имеете в виду под словом "люблю’?” Это был риторический вопрос года. “Я собираюсь тебе кое-что сказать”, - сказала она, резко меняя тему. - Полагаю, это не мое дело, но, думаю, вам двоим пора остепениться.

- Да ведь мы уже остепенились.

“ Да, это ты! ” лукаво усмехнулась она. - Куда бы я ни пошла, я слышу истории о твоих похождениях. Позволь мне сказать тебе, что я ужасно долго заступаюсь за тебя ”.

- Можешь не беспокоиться, - холодно сказала Глория.

“Послушай, Глория, - запротестовала она, - ты же знаешь, что я одна из твоих лучших подруг”.

Глория промолчала. Мюриэл продолжила:

— Дело не столько в том, что женщина пьет, сколько в том, что Глория такая хорошенькая, и так много людей вокруг знают ее в лицо, что это, естественно, бросается в глаза...

“ Что ты слышал в последнее время? - спросила Глория, чувствуя, что ее достоинство уступает любопытству.

- Ну, например, что на той вечеринке в Мариетте убили дедушку Энтони.

Муж и жена мгновенно напряглись от раздражения.

- Ну, я думаю, это возмутительно.

- Так они говорят, - упрямо настаивала Мюриэл.

Энтони прошелся по комнате. “Это абсурдно!” - заявил он. “Те самые люди, которых мы приглашаем на вечеринки, выкрикивают эту историю как отличную шутку — и в конце концов она возвращается к нам примерно в такой форме”.

Глория начала перебирать пальцем выбившийся рыжеватый локон. Мюриэл лизнула вуаль, обдумывая свое следующее замечание.

- Тебе следовало бы завести ребенка.

Глория устало подняла глаза.

- Мы не можем себе этого позволить.

- Они есть у всех людей в трущобах, - торжествующе заявила Мюриэл.

Энтони и Глория обменялись улыбками. Они достигли стадии жестоких ссор, которые так и не были улажены, ссор, которые тлели и периодически вспыхивали снова или затихали из-за полнейшего безразличия, — но этот визит Мюриэл временно сблизил их. Когда третья сторона обратила внимание на дискомфорт, в котором они жили, это дало им стимул вместе встретиться лицом к лицу с этим враждебным миром. Теперь очень редко импульс к воссоединению возникал изнутри.

Энтони поймал себя на том, что ассоциирует свое собственное существование с существованием ночного лифтера в квартире, бледного, неряшливого бородатого человека лет шестидесяти, выглядевшего несколько выше своего положения. Вероятно, именно из-за этого качества он добился своего положения; это сделало его жалкой и запоминающейся фигурой неудачника. Энтони без тени юмора вспомнил старую шутку о том, что карьера лифтера состояла из взлетов и падений - во всяком случае, это была замкнутая жизнь, полная бесконечной тоски. Каждый раз, когда Энтони садился в машину, он, затаив дыхание, ждал, что старик скажет: “Ну, я думаю, сегодня у нас будет немного солнечного света”. Энтони подумал, как мало было бы дождя или солнечного света, если бы он был заперт в этой тесной клетушке в задымленном холле без окон.

Темная фигура, он пережил трагедию, уйдя из жизни, которая так подло использовала его. Однажды ночью пришли трое молодых бандитов, связали его и оставили на куче угля в подвале, пока сами рылись в кладовой. Когда уборщик нашел его на следующее утро, он потерял сознание от холода. Он умер от пневмонии четыре дня спустя.

Его заменил бойкий негр с Мартиники, с неуместным британским акцентом и склонностью быть угрюмым, которого Энтони терпеть не мог. Кончина старика произвела на него примерно такое же впечатление, какое история с котенком произвела на Глорию. Это напомнило ему о жестокости всей жизни и, как следствие, о растущей горечи его собственной.

Он писал - и, наконец, всерьез. Он пошел к Дику и в течение напряженного часа выслушивал разъяснения тех тонкостей процедуры, на которые до сих пор тот смотрел довольно презрительно. Ему срочно нужны были деньги — он каждый месяц продавал облигации, чтобы оплачивать их счета. Дик был откровенен:

“Что касается статей на литературные темы в этих малоизвестных журналах, то вы не смогли бы заработать достаточно, чтобы заплатить за квартиру. Конечно, если у человека есть дар юмора, или шанс на большую биографию, или какие-то специальные знания, он может разбогатеть. Но для вас художественная литература - это единственное, что есть. Вы говорите, вам срочно нужны деньги?

- Конечно, хочу.

“Ну, пройдет полтора года, прежде чем вы заработаете деньги на романе. Попробуйте несколько популярных коротких рассказов. И, между прочим, если они не являются исключительно блестящими, они должны быть жизнерадостными и быть на стороне самой тяжелой артиллерии, чтобы заработать вам хоть какие-то деньги ”.

Энтони подумал о недавнем материале Дика, который появлялся в хорошо известном ежемесячнике. Он касался главным образом нелепых действий класса опилочных фигур, которые, как уверяли, были представителями нью-йоркского общества, и, как правило, касался вопросов технической чистоты героини, с пародийно-социологическим подтекстом о “безумных выходках четырехсот”.

— Но ваши рассказы... - почти непроизвольно воскликнул Энтони вслух.

“ О, это совсем другое дело, ” ошеломленно заявил Дик. “Видите ли, у меня есть репутация, так что от меня ожидают, что я буду иметь дело с сильными темами”.

Энтони внутренне вздрогнул, осознав при этом замечании, насколько сильно упал Ричард Кэрамел. Неужели он действительно думал, что эти удивительные последние постановки были так же хороши, как его первый роман?

Энтони вернулся в квартиру и принялся за работу. Он обнаружил, что оптимизм - задача не из легких. После полудюжины безуспешных попыток он отправился в публичную библиотеку и в течение недели изучал подшивки популярного журнала. Затем, получив больше возможностей, он написал свой первый рассказ “Диктофон судьбы”. Это было основано на одном из немногих оставшихся у него впечатлений от тех шести недель на Уолл-стрит годом ранее. Предполагалось, что это солнечная история о посыльном, который совершенно случайно напел чудесную мелодию в диктофон. Цилиндр был обнаружен братом босса, известным продюсером музыкальной комедии — и затем сразу же потерян. Основная часть рассказа была посвящена поискам пропавшего цилиндра и возможной женитьбе благородного рассыльного (ныне преуспевающего композитора) на мисс Руни, добродетельной стенографистке, которая была наполовину Жанной д'Арк, наполовину Флоренс Найтингейл.

Он понял, что именно этого хотели журналы. В своих главных героях он предложил обычных обитателей розово-голубого литературного мира, погрузив их в слащавый сюжет, который не оскорбил бы ни один желудок в Мариетте. Он напечатал это через двойной пробел — последний раз, как советовала брошюра Р. Меггс Уиддлстьен “Добиться успеха как писателю легко”, которая убедила амбициозного водопроводчика в бесполезности потения, поскольку после курса из шести уроков он мог зарабатывать по меньшей мере тысячу долларов в месяц.

Прочитав это скучающей Глории и вытянув из нее незапамятное замечание, что это “лучше, чем многое из того, что публикуется”, он иронически прикрепил псевдоним “Жиль де Сад”, вложил соответствующий конверт и отправил его.

После гигантского труда по созданию концепции он решил подождать, пока не услышит первую историю, прежде чем приступить к следующей. Дик сказал ему, что он может получить до двухсот долларов. Если бы по какой-то случайности она действительно оказалась неподходящей, письмо редактора, без сомнения, дало бы ему представление о том, какие изменения следует внести.

“Это, без сомнения, самое отвратительное произведение из всех существующих”, - сказал Энтони.

Редактор, вполне вероятно, согласился с ним. Он вернул рукопись с отказом. Энтони отправил ее в другое место и начал другой рассказ. Вторая называлась “Маленькие открытые двери”; она была написана за три дня. Это касалось оккультизма: медиум свел разошедшуюся пару вместе в водевильном шоу.

Всего их было шесть, шесть жалких попыток “записать” человека, который раньше вообще никогда не предпринимал последовательных попыток писать. Ни в одном из них не было и искры жизненной силы, а общий уровень изящества и блаженства в них был меньше, чем в среднестатистической газетной колонке. За время их распространения они собрали, по общим сведениям, тридцать один бланк отказа, надгробия для посылок, которые он найдет лежащими, как мертвые тела, у своей двери.

В середине января умер отец Глории, и они снова отправились в Канзас—Сити - ужасная поездка, потому что Глория бесконечно размышляла, но не о смерти отца, а о смерти матери. Когда дела Рассела Гилберта были улажены, они стали обладателями примерно трех тысяч долларов и большого количества мебели. Это было на складе, поскольку последние дни он провел в небольшом отеле. Именно из-за его смерти Энтони сделал новое открытие, касающееся Глории. Во время путешествия на Восток она удивительным образом раскрыла себя как билфистка.

“Ну, Глория, - воскликнул он, - ты же не хочешь сказать, что веришь в эту чушь”.

- Ну, - сказала она вызывающе, - почему бы и нет?

“Потому что это— это фантастика. Ты знаешь, что ты агностик во всех смыслах этого слова. Вы бы посмеялись над любой ортодоксальной формой христианства — а потом выступаете с заявлением, что верите в какое-то глупое правило реинкарнации”.

- А что, если я соглашусь? Я слышал, что вы с Мори и все остальные, чей интеллект я хоть немного уважаю, согласны с тем, что жизнь, какой она кажется, совершенно бессмысленна. Но мне всегда казалось, что если бы я бессознательно чему-то здесь учился, это было бы не так бессмысленно ”.

“Ты ничему не учишься — ты просто устаешь. И если вам нужна вера, чтобы смягчить ситуацию, возьмите ту, которая взывает к разуму кого-то, кроме множества истеричных женщин. Такой человек, как ты, не должен принимать ничего, пока это не будет прилично доказано.

“Меня не волнует правда. Я хочу немного счастья”.

“ Ну, если у тебя есть здравый смысл, то второе должно соответствовать первому. Любая простая душа может ввести себя в заблуждение ментальным мусором”.

- Мне все равно, - решительно заявила она, - и, более того, я не выдвигаю никакой доктрины.

Спор прекратился, но с тех пор еще несколько раз возвращался к Энтони. Было тревожно обнаружить, что эта старая вера, очевидно, перенятая у ее матери, снова проявляется под своей незапамятной маской врожденной идеи.

Они добрались до Нью-Йорка в марте после дорогостоящей и опрометчивой недели, проведенной в Хот-Спрингсе, и Энтони возобновил свои безуспешные попытки заняться художественной литературой. По мере того, как им обоим становилось все яснее, что спасение не в популярной литературе, их взаимная уверенность и мужество еще больше ослабевали. Между ними непрерывно шла сложная борьба. Все попытки сократить расходы сошли на нет по чистой инерции, и к марту они снова использовали любой предлог в качестве предлога для “вечеринки”. Предположив, что это безрассудство, Глория отвергла предложение о том, что они должны забрать все свои деньги и отправиться на настоящую пирушку, пока она продолжается, — все казалось лучше, чем видеть, как они расходятся жалкими каплями.

- Глория, ты хочешь вечеринок так же сильно, как и я.

“Это не имеет значения для меня. Все, что я делаю, соответствует моим идеям: использовать каждую минуту этих лет, пока я молод, как можно лучше”.

- А что будет после этого?

“После этого мне будет все равно”.

- Да, ты это сделаешь.

“Что ж, возможно, но я ничего не смогу с этим поделать. И я хорошо проведу время”.

“ Тогда ты станешь прежним. В некотором роде, мы хорошо провели время, вызвали дьявола, и мы в состоянии расплачиваться за это ”.

Тем не менее деньги продолжали поступать. Предстояло два дня веселья, два дня уныния - бесконечный, почти неизменный раунд. Резкие подтягивания, когда они происходили, обычно приводили к тому, что у Энтони резко прибавлялось работы, в то время как Глория, нервничая и скучая, оставалась в постели или же рассеянно грызла свои пальцы. Примерно через день они заключат помолвку, и тогда — О, какое это имело значение? Эта ночь, это сияние, прекращение беспокойства и ощущение того, что если жизнь и не была целенаправленной, то, во всяком случае, по сути романтичной! Вино придавало своего рода галантность их собственному поражению.

Тем временем процесс продвигался медленно, с бесконечными допросами свидетелей и подбором доказательств. Предварительное разбирательство по разделу имущества было завершено. мистер Хейт не видел причин, по которым дело не должно быть передано в суд до лета.

Бликман появился в Нью-Йорке в конце марта; он пробыл в Англии почти год по делам, связанным с “Фильмами по преимуществу”. Процесс общего совершенствования все еще продолжался — он всегда одевался немного лучше, его интонации были мягче, и в его манерах было заметно больше уверенности в том, что все прекрасное в мире принадлежит ему по естественному и неотъемлемому праву. Он позвонил им домой, пробыл всего час, в течение которого говорил в основном о войне, и ушел, сказав, что приедет снова. Во время его второго визита Энтони не было дома, но позже во второй половине дня поглощенная своим делом и взволнованная Глория поприветствовала своего мужа.

- Энтони, - начала она, - ты все еще будешь возражать, если я пойду в кино?

Все его сердце ожесточилось против этой идеи. Когда она, казалось, отступила от него, хотя бы из-за угрозы, ее присутствие снова стало не столько ценным, сколько отчаянно необходимым.

— О, Глория!..

“Болван сказал, что возьмет меня на работу - только если я когда—нибудь собираюсь что-то делать, мне придется начинать прямо сейчас. Им нужны только молодые женщины. Подумай о деньгах, Энтони!”

“ Для тебя — да. Но как насчет меня?

- Разве ты не знаешь, что все, что у меня есть, принадлежит и тебе тоже?

“Это такая адская карьера! ” взорвался он, нравственный, бесконечно осмотрительный Энтони. - и такая адская компания. И я так смертельно устал от того, что этот парень Бликман приходит сюда и вмешивается. Я ненавижу театральные штучки ”.

“Это не театрально! Это совершенно другое”.

“Что я должен делать? Гоняться за тобой по всей стране? Жить на твои деньги?”

- Тогда приготовь сам.

Разговор перерос в одну из самых ожесточенных ссор, которые у них когда-либо были. После последовавшего примирения и неизбежного периода моральной инертности она поняла, что он лишил проект жизни. Ни один из них никогда не упоминал о вероятности того, что Бликман ни в коем случае не был бескорыстен, но они оба знали, что это лежит в основе возражения Энтони.

В апреле была объявлена война с Германией. Уилсон и его кабинет — кабинет, который своим отсутствием различий странно напоминал двенадцать апостолов, — спустили на волю тщательно выморенных псов войны, и пресса начала истерически вопить против зловещей морали, зловещей философии и зловещей музыки, порожденной тевтонским темпераментом. Те, кто воображал себя особенно широкомыслящими, делали изысканное различие в том, что только немецкое правительство доводило их до истерии; остальные были доведены до состояния рвотного позыва. Любая песня, в которой содержались слова “мать” и “кайзер”, была обречена на огромный успех. Наконец—то каждому было о чем поговорить - и почти все в полной мере наслаждались этим, как будто им достались роли в мрачной и романтической пьесе.

Энтони, Мори и Дик подали заявления о приеме в офицерские учебные лагеря, и двое последних разъехались, чувствуя себя странно возвышенными и не заслуживающими упреков; они болтали друг с другом, как студенты колледжа, о том, что война - единственное оправдание аристократов, и создали в воображении невозможную касту офицеров, состоящую, как оказалось, в основном из более привлекательных выпускников трех или четырех восточных колледжей. Глории показалось, что в этом огромном красном свете, льющемся через всю страну, даже Энтони обрел новое очарование.

Десятый пехотный полк, прибывший в Нью-Йорк из Панамы, к их великому недоумению, сопровождался патриотически настроенными гражданами из салуна в салун. Впервые за многие годы на вест—пойнтеров стали обращать внимание, и общее впечатление было таким, что все было великолепно, но даже вполовину не так великолепно, как это должно было быть довольно скоро, и что все были прекрасными людьми, и каждая раса была великой расой — всегда, за исключением немцев, - и во всех слоях общества изгоям и козлам отпущения достаточно было появиться в военной форме, чтобы родственники, бывшие друзья и совершенно незнакомые люди простили их, подбодрили и оплакали.

К сожалению, маленький и аккуратный врач решил, что у Энтони что-то не так с кровяным давлением. Он не мог добросовестно выдать его за офицерский тренировочный лагерь.

СЛОМАННАЯ ЛЮТНЯ


Их третья годовщина прошла, ничем не отмеченная, незамеченной. Сезон потеплел в оттепель, перешел в более жаркое лето, закипел и выкипел. В июле завещание было предложено для утверждения, и после оспаривания суррогатной матерью было назначено испытательный срок для судебного разбирательства. Рассмотрение дела затянулось до сентября — было трудно привлечь непредвзятое жюри из-за связанных с этим моральных соображений. К разочарованию Энтони, в конце концов вердикт был вынесен в пользу наследодателя, после чего мистер Хейт подал апелляцию Эдварду Шаттлуорту.

На исходе лета Энтони и Глория говорили о том, чем они займутся, когда у них будут деньги, и о местах, куда они поедут после войны, когда они “снова придут к согласию”, потому что оба они с нетерпением ждали того времени, когда любовь, восставшая, как птица феникс из собственного пепла, возродится вновь в своих таинственных и непостижимых убежищах.

Его призвали в армию ранней осенью, и осматривавший его врач не упомянул о низком кровяном давлении. Все это было очень бесцельно и печально, когда однажды вечером Энтони сказал Глории, что больше всего на свете хочет, чтобы его убили. Но, как всегда, они сожалели друг о друге за неправильные поступки в неподходящее время....

Они решили, что пока ей не следует ехать с ним в Южный лагерь, куда был направлен его контингент. Она останется в Нью—Йорке, чтобы “пользоваться квартирой”, копить деньги и следить за ходом рассмотрения дела, которое сейчас находилось на рассмотрении в Апелляционном отделении, график которого, как сказал им мистер Хейт, сильно отстал.

Едва ли не последним их разговором была бессмысленная ссора по поводу правильного раздела доходов — по одному слову один из них отдал бы все другому. Типичным для неразберихи их жизней было то, что октябрьским вечером, когда Энтони отчитывался на Центральном вокзале перед поездкой в лагерь, она прибыла как раз вовремя, чтобы поймать его взгляд поверх встревоженных голов собравшейся толпы. Сквозь темный свет закрытых вагонов их взгляды скользнули по истеричному помещению, пропитанному желтыми рыданиями и запахами бедных женщин. Они, должно быть, размышляли о том, что сделали друг с другом, и каждый, должно быть, обвинял себя в том, что нарисовал этот мрачный узор, по которому они прослеживали трагически и неясно. В конце концов они оказались слишком далеко друг от друга, чтобы кто-то из них мог увидеть слезы другого.


OceanofPDF.com

Книга Третья

Глава I: Вопрос цивилизации

По неистовому приказу из какого-то невидимого источника Энтони ощупью пробрался внутрь. Он думал о том, что впервые более чем за три года ему предстоит оставаться вдали от Глории дольше, чем на ночь. Окончательность этого события вызывала у него тоску. Это была его чистая и милая девушка, которую он покидал.

Они пришли, подумал он, к самому практичному финансовому соглашению: она получала триста семьдесят пять долларов в месяц — не так уж много, учитывая, что больше половины этой суммы уходило на аренду, — а он брал пятьдесят в дополнение к своему жалованью. Он не видел необходимости в большем: еда, одежда и жилье будут предоставлены — у рядового не было никаких социальных обязательств.

В вагоне было тесно, и от него уже перехватывало дыхание. Это был один из типов, известных как “туристические” вагоны, что-то вроде brummagem Pullman, с голым полом и соломенными сиденьями, которые требовали чистки. Тем не менее, Энтони встретил его с облегчением. Он смутно ожидал, что путешествие на Юг будет совершаться в товарном вагоне, в одном конце которого будут стоять восемь лошадей, а в другом сорок человек. Он так часто слышал историю “hommes 40, chevaux 8”, что она стала запутанной и зловещей.

Пока он шел по проходу со своей казарменной сумкой, перекинутой через плечо, как чудовищная синяя сосиска, он не видел свободных мест, но через мгновение его взгляд упал на единственное место, которое в данный момент занимали ноги невысокого смуглого сицилийца, который в надвинутой на глаза шляпе вызывающе сгорбился в углу. Когда Энтони остановился рядом с ним, он уставился на него с хмурым видом, явно рассчитанным на устрашение; должно быть, он принял его как защиту от всего этого гигантского уравнения. На резкое “Это место занято?” Энтони ответил: он очень медленно поднял ножки, как будто это был хрупкий пакет, и с некоторой осторожностью поставил их на пол. Его взгляд был прикован к Энтони, который тем временем сел и расстегнул форменную куртку, выданную ему в Кэмп-Аптоне накануне. Она натирала ему подмышки.

Прежде чем Энтони успел внимательно рассмотреть других пассажиров, в верхний конец вагона влетел молодой младший лейтенант и, легко пролетев по проходу, объявил голосом, полным ужасающей язвительности:

“В этом вагоне курить запрещено! Не курить! Не курите, мужчины, в этом вагоне!”

Когда он выплыл на другом конце провода, со всех сторон поднялась дюжина маленьких облачков упреков.

“О, черт возьми!”

“Боже мой!”

“Не куришь?”

“Эй, вернись сюда, парень!”

- Что у тебя за идея? - спросил я

Две или три сигареты были выброшены через открытые окна. Остальные остались внутри, хотя и были скрыты от посторонних глаз. То тут, то там с оттенками бравады, насмешки, покорного юмора прозвучало несколько замечаний, которые вскоре растворились в вялой и всепроникающей тишине.

Внезапно заговорил четвертый обитатель секции Энтони.

“ Привет, либерти, ” угрюмо сказал он. - Привет, все, кроме того, что ты офицерская собака.

Энтони посмотрел на него. Это был высокий ирландец с выражением безразличия и крайнего презрения. Его взгляд упал на Энтони, как будто он ожидал ответа, а затем на остальных. Получив в ответ лишь вызывающий взгляд итальянца, он застонал и шумно сплюнул на пол, с достоинством возвращаясь к молчанию.

Через несколько минут дверь снова открылась, и младший лейтенант вошел в своем обычном официальном настроении, на этот раз напевая что-то другое:

“Ладно, мужики, курите, если хотите! Моя ошибка, мужики! Все в порядке, мужики! Иди дальше и кури — моя ошибка!”

На этот раз Энтони разглядел его получше. Он был молод, худощав, уже увядший; он был похож на свои собственные усы; он был похож на большой кусок блестящей соломы. Его подбородок слегка вздернулся; это компенсировалось величественным и неубедительным хмурым выражением лица, которое Энтони в течение следующего года связывал с лицами многих молодых офицеров.

Тут же все закурили - независимо от того, хотели они этого раньше или нет. Сигарета Энтони внесла свой вклад в образование дымчатого окисла, который, казалось, перекатывался взад-вперед опалесцирующими облаками при каждом движении поезда. Беседа, прервавшаяся между двумя впечатляющими визитами молодого офицера, теперь несколько оживилась; мужчины через проход начали проводить неуклюжие эксперименты со сравнительным комфортом своих соломенных кресел; две карточные игры, начатые без особого энтузиазма, вскоре привлекли внимание нескольких зрителей, которые расселись на подлокотниках кресел. Через несколько минут Энтони услышал настойчивый неприятный звук — маленький дерзкий сицилиец крепко заснул. Было утомительно созерцать эту одушевленную протоплазму, разумную только из вежливости, запертую в машине непостижимой цивилизацией, увезенную куда-то, чтобы делать что-то неопределенное, без цели, значения или последствий. Энтони вздохнул, развернул газету, которую, насколько он помнил, не покупал, и начал читать при тусклом желтом свете.

Десять часов душно перетекли в одиннадцать; часы забились, зацепились и замедлили свой ход. Удивительно, но поезд остановился в темной сельской местности, время от времени совершая короткие, обманчивые движения назад или вперед и насвистывая резкие песенки в разгар октябрьской ночи. Дочитав свою газету до конца, с передовицами, карикатурами и военными стихами, его взгляд упал на полустолбец, озаглавленный "Шекспировилл, Канзас". Казалось, Торговая палата Шекспировилля недавно провела оживленные дебаты о том, следует ли называть американских солдат ”Сэмми“ или "Сражающимися христианами". От этой мысли у него перехватило дыхание. Он отложил газету, зевнул и позволил своим мыслям отвлечься по касательной. Он задумался, почему Глория опоздала. Казалось, это было так давно — он ощутил укол призрачного одиночества. Он попытался представить, под каким углом зрения она будет рассматривать свое новое положение, какое место в ее рассуждениях он будет продолжать занимать. Эта мысль подействовала еще более угнетающе — он развернул газету и снова начал читать.

Члены Торговой палаты в Шекспировилле остановили свой выбор на “Парнях свободы”.

Две ночи и два дня они грохотали на юг, делая таинственные необъяснимые остановки в явно засушливых пустошах, а затем с помпезным видом спешили через большие города. Причуды этого поезда предвещали для Энтони причуды всего армейского руководства.

В засушливых пустошах их подавали из багажного вагона с бобами и беконом, которые поначалу он не мог есть — он скудно питался молочным шоколадом, который раздавали в деревенской столовой. Но на второй день продукция багажного вагона стала казаться на удивление вкусной. На третье утро распространился слух, что в течение часа они прибудут в пункт назначения, лагерь Хукер.

В машине стало невыносимо жарко, и все мужчины были в рубашках без пиджаков. В окна заглядывало солнце, усталое и древнее солнце, желтое, как пергамент, и потерявшее форму в пути. Он пытался проникнуть на триумфальные площади и оставлял лишь искореженные пятна, но был ужасающе устойчив; настолько, что Энтони беспокоило, что он не был стержнем всех несущественных лесопилок, деревьев и телеграфных столбов, которые так быстро вращались вокруг него. Снаружи он играл свое тяжелое тремоло над оливковыми дорогами и невозделанными хлопковыми полями, за которыми тянулась неровная полоса леса, прерываемая возвышенностями из серых скал. Передний план был скудно усеян убогими, плохо залатанными лачугами, среди которых время от времени мелькал образчик вялой деревенщины Южной Каролины или прогуливающийся негр с угрюмыми и растерянными глазами.

Затем леса расступились, и они выкатились на широкое пространство, похожее на запеченную верхушку гигантского торта, засахаренную бесконечным количеством палаток, расположенных геометрическими фигурами по его поверхности. Поезд неуверенно остановился, солнце, столбы и деревья померкли, и его вселенная медленно вернулась к своей прежней обыденности, с Энтони Пэтчем в центре. Когда усталые и вспотевшие мужчины вышли из машины, он почувствовал тот незабываемый аромат, которым пропитаны все постоянные лагеря, — запах мусора.

Кэмп-Хукер был удивительным и впечатляющим местом роста, наводящим на мысль о “Шахтерском городке 1870 года — Вторая неделя”. Это было скопление деревянных лачуг и беловато-серых палаток, соединенных узором дорог, с твердыми коричневыми учебными площадками, окаймленными деревьями. Тут и там стояли зеленые домики YMCA, бесперспективные оазисы, с их душным запахом мокрой фланели и закрытыми телефонными будками - и напротив каждого из них обычно была столовая, кипевшая жизнью, за которой лениво присматривал офицер, который с помощью коляски обычно умудрялся превратить свою охрану в приятную и болтливую синекуру.

Вверх и вниз по пыльным дорогам сновали солдаты квартирмейстерского корпуса, тоже в колясках. Взад и вперед разъезжали генералы в своих правительственных автомобилях, время от времени останавливаясь, чтобы обратить внимание на несущественные детали, сурово нахмуриться на капитанов, марширующих во главе рот, задать помпезный темп в этой великолепной игре в показуху, которая триумфально разворачивалась по всей округе.

Первая неделя после поступления Энтони на драфт была заполнена серией бесконечных прививок и медицинских осмотров, а также предварительной тренировкой. За эти дни он смертельно устал. Популярный, покладистый сержант-снабженец выдал ему обувь неподходящего размера, и в результате его ноги так распухли, что последние часы после полудня превратились в настоящую пытку. Впервые в жизни он мог броситься на свою койку между обедом и дневной строевой проверкой и, казалось, с каждым мгновением все глубже проваливаясь в бездонную постель, немедленно провалиться в сон, в то время как шум и смех вокруг него стихли до приятного дремотного летнего гула. Утром он проснулся окоченевшим и измученным, опустошенный, как призрак, и поспешил навстречу другим призрачным фигурам, которые кишели на тусклых улицах компании, в то время как резкий звук горна пронзал серое небо.

Он служил в небольшой пехотной роте численностью около ста человек. После неизменного завтрака, состоявшего из жирного бекона, холодных тостов и хлопьев, вся сотня устремлялась в уборные, которые, какими бы хорошо охраняемыми они ни были, всегда казались невыносимыми, как туалеты в дешевых отелях. Итак, на поле боя в неровном порядке — хромой слева от него гротескно портит вялые попытки Энтони идти в ногу, сержанты взвода либо яростно выпендриваются, чтобы произвести впечатление на офицеров и новобранцев, либо тихо прячутся поближе к линии марша, избегая как работы, так и ненужной видимости.

Когда они добрались до поля, сразу же началась работа — они сняли рубашки для гимнастики. Это была единственная часть дня, которая понравилась Энтони. Лейтенант Кретчинг, руководивший этими выходками, был жилистым и мускулистым, и Энтони преданно следил за его движениями с чувством, что он делает что-то полезное для себя. Другие офицеры и сержанты расхаживали среди солдат со злобой школьников, группируясь тут и там вокруг какого-нибудь несчастного, которому не хватало контроля над мускулами, давая ему сбивчивые инструкции и команды. Когда они обнаруживали особенно несчастный, плохо питающийся экземпляр, они задерживались на целых полчаса, делая едкие замечания и хихикая между собой.

Один маленький офицер по имени Хопкинс, который был сержантом регулярной армии, был особенно раздражающим. Он воспринял войну как дар мести от высших богов самому себе, и постоянная тяжесть его разглагольствований заключалась в том, что эти новички не понимали всей серьезности и ответственности "службы”. Он считал, что благодаря сочетанию дальновидности и бесстрашной эффективности он достиг своего нынешнего величия. Он подражал особой тирании каждого офицера, под началом которого служил в прошлые времена. Он нахмурился — прежде чем выдать рядовому пропуск в город, он тщательно взвешивал влияние такого отсутствия на компанию, армию и благосостояние военной профессии во всем мире.

Лейтенант Кретчинг, белокурый, скучный и флегматичный, обстоятельно познакомил Энтони с проблемами внимания, правильного выражения лица и непринужденности. Его главным недостатком была забывчивость. Он часто заставлял компанию напрягаться по стойке смирно в течение пяти минут, пока сам выходил вперед и объяснял новое движение — в результате только люди в центре знали, в чем суть — те, кто находился на обоих флангах, были слишком настойчиво убеждены в необходимости смотреть прямо перед собой.

Учения продолжались до полудня. Они заключались в подчеркивании последовательности бесконечно отдаленных деталей, и хотя Энтони понимал, что это согласуется с логикой войны, это тем не менее раздражало его. То, что то же самое пониженное кровяное давление, которое было бы неприличным у офицера, не мешало выполнению обязанностей рядового, было абсурдным несоответствием. Иногда, выслушав продолжительную брань, посвященную скучному и, на первый взгляд, абсурдному предмету, известному как военная “вежливость”, он подозревал, что туманная цель войны состояла в том, чтобы позволить офицерам регулярной армии — людям с менталитетом и устремлениями школьников — поучаствовать в настоящей бойне. Его приносили в гротескную жертву двадцатилетнему терпению Хопкинса!

Из трех его товарищей по палатке - плосколицего отказника по соображениям совести из Теннесси, крупного испуганного поляка и презрительного кельта, с которым он сидел рядом в поезде, — двое первых проводили вечера за написанием вечных писем домой, в то время как ирландец сидел у двери палатки, снова и снова насвистывая про себя с полдюжины пронзительных и монотонных птичьих криков. Когда в конце недели карантин был снят, он отправился в город скорее для того, чтобы избежать часового общения с ними, чем с какой-либо надеждой отвлечься. Он поймал одного из стаи джитни, которые каждый вечер наводняли лагерь, и через полчаса был высажен перед отелем "Стоунуолл" на жаркой и сонной главной улице.

В сгущающихся сумерках город выглядел неожиданно привлекательным. Тротуары были заполнены ярко одетыми, сильно накрашенными девушками, которые многословно болтали низкими ленивыми голосами, десятками водителей такси, которые нападали на проезжающих полицейских с криками “Берите все, что угодно, заменяющийарендатора”, и прерывистой процессией оборванных, шаркающих ногой раболепствующих негров. Энтони, бредущий в теплых сумерках, впервые за многие годы ощутил медленное, эротичное дыхание Юга, неизбежное в горячей мягкости воздуха, во всепроникающем затишье мыслей и времени.

Он прошел около квартала, когда его внезапно остановила резкая команда у локтя.

- Разве вас не учили отдавать честь офицерам?

Он тупо посмотрел на обратившегося к нему человека, плотного черноволосого капитана, который угрожающе уставился на него карими выпученными глазами.

“Смирно!” Эти слова буквально прогремели. Несколько прохожих поблизости остановились и уставились на него. Девушка с мягкими глазами в сиреневом платье захихикала, обращаясь к своему спутнику.

Энтони вытянулся по стойке смирно.

-Из какого вы полка и роты?- спросил я.

Энтони рассказал ему.

“После этого, когда вы проходите мимо офицера на улице, вы выпрямляетесь и отдаете честь!”

“Хорошо!”

-Скажите “Да, сэр”!

- Да, сэр.

Дородный офицер хмыкнул, резко повернулся и зашагал по улице. Через мгновение Энтони двинулся дальше; город больше не был праздным и экзотическим; волшебство сумерек внезапно исчезло. Его взгляд был устремлен внутрь себя из-за унизительности своего положения. Он ненавидел этого офицера, каждого офицера — жизнь была невыносима.

Пройдя полквартала, он понял, что девушка в сиреневом платье, которая хихикнула над его замешательством, идет со своей подругой шагах в десяти впереди него. Несколько раз она оборачивалась и смотрела на Энтони с веселым смехом в больших глазах, которые казались того же цвета, что и ее платье.

На углу она и ее спутник заметно замедлили шаг — он должен был сделать свой выбор: присоединиться к ним или незаметно пройти мимо. Он прошел мимо, поколебался, затем сбавил скорость. Через мгновение пара снова поравнялась с ним, заливаясь смехом — не таким резким весельем, какого он ожидал бы на Севере от актрис в этой знакомой комедии, а мягким, низким журчанием, похожим на переливы какой-то тонкой шутки, в которую он нечаянно вляпался.

- Как поживаете? - спросил он.

Ее глаза были мягкими, как тени. Были ли они фиолетовыми, или это их синяя темнота смешивалась с серыми оттенками сумерек?

- Приятный вечер, - неуверенно произнес Энтони.

- Конечно, - сказала вторая девушка.

“ Для вас это был не очень приятный вечер, ” вздохнула девушка в сиреневом. Ее голос казался такой же частью ночи, как сонный ветерок, шевелящий широкие поля ее шляпы.

“У него должен был быть шанс покрасоваться”, - сказал Энтони с презрительным смешком.

- Думаю, да, - согласилась она.

Они завернули за угол и лениво двинулись по боковой улочке, словно следуя за дрейфующим тросом, к которому были прикреплены. В этом городе казалось совершенно естественным вот так сворачивать за угол, казалось естественным никуда конкретно не стремиться, ни о чем не думать... В переулке было темно, он внезапно переходил в район живых изгородей из шиповника и маленьких тихих домиков, расположенных далеко в стороне от улицы.

“ Куда вы направляетесь? вежливо осведомился он.

“ Просто ухожу. Ответом было извинение, вопрос, объяснение.

- Можно мне прогуляться с тобой?

- Думаю, да.

Преимуществом было то, что у нее был другой акцент. Он не смог бы определить социальный статус южанки по ее разговорам — в Нью—Йорке девушка из низшего сословия была бы хриплой, невыносимой - разве что через розовые очки опьянения.

Сгущалась тьма. Разговаривая мало — Энтони задавал небрежные, случайные вопросы, двое других по—провинциальному экономили фразы и были обременены - они прошли еще один угол, и еще один. Посреди квартала они остановились под фонарным столбом.

“Я живу недалеко отсюда”, - объяснила другая девушка.

- Я живу недалеко отсюда, - сказала девушка в сиреневом.

- Могу я проводить тебя домой?

- В угол, если хочешь.

Другая девушка отступила на несколько шагов. Энтони снял шляпу.

“Ты должен отдавать честь”, - со смехом сказала девушка в сиреневом. “Все солдаты отдают честь”.

“Я научусь”, - трезво ответил он.

Другая девушка сказала: “Ну—” - поколебалась, затем добавила: “Позвони мне завтра, Дот”, - и отошла от желтого круга уличного фонаря. Затем Энтони и девушка в сиреневом молча прошли три квартала до маленького покосившегося домика, который был ее домом. У деревянных ворот она заколебалась.

—Чтож,спасибо.

- Тебе обязательно уходить так скоро?

- Я должен был бы.

“ Ты не мог бы еще немного прогуляться? Она бесстрастно посмотрела на него.

- Я тебя даже не знаю.

Энтони рассмеялся.

- Еще не слишком поздно.

- Думаю, мне лучше войти.

- Я подумал, мы могли бы прогуляться и посмотреть фильм.

- Я бы с удовольствием.

“ Тогда я мог бы отвезти тебя домой. У меня было бы как раз достаточно времени. Я должен быть в лагере к одиннадцати.

Было так темно, что он едва мог ее разглядеть. Она была платьем, едва колышущимся на ветру, двумя прозрачными, безрассудными глазами...

“ Почему бы тебе не пойти— Дот? Тебе не нравятся фильмы? Лучше пойдем.

Она покачала головой.

- Мне не следовало этого делать.

Она нравилась ему, и он понимал, что она выжидает, чтобы произвести на него впечатление.

Он подошел ближе и взял ее за руку.

“ Если мы вернемся к десяти, ты сможешь? просто в кино?

— Ну... я думаю, что да...

Рука об руку они шли обратно в центр города по туманной, сумеречной улице, где негритянский разносчик газет объявлял массовку в ритме местных торговцев, ритме музыкальном, как песня.

ТОЧКА

Роман Энтони с Дороти Рейкрофт был неизбежным результатом его растущей беспечности по отношению к самому себе. Он пришел к ней не с желанием обладать желаемым и не пал перед личностью более жизненной, более неотразимой, чем его собственная, как это было с Глорией четыре года назад. Он просто втянулся в это дело из-за своей неспособности выносить определенные суждения. Он не мог сказать “Нет!” ни мужчине, ни женщине; заемщица и соблазнительница одинаково находили его мягкосердечным и податливым. На самом деле он вообще редко принимал решения, а когда принимал, то это были всего лишь полуистерические решения, сформированные в панике перед каким-то ужасным и непоправимым пробуждением.

Особой слабостью, которой он позволил себе в этом случае, была его потребность в волнении и стимулах извне. Он почувствовал, что впервые за четыре года может выразить и интерпретировать себя заново. Девушка обещала отдых; часы, проведенные в ее обществе каждый вечер, смягчали болезненные и неизбежно тщетные удары его воображения. Он стал трусом по—настоящему - полностью рабом сотни беспорядочных и бродячих мыслей, которые были освобождены крахом подлинной преданности Глории, которая была главным тюремщиком его несостоятельности.

В тот первый вечер, когда они стояли у ворот, он поцеловал Дороти и договорился встретиться с ней в следующую субботу. Затем он отправился в лагерь и, когда в его палатке беззаконно горел свет, написал длинное письмо Глории, сияющее письмо, полное сентиментальной темноты, полное запоминающегося дыхания цветов, полное истинной и безграничной нежности — все это он на мгновение узнал снова в поцелуе, подаренном и полученном при ярком теплом лунном свете всего час назад.

Когда наступил субботний вечер, он нашел Дот ожидающей у входа в кинотеатр "Бижу". Она была одета, как и в предыдущую среду, в свое сиреневое платье из тончайшего органди, но, очевидно, с тех пор его выстирали и накрахмалили, потому что оно было свежим и без помятостей. Дневной свет подтвердил создавшееся у него впечатление о том, что в отрывочном, ошибочном смысле она была прекрасна. Она была опрятной, черты ее лица были мелкими, неправильной формы, но выразительными и подходили друг другу. Она была темным, невыносимым маленьким цветком — и все же ему показалось, что он уловил в ней некую духовную скрытность, силу, черпаемую в ее пассивном принятии всего сущего. В этом он ошибся.

Дороти Рейкрофт было девятнадцать. Ее отец держал маленький, непрестижный магазинчик на углу, и она окончила среднюю школу самой младшей в классе за два дня до его смерти. В старших классах у нее была довольно сомнительная репутация. На самом деле ее поведение на школьном пикнике, где зародились слухи, было просто нескромным — она сохраняла свою техническую чистоту более года спустя. Мальчик работал продавцом в магазине на Джексон-стрит и на следующий день после инцидента неожиданно уехал в Нью-Йорк. Он уже некоторое время собирался уехать, но задержался, чтобы завершить свое любовное предприятие.

Через некоторое время она поделилась своим приключением с подругой, а позже, наблюдая, как ее подруга исчезает на сонной улице, залитой пыльным солнцем, она интуитивно поняла, что ее история выходит в мир. И все же, рассказав это, она почувствовала себя намного лучше и немного ожесточилась и максимально приблизилась к своему персонажу, на что была способна, пойдя в другом направлении и встретив другого мужчину с честным намерением снова доставить себе удовольствие. Как правило, с Дот такое случалось. Она не была слабой, потому что в ней не было ничего, что говорило бы о ее слабости. Она не была сильной, потому что никогда не знала, что некоторые из поступков, которые она совершала, были смелыми. Она не бросала вызов, не подчинялась и не шла на компромисс.

У нее не было чувства юмора, но вместо него был веселый нрав, который заставлял ее смеяться в нужное время, когда она была с мужчинами. У нее не было определенных намерений — иногда она смутно сожалела о том, что ее репутация лишала ее возможности когда-либо обрести безопасность. Открытого открытия не было: ее мать была заинтересована только в том, чтобы каждое утро вовремя отправлять ее в ювелирный магазин, где она зарабатывала четырнадцать долларов в неделю. Но некоторые мальчики, которых она знала в старших классах, теперь смотрели в другую сторону, когда гуляли с “милыми девочками”, и эти инциденты ранили ее чувства. Когда это произошло, она пошла домой и заплакала.

Кроме клерка с Джексон-стрит, там были еще двое мужчин, первый из которых был морским офицером, проезжавшим через город в первые дни войны. Он остался на ночь, чтобы наладить связь, и лениво прислонился к одной из колонн отеля "Стоунуолл", когда она проходила мимо. Он оставался в городе четыре дня. Она думала, что любит его, — изливала на него ту первую истерику страсти, которая досталась бы малодушному клерку. Форма морского офицера — в те дни их было немного — сотворила чудо. Он уехал с туманными обещаниями на устах и, оказавшись в поезде, порадовался, что не назвал ей своего настоящего имени.

Возникшая в результате депрессия бросила ее в объятия Сайруса Филдинга, сына местного продавца одежды, который однажды окликнул ее из своего родстера, когда она проходила по тротуару. Она всегда знала его по имени. Если бы она родилась в более высоком слое общества, он знал бы ее раньше. Она опустилась немного ниже — значит, он все-таки встретил ее. Через месяц он уехал в тренировочный лагерь, немного испуганный этой близостью, испытав некоторое облегчение от осознания того, что он ей был безразличен и что она была не из тех, кто когда-либо доставит неприятности. Дот романтизировала этот роман и тешила свое тщеславие тем, что война отняла у нее этих мужчин. Она говорила себе, что могла бы выйти замуж за морского офицера. Тем не менее ее беспокоило то, что в течение восьми месяцев в ее жизни было трое мужчин. В глубине души она думала скорее со страхом, чем с удивлением, что скоро станет такой же, как те “плохие девчонки” с Джексон-стрит, на которых она и ее жующие жвачку, хихикающие подруги зачарованно смотрели три года назад.

Некоторое время она пыталась быть более осторожной. Она позволяла мужчинам “брать себя на руки”; она позволяла им целовать себя и даже позволяла навязывать ей некоторые другие вольности, но она не добавлялась к своему трио. Через несколько месяцев сила ее решимости — или, скорее, острая целесообразность ее страхов — иссякла. Она стала беспокойной, дремля там, вдали от жизни и времени, пока таяли летние месяцы. Солдаты, которых она встречала, были либо явно ниже ее, либо, что менее очевидно, выше ее — в этом случае они хотели только использовать ее; это были янки, грубые и нелюбезные; они толпились большими толпами.... А потом она встретила Энтони.

В тот первый вечер он был немногим больше, чем приятно печальным лицом, голосом, средством скоротать час, но когда она выполнила свое обещание встретиться с ним в субботу, то отнеслась к нему с уважением. Он ей нравился. Неосознанно она увидела отражение своих собственных трагедий на его лице.

Они снова ходили в кино, снова бродили по тенистым, благоухающим улицам, на этот раз держась за руки и немного разговаривая приглушенными голосами. Они прошли через калитку — вверх по направлению к маленькому крыльцу —

- Я могу остаться ненадолго, не так ли?

“ Тихо! ” прошептала она. - Мы должны вести себя очень тихо. Мама сидит и читает веселые истории. В подтверждение он услышал слабое потрескивание внутри, когда переворачивалась страница. Сквозь щели в открытых ставнях пробивались горизонтальные полосы света, которые тонкими параллелями падали на юбку Дороти. На улице было тихо, если не считать группы людей на ступеньках дома напротив, которые время от времени повышали голоса в тихой, шутливой песне.


“—Когда ты уйдешь

Ты должен быть

Все эти хорошенькие маленькие хавсиз...


Затем, словно ожидая их прибытия на крыше ближайшего дома, луна внезапно косо выглянула из-за виноградных лоз и окрасила лицо девушки в цвет белых роз.

На Энтони нахлынуло воспоминание, настолько яркое, что перед его закрытыми глазами возникла картина, отчетливая, как воспоминание на экране — весенняя оттепельная ночь, перенесенная из времени в полузабытую зиму пятилетней давности - другое лицо, сияющее, похожее на цветок, освещенное светом, столь же преображающим, как звезды —

Ах, прекрасная дама без мерси, которая жила в его сердце, открывшаяся ему в мимолетном увядающем великолепии темных глаз в "Ритц-Карлтоне", затуманенного взгляда из проезжающего экипажа в Булонском лесу! Но те ночи были лишь частью песни, памятной славой — здесь снова были слабые ветры, иллюзии, вечное настоящее с его обещанием романтики.

“ О, ” прошептала она, “ ты любишь меня? Ты любишь меня?

Чары были разрушены — проплывавшие осколки звезд превратились всего лишь в свет, пение на улице превратилось в монотонное, в жужжание саранчи в траве. Почти со вздохом он поцеловал ее в пылкие губы, в то время как ее руки обвились вокруг его плеч.

ЧЕЛОВЕК С ОРУЖИЕМ

По мере того как недели тянулись незаметно, диапазон путешествий Энтони расширялся, пока он не научился понимать лагерь и его окружение. Впервые в своей жизни он находился в постоянном личном контакте с официантами, которым давал чаевые, с шоферами, которые прикасались к его шляпам, с плотниками, водопроводчиками, парикмахерами и фермерами, которые раньше отличались только профессиональным преклонением колен. За первые два месяца пребывания в лагере он не разговаривал ни с одним человеком и десяти минут подряд.

В трудовой книжке его род занятий значился как “студент”; в первоначальной анкете он преждевременно написал “автор”; но когда люди в его компании спрашивали, чем он занимается, он обычно называл себя банковским клерком — если бы он сказал правду, что не работает, они с подозрением отнеслись бы к нему как к представителю праздного класса.

Сержант его взвода, Поп Доннелли, был тощим “старым солдатом”, истощенным выпивкой. В прошлом он провел бесчисленное количество недель на гауптвахте, но недавно, благодаря голоду среди инструкторов, он был возведен на свою нынешнюю вершину. Цвет его лица был весь в пробоинах от снарядов - он был безошибочно похож на те аэрофотоснимки “поля битвы при Бланке”. Раз в неделю он напивался в центре города белым ликером, тихо возвращался в лагерь и рушился на свою койку, присоединяясь к компании на побудке, больше, чем когда—либо, похожий на белую маску смерти.

Он лелеял поразительную иллюзию, что хитроумно “сваливает вину” на правительство — он провел восемнадцать лет на службе за мизерную зарплату и скоро должен был уйти на пенсию (здесь он обычно подмигивал) с впечатляющим доходом в пятьдесят пять долларов в месяц. Он рассматривал это как великолепную шутку, которую сыграл над десятками тех, кто издевался над ним с тех пор, как он был девятнадцатилетним деревенским парнем из Джорджии.

В настоящее время в команде было всего два лейтенанта — Хопкинс и популярный Кретчинг. Последний считался хорошим парнем и прекрасным лидером, пока год спустя он не исчез с общим фондом в тысячу сто долларов, и, как и за многими другими лидерами, за ним оказалось чрезвычайно трудно уследить.

В конце концов появился капитан Даннинг, бог этого краткого, но самодостаточного микрокосма. Он был офицером запаса, нервным, энергичным и полным энтузиазма. Это последнее качество, действительно, часто принимало материальную форму и проявлялось в виде тонкой пены в уголках его рта. Как и большинство руководителей, он смотрел на своих подопечных строго с фронта, и в его полных надежды глазах его команда казалась именно таким превосходным подразделением, какого заслуживала такая отличная война. Несмотря на все его беспокойство и поглощенность, он прекрасно проводил время в своей жизни.

Батист, маленький сицилиец из поезда, напал на него на второй неделе тренировок. Капитан несколько раз приказывал матросам быть чисто выбритыми, когда они ложились спать каждое утро. Однажды было раскрыто тревожное нарушение этого правила, несомненно, случай тевтонского попустительства — за ночь у четырех мужчин выросли волосы на лицах. Тот факт, что трое из четверых понимали минимум английского, делал практический предметный урок еще более необходимым, поэтому капитан Даннинг решительно отправил парикмахера-добровольца обратно на улицу компании за бритвой. После чего в целях безопасности демократии со щек трех итальянцев и одного поляка было насухо соскоблено пол-унции волос.

За пределами роты время от времени появлялся полковник, грузный мужчина с оскаленными зубами, который объезжал строевое поле батальона верхом на красивом вороном коне. Он был уроженцем Вест-Пойнтера и, подражая, джентльменом. У него была неряшливая жена и неряшливый ум, и он проводил большую часть своего времени в городе, пользуясь высоким социальным положением армии в последнее время. Последним шел генерал, который шел по дорогам лагеря, предшествуемый своим знаменем, — фигура такая строгая, такая отстраненная, такая величественная, что ее с трудом можно было понять.

Декабрь. Теперь по ночам дуют прохладные ветры, а по утрам на полигонах сыро и промозгло. По мере того как спадала жара, Энтони все больше радовался тому, что остался в живых. Странным образом обновившись через свое тело, он мало беспокоился и существовал в настоящем с каким-то животным удовлетворением. Дело было не в том, что Глория или жизнь, которую представляла Глория, все реже появлялись в его мыслях — просто день ото дня она становилась менее реальной, менее яркой. В течение недели они переписывались страстно, почти истерично, затем по неписаному соглашению перестали переписываться чаще двух, а затем и одного раза в неделю. Она сказала, что ей скучно; если его бригаде предстоит пробыть там долго, она приедет, чтобы присоединиться к нему. мистер Хейт собирался представить более веское заключение, чем он ожидал, но сомневался, что апелляционное дело будет рассмотрено до конца весны. Мюриэл была в городе, выполняла работу Красного Креста, и они довольно часто встречались. Что бы подумал Энтони, если бы она обратилась в Красный Крест? Проблема была в том, что она услышала, что ей, возможно, придется купать негров в алкоголе, и после этого уже не чувствовала себя такой патриотичной. Город был полон солдат, и она видела много парней, которых не видела годами ....

Энтони не хотел, чтобы она ехала на Юг. Он говорил себе, что на это есть много причин — ему нужно отдохнуть от нее, а ей от него. В городе ей будет невыносимо скучно, и она сможет видеться с Энтони всего несколько часов в день. Но в глубине души он опасался, что это из-за того, что его влечет к Дороти. На самом деле он жил в ужасе от того, что Глория каким-то образом случайно или намеренно узнает о его отношениях. К концу двух недель эта запутанность начала вызывать у него моменты страдания из-за собственной неверности. Тем не менее, к концу каждого дня он не мог устоять перед соблазном, который непреодолимо влек его из палатки к телефону в YMCA

“Точка”.

-Да?

- Возможно, я смогу приехать сегодня вечером.

- Я так рад.

- Хочешь послушать мое великолепное красноречие в течение нескольких звездных часов?

“ О, ты забавный... — На мгновение он вспомнил о том, что было пять лет назад, о Джеральдине. Затем...

- Я приеду около восьми.

В семь он сядет в джитни и отправится в сити, где сотни маленьких южанок ждут на залитых лунным светом верандах своих возлюбленных. Он уже был бы взволнован ее теплыми замедленными поцелуями, изумленным спокойствием взглядов, которые она бросала на него, — взглядов, более близких к поклонению, чем те, которые он когда-либо вызывал. Глория и он были равны, отдавая без мысли о благодарности или обязательствах. Для этой девушки сами его ласки были неоценимым благом. Тихо плача, она призналась ему, что он не был первым мужчиной в ее жизни; был еще один — он понял, что роман не успел начаться, как уже закончился.

Действительно, насколько она могла судить, она говорила правду. Она забыла о клерке, о морском офицере, о сыне портнихи, забыла о своей живости чувств, что и есть настоящее забвение. Она знала, что в каком—то непрозрачном и призрачном существовании кто-то похитил ее - как будто это произошло во сне.

Почти каждый вечер Энтони приезжал в город. Сейчас было слишком прохладно для веранды, поэтому ее мать уступила им крошечную гостиную с десятками хромосом в дешевых рамках, ярдом декоративной бахромы и насыщенной атмосферой нескольких десятилетий, царившей в непосредственной близости от кухни. Они разведут костер — и тогда, счастливая, неистощимая, она займется делом любви. Каждый вечер в десять часов она провожала его до двери, ее черные волосы были в беспорядке, лицо бледное без косметики, еще более бледное под белизной луны. Как правило, на улице было светло и серебристо; время от времени шел медленный теплый дождь, почти такой ленивый, что не достигал земли.

“Скажи, что любишь меня”, - шептала она.

- Ну, конечно, милая крошка.

“Я что, младенец?” Это почти с тоской.

“Просто маленький ребенок”.

Она смутно знала Глорию. Ей было больно думать об этом, поэтому она представляла ее надменной, гордой и холодной. Она решила, что Глория, должно быть, старше Энтони и что между мужем и женой не было любви. Иногда она позволяла себе помечтать, что после войны Энтони разведется и они поженятся, но она никогда не упоминала об этом Энтони, сама не зная почему. Она разделяла мнение его компании о том, что он был кем—то вроде банковского клерка - она думала, что он был респектабельным и бедным. Она говорила:

“Если бы у меня были немного денег, дорогая, я бы отдал тебе хотя бы малую толику..." Я хотел бы иметь около пятидесяти тысяч долларов.

- Полагаю, этого было бы достаточно, - согласился Энтони.

— В своем письме в тот день Глория написала: “Я полагаю, если бы мы могли договориться о миллионе, было бы лучше сказать мистеру Хейту, чтобы он пошел дальше и все уладил. Но это было бы очень жаль....”

... “У нас мог бы быть автомобиль”, - воскликнула Дот в последнем порыве триумфа.

ВПЕЧАТЛЯЮЩЕЕ СОБЫТИЕ

Капитан Даннинг гордился тем, что прекрасно разбирается в людях. Через полчаса после знакомства с человеком он привык относить его к одной из множества удивительных категорий — прекрасный человек, добряк, сообразительный малый, теоретик, поэт и “никчемный”. Однажды в начале февраля он вызвал Энтони к себе в палатку санитаров.

- Патч, - наставительно произнес он, - я наблюдал за тобой несколько недель.

Энтони стоял прямо и неподвижно.

- И я думаю, что у тебя есть задатки хорошего солдата.

Он подождал, пока теплое сияние, которое это естественно вызвало, остынет, а затем продолжил:

“Это не детская игра”, - сказал он, нахмурив брови.

Энтони меланхолично согласился: “Нет, сэр”.

“Это мужская игра, и нам нужны лидеры”. Затем кульминация, быстрая, уверенная и зажигательная: “Патч, я собираюсь произвести тебя в капралы”.

В этот момент Энтони должен был слегка отшатнуться, ошеломленный. Он должен был стать одним из четверти миллиона, отобранных для этого непревзойденного доверия. Он собирался прокричать техническую фразу “Следуйте за мной!” семерым другим перепуганным мужчинам.

- Вы, кажется, человек образованный, - сказал капитан Даннинг.

- Да, сэр.

“Это хорошо, это хорошо. Образование - великая вещь, но не позволяй ему забивать тебе голову. Продолжай в том же духе, и ты станешь хорошим солдатом ”.

С этими прощальными словами, звучавшими у него в ушах, капрал Пэтч отдал честь, развернулся и вышел из палатки.

Хотя разговор позабавил Энтони, он натолкнул его на мысль, что жизнь сержанта была бы более увлекательной или, если бы он нашел менее требовательного судмедэксперта, офицера. Его мало интересовала эта работа, которая, казалось, противоречила хваленой доблести армии. На проверках одевались не для того, чтобы хорошо выглядеть, а для того, чтобы не выглядеть плохо.

Но когда зима закончилась — короткая, бесснежная зима, отмеченная сырыми ночами и прохладными дождливыми днями, — он поразился тому, как быстро система захватила его. Он был солдатом — все, кто не был солдатом, были гражданскими лицами. Мир делился в основном на эти две категории.

Ему пришло в голову, что все сильно акцентированные классы, такие как военные, делят людей на два типа: себе подобных — и тех, кто вне их. Для священнослужителя были духовенство и миряне, для католика были католики и некатолики, для негра были черные и белые, для заключенного были заключенные и свободные, а для больного человека были больные и здоровые.... Итак, ни разу в жизни не задумываясь об этом, он был гражданским лицом, мирянином, некатоликом, язычником, белым, свободным и здоровым....

По мере того, как американские войска вливались во французские и британские окопы, он начал находить имена многих сотрудников Гарварда среди потерь, зафиксированных в Журнале армии и флота. Но, несмотря на весь пот и кровь, ситуация, казалось, не изменилась, и он не видел никакой перспективы окончания войны в обозримом будущем. В старых хрониках правое крыло одной армии всегда побеждало левое крыло другой, а левое крыло тем временем терпело поражение от правого крыла противника. После этого наемники бежали. В те дни все было так просто, как будто было условлено заранее....

Глория писала, что много читает. "Какой беспорядок они устроили в своих делах", - сказала она. Сейчас у нее было так мало дел, что она проводила время, представляя, как все могло бы обернуться по-другому. Все ее окружение казалось ненадежным — а несколько лет назад казалось, что она держит все нити в своей маленькой ручке ....

В июне ее письма стали торопливыми и реже. Она внезапно перестала писать о поездке на Юг.

ПОРАЖЕНИЕ

Март в округе выдался редким, с жасмином, жонкилями и пятнами фиалок в прогревающейся траве. Впоследствии ему особенно запомнился один день, наполненный таким свежим и волшебным очарованием, что, стоя в стрелковой яме и отмечая мишени, он декламировал “Аталанту в Калидоне” ничего не понимающему поляку, и его голос сливался со свистом, пением и брызгами пуль над головой.


“Когда гончие весны...”

Удар!

“Идем по следам зимы...”

Жужжание-р-р-р! ...

“Мать месяцев...”


“Эй! Очнись! Отметка три-и-и!..”

Улицы города снова погрузились в сонный сон, и вместе Энтони и Дот бездельничали по своим собственным следам прошлой осени, пока он не начал чувствовать сонную привязанность к этому Югу — югу, который, казалось, больше походил на Алжир, чем на Италию, с поблекшими устремлениями, указывающими бесчисленным поколениям назад на некую теплую, примитивную Нирвану, без надежды и забот. Здесь в каждом голосе звучали нотки сердечности, понимания. “Жизнь играет со всеми нами одну и ту же милую и мучительную шутку”, - казалось, говорили они в своей жалобной приятной интонации, с восходящей интонацией, заканчивающейся на неразрешенной минорной.

Ему нравилась его парикмахерская, где он говорил “Привет, капрал!” бледному, изможденному молодому человеку, который брил его и бесконечно водил прохладной вибрирующей машинкой по его ненасытной голове. Ему нравились “Сады Джонстона”, где они танцевали, где трагичный негр исполнял тоскливую, щемящую музыку на саксофоне, пока яркий зал не превратился в зачарованные джунгли варварских ритмов и хриплого смеха, где забыть о беззаботном течении времени под тихие вздохи и нежный шепот Дороти было вершиной всех устремлений, всего удовлетворения.

В ее характере был оттенок грусти, сознательное уклонение от всего, кроме приятных мелочей жизни. Ее фиалковые глаза могли часами оставаться явно бесчувственными, поскольку, бездумная и безрассудная, она грелась, как кошка, на солнышке. Ему было интересно, что думала о них уставшая, лишенная духа мать и догадывалась ли она когда-нибудь об их отношениях в моменты крайнего цинизма.

Воскресными вечерами они гуляли по сельской местности, время от времени отдыхая на сухом мху на опушке леса. Здесь собирались птицы и росли гроздья фиалок и белого кизила; здесь белые деревья сияли прозрачностью и прохладой, не обращая внимания на опьяняющую жару, поджидавшую снаружи; здесь он говорил, прерывисто, в сонном монологе, в разговоре, не имеющем значения, без ответов.

Июль выдался палящим. Капитану Даннингу было приказано выделить одного из своих людей для обучения кузнечному делу. Полк пополнялся до боевого состава, и ему требовалось, чтобы большинство его ветеранов были инструкторами по строевой подготовке, поэтому он выбрал маленького итальянца Батиста, которого ему было легче всего выделить. Маленький Батист никогда не имел ничего общего с лошадьми. Его страх усугублял ситуацию. Однажды он снова появился в ординаторской и сказал капитану Даннингу, что готов умереть, если его не сменят. По его словам, лошади лягнули его; он плохо справлялся с работой. Наконец он упал на колени и на смеси ломаного английского и библейского итальянского умолял капитана Даннинга вытащить его из этого. Он не спал три дня; чудовищные жеребцы вставали на дыбы и скакали в его снах.

Капитан Даннинг сделал выговор ротному писарю (который расхохотался) и сказал Батисту, что сделает все, что в его силах. Но когда он все обдумал, то решил, что не может обойтись без лучшего человека. Маленький Батист становился все хуже и хуже. Лошади, казалось, угадали его страх и воспользовались им. Две недели спустя огромная черная кобыла проломила ему череп копытами, когда он пытался вывести ее из стойла.

В середине июля появились слухи, а затем и приказы, касавшиеся смены лагеря. Бригада должна была перебраться в пустой пункт расквартирования, расположенный в сотне миль южнее, и там быть преобразована в дивизию. Сначала солдаты подумали, что они отходят в окопы, и весь вечер маленькие группы болтали на улице роты, перекрикиваясь хвастливыми восклицаниями: “Мы су-у-уре!” Когда правда просочилась наружу, она была с негодованием отвергнута как попытка скрыть их истинное предназначение. Они упивались собственной значимостью. В ту ночь они сказали своим девушкам в городе, что “собираются схватить немцев”. Энтони некоторое время кружил среди групп, затем, остановив джитни, спустился вниз, чтобы сказать Дот, что уезжает.

Она ждала на темной веранде в дешевом белом платье, подчеркивающем молодость и мягкость ее лица.

“ О, ” прошептала она, “ я так хотела тебя, милый. Весь этот день.

- Я должен тебе кое-что сказать.

Она усадила его рядом с собой на качающееся сиденье, не замечая его зловещего тона.

- Расскажи мне.

- Мы уезжаем на следующей неделе.

Ее руки, ищущие его плечи, оставались неподвижными в темном воздухе, подбородок вздернут. Когда она заговорила, мягкость исчезла из ее голоса.

- Уезжаешь во Францию?

“ Нет. Повезло меньше. Уезжаю в какой-то чертов лагерь в Миссисипи.

Она закрыла глаза, и он увидел, что веки у нее дрожат.

“Дорогая маленькая Дот, жизнь так чертовски тяжела”.

Она плакала у него на плече.

“Так чертовски тяжело, так чертовски тяжело”, - бесцельно повторял он. - “Это просто причиняет людям боль, пока, наконец, не причинит им такую боль, что им уже никогда не будет больно. Это последнее и худшее, что он делает ”.

Обезумев от боли, она прижала его к своей груди.

“ О Боже! ” прерывисто прошептала она. - Ты не можешь уйти далеко от меня. I’d die.”

Он считал невозможным выдать свой уход за обычный, безличный удар. Он был слишком близко к ней, чтобы сделать что-то большее, чем повторить: “Бедняжка Дот. Бедная маленькая Дот.

- И что потом? - устало спросила она.

- Что вы имеете в виду?

“Ты - вся моя жизнь, вот и все. Я бы умерла за тебя прямо сейчас, если бы ты так сказала. Я бы взяла нож и покончила с собой. Ты не можешь оставить меня здесь.

Ее тон напугал его.

- Такие вещи случаются, - спокойно сказал он.

“ Тогда я иду с тобой. ” По ее щекам текли слезы. Губы дрожали в экстазе горя и страха.

“ Милая, ” сентиментально пробормотал он, “ милая маленькая девочка. Разве ты не понимаешь, что мы просто откладываем то, что должно произойти? Через несколько месяцев я уезжаю во Францию...

Она отодвинулась от него и, сжав кулаки, подняла лицо к небу.

“Я хочу умереть”, - сказала она, словно тщательно вылепливая каждое слово в своем сердце.

“ Дот, ” неловко прошептал он, “ ты забудешь. Все становится приятнее, когда теряется. Я знаю, потому что однажды я чего-то захотел и получил это. Это было единственное, чего я когда-либо так сильно хотел, Дот. И когда я это получил, это превратилось в пыль у меня в руках ”.

- Хорошо.

Погруженный в себя, он продолжал:

“Я часто думал, что, если бы я не получил того, чего хотел, со мной все могло бы быть по-другому. Возможно, я нашел что-то в своем сознании и с удовольствием пустил это в оборот. Я мог бы быть доволен проделанной работой и испытать некоторое сладостное тщеславие от успеха. Я полагаю, что когда-то я мог получить все, что хотел, в пределах разумного, но это было единственное, чего я когда-либо страстно желал. Боже! И это научило меня, что ты не можешь иметь ничего, ты вообще ничего не можешь иметь. Потому что желание просто обманывает тебя. Это как солнечный луч, мечущийся туда-сюда по комнате. Он останавливается и позолачивает какой-нибудь несущественный предмет, и мы, бедные дураки, пытаемся ухватиться за него, но когда мы это делаем, солнечный луч переходит на что-то другое, и у вас остается несущественная часть, но блеск, который заставил вас захотеть его, исчез— ” Он неловко замолчал. Она поднялась и стояла с сухими глазами, срывая маленькие листочки с темной виноградной лозы.

“Точка...”

“ Иди своей дорогой, ” холодно сказала она. “ Что? Почему?

“ Мне не нужны просто слова. Если это все, что у тебя есть для меня, тебе лучше уйти.

— Почему, Дот...

“То, что для меня смерть, для тебя просто набор слов. Ты так красиво их сочетаешь”.

“ Прости. Я говорил о тебе, Дот.

“Уходи отсюда подальше”.

Он подошел к ней с протянутыми руками, но она оттолкнула его.

“ Ты не хочешь, чтобы я ехала с тобой, ” ровным голосом произнесла она. “ Может быть, ты собираешься встретиться с этой — с той девушкой... - Она не могла заставить себя произнести ”женой". “ Откуда мне знать? Что ж, тогда, я полагаю, ты мне больше не друг. Так что проваливай.

На мгновение, пока противоречивые предупреждения и желания побуждали Энтони, показалось, что это один из тех редких моментов, когда он сделает шаг, подсказанный изнутри. Он заколебался. Затем на него накатила волна усталости. Было слишком поздно — все было слишком поздно. Вот уже много лет он грезил о мире, основывая свои решения на эмоциях, неустойчивых, как вода. Маленькая девочка в белом платье доминировала над ним, приближаясь к красавице в строгой симметрии своего желания. Огонь, пылающий в ее темном и израненном сердце, казалось, пылал вокруг нее, как пламя. С какой-то глубокой и неизведанной гордостью она отдалилась и таким образом достигла своей цели.

— Я не... не хотел показаться таким бессердечным, Дот.

- Это не имеет значения.

Огонь охватил Энтони. Что-то сжало его внутренности, и он стоял там беспомощный и избитый.

“ Пойдем со мной, Дот, маленькая любящая Дот. О, пойдем со мной. Я не мог оставить тебя сейчас...

Всхлипнув, она обвила его руками и позволила ему поддерживать ее вес, в то время как луна в своем вечном труде скрывать дурной цвет лица мира проливала свой недозволенный мед на сонную улицу.

КАТАСТРОФА

Начало сентября в Кэмп-Буне, штат Миссисипи. Темнота, кишащая насекомыми, билась о москитную сетку, под прикрытием которой Энтони пытался написать письмо. В соседней палатке продолжалась прерывистая болтовня за игрой в покер, а снаружи какой-то мужчина прогуливался по улице компании, распевая очередную песенку про “К-К-К-Кэти”.

Энтони с усилием приподнялся на локте и с карандашом в руке уставился на чистый лист бумаги. Затем, опустив какой-либо заголовок, он начал:


Я не могу представить, в чем дело, Глория. Я не получал от тебя ни строчки уже две недели, и вполне естественно волноваться —


Он отбросил это письмо с недовольным ворчанием и начал снова:


Я не знаю, что и думать, Глория. Твое последнее письмо, короткое, холодное, без слов привязанности или даже достойного отчета о том, что ты делаешь, пришло две недели назад. Вполне естественно, что я задаюсь этим вопросом. Если твоя любовь ко мне не совсем умерла, кажется, что ты, по крайней мере, уберег бы меня от беспокойства —


Он снова скомкал страницу и сердито швырнул ее через дыру в стене палатки, одновременно понимая, что утром ему придется ее забрать. У него не было желания пытаться снова. Он не смог вложить в строки никакой теплоты — только настойчивую ревность и подозрение. С середины лета эти несоответствия в переписке Глории становились все более и более заметными. Сначала он едва замечал их. Он настолько привык к небрежным “дорогой” и “миленькие", разбросанным по ее письмам, что не обращал внимания на их присутствие или отсутствие. Но за последние две недели он все больше стал осознавать, что здесь что-то не так.

Он прислал ей ночное письмо, в котором сообщал, что сдал экзамены в офицерском учебном лагере и вскоре собирается уехать в Джорджию. Она не ответила. Он снова телеграфировал — не получив ни слова, он предположил, что ее, возможно, нет в городе. Но ему пришло в голову, что она не уехала из города, и его начали одолевать смутные фантазии. Предположим, что Глория, скучающая и неугомонная, нашла кого-нибудь, как и он. Эта мысль ужаснула его своей вероятностью — главным образом потому, что он был так уверен в ее личной неприкосновенности, что так скупо обращался с ней в течение года. И теперь, когда зародилось сомнение, старый гнев, ярость одержимости вернулись тысячекратно. Что может быть естественнее, чем то, что она снова влюбилась?

Он вспомнил Глорию, которая обещала, что, если ей когда—нибудь чего-нибудь захочется, она возьмет это, настаивая на том, что, поскольку она будет действовать исключительно для собственного удовлетворения, она сможет пройти через такой роман незапятнанным - в любом случае, по ее словам, имеет значение только воздействие на разум человека, и ее реакция будет мужской: пресыщение и легкая неприязнь.

Но это было, когда они только поженились. Позже, обнаружив, что она может ревновать к Энтони, она, по крайней мере внешне, изменила свое мнение. Для нее не существовало других мужчин в мире. Это он знал слишком точно. Понимая, что определенная щепетильность будет сдерживать ее, он стал небрежен в сохранении полноты ее любви, которая, в конце концов, была краеугольным камнем всей структуры.

Тем временем все лето он содержал Дот в пансионе в центре города. Для этого ему пришлось написать своему брокеру и попросить денег. Дот покрыла свое путешествие на юг, покинув свой дом за день до того, как бригада свернула лагерь, сообщив своей матери в записке, что она уехала в Нью-Йорк. На следующий вечер Энтони позвонил, как будто хотел повидаться с ней. миссис Рейкрофт была в обмороке, а в гостиной находился полицейский. Последовал опрос, из которого Энтони выпутался с некоторым трудом.

В сентябре, из-за его подозрений в отношении Глории, общество Дот стало утомительным, а затем почти невыносимым. Он был нервным и раздражительным из-за недосыпа; на сердце у него было тошно и страшно. Три дня назад он пошел к капитану Даннингу и попросил отпуск, но получил в ответ лишь благожелательное промедление. Дивизия отправлялась за границу, в то время как Энтони направлялся в офицерский тренировочный лагерь; те отпуска, которые могли быть предоставлены, должны были достаться мужчинам, покидающим страну.

Получив этот отказ, Энтони направился к телеграфу, намереваясь телеграфировать Глории, чтобы она приезжала на Юг, — он дошел до двери и в отчаянии отступил, видя полную неосуществимость такого шага. Затем он провел вечер, раздраженно ссорясь с Дот, и вернулся в лагерь угрюмый и злой на весь мир. Произошла неприятная сцена, в разгар которой он поспешно удалился. Что с ней делать, казалось, в данный момент его не волновало — он был полностью поглощен удручающим молчанием своей жены ....

Полог палатки внезапно откинулся треугольником, и на фоне ночи показалась темная голова.

“ Сержант Пэтч? У него был итальянский акцент, и по ремню Энтони понял, что это ординарец из штаба.

- Хочешь меня?

“ Леди позвонила в штаб десять минут назад. Скажите, что ей нужно с вами поговорить.

Очень важно.

Энтони откинул москитную сетку и встал. Возможно, это телеграмма от Глории, которой звонили.

“ Она просила позвать тебя. Она позвонила снова в десять часов.

“ Хорошо, спасибо. Он взял шляпу и через мгновение уже шагал рядом с санитаром в жаркой, почти удушающей темноте. В штабной будке он отдал честь дремлющему офицеру ночной службы.

“ Сядьте и подождите, ” небрежно предложил лейтенант. - Девушке, похоже, ужасно хотелось поговорить с вами.

Надежды Энтони рухнули.

“ Большое вам спасибо, сэр. И когда на боковой стенке запищал телефон, он понял, кто звонит.

- Это Дот, - послышался нетвердый голос. - Мне нужно тебя увидеть.

- Дот, я же говорил тебе, что не смогу спуститься несколько дней.

“ Я должен увидеть тебя сегодня вечером. Это важно.

- Уже слишком поздно, - холодно сказал он. - уже десять часов, а мне нужно быть в лагере в одиннадцать.

“ Хорошо. В этих двух словах было столько несчастья, что Энтони почувствовал угрызения совести.

- В чем дело? - спросил я.

- Я хочу попрощаться с тобой.

“ О, не будь маленькой идиоткой! ” воскликнул он. Но настроение у него поднялось. Какая удача, если она уедет из города этой же ночью! Какой груз свалился с его души. Но он сказал: “Ты не можешь уехать раньше завтрашнего дня”.

Краем глаза он заметил, что офицер ночной службы вопросительно смотрит на него. Затем, к моему удивлению, прозвучали следующие слова Дот:

- Я не имел в виду “уйти” таким образом.

Рука Энтони яростно сжала трубку. Он почувствовал, как похолодели его нервы, как будто тепло покидало его тело.

-Что? -спросиля

Затем он быстро услышал дикий прерывающийся голос:

“Досвидания...о, до свидания!”

Кул-люп! Она повесила трубку. Со звуком, который был наполовину вздохом, наполовину криком, Энтони выбежал из здания штаба. Снаружи, под звездами, которые серебряными кисточками падали с деревьев маленькой рощицы, он стоял неподвижно, колеблясь. Неужели она собиралась покончить с собой? — О, маленькая дурочка! Он был полон горькой ненависти к ней. В этой развязке он обнаружил, что не может осознать, что сам когда-либо начинал такую путаницу, такую неразбериху, отвратительную смесь беспокойства и боли.

Он обнаружил, что медленно уходит, снова и снова повторяя, что беспокоиться бесполезно. Ему лучше вернуться в свою палатку и поспать. Ему нужен был сон. Боже! Заснет ли он когда-нибудь снова? В его голове царили огромный шум и смятение; добравшись до дороги, он в панике развернулся и бросился бежать, но не к своей компании, а прочь от нее. Мужчины уже возвращались — он мог найти такси. Через минуту из-за поворота показались два желтых глаза. В отчаянии он побежал к ним.

“Джитни! Джитни!” … Это был пустой "Форд".... “Я хочу в город”.

“Это обойдется вам в доллар”.

“ Хорошо. Если ты только поторопишься...

Спустя бесконечно долгое время он взбежал по ступенькам темного ветхого домишки и влетел в дверь, чуть не сбив с ног огромную негритянку, которая шла по коридору со свечой в руке.

“Где моя жена?” он дико закричал.

- Она пошла спать.

Вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз, по скрипучему коридору. В комнате было темно и тихо, и дрожащими пальцами он чиркнул спичкой. Два широко раскрытых глаза смотрели на него с жалкого комка одежды на кровати.

- Ах, я знала, что ты придешь, - прерывисто пробормотала она.

Энтони похолодел от гнева.

“Значит, это был просто план заманить меня сюда, втянуть в неприятности!” - сказал он.

- Черт возьми, ты слишком часто кричал “волк”!

Она посмотрела на него с жалостью.

“ Я должен был увидеть тебя. Я бы не выжил. О, я должен был увидеть тебя...

Он сел на край кровати и медленно покачал головой.

“Ты никуда не годишься”, - решительно сказал он, бессознательно говоря так, как могла бы говорить с ним Глория. - Знаешь, такого рода вещи несправедливы по отношению ко мне.

“ Подойди ближе. Что бы он ни говорил, Дот сейчас была счастлива. Он заботился о ней. Она привлекла его к себе.

“ О Боже, ” безнадежно пробормотал Энтони. По мере того, как усталость накатывала своей неизбежной волной, его гнев утихал, отступал, исчезал. Внезапно он потерял сознание и, рыдая, упал рядом с ней на кровать.

“О, мой дорогой, ” умоляла она его, “ не плачь! О, не плачь!”

Она положила его голову себе на грудь и успокаивала его, смешивая свои счастливые слезы с его горечью. Ее рука нежно играла с его темными волосами.

- Я такая маленькая дурочка, - прерывисто пробормотала она, - но я люблю тебя, а когда ты холоден ко мне, кажется, что жить дальше не стоит.

В конце концов, это был покой — тихая комната со смешанным ароматом женской пудры и духов, рука Дот, мягкая, как теплый ветер, на его волосах, вздымающаяся и опускающаяся ее грудь, когда она делает вдох — на мгновение ему показалось, что там была Глория, что он обрел покой в каком-то более милом и безопасном доме, чем когда-либо знал.

Прошел час. В холле зазвонили часы. Он вскочил на ноги и посмотрел на фосфоресцирующие стрелки своих наручных часов. Было двенадцать часов.

У него возникли проблемы с поиском такси, которое доставило бы его в этот час. Подгоняя водителя ехать быстрее, он размышлял о том, как лучше всего добраться до лагеря. В последнее время он несколько раз опаздывал и знал, что, если его поймают снова, его имя, вероятно, будет вычеркнуто из списка кандидатов в офицеры. Он подумал, не лучше ли ему отпустить такси и рискнуть проехать мимо часового в темноте. Тем не менее, офицеры часто проезжали мимо часовых после полуночи ....

“Стой!” Односложное слово прозвучало из-за желтого отблеска, который фары отбрасывали на меняющуюся дорогу. Таксист бросил сцепление, и к нему подошел часовой с винтовкой наготове. С ним, по несчастливой случайности, был офицер охраны.

-Задержался, сержант.

“ Да, сэр. Задержался.

“Очень жаль. Придется взять твое имя”.

Пока офицер ждал с блокнотом и карандашом в руке, с губ Энтони сорвалось нечто, не совсем предназначенное для этого, нечто, порожденное паникой, неразберихой, отчаянием.

- Сержант Р.А. Фоули, - ответил он, задыхаясь.

- А экипировка? - спросил я.

- Рота Q, восемьдесят третий пехотный полк.

“ Хорошо. Дальше вам придется идти пешком, сержант.

Энтони отдал честь, быстро расплатился с таксистом и побежал в сторону названного им полка. Когда он скрылся из виду, он изменил курс и с бешено колотящимся сердцем поспешил к своей компании, чувствуя, что совершил роковую ошибку в суждениях.

Два дня спустя офицер, командовавший охраной, узнал его в парикмахерской в центре города. Под присмотром военного полицейского он был доставлен обратно в лагерь, где был разжалован в рядовые без суда и следствия и на месяц заперт на улице своей роты.

После этого удара им овладел приступ глубокой депрессии, и через неделю его снова поймали в центре города, когда он бродил в пьяном оцепенении с пинтой контрабандного виски в заднем кармане. Именно из-за своего рода безумия в его поведении на суде его приговорили к гауптвахте всего на три недели.

КОШМАР

В самом начале заключения в нем укоренилось убеждение, что он сходит с ума. Это было так, как если бы в его сознании было множество темных, но ярких личностей, некоторые из них были знакомыми, некоторые - странными и ужасными, которых держал в узде маленький наблюдатель, который сидел где-то наверху и наблюдал за происходящим. Больше всего его беспокоило то, что монитор был болен и держался с трудом. Если бы он сдался, если бы он на мгновение дрогнул, наружу хлынули бы эти невыносимые вещи — только Энтони мог знать, каким было бы состояние черноты, если бы худшее в нем могло беспрепятственно бродить в его сознании.

Дневная жара каким-то образом изменилась, пока не превратилась в сияющую тьму, обрушившуюся на опустошенную землю. Над его головой синие круги зловещих, не нанесенных на карту солнц, бесчисленных огненных центров бесконечно вращались перед его глазами, как будто он постоянно лежал под палящим светом и находился в состоянии лихорадочной комы. В семь утра нечто призрачное, нечто почти абсурдно нереальное, что, как он знал, было его бренным телом, вышло вместе с семью другими заключенными и двумя охранниками на работу на лагерных дорогах. В один день они загружали и разгружали большое количество гравия, разбрасывали его, сгребали в кучу — на следующий день они работали с огромными бочками раскаленной смолы, заливая гравий черными, блестящими лужами раскаленного жара. Ночью, запертый на гауптвахте, он лежал без мыслей, без мужества думать, уставившись на неровные балки потолка над головой, примерно до трех часов, когда погружался в прерывистый, беспокойный сон.

В рабочее время он трудился с тревожной поспешностью, пытаясь по мере того, как день клонился к знойному закату на Миссисипи, утомить себя физически, чтобы вечером крепко заснуть от полного изнеможения.... Затем однажды днем на второй неделе у него возникло ощущение, что два глаза наблюдают за ним с места в нескольких футах от одного из охранников. Это привело его в своего рода ужас. Он повернулся спиной к глазам и лихорадочно копал лопатой, пока ему не стало необходимо повернуться лицом и пойти за новой порцией гравия. Затем они снова появились в поле его зрения, и его и без того натянутые нервы напряглись до предела. Глаза смотрели на него с вожделением. В жаркой тишине он услышал, как трагическим голосом выкрикнули его имя, и земля нелепо закачалась взад-вперед, превратившись в столпотворение криков и смятения.

Когда он в следующий раз пришел в сознание, он снова был в караульном помещении, и другие заключенные бросали на него любопытные взгляды. Глаза больше не возвращались. Прошло много дней, прежде чем он понял, что голос, должно быть, принадлежал Дот, что она окликнула его и устроила какой-то переполох. Он решил это незадолго до истечения срока своего заключения, когда облако, угнетавшее его, рассеялось, оставив его в глубокой, удручающей летаргии. По мере того как сознательный посредник, наблюдатель, который поддерживал эту устрашающую атмосферу ужаса, становился сильнее, Энтони становился физически слабее. Он едва смог продержаться два дня тяжелого труда, и когда однажды дождливым днем его отпустили и он вернулся в свою роту, он добрался до своей палатки только для того, чтобы погрузиться в тяжелую дрему, от которой проснулся перед рассветом, разбитый и не отдохнувший. Рядом с его койкой лежали два письма, которые уже некоторое время ждали его в палатке санитаров. Первое было от Глории; оно было коротким и прохладным:


Слушание дела начнется в конце ноября. Возможно, вы сможете получить отпуск?


Я пытался написать тебе снова и снова, но, кажется, от этого становится только хуже. Я хочу встретиться с вами по нескольким вопросам, но вы знаете, что однажды помешали мне приехать, и я не склонен пытаться снова. Ввиду ряда обстоятельств нам кажется необходимым провести конференцию. Я очень рад вашему назначению.

ГЛОРИЯ.


Он слишком устал, чтобы пытаться понять — или беспокоиться. Ее фразы, ее намерения были очень далеко, в непостижимом прошлом. На второе письмо он едва взглянул; оно было от Дот — бессвязные, набухшие от слез каракули, поток протеста, нежности и горя. Прочитав страницу, он выпустил ее из своей вялой руки и снова погрузился в туманную даль своего собственного мира. На тренировке он проснулся с высокой температурой и потерял сознание, когда попытался покинуть свою палатку - в полдень его отправили в госпиталь базы с гриппом.

Он сознавал, что эта болезнь была предопределена судьбой. Это спасло его от рецидива истерики — и он пришел в себя вовремя, чтобы отправиться сырым ноябрьским днем в Нью-Йорк и на нескончаемую резню за его пределами.

Когда полк достиг Кэмп-Миллс на Лонг-Айленде, единственной мыслью Энтони было как можно скорее попасть в город и повидать Глорию. Теперь было очевидно, что перемирие будет подписано в течение недели, но ходили слухи, что в любом случае войска будут продолжать перебрасываться во Францию до последнего момента. Энтони был потрясен мыслью о долгом путешествии, утомительной высадке во французском порту и, возможно, о том, что его продержат за границей в течение года, чтобы заменить войска, побывавшие в настоящих боях.

Он намеревался получить двухдневный отпуск, но оказалось, что Кэмп—Миллс находится под строгим карантином по гриппу - даже офицеру было невозможно уехать, кроме как по служебным делам. Для рядового об этом не могло быть и речи.

Сам лагерь представлял собой унылую неразбериху, холодную, продуваемую всеми ветрами и грязную, с накопившейся грязью, возникшей при прохождении многих подразделений. Их поезд прибыл однажды в семь вечера, и они простояли в очереди до часу, пока где-то впереди не разобралась военная неразбериха. Офицеры непрерывно бегали взад и вперед, отдавая приказы и поднимая большой шум. Оказалось, что неприятности были из-за полковника, который был в праведном настроении, потому что он был сторонником Запада, и война должна была прекратиться до того, как он сможет попасть за границу. Если бы воинствующие правительства осознали количество разбитых сердец среди пожилых жителей Вест-Пойнта за ту неделю, они, несомненно, продлили бы бойню еще на месяц. Это было жалко!

Глядя на унылое пространство палаток, протянувшееся на многие мили над истоптанным месивом слякоти и снега, Энтони понял, что тащиться к телефону в ту ночь практически невозможно. Он позвонит ей утром при первой же возможности.

Проснувшись на холодном и пронизывающем рассвете, он стоял перед подъемом и слушал страстную речь капитана Даннинга:

“Вы, мужчины, можете думать, что война окончена. Что ж, позвольте мне сказать вам, это не так! Эти парни не собираются подписывать перемирие. Это еще один трюк, и мы были бы сумасшедшими, если бы позволили чему-то ослабнуть здесь, в компании, потому что, позвольте мне сказать вам, мы собираемся отплыть отсюда в течение недели, и когда мы это сделаем, мы увидим настоящие бои ”. Он сделал паузу, чтобы они могли в полной мере ощутить эффект его заявления. И затем: “Если вы думаете, что война закончилась, просто поговорите с любым, кто в ней участвовал, и узнайте, думают ли они, что все немцы в деле. Они так не думают. Никто так не думает. Я разговаривал с людьми, которые знают, и они говорят, что война в любом случае продлится еще год. Они не думают, что она закончена. Так что вам, мужчинам, лучше не думать о том, что это так”.

Вдвойне подчеркнув это последнее предостережение, он приказал распустить компанию.

В полдень Энтони побежал к ближайшему телефону в столовой. Когда он приблизился к тому месту, которое соответствовало центру лагеря, он заметил, что многие другие солдаты тоже бежали, что человек рядом с ним внезапно подпрыгнул в воздух и щелкнул каблуками. Тенденция к бегству стала всеобщей, и из маленьких возбужденных групп тут и там доносились радостные возгласы. Он остановился и прислушался — над холодной сельской местностью раздавались свистки, и колокольный звон церквей Гарден-Сити внезапно превратился в гулкий звук.

Энтони снова бросился бежать. Теперь крики были чистыми и отчетливыми, они поднимались облаками замерзшего дыхания в холодный воздух:

“Германия капитулировала! Германия капитулировала!”

ЛОЖНОЕ ПЕРЕМИРИЕ

В тот вечер в непроницаемом полумраке шести часов Энтони проскользнул между двумя товарными вагонами и, переехав через железную дорогу, пошел по рельсам до Гарден-Сити, где сел на электропоезд до Нью-Йорка. У него были некоторые шансы на задержание — он знал, что военную полицию часто посылали проверять пропуска в вагонах, но он предполагал, что сегодня вечером бдительность будет ослаблена. Но в любом случае он попытался бы проскользнуть, потому что не смог найти Глорию по телефону, и еще один день ожидания был бы невыносим.

После необъяснимых остановок и ожидания, которые напомнили ему о ночи, когда он больше года назад покинул Нью-Йорк, они подъехали к Пенсильванскому вокзалу, и он пошел знакомой дорогой к стоянке такси, находя нелепым и странно стимулирующим называть свой собственный адрес.

Бродвей был буйством света, заполненный такой толпой, какой он никогда раньше не видел, - карнавальной толпой, прокладывающей свой сверкающий путь по обрывкам бумаги, валявшимся по щиколотку на тротуарах. Тут и там, возвышаясь на скамейках и ложах, солдаты обращались к беззаботной массе, каждое лицо которой было четко очерчено в белом сиянии над головой. Энтони различил с полдюжины фигур — пьяный матрос, опрокинутый назад и поддерживаемый двумя другими придурками, размахивал шляпой и издавал дикие вопли; раненого солдата с костылем в руке несло вихрем на плечах нескольких визжащих гражданских; темноволосая девушка сидела, скрестив ноги, в задумчивости на крыше припаркованного такси. Здесь, несомненно, победа пришла вовремя, кульминация была запланирована с величайшим небесным предвидением. Великая богатая нация развязала победоносную войну, достаточно настрадалась для остроты, но недостаточно для горечи — отсюда карнавал, пиршество, триумф. Под этими яркими огнями сияли лица народов, чья слава давно миновала, сами цивилизации которых были мертвы - людей, чьи предки слышали весть о победе в Вавилоне, в Ниневии, в Багдаде, в Тире сотней поколений ранее; людей, чьи предки видели украшенный цветами кортеж рабов, двигавшийся с пленными по улицам Императорского Рима ....

Мимо Риальто, сверкающего фасада "Астор", усыпанного драгоценностями великолепия Таймс-сквер ... Великолепная аллея, залитая светом, впереди .... Потом — это было много лет спустя?— он расплачивался с таксистом перед белым зданием на Пятьдесят седьмой улице. Он был в холле — ах, это был негритянский мальчик с Мартиники, ленивый, беззаботный, неизменный.

- Миссис Пэтч дома?

“Я только что вышел на связь, сэр”, - объявил мужчина своим неуместным

Британский акцент.

— Возьми меня наверх...

Затем медленный гул лифта, три шага до двери, которая распахнулась от его стука.

“ Глория! Его голос дрожал. Ответа не последовало. Слабая струйка дыма поднималась от подставки для сигарет - на столе лежали верхом номера журнала Vanity Fair.

“Глория!”

Он побежал в спальню, в ванную. Ее там не было. От голубого пеньюара, разложенного на кровати, исходил слабый аромат, призрачный и знакомый. На стуле лежали пара чулок и уличное платье; на комоде зияла открытая пудреница. Должно быть, она только что вышла.

Внезапно зазвонил телефон, и он вздрогнул — снял трубку со всеми ощущениями самозванца.

“ Здравствуйте. Миссис Пэтч здесь?

“ Нет, я ищу ее сам. Кто это?

- Это мистер Кроуфорд.

“ Это говорит мистер Пэтч. Я только что неожиданно приехал и не знаю, где ее найти.

“О”. Мистер Кроуфорд казался немного озадаченным. “Ну, я полагаю, она на балу по случаю перемирия. Я знаю, что она собиралась уйти, но я не думал, что она уйдет так рано.

-А где Бал по случаю перемирия?

- В “Асторе”.

-Спасибо.

Энтони резко повесил трубку и встал. Кто такой мистер Кроуфорд? И кто это пригласил ее на бал? Как долго это продолжалось? Все эти вопросы задавались и на них были даны ответы дюжину раз, дюжиной способов. Сама близость к ней сводила его с ума.

Охваченный безумными подозрениями, он метался туда-сюда по квартире в поисках каких-нибудь признаков мужского занятия, открывал шкаф в ванной, лихорадочно рылся в ящиках комода. Затем он обнаружил нечто такое, что заставило его внезапно остановиться и сесть на одну из двух односпальных кроватей, уголки его рта опустились, как будто он вот-вот заплачет. Там, в углу ее ящика, перевязанные тонкой голубой ленточкой, лежали все письма и телеграммы, которые он писал ей в течение прошедшего года. Его переполнял счастливый и сентиментальный стыд.

“Я недостоин прикасаться к ней”, - громко крикнул он четырем стенам. “Я недостоин прикасаться к ее маленькой ручке”.

Тем не менее, он отправился на ее поиски.

В вестибюле Astor он сразу же оказался в такой густой толпе, что продвигаться вперед было практически невозможно. Он спросил, как пройти в бальный зал, у полудюжины человек, прежде чем смог получить трезвый и вразумительный ответ. В конце концов, после последнего долгого ожидания, он сдал свою военную шинель в прихожей.

Было всего девять, но танцы были в самом разгаре. Панорама была невероятной. Женщины, женщины повсюду — девушки, пьяные от вина, пронзительно поющие над шумом ослепительной, усыпанной конфетти толпы; девушки, выделяющиеся на фоне униформы дюжины наций; толстые женщины, лишенные достоинства, падающие на пол и сохраняющие самоуважение криками “Ура союзникам!”; три женщины с белыми волосами, танцующие рука об руку вокруг моряка, который кружился в головокружительном танце на полу, прижимая к сердцу пустую бутылку из-под шампанского.

Затаив дыхание, Энтони разглядывал танцующих, разглядывал беспорядочные ряды, тянущиеся гуськом между столиками, разглядывал трубящих в рога, целующихся, кашляющих, смеющихся, выпивающих под огромными пышными флагами, которые сияющими цветами нависали над зрелищем и звуками.

Затем он увидел Глорию. Она сидела за столиком на двоих в другом конце зала. На ней было черное платье, а над ним - ее оживленное лицо, подкрашенное в самый ослепительный розовый цвет, что, как ему показалось, придавало комнате пронзительную красоту. Его сердце подпрыгнуло, словно под новую музыку. Он протолкался к ней и позвал по имени как раз в тот момент, когда серые глаза поднялись и нашли его. В то мгновение, когда их тела встретились и растаяли, мир, веселье, прерывистое жужжание музыки сменились восторженной монотонностью, затихшей, как песня пчел.

-О, моя Глория! - воскликнул он.

Ее поцелуй был прохладным ручейком, вытекающим из ее сердца.

Глава II: Вопрос эстетики

В ночь, когда год назад Энтони уехал в Кэмп-Хукер, все, что осталось от прекрасной Глории Гилберт — ее оболочка, ее молодое и прелестное тело, — поднялось по широким мраморным ступеням Центрального вокзала под ритмичный гул паровоза, отдающийся в ушах, как сон, и вышло на Вандербильт-авеню, где огромная громада Билтмора нависала над улицей, и внизу, у его низкого сверкающего входа, мелькали разноцветные оперные плащи великолепно одетых девушек. На мгновение она остановилась у стоянки такси и понаблюдала за ними, удивляясь, что всего несколько лет назад она была в их числе, всегда отправлялась куда-нибудь в сияющее место, всегда была готова к тому окончательному страстному приключению, для которого у девушек были тонкие плащи с красивым мехом, для которого их щеки были накрашены, а сердца возвышались над преходящим куполом удовольствия, который поглотил бы их, прическу, плащ и все остальное.

Становилось холоднее, и проходившие мимо мужчины подняли воротники своих пальто. Эта перемена была ей приятна. Было бы еще добрее, если бы все изменилось: погода, улицы и люди, и если бы ее увезли отсюда, чтобы она проснулась в какой-нибудь высокой, благоухающей свежестью комнате, одна, величественная внутри и снаружи, как в ее девственном и красочном прошлом.

В такси она плакала бессильными слезами. То, что она не была счастлива с Энтони больше года, не имело большого значения. В последнее время его присутствие было не более чем тем, что пробудило в ней в тот памятный июнь. Недавний Энтони, раздражительный, слабый и бедный, мог сделать не что иное, как вызвать у нее, в свою очередь, раздражение — и ей наскучило все, кроме того факта, что в юности с богатым воображением и красноречием они сошлись в экстатическом порыве эмоций. Из—за этих обоюдно ярких воспоминаний она сделала бы для Энтони больше, чем для любого другого человека, поэтому, садясь в такси, она страстно плакала и хотела громко позвать его по имени.

Несчастная, одинокая, как забытый ребенок, она сидела в тихой квартире и писала ему письмо, полное сбивчивых чувств:


... Я почти могу смотреть на рельсы и видеть, как ты уходишь, но без тебя, дорогая, я не могу ни видеть, ни слышать, ни чувствовать, ни думать. Быть порознь — что бы ни случилось или еще случится с нами — все равно что просить пощады у шторма, Энтони; это все равно что стареть. Я так хочу поцеловать тебя — в затылок, там, где начинаются твои старые черные волосы. Потому что я люблю тебя, и что бы мы ни делали или говорили друг другу, ты должна чувствовать, как много я делаю, насколько я безжизненна, когда ты уходишь. Я даже не могу ненавидеть отвратительное присутствие ЛЮДЕЙ, тех людей на станции, которые не имеют никакого права на жизнь — я не могу обижаться на них, даже несмотря на то, что они загрязняют наш мир, потому что я поглощен тем, что так сильно хочу тебя.


Если бы ты ненавидел меня, если бы ты был покрыт язвами, как прокаженный, если бы ты сбежал с другой женщиной, или морил меня голодом, или бил — как абсурдно это звучит, — я бы все еще хотел тебя, я бы все еще любил тебя. Я ЗНАЮ, моя дорогая.


Уже поздно — у меня открыты все окна, и воздух снаружи такой же мягкий, как весенний, но, почему-то, гораздо более молодой и хрупкий, чем весной. Почему они превращают весну в юную девушку, почему эта иллюзия танцует и исполняет йодль в течение трех месяцев в абсурдной бесплодности мира. Весна — это тощая старая лошадь-пахарь, у которой видны ребра, это куча мусора в поле, выжженном солнцем и дождем до зловещей чистоты.


Через несколько часов ты проснешься, моя дорогая, и будешь чувствовать себя несчастной и отвращение к жизни. Ты будешь в Делавэре, Каролине или еще где-нибудь, и это неважно. Я не верю, что на свете есть кто-то, кто может рассматривать себя как непостоянный институт, как роскошь или ненужное зло. Очень немногие из людей, подчеркивающих тщетность жизни, замечают тщетность самих себя. Возможно, они думают, что, провозглашая зло жизни, они каким—то образом спасают свою собственную ценность от разрушения - но это не так, даже мы с вами ....


... Я все еще вижу тебя. Деревья, мимо которых ты будешь проезжать, окутаны голубой дымкой, слишком красивой, чтобы быть преобладающей. Нет, чаще всего будут встречаться незастроенные участки земли — они будут лежать вдоль трассы, как грязные грубые коричневые простыни, сохнущие на солнце, живые, механические, отвратительные. Природа, неряшливая старая карга, спала в них с каждым старым фермером, негром или иммигрантом, которым посчастливилось возжелать ее....


Итак, ты видишь, что теперь, когда тебя нет, я написал письмо, полное презрения и отчаяния. И это просто означает, что я люблю тебя, Энтони, всем, что есть в твоей любви.

ГЛОРИЯ.


Написав адрес на письме, она подошла к своей двуспальной кровати и легла на нее, обхватив руками подушку Энтони, как будто одним лишь усилием чувств могла превратить ее в его теплое и живое тело. В два часа дня она увидела, что ее глаза высохли, она смотрела в темноту с непоколебимой грустью, вспоминая, вспоминая безжалостно, обвиняя себя в сотне воображаемых недобрых поступков, делая Энтони похожей на какого-нибудь замученного и преображенного Христа. Какое-то время она думала о нем так, как он, вероятно, думал о себе в более сентиментальные моменты.

В пять она все еще не спала. Таинственный скрежещущий звук, который раздавался каждое утро по всему району, подсказал ей, который час. Она услышала звонок будильника и увидела, как свет очертил желтый квадрат на иллюзорной пустой стене напротив. С наполовину сформировавшимся решением немедленно последовать за ним на юг ее печаль стала далекой и нереальной и отступила, когда темнота надвинулась на запад. Она заснула.

Когда она проснулась, вид пустой кровати рядом с ней принес новые страдания, которые, однако, вскоре рассеялись неизбежной бессердечностью ясного утра. Хотя она и не осознавала этого, она почувствовала облегчение, позавтракав без усталого и озабоченного лица Энтони напротив нее. Теперь, когда она была одна, у нее пропало всякое желание жаловаться на еду. Она подумала, что надо бы изменить свой завтрак — взять лимонад и сэндвич с помидорами вместо обычных яичницы с беконом и тостов.

Тем не менее, в полдень, когда она позвонила нескольким своим знакомым, включая боевую Мюриэль, и обнаружила, что все они заняты обедом, она поддалась тихой жалости к себе и своему одиночеству. Свернувшись калачиком на кровати, она с карандашом и бумагой написала Энтони еще одно письмо.

Ближе к вечеру прибыла специальная посылка, отправленная из какого-то маленького городка в Нью-Джерси, и фамильярность формулировок, едва уловимый оттенок беспокойства и недовольства были настолько знакомыми, что успокоили ее. Кто знает? Возможно, армейская дисциплина ожесточит Энтони и приучит его к мысли о работе. У нее была непоколебимая вера в то, что война закончится прежде, чем его призовут сражаться, а тем временем судебный процесс будет выигран, и они смогут начать все сначала, на этот раз на другой основе. Первое, что изменилось бы, это то, что у нее был бы ребенок. Было невыносимо, что она должна быть так совершенно одинока.

Прошла неделя, прежде чем она смогла оставаться в квартире с вероятностью остаться с сухими глазами. Казалось, в городе мало что было забавного. Мюриэл перевели в больницу в Нью-Джерси, откуда она брала отпуск в столице только раз в две недели, и после этого дезертирства Глория начала понимать, как мало друзей у нее появилось за все эти годы в Нью-Йорке. Мужчины, которых она знала, служили в армии. “Мужчины, которых она знала”? — она смутно признавалась себе, что все мужчины, которые когда-либо были влюблены в нее, были ее друзьями. Каждый из них в определенное время заявлял, что ценит ее расположение превыше всего в жизни. Но теперь — где они были? По меньшей мере двое умерли, полдюжины или больше были женаты, остальные разбрелись по разным странам от Франции до Филиппин. Ей было интересно, вспоминал ли кто-нибудь из них о ней, и как часто, и в каком отношении. Большинство из них, должно быть, все еще представляют себе маленькую девочку лет семнадцати или около того, юную сирену девятилетней давности.

Девочки тоже ушли далеко. Она никогда не пользовалась популярностью в школе. Она была слишком красива, слишком ленива, недостаточно осознавала себя девушкой с Фермы и “Будущей женой и матерью” с большой буквы. А девушки, которых никогда не целовали, намекали с шокированным выражением на своих некрасивых, но не особенно здоровых лицах, что Глорию целовали. Затем эти девушки отправились на восток, запад или юг, вышли замуж и стали “людьми”, пророчествуя, если они пророчествовали о Глории, что она плохо кончит, не зная, что плохих концовок не бывает и что они, как и она, ни в коем случае не были хозяйками своей судьбы.

Глория пересказала себе людей, которые навещали их в сером доме в Мариетте. В то время казалось, что у них всегда были гости — она тешила себя невысказанным убеждением, что каждый гость всегда был в долгу перед ней. Они были должны ей что-то вроде моральных десяти долларов за штуку, и если бы она когда-нибудь нуждалась, она могла бы, так сказать, занять у них эту призрачную валюту. Но они исчезли, рассеялись, как мякина, таинственно и неуловимо исчезли по сути или фактически.

К Рождеству убежденность Глории в том, что она должна присоединиться к Энтони, вернулась, но уже не как внезапное чувство, а как постоянная потребность. Она решила написать ему о своем приезде, но отложила объявление по совету мистера Хейта, который почти еженедельно ожидал, что дело будет передано в суд.

Однажды, в начале января, прогуливаясь по Пятой авеню, теперь пестревшей униформой и увешанной флагами добродетельных наций, она встретила Рейчел Барнс, которую не видела почти год. Даже Рейчел, которую она начала невзлюбить, развеяла скуку, и они вместе отправились в "Ритц" на чай.

После второго коктейля они пришли в восторг. Они понравились друг другу. Они говорили о своих мужьях, Рейчел, тем тоном публичного тщеславия, с личными оговорками, каким обычно говорят жены.

“ Родман за границей, в корпусе интендантов. Он капитан. Он был уверен, что пойдет, и не думал, что сможет заняться чем-то другим”.

“ Энтони служит в пехоте. От этих слов, связанных с коктейлем, Глория словно засияла. С каждым глотком она приближалась к теплому и успокаивающему патриотизму.

“ Кстати, ” сказала Рейчел полчаса спустя, когда они уходили, - не могли бы вы прийти ко мне на ужин завтра вечером? У меня в гостях два ужасно милых офицера, которые как раз собираются за границу. Я думаю, мы должны сделать все возможное, чтобы сделать это привлекательным для них ”.

Глория с радостью согласилась. Она записала адрес, узнав по номеру фешенебельный многоквартирный дом на Парк—авеню.

- Было ужасно приятно повидаться с тобой, Рейчел.

“ Это было чудесно. Я хотел.

Этими тремя предложениями была прощена та ночь в Мариетте, два лета назад, когда Энтони и Рейчел были излишне внимательны друг к другу — Глория простила Рейчел, Рейчел простила Глорию. Также было прощено то, что Рейчел была свидетельницей величайшей катастрофы в жизни мистера и миссис Энтони Пэтч—

Время идет на компромисс с событиями.

ХИТРОСТИ КАПИТАНА КОЛЛИНЗА

Оба офицера были капитанами популярного ремесла - стрельбы из пулеметов. За ужином они с сознательной скукой называли себя членами “Клуба самоубийц” — в те дни каждое захолустное подразделение службы называло себя "Клубом самоубийц". Один из капитанов — капитан Рейчел, заметила Глория, — был высоким, похожим на лошадь мужчиной лет тридцати с приятными усами и некрасивыми зубами. Другой, капитан Коллинз, был круглолицым, розовощеким и склонным самозабвенно смеяться каждый раз, когда ловил взгляд Глории. Она сразу же ему понравилась, и на протяжении всего ужина он осыпал ее бессмысленными комплиментами. Выпив второй бокал шампанского, Глория решила, что впервые за несколько месяцев по-настоящему наслаждается жизнью.

После ужина было предложено всем им пойти куда-нибудь и потанцевать. Оба офицера запаслись бутылками спиртного из буфета Рейчел — закон запрещал службу в армии — и, экипировавшись таким образом, исполнили бесчисленное количество фокстротов в нескольких сверкающих караван-сараях на Бродвее, добросовестно меняя партнеров, в то время как Глория становилась все более шумной и все более забавляла розоволицего капитана, который вообще редко утруждал себя тем, чтобы убрать свою добродушную улыбку.

В одиннадцать часов, к своему великому удивлению, она оказалась в меньшинстве из-за того, что осталась на улице. Остальные хотели вернуться в квартиру Рейчел — сказали, что выпьют еще. Глория настойчиво доказывала, что фляжка капитана Коллинза наполовину полна — она только что это увидела, — затем, поймав взгляд Рейчел, получила недвусмысленное подмигивание. Она смущенно сделала вывод, что ее хозяйка хотела избавиться от полицейских, и согласилась, чтобы ее посадили в такси на улице.

Капитан Вулф сел слева, держа Рейчел на коленях. Капитан Коллинз сел посередине и, устраиваясь поудобнее, положил руку на плечо Глории. На мгновение оно безжизненно замерло, а затем сжалось, как в тисках. Он склонился над ней.

- Ты ужасно красивая, - прошептал он.

“ Большое вам спасибо, сэр. Она не была ни довольна, ни раздосадована. До прихода Энтони так много рук делали то же самое, что это стало не более чем жестом, сентиментальным, но не имеющим значения.

Наверху, в длинной передней комнате Рейчел, слабый камин и две лампы с абажурами из оранжевого шелка давали весь свет, так что углы были полны глубоких и сонных теней. Хозяйка, расхаживающая в темном платье из свободного шифона, казалось, подчеркивала и без того чувственную атмосферу. Некоторое время они сидели вчетвером, пробуя бутерброды, которые ждали на чайном столике, затем Глория оказалась наедине с капитаном Коллинзом в гостиной у камина; Рейчел и капитан Вулф удалились в другой конец комнаты, где разговаривали приглушенными голосами.

“Я бы хотел, чтобы ты не был женат”, - сказал Коллинз, и его лицо стало нелепой пародией на “со всей серьезностью”.

“ Почему? Она протянула свой бокал, чтобы он наполнил его хайболом.

- Не пей больше, - уговаривал он ее, нахмурившись.

- Почему бы и нет?

— Ты был бы лучше, если бы этого не делал.

Глория внезапно уловила смысл этого замечания, атмосферу, которую он пытался создать. Ей захотелось рассмеяться, но она поняла, что смеяться здесь не над чем. Она наслаждалась вечером, и у нее не было никакого желания идти домой — в то же время ее гордость была задета тем, что с ней флиртовали именно на таком уровне.

- Налей мне еще выпить, - настаивала она.

—Пожалуйста...

- О, не будь смешным! - раздраженно воскликнула она.

“ Очень хорошо. Он неохотно уступил.

Затем его рука снова обняла ее, и снова она не протестовала. Но когда его розовая щека приблизилась, она отстранилась.

- Ты ужасно милая, - сказал он с бесцельным видом.

Она начала тихонько напевать, желая, чтобы он опустил руку.

Внезапно ее взгляд упал на интимную сцену в другом конце комнаты —Рейчел и

Капитан Вульф погрузился в долгий поцелуй. Глория вздрогнула

слегка — она не знала почему.... Розовое лицо приблизилось снова.

“ Ты не должна смотреть на них, ” прошептал он. Почти сразу же его другая рука обняла ее. … его дыхание коснулось ее щеки. Снова абсурд восторжествовал над отвращением, и ее смех стал оружием, не нуждающимся в словах.

“О, я думал, ты увлекаешься спортом”, - говорил он.

“Что такое спорт?”

— Ну, человек, который любит... наслаждаться жизнью.

- Поцелуй с тобой обычно считается радостным делом?

Их разговор был прерван внезапным появлением Рейчел и капитана Вульфа.

“ Уже поздно, Глория, — сказала Рейчел, она раскраснелась, а волосы у нее растрепались. - Тебе лучше остаться здесь на всю ночь.

На мгновение Глории показалось, что офицеров отпускают. Затем она поняла и, поняв, встала на ноги так небрежно, как только могла.

Непонимающе Рейчел продолжила:

“ Ты можешь занять комнату рядом с этой. Я могу одолжить тебе все, что тебе нужно.

Глаза Коллинза умоляли ее, как у собаки; рука капитана Вулфа фамильярно обвилась вокруг талии Рейчел; они ждали.

Но соблазн распущенности, красочной, разнообразной, запутанной и всегда немного пахучей и затхлой, не имел для Глории ни зова, ни обещания. Если бы она того захотела, то осталась бы без колебаний, без сожаления; а так она могла хладнокровно встретить шесть враждебных и оскорбленных глаз, которые провожали ее до выхода в холл с натянутой вежливостью и пустыми словами.

“Он даже не был настолько спортивным, чтобы попытаться отвезти меня домой”, - подумала она в такси, а затем с внезапным приливом негодования добавила: “Как это совершенно заурядно!”


ГАЛАНТНОСТЬ

В феврале у нее был опыт совершенно иного рода. Тюдор Бэрд, древнее пламя, молодой человек, за которого она когда-то твердо намеревалась выйти замуж, приехал в Нью-Йорк через Авиационный корпус и навестил ее. Они несколько раз ходили в театр, и через неделю, к ее великому удовольствию, он был влюблен в нее так же сильно, как и прежде. Она совершенно сознательно спровоцировала это, слишком поздно осознав, что натворила беду. Он дошел до того, что сидел с ней в печальном молчании всякий раз, когда они куда-нибудь выходили вместе.

Специалист по свиткам и ключам в Йельском университете, он обладал правильной сдержанностью ”хорошего тона", правильными представлениями о рыцарстве и благородстве, обязывающими — и, конечно, но, к сожалению, правильными предубеждениями и правильным отсутствием идей — всеми теми чертами характера, которые Энтони научил ее презирать, но которыми, тем не менее, она скорее восхищалась. В отличие от большинства представителей его типа, она обнаружила, что он не был занудой. Он был красив, слегка остроумен, и когда она была с ним, то чувствовала, что из—за какого—то качества, которым он обладал - назовите это глупостью, верностью, сентиментальностью или чем-то еще, не столь определенным, как любое из трех, - он сделал бы все, что в его силах, чтобы доставить ей удовольствие.

Он сказал ей это среди прочего, очень корректно и с напускной мужественностью, за которой скрывалось настоящее страдание. Нисколько не любя его, она пожалела его и однажды вечером сентиментально поцеловала, потому что он был таким очаровательным, пережиток исчезающего поколения, которое жило чопорной и грациозной иллюзией, а на смену ему приходили менее галантные дураки. Позже она была рада, что поцеловала его, потому что на следующий день, когда его самолет упал на высоте полутора тысяч футов в Минеоле, осколок бензинового двигателя пробил ему сердце.

ГЛОРИЯ ОДНА

Когда мистер Хейт сказал ей, что суд состоится не раньше осени, она решила, не говоря Энтони, пойти в кино. Когда он увидит, что она добилась успеха, как театрального, так и финансового, когда он увидит, что она может исполнить волю Джозефа Бликмана, ничего не давая взамен, он избавится от своих глупых предрассудков. Однажды она полночи пролежала без сна, планируя свою карьеру и радуясь успехам в предвкушении, а на следующее утро позвонила в “Films Par Excellence”. Мистер Бликман был в Европе.

Но на этот раз идея захватила ее так сильно, что она решила обойти все агентства по трудоустройству в кино. Как это часто бывало, обоняние сработало против ее благих намерений. В агентстве по трудоустройству пахло так, словно оно вымерло очень давно. Она подождала пять минут— разглядывая своих невзрачных соперниц, затем быстрым шагом направилась в самый дальний уголок Центрального парка и оставалась там так долго, что простудилась. Она пыталась избавить агентство по трудоустройству от своего прогулочного костюма.

Весной она начала понимать из писем Энтони — не от кого-то конкретно, а по их кульминации, — что он не хотел, чтобы она уезжала на Юг. Странно повторяющиеся оправдания, которые, казалось, преследовали его из-за самой их недостаточности, повторялись с фрейдистской регулярностью. Он записывал их в каждом письме, как будто боялся, что забыл их в прошлый раз, как будто ему было отчаянно необходимо произвести на нее впечатление. И разбавления его писем ласковыми уменьшительными стали механическими и неспонтанными — почти так, как если бы, закончив письмо, он просмотрел его и буквально вставил их, как эпиграммы в пьесе Оскара Уайльда. Она то принимала решение, то отвергала его, то злилась, то впадала в депрессию — в конце концов, она гордо закрыла от этого свой разум и позволила нарастающей прохладе проникнуть в ее конец переписки.

В последнее время ей было чем занять свое внимание. Несколько авиаторов, с которыми она познакомилась через Тюдора Бэрда, приехали в Нью-Йорк, чтобы повидаться с ней, и появились еще два старых кавалера, дислоцировавшихся в Кэмп-Диксе. Поскольку этих людей отправили за границу, они, так сказать, передали ее своим друзьям. Но после очередного довольно неприятного опыта с потенциальным капитаном Коллинзом она ясно дала понять, что, когда ей кого-либо представляют, у него не должно быть неверных представлений относительно ее статуса и личных намерений.

Когда наступило лето, она научилась, как и Энтони, просматривать список погибших офицеров, испытывая своего рода меланхолическое удовольствие, слушая о смерти человека, с которым она когда—то танцевала немецкий танец, и называя по именам младших братьев бывших поклонников, думая по мере продвижения к Парижу, что вот наконец-то мир пришел к неизбежному и вполне заслуженному разрушению.

Ей было двадцать семь. Ее день рождения пролетел незаметно. Много лет назад это пугало ее, когда ей исполнилось двадцать, в какой-то степени, когда ей исполнилось двадцать шесть, но теперь она смотрела в зеркало со спокойным самоутверждением, видя британскую свежесть своего лица и мальчишескую стройность фигуры, как и прежде.

Она старалась не думать об Энтони. Ей казалось, что она пишет незнакомому человеку. Она рассказала своим друзьям, что его произвели в капралы, и была раздосадована, когда на них вежливо это не произвело впечатления. Однажды ночью она заплакала, потому что ей было жаль его — будь он хоть немного отзывчивым, она бы без колебаний поехала к нему первым поездом - что бы он ни делал, о нем нужно было заботиться духовно, и она чувствовала, что теперь сможет сделать даже это. Недавно, без его постоянного истощения ее моральных сил, она почувствовала себя чудесным образом ожившей. До того, как он ушел, она была склонна из-за простого общения размышлять о своих упущенных возможностях — теперь она вернулась к своему нормальному состоянию ума, сильная, презрительная, живущая каждый день ради того, чтобы каждый день стоил того. Она купила куклу и нарядила ее; одну неделю она рыдала над “Итаном Фроумом”; на следующей она упивалась несколькими романами Голсуорси, который ей нравился за его способность воссоздавать "Весной во тьме" ту иллюзию юной романтической любви, с которой женщины вечно смотрят вперед и вечно оглядываются назад.

В октябре количество писем Энтони увеличилось, они стали почти безумными, а затем внезапно прекратились. В течение тревожного месяца ей потребовалась вся ее сила воли, чтобы воздержаться от немедленного отъезда в Миссисипи. Затем в телеграмме ей сообщили, что он был в больнице и что она может ожидать его в Нью-Йорке в течение десяти дней. Словно фигура из сна, он вернулся в ее жизнь через бальный зал тем ноябрьским вечером — и все долгие часы, наполненные знакомой радостью, она прижимала его к своей груди, лелея иллюзию счастья и защищенности, которую, как она думала, никогда больше не испытает.

ЗАМЕШАТЕЛЬСТВО ГЕНЕРАЛОВ

Через неделю полк Энтони вернулся в лагерь на Миссисипи, чтобы демобилизоваться. Офицеры запирались в купе пульмановских вагонов и пили виски, купленное в Нью—Йорке, а в вагонах солдаты тоже напивались настолько, насколько это было возможно, и всякий раз, когда поезд останавливался в деревне, притворялись, что они только что вернулись из Франции, где практически положили конец немецкой армии. Поскольку все они носили заморские фуражки и утверждали, что у них не было времени пришить свои золотые нашивки за службу, деревенщина побережья была очень впечатлена и спросила их, как им понравились окопы, на что они ответили “О, боже!”, громко причмокивая языками и качая головами. Кто-то взял кусок мела и нацарапал на борту поезда: “Мы выиграли войну — теперь мы возвращаемся домой”, а офицеры рассмеялись и оставили надпись. Они все старались извлечь максимум чванства из этого позорного возвращения.

Пока они с грохотом ехали к лагерю, Энтони испытывал беспокойство при мысли, что обнаружит Дот, терпеливо ожидающую его на станции. К своему облегчению, он ничего о ней не видел и не слышал, и, подумав, что если бы она все еще была в городе, то непременно попыталась бы связаться с ним, он пришел к выводу, что она уехала — куда, он не знал, да и не интересовался. Он хотел только вернуться к Глории — к Глории возрожденной и удивительно живой. Когда в конце концов его уволили, он оставил свою роту в кузове большого грузовика вместе с толпой, которая терпимо, почти сентиментально приветствовала своих офицеров, особенно капитана Даннинга. Капитан, со своей стороны, со слезами на глазах говорил им об удовольствии и т.д., о работе и т.д., о не потраченном впустую времени и т.д., о долге, и т.д. Это было очень скучно и по-человечески; выслушав это, Энтони, чей разум освежился за неделю, проведенную в Нью-Йорке, возродил свое глубокое отвращение к профессии военного и всему, что с ней связано. В своих детских сердцах двое из каждых трех профессиональных офицеров считали, что войны создаются для армий, а не армии для войн. Он радовался, видя, как генерал и полевые офицеры в отчаянии разъезжают по опустошенному лагерю, лишенные своих командиров. Он радовался, слыша, как солдаты в его роте презрительно смеются над предлагаемыми им стимулами остаться в армии. Они должны были посещать “школы”. Он знал, что это за “школы”.

Два дня спустя он был с Глорией в Нью-Йорке.

ЕЩЕ ОДНА ЗИМА

Поздним февральским днем Энтони вошел в квартиру и, ощупью пробравшись через маленькую прихожую, темную как смоль в зимних сумерках, обнаружил Глорию, сидящую у окна. Она обернулась, когда он вошел.

- Что сказал мистер Хейт? - вяло спросила она.

“Ничего, ” ответил он, “ обычное дело. Возможно, в следующем месяце”.

Она пристально посмотрела на него; ее ухо, настроенное на его голос, уловило малейшую напряженность в неслышимом.

- Ты выпил, - бесстрастно заметила она.

- Пару бокалов.

“О”.

Он зевнул в кресле, и на мгновение между ними воцарилось молчание.

Затем она внезапно потребовала:

“ Вы ходили к мистеру Хейту? Скажите мне правду.

“ Нет. ” Он слабо улыбнулся. - На самом деле у меня не было времени.

“ Я думал, ты не поехала.... Он послал за тобой.

“ Мне наплевать. Мне надоело торчать в его офисе. Можно подумать, он делает мне одолжение. Он взглянул на Глорию, словно ожидая моральной поддержки, но она уже вернулась к созерцанию сомнительного и невзрачного внешнего вида.

“ Я чувствую, что сегодня немного устал от жизни, ” неуверенно произнес он. Она по-прежнему молчала. - Я познакомился с парнем, и мы поговорили в баре “Билтмор”.

Сумерки внезапно сгустились, но ни один из них не сделал ни малейшего движения, чтобы включить свет. Погрузившись в бог знает какие размышления, они сидели так до тех пор, пока шквал снега не вызвал у Глории томный вздох.

“ Чем ты занималась? - спросил он, чувствуя, что тишина давит.

“Читаю журнал, полный идиотских статей преуспевающих авторов о том, как ужасно для бедных покупать шелковые рубашки. И пока я читала это, я не могла думать ни о чем, кроме того, что мне нужна серая беличья шубка — и что мы не можем себе ее позволить ”.

- Да, мы можем.

“О, нет”.

“ О да! Если хочешь меховую шубу, можешь взять ее.

В ее голосе, доносившемся из темноты, слышалось презрение.

- Вы хотите сказать, что мы можем продать еще одну облигацию?

“ Если потребуется. Я не хочу уезжать без вещей. Хотя с тех пор, как я вернулся, мы много потратили.

- Ой, заткнись! - раздраженно сказала она.

-Почему? -спросиля

“Потому что мне надоело слушать, как ты говоришь о том, сколько мы потратили или что сделали. Ты вернулся два месяца назад, и с тех пор мы устраивали что-то вроде вечеринки практически каждый вечер. Мы оба хотели куда-нибудь сходить, и мы ходили. Ну, ты ведь не слышал, чтобы я жаловался, не так ли? Но все, что ты делаешь, это ноешь, ноешь, ноешь. Меня больше не волнует, что мы делаем или что с нами будет, и, по крайней мере, я последователен. Но я не потерплю твоих жалоб и воплей о бедствии...”

- Знаешь, ты и сам иногда бываешь не очень приятным.

“ У меня нет никаких обязательств. Ты не предпринимаешь никаких попыток изменить ситуацию.

— Но я...

“ Ха! Сдается мне, я это уже слышал. Этим утром ты не собирался прикасаться к выпивке, пока не найдешь работу. И у тебя даже не хватило смелости пойти к мистеру Хейту, когда он послал за тобой по поводу иска.

Энтони поднялся на ноги и включил свет.

- Послушай! - воскликнул он, моргая. - Меня уже тошнит от твоего острого язычка.

- Ну, и что ты собираешься с этим делать?

“ Как ты думаешь” я особенно счастлив? он продолжил, проигнорировав ее вопрос. “Ты думаешь, я не знаю, что мы живем не так, как должны?”

Через мгновение Глория, дрожа, стояла рядом с ним.

“ Я этого не вынесу! ” взорвалась она. “ Я не желаю выслушивать нотации. Ты и твои страдания! Ты просто жалкий слабак и всегда им был!”

Они смотрели друг на друга с идиотским видом, каждый из них не мог произвести впечатление на другого, каждому из них было ужасно, мучительно скучно. Затем она вошла в спальню и закрыла за собой дверь.

Его возвращение выдвинуло на передний план все их довоенное раздражение. Цены тревожно выросли, и в противоположной пропорции их доход сократился до чуть более половины своего первоначального размера. Мистеру Хейту был выплачен крупный аванс; были акции, купленные по сто долларов, теперь упавшие до тридцати-сорока, и другие инвестиции, которые вообще не приносили прибыли. Прошлой весной Глории предложили съехать с квартиры или подписать годовой договор аренды за двести двадцать пять долларов в месяц. Она его подписала. Неизбежно, поскольку необходимость в экономии возросла, они обнаружили, что как пара совершенно неспособны делать сбережения. Была применена старая политика уклонения от уплаты налогов. Устав от своей неспособности, они болтали о том, что будут делать — о—о- завтра, о том, как они “перестанут ходить на вечеринки” и о том, как Энтони пойдет на работу. Но с наступлением темноты Глория, привыкшая к тому, что каждую ночь кто-то занят, чувствовала, как ее охватывает древнее беспокойство. Она стояла в дверях спальни, яростно грызя свои пальцы и иногда встречаясь взглядом с Энтони, когда он отрывался от книги. Потом звонил телефон, и ее нервы расслаблялись, она отвечала на звонок с плохо скрываемым нетерпением. Кто—то поднимался “всего на несколько минут” — и о, усталость от притворства, появление винного столика, оживление их пресыщенного духа - и пробуждение, подобное середине бессонной ночи, в течение которой они двигались.

По мере того как проходила зима с маршем возвращающихся войск по Пятой авеню, они все больше и больше осознавали, что с момента возвращения Энтони их отношения полностью изменились. После этого всплеска нежности и страсти каждый из них погрузился в какой-то уединенный сон, не разделенный другим, и те нежные слова, которыми они обменивались, передавались, казалось, от пустого сердца к пустому сердцу, глухим эхом отзываясь об уходе того, что, как они знали, наконец ушло.

Энтони снова обошел столичные газеты и снова получил отказ в поддержке от разношерстной компании рассыльных, телефонисток и городских редакторов. Там было сказано: “Мы оставляем открытыми все вакансии для наших людей, которые все еще находятся во Франции”. Затем, в конце марта, его взгляд упал на объявление в утренней газете, и в результате он нашел, наконец, подобие работы.


ТЫ МОЖЕШЬ ПРОДАВАТЬ!!!

Почему бы не зарабатывать, пока учишься?

Наши продавцы зарабатывают от 50 до 200 долларов в неделю.


Далее следовал адрес на Мэдисон-авеню и инструкции явиться в час дня. Глория, заглянув ему через плечо после одного из их обычных поздних завтраков, увидела, что он лениво разглядывает ее.

- Почему бы тебе не попробовать? - предложила она.

“О, это одна из таких безумных схем”.

“ Может, и нет. По крайней мере, это был бы опыт.

По ее настоянию он отправился в час дня по назначенному адресу, где оказался одним из множества мужчин, ожидавших перед дверью. Они варьировались от мальчика-посыльного, явно злоупотреблявшего временем своей компании, до незапамятного человека с узловатым телом и сучковатой тростью. Некоторые из мужчин были потрепанными, со впалыми щеками и опухшими розовыми глазами, другие были молоды; возможно, все еще учились в старших классах. После напряженных пятнадцати минут, в течение которых все они смотрели друг на друга с апатичным подозрением, появился подтянутый молодой пастух, одетый в костюм “в талию” и с манерами помощника ректора, который повел их наверх, в большую комнату, напоминавшую школьную, с бесчисленным количеством парт. Здесь потенциальные продавцы сели - и снова стали ждать. После перерыва помост в конце зала заполнили с полдюжины трезвых, но бодрых мужчин, которые, за одним исключением, заняли места полукругом лицом к публике.

Исключением был человек, который казался самым трезвым, жизнерадостным и самым молодым из собравшихся и который вышел на переднюю часть помоста. Публика с надеждой разглядывала его. Он был невысоким и довольно симпатичным, скорее рекламным, чем театральным. У него были прямые светлые кустистые брови и почти абсурдно честные глаза, и когда он подошел к краю своей трибуны, казалось, что он бросает эти взгляды в аудиторию, одновременно протягивая руку с двумя растопыренными пальцами. Затем, пока он раскачивался, приводя себя в состояние равновесия, в зале воцарилась выжидательная тишина. С совершенной уверенностью молодой человек взял своих слушателей под контроль, и его слова, когда они прозвучали, были твердыми и уверенными, из школы “прямо с плеча”.

“Мужчины!” — начал он и замолчал. Слово замерло долгим эхом в конце зала, лица, смотревшие на него с надеждой, цинично, устало, были одинаково застывшими, поглощенными. Шестьсот глаз были обращены немного вверх. С ровной грациозностью, напомнившей Энтони катание шаров для боулинга, он бросился в море изложения.

“Этим ярким и солнечным утром вы взяли в руки свою любимую газету и нашли объявление, в котором прямо и без прикрас говорилось о том, что вы можете продавать. Это было все, что в нем говорилось — в нем не говорилось "что", в нем не говорилось ‘как", в нем не говорилось "почему’. В нем просто было сделано одно—единственное утверждение, что вы, и ты, и ты, - он указал пальцем, — могли бы продавать. Теперь моя работа не в том, чтобы добиться от вас успеха, потому что каждый человек рождается успешным, он сам становится неудачником; это не в том, чтобы учить вас говорить, потому что каждый человек — прирожденный оратор и только делает из себя моллюска; мое дело сказать вам одну вещь так, чтобы вы это поняли - это сказать вам, что у вас есть наследие в виде денег и процветания, ожидающее, когда вы придете и потребуете его ”.

В этот момент ирландец мрачной наружности поднялся из-за своего стола в дальнем конце зала и вышел.

“Этот человек думает, что пойдет искать его в пивной за углом. (Смех.) Он его там не найдет. Когда-то давно я сам искал это там (смех), но это было до того, как я сделал то, что может сделать каждый из вас, мужчин, независимо от того, насколько вы молоды или стары, насколько бедны или насколько богаты (слабая рябь сатирического смеха). Это было до того, как я нашел —себя!

“ А теперь мне интересно, знает ли кто-нибудь из вас, мужчин, что такое "Разговор по душам’. ‘Разговор по душам" - это небольшая книжка, в которой я начал около пяти лет назад записывать то, что, как я обнаружил, было главными причинами неудач человека и главными причинами его успеха — от Джона Д. Рокерфеллера до Джона Д. Наполеона (смех), а до этого, в те дни, когда Авель продал свое первородство за похлебку. Сейчас существует сотня таких ‘Разговоров по душам". Тем из вас, кто искренен, кто заинтересован в нашем предложении, прежде всего тем, кто недоволен тем, как у вас сейчас обстоят дела, будет вручен один из них, который вы заберете с собой домой, когда будете выходить за ту дверь сегодня днем.

“Теперь у меня в кармане только что полученные четыре письма, касающиеся "Разговоров по душам". Под этими письмами подписаны имена, которые знакомы в каждой семье США. Послушайте это письмо из Детройта:


“ДОРОГОЙ МИСТЕР КАРЛТОН!

“Я хочу заказать еще три тысячи экземпляров ‘Разговоров по душам" для распространения среди моих продавцов. Они сделали для того, чтобы заставить мужчин работать, больше, чем когда-либо рассматривалось любое бонусное предложение. Я сам постоянно читаю их и хочу от всей души поздравить вас с тем, что вы докопались до корней самой большой проблемы, с которой сталкивается наше поколение сегодня, - проблемы умения продавать. Камнем преткновения, на котором зиждется страна, является проблема умения продавать. Принося многочисленные поздравления, я

Сердечно ваш,

“ГЕНРИ У. ТЕРРАЛ”.


Он произнес это имя в трех долгих триумфальных речах, сделав паузу— чтобы оно произвело свой магический эффект. Затем он прочитал еще два письма, одно от производителя пылесосов и одно от президента компании Great Northern Doily Company.

“А теперь, ” продолжил он, - я собираюсь рассказать вам в нескольких словах, что это за предложение, которое заставит тех из вас, кто займется им, настроиться на правильный лад. Проще говоря, это так: ‘Heart Talks’ была зарегистрирована как компания. Мы собираемся передать эти маленькие брошюрки в руки каждой крупной коммерческой организации, каждому продавцу и каждому человеку, который знает — я не говорю ‘думает", я говорю "знает", - что он может продавать! Мы предлагаем на рынок некоторые акции концерна "Разговоры по душам", и для того, чтобы распространение было как можно более широким, а также для того, чтобы мы могли представить живой, конкретный пример из плоти и крови того, что такое умение продавать, или, скорее, каким оно может быть, мы собираемся дать тем из вас, кто действительно что-то умеет, шанс продать эти акции. Теперь мне все равно, что вы пытались продать раньше или как вы пытались это продать. Не имеет значения, сколько вам лет или насколько вы молоды. Я хочу знать только две вещи: во—первых, хотите ли вы успеха, и, во-вторых, будете ли вы работать ради этого?

“Меня зовут Сэмми Карлтон. Не ‘мистер’ Карлтон, а просто Сэмми. Я обычный деловой мужчина без каких-либо изысков. Я хочу, чтобы ты называл меня Сэмми.

“ Вот и все, что я собираюсь сказать тебе сегодня. Завтра я хочу, чтобы те из вас, кто обдумал это и прочитал экземпляр "Разговоров по душам", который вам вручат у входа, вернулись в эту же комнату в это же время, тогда мы углубимся в это предложение, и я объясню вам, в чем, на мой взгляд, заключаются принципы успеха. Я собираюсь заставить вас почувствовать, что вы, и ты, и ты можешь продавать!”

Голос мистера Карлтона на мгновение эхом разнесся по залу, а затем затих вдали. Под топот множества ног Толпа вытолкала Энтони из комнаты.


ДАЛЬНЕЙШИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ С “РАЗГОВОРАМИ ПО ДУШАМ”


Под аккомпанемент ироничного смеха Энтони рассказал Глории историю своего коммерческого приключения. Но она слушала без всякого веселья.

- Ты снова собираешься сдаться? - холодно спросила она.

— Почему... ты же не ожидаешь, что я...

-Я никогда ничего от тебя не ожидал.

Он колебался.

“ Ну— я не вижу ни малейшей пользы в том, чтобы до смерти смеяться над такого рода делами. Если есть что-то старше старой истории, так это новый поворот ”.

Со стороны Глории потребовалось поразительное количество моральной энергии, чтобы запугать его и заставить вернуться, и когда на следующий день он сообщил об этом, несколько подавленный прочтением старческих бромидов, пугливо изложенных в “Задушевных беседах об амбициях”, он обнаружил, что только пятьдесят из первоначальных трехсот ожидают появления жизнерадостного и неотразимого Сэмми Карлтона. Жизнерадостность и настойчивость мистера Карлтона на этот раз проявились в разъяснении этого великолепного предмета спекуляции — как продавать. Казалось, что одобренный метод состоял в том, чтобы сформулировать свое предложение, а затем сказать не “А теперь вы купите?” — это был не способ — о, нет! — способ состоял в том, чтобы сформулировать свое предложение, а затем, доведя своего оппонента до состояния изнеможения, самому отказаться от категорического императива: “Теперь смотри сюда! Вы отняли у меня время, объясняя вам этот вопрос. Вы согласились с моими доводами — все, что я хочу спросить, это сколько вы хотите?”

По мере того, как мистер Карлтон громоздил утверждение за утверждением, Энтони начал проникаться к нему какой-то брезгливой уверенностью. Мужчина, казалось, знал, о чем говорил. Очевидно, преуспевающий, он поднялся до положения наставника других. Энтони не приходило в голову, что люди, достигающие коммерческого успеха, редко знают, как и почему, и, как в случае с его дедом, когда он называет причины, причины, как правило, неточны и абсурдны.

Энтони отметил, что из многочисленных стариков, откликнувшихся на первоначальное объявление, вернулись только двое, и что среди тридцати с лишним человек, собравшихся на третий день, чтобы получить фактические инструкции по продаже от мистера Карлтона, была видна только одна седая голова. Эти тридцать человек были ревностными новообращенными; ртами они следили за движением рта мистера Карлтона; они с энтузиазмом раскачивались на своих местах, а в перерывах между его выступлением переговаривались напряженным одобрительным шепотом. И все же из немногих избранных, которые, по словам мистера Карлтона, “были полны решимости получить те заслуги, которые по праву принадлежали им”, менее полудюжины сочетали хотя бы малую толику внешности с таким великим даром, как быть "толкачом”. Но им сказали, что все они прирожденные толкачи — просто необходимо, чтобы они с какой-то дикой страстью верили в то, что они продавали. Он даже убеждал каждого по возможности самому купить немного акций, чтобы повысить свою искренность.

На пятый день Энтони вышел на улицу со всеми ощущениями человека, разыскиваемого полицией. Действуя в соответствии с инструкциями, он выбрал высокое офисное здание, чтобы подняться на верхний этаж и спуститься вниз, останавливаясь у каждого офиса, на двери которого было написано название. Но в последнюю минуту он заколебался. Возможно, было бы более практично привыкнуть к прохладной атмосфере, которая, как он чувствовал, ожидала его, обратившись в несколько офисов, скажем, на Мэдисон-авеню. Он зашел в пассаж, который казался лишь наполовину процветающим, и, увидев вывеску с надписью "Перси Б. Уэзерби, архитектор", героически открыл дверь и вошел. Чопорная молодая женщина вопросительно подняла голову.

“ Могу я видеть мистера Уэзерби? Он подумал, не дрожит ли его голос.

Она нерешительно положила руку на телефонную трубку.

- Скажите, пожалуйста, как его зовут?

“ Он не— э—э... узнал бы меня. Он не знал бы моего имени.

“ Какое у вас с ним дело? Вы страховой агент?

“ О, нет, ничего подобного! ” поспешно опроверг Энтони. “ О, нет. Это— это личное дело. Он задумался, стоило ли ему это говорить. Все это звучало так просто, когда мистер Карлтон наставлял свою паству:

“Не позволяй себе оставаться в стороне! Покажи им, что ты решил поговорить с ними, и они тебя выслушают”.

Девушка покорилась приятному, меланхоличному лицу Энтони, и через мгновение дверь во внутреннюю комнату открылась и впустила высокого мужчину с распущенными ногами и прилизанными волосами. Он подошел к Энтони с плохо скрываемым нетерпением.

- Вы хотели видеть меня по личному вопросу?

Энтони дрогнул.

- Я хотел поговорить с тобой, - вызывающе сказал он.

-По поводу чего?

- Потребуется некоторое время, чтобы объяснить.

- Ну, так в чем же дело? - в голосе мистера Уэзерби послышалось нарастающее раздражение.

Затем Энтони, с напряжением произнося каждое слово, каждый слог, начал:

— Не знаю, слышали ли вы когда-нибудь о серии брошюр под названием “Беседы по душам”...

“Боже мой! - воскликнул Перси Б. Уэзерби, архитектор. - Вы пытаетесь тронуть мое сердце?”

“ Нет, это бизнес. ”Разговоры по душам" были зарегистрированы, и мы выставляем некоторые акции на рынок...

Его голос медленно затих, измученный пристальным и презрительным взглядом его невольной жертвы. Еще минуту он боролся, становясь все более чувствительным, запутываясь в собственных словах. Его уверенность исходила от него сильными рвотными эманациями, которые, казалось, были частями его собственного тела. Почти милосердно Перси Б. Уэзерби, архитектор, прервал интервью:

“ Боже мой! он взорвался от отвращения. “ и ты называешь это личным делом! Он развернулся и зашагал в свой личный кабинет, захлопнув за собой дверь. Не смея взглянуть на стенографистку, Энтони каким-то постыдным и таинственным образом покинул комнату. Обливаясь потом, он стоял в холле, недоумевая, почему они не пришли и не арестовали его; в каждом торопливом взгляде он безошибочно различал презрение.

Через час, с помощью двух порций крепкого виски, он заставил себя предпринять еще одну попытку. Он зашел в мастерскую сантехника, но когда он упомянул о своем деле, сантехник начал в большой спешке натягивать пальто, хрипло объявив, что ему пора идти обедать. Энтони вежливо заметил, что бесполезно пытаться что-либо продать человеку, когда он голоден, и сантехник искренне согласился.

Этот эпизод приободрил Энтони; он попытался думать, что, если бы водопроводчика не отправили на обед, он бы, по крайней мере, выслушал.

Пройдя мимо нескольких сверкающих и внушительных базаров, он зашел в бакалейный магазин. Разговорчивый владелец сказал ему, что, прежде чем покупать какие-либо акции, он собирался посмотреть, как перемирие повлияет на рынок. Энтони это показалось почти несправедливым. В "Утопии коммивояжера" мистера Карлтона единственной причиной, по которой потенциальные покупатели отказывались от покупки акций, было то, что они сомневались в том, что это многообещающая инвестиция. Очевидно, что человек в таком состоянии был почти смехотворно легкой добычей, которую можно было сбить с толку простым разумным применением правильных торговых аргументов. Но эти мужчины — ну, на самом деле они вообще не собирались ничего покупать.

Энтони выпил еще несколько рюмок, прежде чем подойти к четвертому мужчине, агенту по недвижимости; тем не менее, он был поражен ударом, столь же решительным, как силлогизм. Агент по недвижимости сказал, что у него три брата в инвестиционном бизнесе. Считая себя разрушителем домов, Энтони извинился и вышел.

После очередного бокала ему в голову пришел блестящий план продажи спиртного барменам на Лексингтон-авеню. Это заняло несколько часов, так как в каждом заведении было необходимо выпить по нескольку рюмок, чтобы привести владельца в надлежащее расположение духа для разговора о делах. Но бармены, все до единого, утверждали, что если бы у них были деньги на покупку облигаций, они бы не были барменами. Казалось, что они все собрались и приняли решение по этому поводу. Приближаясь к темному и промозглому пятичасью, он обнаружил, что у них появилась еще более раздражающая тенденция отпускать его шутками.

Затем в пять лет, приложив огромные усилия к концентрации, он решил, что должен внести больше разнообразия в свою агитацию. Он выбрал средних размеров магазин деликатесов и зашел внутрь. Он понимал, что нужно околдовать не только владельца магазина, но и всех покупателей — и, возможно, благодаря психологии стадного инстинкта они будут покупать как изумленное и немедленно убежденное целое.

“После полудня”, - начал он громким, хриплым голосом. “Давай поддержим”.

Если бы он хотел тишины, он добился бы ее. Своего рода благоговейный трепет охватил полдюжины продавщиц и седовласую старуху, которая в чепце и фартуке резала курицу.

Энтони вытащил пачку бумаг из своего хлопающего портфеля и весело помахал ими.

“Купи бон”, - предложил он, - “лучше, чем "бон либерти"! Фраза понравилась ему, и он развил ее. “Лучше, чем "бон либерти". Каждый такой бон стоит двух ”либерти бон". Его мысли прервались и перескочили к его речи, которую он произносил с соответствующими жестами, несколько омраченными необходимостью цепляться за стойку одной или обеими руками.

Теперь послушай. Ты отнял у меня время. Я не хочу знать, почему ты не покупаешь. Я просто хочу, чтобы ты сказал, почему. Хочу тебе сказать, сколько!”

В этот момент они должны были подойти к нему с чековыми книжками и авторучками в руках. Понимая, что они, должно быть, пропустили реплику, Энтони с актерским чутьем вернулся и повторил свой финал.

“ А теперь послушай! Ты отнял у меня время. Ты последовал предложению. Ты согласился с рассуждениями? А теперь все, что мне от тебя нужно, это сколько либби бон?

“ Смотрите сюда! ” раздался новый голос. Дородный мужчина, чье лицо было украшено симметричными завитками желтых волос, вышел из стеклянной клетки в задней части магазина и направился к Энтони. “Смотри сюда, ты!”

“ Сколько? ” строго повторил продавец. — Вы отняли у меня время...

- Эй, вы! - крикнул хозяин. - Я прикажу, чтобы вас забрала полиция.

“ Ты, конечно, не сделаешь этого! ” возразил Энтони с явным вызовом. - Все, что я хочу знать, это сколько.

То тут, то там по магазину поднимались облачка комментариев и упреков.

“Какой ужас!”

“Он буйствующий маньяк”.

- Он безобразно пьян.

Хозяин резко схватил Энтони за руку.

- Убирайся, или я позову полицейского.

Какие-то остатки здравого смысла побудили Энтони кивнуть и неуклюже уложить путы на место.

“ Сколько? - с сомнением повторил он.

- Если потребуется, все силы! - прогремел его противник, его желтые усы яростно затрепетали.

“Продай им все за бесценок”.

С этими словами Энтони повернулся, серьезно поклонился своим недавним аудиторам и, пошатываясь, вышел из магазина. Он поймал такси на углу и поехал домой. Там он крепко уснул на диване, и Глория нашла его, его дыхание наполняло воздух неприятным запахом, в руке он все еще сжимал открытый портфель.

За исключением тех случаев, когда Энтони пил, диапазон его ощущений стал меньше, чем у здорового старика, и когда в июле был введен сухой закон, он обнаружил, что среди тех, кто мог себе это позволить, выпивало больше, чем когда-либо прежде. Хозяин теперь доставал бутылку под любым предлогом. Склонность выставлять напоказ спиртное была проявлением того же инстинкта, который побуждал мужчину украшать свою жену драгоценностями. Наличие спиртного было хвастовством, почти признаком респектабельности.

По утрам Энтони просыпался усталый, нервный и встревоженный. Безмятежные летние сумерки и пурпурная утренняя прохлада оставляли его равнодушным. Лишь на краткий миг каждый день в теплой и обновленной жизни за первым стаканом хайбола его мысли обращались к этим переливчатым мечтам о будущих удовольствиях — общему наследию счастливых и обреченных. Но это продолжалось недолго. По мере того как он становился все пьянее, сны исчезали, и он превращался в сбитый с толку призрак, блуждающий в странных закоулках собственного разума, полный неожиданных ухищрений, в лучшем случае резко презрительный и достигающий промозглых и унылых глубин. Однажды июньским вечером он яростно поссорился с Мори по совершенно пустяковому поводу. На следующее утро он смутно помнил, что речь шла о разбитой пинтовой бутылке шампанского. Мори посоветовал ему протрезветь, и чувства Энтони были задеты, поэтому с попыткой проявить достоинство он встал из-за стола и, схватив Глорию за руку, наполовину вывел, наполовину пристыдил ее и усадил в такси на улице, оставив Мори с заказанными тремя обедами и билетами в оперу.

Такого рода полутрагические фиаско стали настолько обычными, что, когда они происходили, он больше не стремился заглаживать вину. Если Глория протестовала — а в последнее время она, скорее всего, погружалась в презрительное молчание, — он либо начинал ожесточенно защищаться, либо уныло вышагивал из квартиры. Ни разу с момента инцидента на платформе станции Редгейт он не прикасался к ней в гневе - хотя часто его удерживал только какой-то инстинкт, который сам по себе заставлял его дрожать от ярости. Точно так же, как он по-прежнему заботился о ней больше, чем о любом другом существе, он стал еще сильнее и чаще ненавидеть ее.

До сих пор судьям Апелляционной коллегии не удавалось вынести решение, но после очередной отсрочки они, наконец, подтвердили постановление суда низшей инстанции — двое судей выразили несогласие. Эдварду Шаттлуорту было вручено уведомление об апелляции. Дело направлялось в суд последней инстанции, и им предстояло еще одно бесконечное ожидание. Шесть месяцев, возможно, год. Это стало для них невероятно нереальным, далеким и неопределенным, как небеса.

Всю предыдущую зиму один маленький вопрос был тонким и вездесущим раздражителем — вопрос о серой шубке Глории. В то время женщин, закутанных в длинные беличьи накидки, можно было увидеть через каждые несколько ярдов на Пятой авеню. Женщинам придали форму топов. Они казались свинячьими и непристойными; они напоминали содержанок из-за скрывающего богатства, женственной животности одежды. И все же — Глория хотела серую беличью шубку.

Обсудив этот вопрос — или, скорее, поспорив о нем, поскольку даже чаще, чем в первый год их брака, каждое обсуждение принимало форму ожесточенных дебатов, полных таких фраз, как “совершенно несомненно”, “совершенно возмутительно”, “тем не менее это так” и крайне категоричного “несмотря ни на что”, — они пришли к выводу, что не могут себе этого позволить. И так постепенно это стало символом их растущего финансового беспокойства.

Для Глории сокращение их доходов было замечательным явлением, не имеющим объяснения или прецедента — то, что это вообще могло произойти в течение пяти лет, казалось почти преднамеренной жестокостью, задуманной и исполненной сардоническим Богом. Когда они поженились, семьдесят пять сотен фунтов в год казались молодой паре вполне достаточными, особенно если учесть, что они ожидали многих миллионов. Глория не понимала, что они уменьшаются не только в количестве, но и в покупательной способности, пока выплата мистеру Хейту гонорара за удержание в размере пятнадцати тысяч долларов не сделала этот факт внезапным и поразительно очевидным. Когда Энтони призвали в армию, они подсчитали, что их доход составлял более четырехсот долларов в месяц, причем доллар уже тогда падал в цене, но по его возвращении в Нью-Йорк они обнаружили еще более тревожное положение дел. Они получали от своих инвестиций всего сорок пять сотен долларов в год. И хотя судебный процесс по поводу завещания маячил перед ними, как стойкий мираж, а на близком расстоянии маячила финансовая угроза, они, тем не менее, обнаружили, что жить на свой доход было невозможно.

Итак, Глория ходила без беличьей шубы и каждый день на Пятой авеню слегка ощущала свою поношенную леопардовую шкуру длиной до пояса, теперь безнадежно старомодную. Раз в два месяца они продавали облигации, но когда счета были оплачены, оставалось ровно столько, чтобы их хватило на текущие расходы. Расчеты Энтони показали, что их капитала хватит примерно на семь лет дольше. Поэтому на сердце у Глории было очень горько, потому что за одну неделю, на затянувшейся истерической вечеринке, во время которой Энтони капризным образом снял с себя пальто, жилет и рубашку в театре, и его вывела группа билетеров, они потратили вдвое больше, чем стоило бы серое беличье пальтишко.

Стоял ноябрь, вернее, бабье лето, и стояла теплая, очень теплая ночь — в этом не было необходимости, потому что работа за лето была сделана. Бейб Рут впервые побил рекорд по хоумрану, а Джек Демпси сломал Джессу Уилларду скулу в Огайо. В Европе у обычного числа детей от голода вздулись животы, а дипломаты занимались своим обычным делом - делали мир безопасным для новых войн. В Нью-Йорке пролетариат был “дисциплинирован”, и шансы на победу в Гарварде обычно оценивались как пять к трем. Мир воцарился всерьез, положив начало новым дням.

Наверху, в спальне квартиры на Пятьдесят седьмой улице, Глория лежала на кровати и ворочалась с боку на бок, время от времени вставая, чтобы сбросить лишнее покрывало, и однажды попросила Энтони, который лежал рядом без сна, принести ей стакан воды со льдом. “Обязательно положите в него лед, - настойчиво сказала она. - он недостаточно холодный, если течет из крана”.

Глядя сквозь тонкие занавески, она могла видеть круглую луну над крышами, а за ней на небе желтое зарево Таймс—сквер — и, наблюдая за двумя неуместными огнями, ее разум работал над эмоцией, или, скорее, над переплетенным комплексом эмоций, которые занимали его весь день, и за день до этого, и возвращаясь к последнему разу, когда она могла вспомнить, что думала о чем-либо ясно и последовательно - должно быть, когда Энтони служил в армии.

В феврале ей исполнилось бы двадцать девять. Месяц приобретал зловещее и неотвратимое значение, заставляя ее гадать в эти туманные лихорадочные часы, не растратила ли она, в конце концов, впустую свою слегка усталую красоту, есть ли такая вещь, как применение какому-либо качеству, ограниченному суровой и неизбежной смертностью.

Много лет назад, когда ей был двадцать один год, она записала в своем дневнике: “Красотой можно только восхищаться, только быть любимой - ее нужно бережно собирать, а затем дарить избраннику, как букет роз. Мне кажется, насколько я вообще могу ясно судить, что моей красотой следует пользоваться именно так....”

И теперь, весь этот ноябрьский день, весь этот унылый день под грязно-белым небом, Глория думала о том, что, возможно, она была неправа. Чтобы сохранить целостность своего первого дара, она больше не искала любви. Когда первое пламя и экстаз померкли, угасли, она начала сохранять — что? Ее озадачивало, что она больше не знала, что именно она хранит — сентиментальную память или какое-то глубокое и фундаментальное понятие о чести. Теперь она сомневалась, была ли какая-то моральная проблема связана с ее образом жизни — идти беззаботной по самому веселому из всех возможных путей и сохранять свою гордость, всегда оставаясь самой собой и делая то, что казалось прекрасным, что она должна делать. От первого маленького мальчика в итонском воротничке, чьей “девочкой” она была, до последнего случайного мужчины, чьи глаза становились внимательными и оценивающими, когда останавливались на ней, требовалась только та несравненная искренность, которую она могла вложить во взгляд или облечь в непоследовательную фразу — ибо она всегда говорила прерывистыми фразами, — чтобы соткать из нее неизмеримые иллюзии, неизмеримые расстояния, неизмеримый свет. Чтобы создавать души в мужчинах, создавать прекрасное счастье и прекрасное отчаяние, она должна оставаться глубоко гордой — гордой быть неприкосновенной, гордой также быть тающей, быть страстной и одержимой.

Она знала, что в глубине души никогда не хотела детей. Реальность, приземленность, невыносимое чувство деторождения, угроза ее красоте — ужаснули ее. Она хотела существовать только как сознательный цветок, продлевающий и сохраняющий себя. Ее сентиментальность могла отчаянно цепляться за собственные иллюзии, но ее ироничная душа нашептывала, что материнство - это тоже привилегия самки павиана. Так что ее мечтами были только призрачные дети — ранние, идеальные символы ее ранней и совершенной любви к Энтони.

В конце концов, ее красота была единственным, что никогда не подводило ее. Она никогда не видела такой красоты, как у себя. То, что это значило с этической и эстетической точек зрения, меркло перед великолепной конкретностью ее бело-розовых ступней, чистым совершенством ее тела и детским ртом, который был как материальный символ поцелуя.

В феврале ей исполнилось бы двадцать девять. По мере того, как долгая ночь шла на убыль, она все отчетливее осознавала, что они с бьюти собираются использовать эти следующие три месяца с пользой. Сначала она не была уверена, из-за чего, но проблема постепенно разрешилась сама собой, превратившись в старую приманку экрана. Теперь она была серьезна. Никакая материальная нужда не могла бы тронуть ее так, как этот страх. Неважно для Энтони, Энтони, нищего духом, слабого и сломленного человека с налитыми кровью глазами, к которому она все еще испытывала моменты нежности. Неважно. В феврале ей исполнится двадцать девять - сто дней, так много дней; завтра она пойдет к Бликману.

Вместе с решением пришло облегчение. Ее ободрило, что каким-то образом иллюзию красоты можно было поддерживать или, возможно, сохранить в целлулоидах после того, как реальность исчезла. Что ж, до завтра.

На следующий день она почувствовала слабость и недомогание. Она попыталась выйти на улицу и спасла себя от обморока, только уцепившись за почтовый ящик возле входной двери. Лифтер с Мартиники помог ей подняться наверх, и она ждала на кровати возвращения Энтони, не имея сил расстегнуть лифчик.

В течение пяти дней она болела гриппом, который, как только месяц перешел в зиму, перерос в двустороннюю пневмонию. В лихорадочных метаниях своего разума она бродила по дому с унылыми неосвещенными комнатами в поисках своей матери. Все, чего она хотела, - это быть маленькой девочкой, чтобы о ней эффективно заботилась какая-нибудь уступчивая, но превосходящая сила, более глупая и уравновешенная, чем она сама. Казалось, что единственный любовник, которого она когда-либо хотела, был любовником во сне.


“ODI PROFANUM VULGUS”


Однажды в разгар болезни Глории произошел любопытный инцидент, который некоторое время спустя озадачил мисс Макговерн, квалифицированную медсестру. Был полдень, но в комнате, в которой лежал пациент, было темно и тихо. Мисс Макговерн стояла у кровати и готовила какое-то лекарство, когда миссис Пэтч, которая, по-видимому, крепко спала, села и начала яростно говорить:

“Миллионы людей, ” сказала она, - кишащие, как крысы, болтающие, как обезьяны, пахнущие, как черт знает что ... обезьяны! Или вши, я полагаю. Для одного действительно изысканного дворца ... скажем, на Лонг-Айленде - или даже в Гринвиче ... для одного дворца, полного картин из Старого Света и изысканных вещей — с аллеями деревьев, зелеными лужайками и видом на синее море, и милыми людьми в элегантных платьях … Я бы пожертвовала сотней тысяч из них, миллионом из них. ” Она слабо подняла руку и щелкнула пальцами. — Они мне безразличны, понимаешь меня?

Взгляд, который она бросила на мисс Макговерн в заключение этой речи, был удивительно эльфийским, удивительно пристальным. Затем она издала короткий смешок, отточенный презрением, и, откинувшись назад, снова заснула.

Мисс Макговерн была сбита с толку. Ей стало интересно, какими сотнями тысяч вещей пожертвовала бы миссис Пэтч ради своего дворца. Долларов, предположила она — и все же это звучало не совсем как доллары.

ФИЛЬМЫ

Был февраль, за семь дней до ее дня рождения, и огромный снег, заваливший перекрестки, как грязь заполняет щели в полу, превратился в слякоть, и шланги службы уборки улиц отводили его в сточные канавы. Ветер, не менее резкий из-за своей непринужденности, врывался в открытые окна гостиной, унося с собой мрачные секреты района и очищая квартиру Патча от застоявшегося дыма в своей безрадостной циркуляции.

Глория, закутанная в теплое кимоно, вошла в прохладную комнату и, взяв телефонную трубку, позвонила Джозефу Бликману.

- Вы имеете в виду мистера Джозефа Блэка? - спросила телефонистка из “Филмс”

Par Excellence.”

“ Бликман, Джозеф Бликман. Б-л-о...

“ Мистер Джозеф Бликман сменил фамилию на Блэк. Он вам нужен?

“ Почему же— да. Она с волнением вспомнила, что однажды назвала его

“Болван” ему в лицо.

В его кабинет вошли еще два женских голоса; последним был голос секретарши, назвавшейся ее именем. Только услышав в передатчике его собственный знакомый, но слегка безличный тон, она поняла, что прошло три года с тех пор, как они виделись. И он сменил свое имя на Блэк.

“ Ты можешь меня видеть? ” беспечно предложила она. “ На самом деле, это по деловому вопросу. Наконец—то я пойду в кино - если смогу.

“ Я ужасно рад. Я всегда думал, что тебе понравится.

- Вы думаете, что сможете добиться для меня судебного разбирательства? - спросила она с высокомерием, свойственным всем красивым женщинам, всем женщинам, которые когда-либо считали себя красивыми.

Он заверил ее, что это всего лишь вопрос того, когда она хочет провести судебное разбирательство. В любое время? Что ж, он позвонит позже в тот же день и сообщит ей удобное время. Разговор закончился обычными дополнениями с обеих сторон. Затем с трех часов до пяти она сидела у телефона — безрезультатно.

Но на следующее утро пришла записка, которая обрадовала и взволновала ее:


Моя дорогая Глория:

Просто по счастливой случайности мое внимание привлек вопрос, который, я думаю, как раз подойдет вам. Я хотел бы, чтобы вы начали с чего-то, что привлекло бы ваше внимание. В то же время, если очень красивую девушку вашего типа поместить прямо на фото рядом с одной из довольно заезженных звезд, которыми изобилует каждая компания, языки, скорее всего, будут трепаться. Но в постановке Перси Б. Дебри есть роль “хлопушки”, которая, я думаю, как раз подошла бы вам и привлекла бы ваше внимание. Уилла Сейбл играет напротив Гастона Мирса в роли своего рода персонажа, а ваша роль, я полагаю, была бы ее младшей сестрой.

В любом случае, Перси Б. Дебри, который является режиссером картины, говорит, что если вы придете в студию послезавтра (в четверг), он проведет тест. Если вас устроит десять часов, я встречусь с вами там в это время.

Со всеми добрыми пожеланиями

Всегда Преданно

ДЖОЗЕФ БЛЭК.


Глория решила, что Энтони ничего не должен знать об этом до тех пор, пока она не получит определенного положения, и, соответственно, на следующее утро она оделась и вышла из квартиры еще до того, как он проснулся. Ее зеркало, как ей показалось, дало ей почти тот же отчет, что и всегда. Она подумала, остались ли какие-нибудь остаточные следы ее болезни. Она все еще немного похудела, и несколько дней назад ей показалось, что ее щеки немного похудели, но она чувствовала, что это всего лишь временное состояние и что именно в этот день она выглядела такой же свежей, как всегда. Она купила и оплатила новую шляпу, а так как день был теплый, то оставила пальто из леопардовой шкуры дома.

На студии “Films Par Excellence” о ней сообщили по телефону и сказали, что мистер Блэк сейчас спустится. Она огляделась. Маленький толстый мужчина в пальто с прорезными карманами показывал двум девушкам окрестности, и одна из них указала на стопку тонких свертков, сложенных у стены на высоте груди и тянувшихся футов на двадцать.

“ Это студийная почта, ” объяснил толстяк. - Фотографии звезд, которые снимаются в “Films Par Excellence”.

“О”.

На каждой из них автограф Флоренс Келли, Гастона Мирса или Мака

Увернуться— - Он доверительно подмигнул. - По крайней мере, когда Минни Макглу выглядывает из

Центр Саук получает картину, для которой она написала, она думает, что это

с автографом”.

- Просто марка?

“ Конечно. Им потребовалось бы добрых восемь часов в день, чтобы раздать автографы половине из них.

Говорят, что студийная почта Мэри Пикфорд обходится ей в пятьдесят тысяч долларов в год.

“Скажи!”

“ Конечно. Пятьдесят тысяч. Но это лучшая реклама, какая только может быть...

Они отошли за пределы слышимости, и почти сразу же появился Бликман — Бликман, смуглый обходительный джентльмен, изящно одетый, лет сорока пяти, который приветствовал ее с вежливой теплотой и сказал, что она ничуть не изменилась за три года. Он провел их в большой зал, размером с оружейную, периодически прерываемый занятыми декорациями и слепящими рядами незнакомого света. Каждая декорация была помечена большими белыми буквами “Компания Гастона Мирса”, “Компания Мак Доджа” или просто “Films Par Excellence”.

- Когда-нибудь раньше бывал в студии?

“Никогда”.

Ей это нравилось. Не было ни тяжелого запаха грима, ни запаха испачканных и безвкусных костюмов, которые много лет назад вызывали у нее отвращение за кулисами музыкальной комедии. Эта работа была проделана ясным утром; принадлежности казались богатыми, великолепными и новыми. На съемочной площадке, украшенной маньчжурскими драпировками, безупречный китаец разыгрывал сцену в соответствии с указаниями мегафона, пока огромная сверкающая машина оттачивала свою древнюю нравоучительную историю в назидание национальному сознанию.

К ним подошел рыжеволосый мужчина и с фамильярным почтением заговорил с

Бликман, который ответил:

Привет, Мусор. Хочу познакомить тебя с миссис Пэтч .... Миссис Пэтч хочет заняться фотографией, как я тебе объяснил .... Ладно, а теперь, куда мы направляемся?

Мистер Дебрис — великий Перси Б. Дебрис, подумала Глория, — показал им декорации, изображавшие интерьер офиса. Вокруг камеры, стоявшей перед ней, было придвинуто несколько стульев, и они втроем сели.

“ Когда-нибудь раньше бывала в студии? ” спросил мистер Дебрис, бросив на нее взгляд, который, несомненно, был квинтэссенцией проницательности. “ Нет? Что ж, я объясню, что именно должно произойти. Мы собираемся пройти то, что мы называем тестом, чтобы увидеть, как фотографируются ваши черты лица, есть ли у вас естественное сценическое присутствие и как вы реагируете на коучинг. Не нужно нервничать из-за этого. Я просто попрошу оператора снять несколько сотен футов в эпизоде, который я отметил здесь, в сценарии. Исходя из этого, мы можем сказать почти все, что хотим ”.

Он достал машинописный текст и объяснил ей эпизод, который она должна была разыграть. Выяснилось, что некая Барбара Уэйнрайт была тайно замужем за младшим партнером фирмы, офис которой был там представлен. Однажды, случайно войдя в заброшенный офис, она, естественно, заинтересовалась тем, где работает ее муж. Зазвонил телефон, и после некоторого колебания она сняла трубку. Она узнала, что ее мужа сбила машина, и он мгновенно погиб. Она была потрясена. Сначала она не могла осознать правду, но в конце концов ей это удалось, и она упала на пол в глубоком обмороке.

“Теперь это все, чего мы хотим”, - заключил мистер Дебрис. “Я собираюсь стоять здесь и примерно рассказывать тебе, что делать, а ты должен вести себя так, как будто меня здесь нет, и просто продолжать делать это по-своему. Вам не нужно бояться, что мы будем судить об этом слишком строго. Мы просто хотим получить общее представление о вашей экранной индивидуальности ”.

- Понимаю.

- Ты найдешь косметику в комнате позади съемочной площадки. Используй ее слегка.

Совсем немного красного”.

“ Понятно, ” повторила Глория, кивая. Она нервно коснулась губ кончиком языка.

ИСПЫТАНИЕ

Войдя на съемочную площадку через настоящую деревянную дверь и аккуратно закрыв ее за собой, она обнаружила, что крайне недовольна своей одеждой. Ей следовало бы купить для этого случая платье “мисс” — она все еще могла носить его, и это могло бы стать хорошей инвестицией, если бы подчеркивало ее воздушную молодость.

Ее мысли резко перенеслись в настоящее, когда из яркого света белых огней впереди донесся голос мистера Дебриса.

“Ты оглядываешься в поисках своего мужа.... Сейчас — ты его не видишь ... Тебе интересно, как обстоят дела в офисе ....”

До нее донесся ровный звук камеры. Это встревожило ее. Она невольно посмотрела в ту сторону и задумалась, правильно ли накрасила лицо. Затем, сделав над собой определенное усилие, она заставила себя действовать - и ей никогда не казалось, что жесты ее тела были такими банальными, такими неуклюжими, такими лишенными изящества или утонченности. Она прошлась по офису, подбирая статьи тут и там и бессмысленно просматривая их. Затем она внимательно осмотрела потолок, пол и тщательно изучила бесполезный свинцовый карандаш на столе. Наконец, поскольку она не могла придумать, чем еще заняться, и уж тем более что нечего было выразить, она заставила себя улыбнуться.

“ Хорошо. Теперь звонит телефон. Динь-а-динь-а-динь! Поколебайся, а потом отвечай.

Она поколебалась, а затем, как ей показалось, слишком быстро сняла трубку.

-Привет.

Ее голос был пустым и ненастоящим. Слова звенели в пустом зале, как бессильные крики призрака. Абсурдность их требований ужаснула ее — неужели они ожидали, что она в одно мгновение поставит себя на место этого нелепого и необъяснимого персонажа?

“... Нет... нет.... Пока нет! Теперь послушайте: ”Джон Самнер только что был сбит автомобилем и мгновенно погиб!"

Глория медленно приоткрыла свой детский ротик. Затем:

“ А теперь повесьте трубку! С грохотом!

Она повиновалась, вцепившись в стол широко раскрытыми глазами. Наконец она почувствовала некоторое воодушевление, и ее уверенность возросла.

“Боже мой!” - воскликнула она. "У нее хороший голос", - подумала она. “О, Боже мой!”

-Теперь упади в обморок.

Она рухнула вперед на колени и, распластавшись всем телом по земле, лежала, не дыша.

“ Хорошо! ” крикнул мистер Дебрис. “ Хватит, спасибо. Этого достаточно. Вставай, этого достаточно.

Глория встала, собравшись с духом и отряхнув юбку.

“ Ужасно! - заметила она с холодным смешком, хотя сердце ее бешено колотилось. - Ужасно, не правда ли?

“Вы не возражали?” - спросил мистер Дебрис, вежливо улыбаясь. “Это показалось вам трудным?

Я ничего не могу сказать об этом, пока не прогоню.

“ Конечно, нет, ” согласилась она, пытаясь придать какое-то значение его замечанию — и безуспешно. Это было как раз то, что он сказал бы, если бы пытался не поощрять ее.

Через несколько минут она покинула студию. Бликман пообещал, что она услышит результат теста в течение следующих нескольких дней. Слишком гордая, чтобы заставить себя сделать какой-либо определенный комментарий, она чувствовала сбивающую с толку неуверенность, и только теперь, когда этот шаг наконец был сделан, она поняла, как возможность успешной карьеры на экране крутилась в глубине ее сознания последние три года. В ту ночь она попыталась разобраться в себе, что могло бы решить за или против нее. Ее беспокоило, достаточно ли она накрасилась, а поскольку роль принадлежала двадцатилетней девушке, она задалась вопросом, не была ли она просто немного чересчур серьезной. Меньше всего она была довольна своей игрой. Ее появление было отвратительным — фактически, пока она не подошла к телефону, она не демонстрировала ни капли самообладания, — а потом испытание закончилось. Если бы они только поняли! Ей хотелось попробовать это снова. Безумный план позвонить утром и попросить о новом испытании овладел ею, но так же внезапно исчез. Просить Бликмана еще об одном одолжении не казалось ни политичным, ни вежливым.

Третий день ожидания застал ее в крайне нервном состоянии. Она кусала внутренние уголки рта до тех пор, пока они не стали сырыми и жгучими, и их невыносимо жгло, когда она промывала их листерином. Она так упорно ссорилась с Энтони, что он ушел из квартиры в холодной ярости. Но поскольку он был напуган ее исключительной фригидностью, он позвонил час спустя, извинился и сказал, что ужинает в Амстердамском клубе, единственном, членство в котором у него еще сохранилось.

Было уже за час, а она позавтракала в одиннадцать, поэтому, решив отказаться от ленча, отправилась на прогулку в парк. В три будет почта. Она вернется к трем.

Это был полдень преждевременной весны. На дорожках высыхала вода, и в парке маленькие девочки важно катали белые кукольные коляски взад-вперед под тонкими деревьями, в то время как за ними следовали скучающие няни в двойках, обсуждая друг с другом те потрясающие секреты, которые свойственны нянечкам.

Два часа по ее маленьким золотым часикам. Ей следовало бы купить новые часы, из платины продолговатой формы, инкрустированные бриллиантами, но они стоили даже больше, чем беличьи шубы, и, конечно, сейчас они были вне ее досягаемости, как и все остальное, — если, конечно, нужное письмо не ждало ее ... примерно через час ... ровно через пятьдесят восемь минут. До десяти осталось сорок восемь ... Сейчас сорок семь ...

Маленькие девочки степенно катят свои коляски по влажным солнечным дорожкам. Няньки, разбившись на пары, болтают о своих непостижимых секретах. Тут и там на газетах, расстеленных на скамейке для просушки, сидел оборванный человек, связанный не с лучезарным и восхитительным днем, а с грязным снегом, который в изнеможении спал в темных углах, ожидая уничтожения ....

Годы спустя, выйдя в полутемный холл, она увидела лифтера с Мартиники, нелепо стоявшего в свете витражного окна.

- Для нас есть какая-нибудь почта? - спросила она.

- Остаетсянаверху, мадам.

Коммутатор отвратительно пискнул, и Глория подождала, пока он подойдет к телефону. Ее затошнило, когда лифт со стоном двинулся вверх — этажи сменялись, как медленное течение столетий, каждый зловещий, обвиняющий, многозначительный. Письмо, белое пятно от проказы, лежало на грязных плитках холла....


Моя дорогая Глория:

Вчера днем мы провели тестовый прогон, и мистер Дебрис, похоже, решил, что для той роли, которую он задумал, ему нужна женщина помоложе. Он сказал, что актерская игра была неплохой, и что там была небольшая характерная роль очень надменной богатой вдовы, которую, как он думал, вы могли бы...


Глория в отчаянии подняла взгляд, пока он не упал на противоположную стену. Но она обнаружила, что не может видеть противоположную стену, потому что ее серые глаза были полны слез. Она вошла в спальню, крепко сжимая письмо в руке, и опустилась на колени перед высоким зеркалом, стоявшим на полу платяного шкафа. Это был ее двадцать девятый день рождения, и мир таял у нее на глазах. Она попыталась думать, что это из-за макияжа, но ее эмоции были слишком сильны, слишком ошеломляющи, чтобы эта мысль принесла какое-либо утешение.

Она напрягала зрение, пока не почувствовала, как плоть на висках выступает вперед. Да, щеки были слегка исхудалыми, в уголках глаз пролегли крошечные морщинки. Глаза были другими. Да ведь они были другими! … И тут внезапно она поняла, насколько устали у нее глаза.

“О, мое хорошенькое личико”, - прошептала она, страстно скорбя. “О, мое хорошенькое личико! О, я не хочу жить без моего хорошенького личика! О, что случилось?”

Затем она скользнула к зеркалу и, как в тесте, растянулась лицом вниз на полу — и лежала там, рыдая. Это было первое неловкое движение, которое она когда-либо совершала.

OceanofPDF.com

Глава III: Неважно!

Еще через год Энтони и Глория стали похожи на актеров, сбросивших костюмы, которым не хватало гордости продолжать на ноте трагедии — так что, когда миссис и мисс Халм из Канзас-Сити однажды вечером зарезали их на Площади, миссис и мисс Халм, как и большинство людей, возненавидели зеркала своих атавистических "я".

Их новая квартира, за которую они платили восемьдесят пять долларов в месяц, находилась на Клермонт-авеню, в двух кварталах от Гудзона, в районе тусклых сотен. Они прожили там месяц, когда однажды поздно вечером к ним пришла Мюриэл Кейн.

Это были безукоризненные сумерки на летней стороне весны. Энтони лежал на диване и смотрел на Сто Двадцать седьмую улицу, ведущую к реке, рядом с которой виднелась единственная рощица ярко-зеленых деревьев, придававших Риверсайд-драйв брутальный вид. По ту сторону воды виднелись частоколы, увенчанные уродливым каркасом парка развлечений — но скоро наступят сумерки, и те же самые железные паутины будут великолепно смотреться на фоне небес, волшебный дворец, возвышающийся над ровным сиянием тропического канала.

На улицах рядом с домом, как обнаружил Энтони, играли дети — улицах немного приятнее, чем те, по которым он привык проезжать по пути в Мариетту, но в целом того же типа, где время от времени звучала шарманка или шарманка-шарманка, а в вечерней прохладе множество пар молодых девушек заходили в аптеку на углу за мороженой содовой и грезили безграничными мечтами под низкими небесами.

На улицах уже сгустились сумерки, и дети играют, выкрикивая бессвязные восторженные слова, которые затихают у открытого окна, — и Мюриэл, пришедшая найти Глорию, болтающую с ним из непрозрачного полумрака на другом конце комнаты.

“ Почему бы нам не зажечь лампу? - предложила она. - Здесь становится как-то призрачно.

Усталым движением он встал и подчинился; серые оконные стекла исчезли. Он потянулся. Теперь он стал тяжелее, его живот безвольно упирался в пояс; его плоть размякла и расширилась. Ему было тридцать два, и его разум представлял собой мрачную и беспорядочную развалину.

- Хочешь немного выпить, Мюриэл?

“ Не я, спасибо. Я им больше не пользуюсь. Чем ты занимаешься в эти дни,

Энтони? - с любопытством спросила она.

“Ну, я был очень занят этим судебным процессом”, - равнодушно ответил он. “Дело передано в Апелляционный суд — должно быть так или иначе урегулировано к осени. Были некоторые возражения относительно того, обладает ли Апелляционный суд юрисдикцией в отношении этого вопроса ”.

Мюриэл прищелкнула языком и склонила голову набок.

“Ну, это ты им скажи! Никогда не слышал, чтобы что-нибудь занимало так много времени”.

“ О, они все так делают, ” вяло ответил он. - все случаи завещания. Они говорят, что это исключение, когда кто-то заселяется менее чем за четыре-пять лет ”.

- О ... - Мюриэл смело сменила тему. - Почему бы тебе не пойти на работу, бездельница!

- На что? - резко спросил он.

“ Ну, во всем, я полагаю. Ты все еще молодой человек.

“Если это ободряет, я вам очень признателен”, — сухо ответил он, а затем с внезапной усталостью спросил: “Вас особенно беспокоит, что я не хочу работать?”

— Меня это не беспокоит, но беспокоит многих людей, которые утверждают...

“ О Боже! ” сокрушенно произнес он. - Мне кажется, что в течение трех лет я не слышал о себе ничего, кроме диких историй и добродетельных наставлений. Я устал от этого. Если ты не хочешь нас видеть, оставь нас в покое. Я не беспокою своих бывших друзей.’ Но я не нуждаюсь ни в благотворительных звонках, ни в критике, замаскированной под добрый совет, - Затем он добавил извиняющимся тоном: “ Прости, но, право, Мюриэл, ты не должна разговаривать как работница трущоб, даже если ты посещаешь низшие слои среднего класса. Он укоризненно посмотрел на нее налитыми кровью глазами — глазами, которые когда-то были глубокого, чистого синего цвета, а теперь были слабыми, напряженными и наполовину разрушенными из-за чтения, когда он был пьян.

“Почему ты говоришь такие ужасные вещи?” она запротестовала. Ты говоришь так, как будто вы с Глорией принадлежите к среднему классу”.

- Зачем притворяться, что это не так? Я ненавижу людей, которые утверждают, что они великие аристократы, когда они даже не могут поддерживать видимость этого.

“Как вы думаете, у человека должны быть деньги, чтобы быть аристократом?”

Мюриэл … напуганный демократ ...!

“Ну, конечно. Аристократия — это всего лишь признание того, что определенные черты, которые мы называем прекрасными, — мужество, честь, красота и все такое прочее - лучше всего развиваются в благоприятной среде, где у вас нет искажений невежества и необходимости ”.

Мюриэл прикусила нижнюю губу и покачала головой из стороны в сторону.

“Ну, я только хочу сказать, что если человек происходит из хорошей семьи, он всегда приятный человек. В этом проблема с тобой и Глорией. Ты думаешь, что только потому, что сейчас все идет не по-твоему, все твои старые друзья пытаются избегать тебя. Ты слишком чувствителен...”

“ На самом деле, ” сказал Энтони, “ ты вообще ничего об этом не знаешь. Для меня это просто вопрос гордости, и на этот раз Глория достаточно разумна, чтобы согласиться, что мы не должны ходить туда, где нас не хотят. И люди не хотят нас. Мы слишком похожи на идеальные плохие примеры”.

“ Ерунда! Ты не можешь хранить свой пессимизм в моем маленьком солярии. Я думаю, тебе следует забыть все эти нездоровые домыслы и приступить к работе”.

- И вот мне тридцать два. Предположим, я действительно занялся каким-нибудь идиотским бизнесом. Возможно, через два года я смогу зарабатывать до пятидесяти долларов в неделю — если повезет. Это если бы я вообще мог найти работу; там ужасно много безработных. Ну, предположим, я зарабатывал пятьдесят долларов в неделю. Как ты думаешь, я был бы счастливее? Как ты думаешь, если я не получу эти деньги от моего дедушки, жизнь будет сносной?”

Мюриэл самодовольно улыбнулась.

“Что ж, - сказала она, - может быть, это и умно, но это не соответствует здравому смыслу”.

Через несколько минут вошла Глория, казалось, принеся с собой в комнату какой-то темный цвет, неопределенный и редкий. Она была молчаливо рада видеть Мюриэл. Она поприветствовала Энтони небрежным “Привет!”

- Я разговаривала с вашим мужем о философии! - воскликнула неугомонная мисс Кейн.

“Мы изучили некоторые фундаментальные концепции”, - сказал Энтони, и слабая улыбка тронула его бледные щеки, еще более бледные под двухдневной щетиной.

Не обращая внимания на его иронию, Мюриэл повторила свое утверждение. Когда она закончила, Глория тихо сказала:

“ Энтони прав. Неинтересно ходить вокруг да около, когда у тебя такое чувство, что люди смотрят на тебя определенным образом.

Он жалобно вмешался:

“ Тебе не кажется, что, раз даже Мори Ноубл, который был моим лучшим другом, не хочет навестить нас, самое время перестать обзванивать людей? В его глазах стояли слезы.

- Это ты виноват в том, что случилось с Мори Ноублом, - холодно сказала Глория.

-Этогоне было.

- Несомненно, так оно и было.

Мюриэл быстро вмешалась:

“На днях я встретил девушку, которая знала Мори, и она говорит, что он больше не пьет. Он становится довольно уклончивым”.

-Неделает?

“ Практически совсем нет. Он зарабатывает кучу денег. Он вроде как изменился после войны. Он собирается жениться на девушке из Филадельфии, у которой миллионы, Сеси Ларраби — во всяком случае, так говорили городские сплетни.

“ Ему тридцать три, ” сказал Энтони, размышляя вслух. Но странно представить, что он женится. Раньше я думала, что он был таким блестящим”.

- В каком-то смысле так оно и было, - пробормотала Глория.

“Но блестящие люди не оседают в бизнесе — или оседают? Или что они делают? Или что станет со всеми, кого ты когда-то знал и с кем у тебя так много общего?”

- Вы отдаляетесь друг от друга, - предположила Мюриэл с соответствующим мечтательным видом.

“Они меняются”, - сказала Глория. “Все качества, которые они не используют в повседневной жизни, затуманиваются”.

“Последнее, что он мне сказал, - вспоминал Энтони, - было то, что он собирается работать, чтобы забыть, что нет ничего, ради чего стоило бы работать”.

Мюриэл быстро уловила это.

“Это то, что ты должен делать”, - торжествующе воскликнула она. “Конечно, я не думаю, что кто-то захочет работать бесплатно. Но это дало бы вам какое-то занятие. Чем вы вообще занимаетесь? Никто никогда не видит вас на Монмартре или — или где-либо еще. Вы экономите?”

Глория презрительно рассмеялась, искоса взглянув на Энтони.

“Ну, ” требовательно спросил он, “ над чем ты смеешься?” “Ты знаешь, над чем я смеюсь”, - холодно ответила она.

- На тот ящик виски?

— Да, — она повернулась к Мюриэл, - вчера он заплатил семьдесят пять долларов за ящик виски.

“А что, если бы я попробовал? Так дешевле, чем если бы вы покупали его разливным.

Тебе не нужно притворяться, что ты ничего из этого не выпьешь.

- По крайней мере, я не пью днем.

“ Это прекрасное различие! - воскликнул он, вскакивая на ноги в бессильной ярости. “Более того, будь я проклят, если ты будешь швырять этим в меня каждые несколько минут!”

- Это правда.

“Это не так! И мне надоело это вечное занятие - критиковать меня перед посетителями!” Он довел себя до такого состояния, что его руки и плечи заметно дрожали. “Можно подумать, я во всем виноват. Можно подумать, ты не поощрял меня тратить деньги — и потратил на себя гораздо больше, чем я когда-либо тратил в долгосрочной перспективе ”.

Теперь Глория поднялась на ноги.

- Я не позволю тебе так со мной разговаривать!

- Тогда ладно; клянусь Небом, тебе и не нужно этого делать!

В какой-то спешке он вышел из комнаты. Обе женщины услышали его шаги в холле, а затем хлопнула входная дверь. Глория откинулась на спинку стула. Ее лицо было прекрасным в свете лампы, спокойным, непроницаемым.

“ О!— ” в отчаянии воскликнула Мюриэл. - О, в чем дело?

“ Ничего особенного. Он просто пьян.

“ Пьян? Да ведь он совершенно трезв. Он говорил...

Глория покачала головой.

“ О нет, он больше этого не показывает, разве что с трудом может стоять на ногах, и говорит нормально, пока не приходит в возбуждение. Он говорит гораздо лучше, чем когда трезв. Но он весь день сидел здесь и пил — за исключением того времени, которое ему потребовалось, чтобы дойти до угла за газетой.

“ О, какой ужас! Мюриэл была искренне тронута. Ее глаза наполнились слезами. - Это часто случалось?

- Пьющий, ты имеешь в виду?

— Нет, это... покидать тебя?

“ О да. Часто. Он придет около полуночи, будет плакать и просить меня простить его.

- А ты веришь?

“ Я не знаю. Мы просто идем дальше.

Две женщины сидели при свете лампы и смотрели друг на друга, каждая по-своему беспомощная перед этим. Глория все еще была хорошенькой, такой хорошенькой, какой она уже никогда не будет — ее щеки пылали, и на ней было новое платье, которое она купила — по неосторожности — за пятьдесят долларов. Она надеялась, что сможет убедить Энтони пригласить ее куда-нибудь сегодня вечером, в ресторан или даже в один из огромных, великолепных кинотеатров, где было бы несколько человек, которые могли бы посмотреть на нее, на которых она могла бы смотреть по очереди. Она хотела этого, потому что знала, что ее щеки пылают, и потому что ее платье было новым и выглядело хрупким. Теперь они получали приглашения лишь изредка. Но Мюриэл она об этом не рассказала.

“Глория, дорогая, я хотел бы, чтобы мы поужинали вместе, но я обещал мужчине, а уже половина восьмого. Я должен разорвать”.

“ О, я все равно не смогла бы. Во-первых, меня весь день тошнило. Я ничего не могла есть.

Проводив Мюриэл до двери, Глория вернулась в комнату, выключила лампу и, облокотившись на подоконник, посмотрела на парк Пэлисейдс, где блестящий вращающийся круг колеса обозрения был похож на дрожащее зеркало, в котором отражался желтый свет луны. На улице теперь было тихо; дети ушли внутрь — так она могла видеть семью за ужином. Бессмысленно, нелепо они встали и прошлись вокруг стола; при таком взгляде все, что они делали, казалось неуместным — как будто их небрежно и без всякой цели раскачивали невидимые провода над головой.

Она посмотрела на часы — было восемь часов. Часть дня — ранний полдень — она с удовольствием прогуливалась по Гарлемскому бродвею, Сто двадцать пятой улице, ее ноздри были чутки ко многим запахам, а разум возбуждала необычайная красота нескольких итальянских детей. Это странно подействовало на нее — как когда-то подействовала на нее Пятая авеню, в те дни, когда со спокойной уверенностью красавицы она знала, что все это принадлежит ей, каждый магазин и все, что в нем есть, каждая игрушка для взрослых, сверкающая в витрине, все это принадлежит ей, стоит только попросить. Здесь, на сто Двадцать пятой улице, были оркестры Армии спасения, старушки в платках "спектр" на порогах домов и сладкие, липкие конфеты в грязных руках детей с блестящими волосами, а заходящее солнце освещало стены высоких многоквартирных домов. Все очень сочное, пикантное и пикантно, как блюдо предусмотрительного французского шеф-повара, которым нельзя не насладиться, даже зная, что ингредиенты, вероятно, остались в запасе ....

Глория внезапно вздрогнула, когда речная сирена завыла над темными крышами, и, откинувшись назад, пока призрачные занавески не упали с ее плеча, включила электрическую лампу. Было уже довольно поздно. Она знала, что в ее сумочке есть немного мелочи, и раздумывала, спуститься ли ей вниз и выпить кофе с булочками там, где освобожденное метро превратило Манхэттен-стрит в грохочущую пещеру, или съесть запеченную ветчину и хлеб на кухне. Кошелек решил за нее. В нем были пятицентовик и два пенни.

Через час тишина в комнате стала невыносимой, и она обнаружила, что ее взгляд блуждает от журнала к потолку, на который она бездумно уставилась. Внезапно она встала, на мгновение заколебалась, прикусив палец, затем подошла к буфету, взяла с полки бутылку виски и налила себе выпить. Она наполнила стакан имбирным элем и, вернувшись в свое кресло, дочитала статью в журнале. Речь шла о последней вдове революционера, которая, будучи молодой девушкой, вышла замуж за старого ветерана Континентальной армии и умерла в 1906 году. Глории казалось странным и необычайно романтичным, что она и эта женщина были современницами.

Она перевернула страницу и узнала, что оппонент обвиняет кандидата в Конгрессмены в атеизме. Удивление Глории улетучилось, когда она обнаружила, что обвинения были ложными. Кандидат просто отрицал чудо с хлебами и рыбами. Под давлением он признал, что полностью верит прогулке по воде.

Допив свой первый бокал, Глория налила себе второй. Надев неглиже и устроившись поудобнее в шезлонге, она осознала, что чувствует себя несчастной и что слезы катятся по ее щекам. Она подумала, не были ли это слезы жалости к себе, и решительно попыталась не заплакать, но это существование без надежды, без счастья угнетало ее, и она продолжала качать головой из стороны в сторону, уголки ее рта дрожали, как будто она отрицала утверждение, сделанное кем-то, где-то. Она не знала, что этот ее жест был на годы старше истории, что на протяжении ста поколений людей невыносимое и непрекращающееся горе предлагало этот жест отрицания, протеста, замешательства чему-то более глубокому, более могущественному, чем Бог, созданный по образу и подобию человека, и перед которым этот Бог, если бы он существовал, был бы в равной степени бессилен. В основе трагедии лежит истина, которую эта сила никогда не объясняет, никогда не дает ответа — эта сила неуловима, как воздух, более определенна, чем смерть.

РИЧАРД КЭРАМЕЛ

В начале лета Энтони ушел из своего последнего клуба, "Амстердама". Он навещал его едва ли дважды в год, и взносы были постоянным бременем. Он присоединился к нему по возвращении из Италии, потому что это был клуб его деда и отца, и потому что это был клуб, в который, бесспорно, можно было вступить, если была возможность, — но на самом деле он предпочел Гарвардский клуб, в основном из-за Дика и Мори. Однако по мере того, как его состояние падало, это казалось все более желанной безделушкой, за которую можно было цепляться.... В конце концов от него отказались с некоторым сожалением....

Его спутников теперь насчитывалась любопытная дюжина. С некоторыми из них он познакомился в заведении под названием “У Сэмми” на Сорок третьей улице, где, если постучать в дверь и получить благосклонный пропуск из-за решетки, можно было посидеть за большим круглым столом и выпить довольно неплохое виски. Именно здесь он познакомился с человеком по имени Паркер Эллисон, который в Гарварде был совершенно неподходящим человеком и который сколотил большое “дрожжевое” состояние так быстро, как только мог. Представление Паркера Эллисона об отличии состояло в том, что он вел шумную красно-желтую гоночную машину по Бродвею в сопровождении двух сверкающих девушек с жесткими глазами. Он был из тех, кто обедает с двумя девушками, а не с одной — его воображение было почти неспособно поддерживать диалог.

Кроме Эллисон, там был Пит Лайтелл, на голове у которого был серый котелок. У него всегда были деньги, и он обычно был жизнерадостен, поэтому Энтони вел с ним бесцельные, многословные беседы в течение многих дней лета и осени. Он обнаружил, что Лайтелл не только говорил, но и рассуждал фразами. Его философия представляла собой серию фраз, усвоенных то тут, то там в ходе активной, бездумной жизни. У него были фразы о социализме — незапамятные; у него были фразы, относящиеся к существованию личного божества — что-то об одном случае, когда он попал в железнодорожную катастрофу; и у него были фразы об ирландской проблеме, о типе женщин, которых он уважал, и о бесполезности сухого закона. Единственный раз, когда его разговор поднялся выше этих путаных фраз, с помощью которых он интерпретировал самые странные события в своей жизни, которая была более чем обычно богата событиями, был, когда он перешел к подробному обсуждению своего самого животного существования: он до тонкости знал, какую еду, спиртное и женщин предпочитает.

Он был одновременно самым обычным и самым замечательным продуктом цивилизации. Он был девятью из десяти людей, которых встречаешь на городской улице, — и он был безволосой обезьяной, владеющей двумя дюжинами трюков. Он был героем тысячи романов о жизни и искусстве — и он был настоящим идиотом, исполнявшим степенно, но абсурдно серию сложных и бесконечно поразительных эпосов на протяжении шестидесяти лет.

С такими мужчинами, как эти двое, Энтони Пэтч пил и дискутировал, пил и спорил. Они нравились ему, потому что ничего не знали о нем, потому что жили очевидным и не имели ни малейшего представления о неизбежной непрерывности жизни. Они сидели не перед кинофильмом с последовательными роликами, а перед затхлым старомодным травелогом, в котором все ценности были четкими и, следовательно, все подтексты запутанными. Однако сами они не были сбиты с толку, потому что в них не было ничего, что можно было бы сбить с толку, — они меняли фразы из месяца в месяц, как меняют галстуки.

Энтони, вежливый, утонченный, проницательный, напивался каждый день — у Сэмми с этими мужчинами, в квартире над книгой, какой-нибудь книгой, которую он знал, и, очень редко, с Глорией, которая, на его взгляд, начала приобретать безошибочные очертания сварливой и неразумной женщины. Конечно, она не была прежней Глорией - той Глорией, которая, будь она больна, предпочла бы причинить страдания всем окружающим, чем признаться, что нуждается в сочувствии или помощи. Теперь она была не прочь поныть; она была не прочь пожалеть саму себя. Каждый вечер, готовясь ко сну, она смазывала лицо какой-нибудь новой мазью, которая, как она нелогично надеялась, вернет сияние и свежесть ее увядающей красоте. Когда Энтони был пьян, он насмехался над ней по этому поводу. Когда он был трезв, он был вежлив с ней, иногда даже нежен; казалось, на короткие часы он проявлял остатки того старого качества понимания, слишком хорошего, чтобы его можно было винить, — того качества, которое было лучшим в нем и быстро и неустанно вело к его гибели.

Но он терпеть не мог быть трезвым. Это заставило его осознать окружающих его людей, ту атмосферу борьбы, жадных амбиций, надежды, более грязной, чем отчаяние, постоянного движения вверх или вниз, которое в каждом мегаполисе наиболее заметно среди нестабильного среднего класса. Не имея возможности жить с богатыми, он подумал, что его следующим выбором было бы жить с очень бедными. Все было лучше, чем эта чаша пота и слез.

Ощущение огромной панорамы жизни, никогда не проявлявшееся у Энтони сильно, потускнело почти до полного исчезновения. Теперь через большие промежутки времени какой-нибудь инцидент, какой-нибудь жест Глории привлекал его внимание - но серая пелена опустилась на него всерьез. Когда он стал старше, все это поблекло — после этого появилось вино.

В опьянении была доброта — был тот неописуемый блеск и очарование, которые оно придавало, как воспоминания о эфемерных и блеклых вечерах. После нескольких бокалов хайбола в высоком, сияющем арабской ночью здании терминала в Буше воцарилось волшебство — его вершина представляла собой вершину абсолютного величия, золотую и мечтательную на фоне недоступного неба. И Уолл—стрит, грубая, банальная - снова это был триумф золота, великолепное разумное зрелище; именно здесь великие короли хранили деньги для своих войн....

... Плод юности или виноград, преходящая магия краткого перехода из тьмы во тьму — старая иллюзия, что истина и красота каким-то образом переплетены.

Однажды вечером, когда он стоял перед магазином "Дельмонико", прикуривая сигарету, он увидел два кеба, припаркованных у обочины в ожидании случайного пьяного пассажира. Устаревшие кэбы были изношенными и грязными — потрескавшаяся лакированная кожа сморщилась, как лицо старика, подушки выцвели до коричневато-лилового цвета; сами лошади были старыми и усталыми, как и седовласые мужчины, которые сидели в седлах, щелкая кнутами с гротескной галантностью. Пережиток исчезнувшего веселья!

Энтони пэтч ушел во внезапном приступе депрессии, размышляя о горечи такого выживания. Казалось, ничто так быстро не пресыщало, как удовольствие.

Однажды днем на Сорок второй улице он впервые за много месяцев встретил Ричарда Кэрэмела, преуспевающего, толстеющего Ричарда Кэрэмела, чье лицо округлялось, под стать бостонским бровям.

“ Только на этой неделе прилетел с побережья. Собирался позвонить тебе, но не знал твоего нового адреса.

- Мы переехали.

Ричард Кэрамел заметил, что на Энтони была грязная рубашка, что манжеты у него слегка, но ощутимо обтрепались, что в глазах у него были полумесяцы цвета сигарного дыма.

“ Я так и понял, ” сказал он, уставившись на друга своим ярко-желтым глазом. “ Но где и как Глория? Боже мой, Энтони, я слышал самые ужасные истории о вас двоих даже в Калифорнии, а когда я возвращаюсь в Нью—Йорк, я обнаруживаю, что ты совершенно пропал из виду. Почему бы тебе не взять себя в руки?”

“ А теперь послушайте, ” неуверенно пробормотал Энтони. - Я не выдержу долгой лекции. Мы потеряли деньги десятком способов, и, естественно, люди говорили — из—за судебного процесса, но окончательное решение, несомненно, будет принято этой зимой...

- Вы говорите так быстро, что я вас не понимаю, - спокойно перебил Дик.

“ Ну, я сказал все, что собирался сказать, ” отрезал Энтони. “Приходи к нам, хочешь ты — или нет!”

С этими словами он повернулся и направился к выходу в толпе, но Дик тут же догнал его и схватил за руку.

“ Послушай, Энтони, не сходи с ума так легко! Ты знаешь, что Глория — моя двоюродная сестра, а ты - одна из моих самых старых подруг, поэтому для меня естественно заинтересоваться, когда я слышу, что ты собираешься на ”собак" и берешь ее с собой.

“Я не хочу, чтобы мне читали проповеди”.

“Ну, тогда ладно — как насчет того, чтобы подняться ко мне домой и выпить? Я только что устроился. Я купил три ящика джина ”Гордон" у налогового инспектора.

Пока они шли, он продолжал в порыве раздражения:

— А как насчет денег твоего дедушки - ты собираешься их получить?

“Что ж, — обиженно ответил Энтони, - этот старый дурак Хейт, похоже, полон надежд, особенно потому, что люди сейчас устали от реформаторов - знаете, это могло бы немного изменить ситуацию, например, если бы какой-нибудь судья решил, что Адаму Пэтчу стало труднее добывать спиртное”.

“ Ты не можешь обойтись без денег, ” наставительно сказал Дик. — Ты не пробовал писать что-нибудь ... в последнее время?

Энтони молча покачал головой.

“ Забавно, ” сказал Дик. - Я всегда думал, что вы с Мори когда—нибудь напишете, а теперь он вырос в своего рода прижимистого аристократа, а ты...

“Я плохой пример”.

- Интересно, почему?

“ Ты, наверное, думаешь, что знаешь, ” предположил Энтони, пытаясь сосредоточиться. “И неудача, и успех в глубине души верят, что у них точно сбалансированные точки зрения, успех потому, что он преуспел, а неудача потому, что он потерпел неудачу. Успешный человек говорит своему сыну извлекать выгоду из удачи своего отца, а неудачник говорит своему сыну извлекать выгоду из ошибок своего отца ”.

“Я с вами не согласен”, - сказал автор книги “Бритый хвост во Франции”. “Я часто слушал тебя и Мори, когда мы были молоды, и на меня производило впечатление, потому что ты был таким неизменно циничным, но теперь — ну, в конце концов, клянусь Богом, кто из нас троих пристрастился к — к интеллектуальной жизни? Я не хочу показаться тщеславным, но ... это я, и я всегда верил, что моральные ценности существуют, и всегда буду верить ”.

- Ну, - возразил Энтони, который был весьма доволен собой, - даже допуская это, вы знаете, что на практике жизнь никогда не ставит проблемы столь очевидными, не так ли?

“ Для меня имеет. Нет ничего такого, ради чего я бы нарушил определенные принципы.

“Но как вы узнаете, когда нарушаете их? Вы должны догадываться о вещах, как это делает большинство людей. Вы должны распределять ценности, когда оглядываетесь назад. Тогда ты заканчиваешь портрет — рисуешь детали и тени”.

Дик с надменным упрямством покачал головой. “Все тот же старый бесполезный циник”, - сказал он. “Это просто способ жалеть себя. Ты ничего не делаешь — значит, ничто не имеет значения”.

“О, я вполне способен на жалость к себе, - признался Энтони. - и при этом я не утверждаю, что получаю от жизни столько же удовольствия, сколько ты”.

“ Ты говоришь — по крайней мере, раньше говорил, — что счастье - это единственное, чего стоит добиваться в жизни. Как ты думаешь, стал ли ты счастливее оттого, что стал пессимистом?”

Энтони свирепо хмыкнул. Его удовольствие от разговора начало угасать. Он нервничал и жаждал выпить.

“Боже мой!” он закричал: “Где ты живешь? Я не могу идти вечно”.

“ Твоя выносливость объясняется исключительно разумом, да? ” резко возразил Дик. - Ну, я живу прямо здесь.

Он свернул к многоквартирному дому на Сорок девятой улице, и через несколько минут они были в большой новой комнате с открытым камином и четырьмя стенами, уставленными книгами. Чернокожий дворецкий подал им джин-рикси, и час вежливо прошел за мягким послевкусием напитков и отблесками легкого осеннего камина.

“ Искусство очень древнее, ” сказал Энтони через некоторое время. После нескольких стаканов его нервное напряжение ослабло, и он обнаружил, что снова может думать.

- Какое произведение искусства?

“ Все они. Поэзия умирает первой. Рано или поздно она перейдет в прозу. Например, красивое слово, цветное и сверкающее слово и красивое сравнение теперь принадлежат прозе. Чтобы привлечь внимание, поэзия должна стремиться к необычному слову, грубому, приземленному слову, которое никогда раньше не было красивым. Красота, как сумма нескольких прекрасных частей, достигла своего апофеоза в "Суинберне". Дальше этого идти не может — разве что в романе, возможно.

Дик нетерпеливо перебил его:

Ты знаешь, что эти новые романы меня утомляют. Боже мой! Куда бы я ни пошел, какая-нибудь глупая девчонка спрашивает меня, читал ли я "По эту сторону рая’. Действительно ли наши девочки такие? Если это правда жизни, во что я не верю, следующее поколение пойдет ко всем чертям. Меня тошнит от всего этого убогого реализма. Я думаю, что в литературе есть место романтику”.

Энтони попытался вспомнить, что он недавно читал о Ричарде Кэрамеле. Там были “Бритый хвост во Франции”, роман под названием “Страна сильных мужчин” и несколько десятков рассказов, которые были еще хуже. Среди молодых и умных рецензентов вошло в обычай упоминать Ричарда Кэрэмела с презрительной улыбкой. “Мистер”. Они называли его Ричард Кэрэмел. Его труп непристойно протаскивали через каждое литературное приложение. Его обвиняли в том, что он сколотил огромное состояние, сочиняя мусор для фильмов. По мере того, как менялась мода на книги, он становился почти притчей во языцех.

Пока Энтони думал об этом, Дик поднялся на ноги и, казалось, колебался, стоит ли признаваться.

- Я собрал довольно много книг, - внезапно сказал он.

- Так я и вижу.

“Я собрал исчерпывающую коллекцию хороших американских вещей, старых и новых. Я не имею в виду обычные вещи Лонгфелло-Уиттиера — на самом деле, большая их часть современная ”.

Он подошел к одной из стен и, видя, что от него этого ждут,

Энтони встал и последовал за ним.

-Смотрите! -воскликнуля.

Под печатной надписью Americana он выставил шесть длинных рядов книг в красивых переплетах и, очевидно, тщательно подобранных.

- А вот и современные романисты.

Затем Энтони увидел джокера. Между Марком Твеном и Драйзером были втиснуты восемь странных и неуместных томов, сочинения Ричарда Кэрэмела — “Демонический любовник”, это правда ... но также и семь других, которые были отвратительно ужасны, лишены искренности или изящества.

Неохотно Энтони взглянул на лицо Дика и уловил на нем легкую неуверенность.

“Я, конечно, напечатал свои книги, ” поспешно сказал Ричард Кэрамел, “ хотя одна или две из них неровные — боюсь, я писал немного слишком быстро, когда у меня был контракт с журналом. Но я не верю в ложную скромность. Конечно, некоторые критики не уделяли мне столько внимания с тех пор, как я основался, но, в конце концов, критики не в счет. Они всего лишь овцы”.

Впервые за такое долгое время, что Энтони едва мог вспомнить, Энтони ощутил укол старого приятного презрения к своему другу. Ричард Кэрэмел продолжил:

- Вы знаете, мои издатели рекламировали меня как Теккерея из

Америка — из-за моего нью-йоркского романа”.

- Да, - с трудом выдавил Энтони, - я полагаю, в том, что ты говоришь, есть многое.

Он знал, что его презрение было необоснованным. Он знал, что без колебаний поменялся бы местами с Диком. Сам он изо всех сил старался писать, не высовывая носа. Ах, что ж, тогда — может ли человек так легко пренебрегать делом своей жизни? ..

— И в ту ночь, когда Ричард Кэрэмел усердно трудился, сильно ударяя не по тем клавишам и прищуривая свои усталые, ни с чем не сравнимые глаза, копаясь в мусоре до тех безрадостных часов, когда огонь гаснет, а голова кружится от эффекта длительной концентрации, — Энтони, отвратительно пьяный, растянулся на заднем сиденье такси по дороге в квартиру на Клермонт-авеню.

ИЗБИЕНИЕ

С приближением зимы Энтони, казалось, охватило какое-то безумие. Утром он проснулся таким взволнованным, что Глория почувствовала, как он дрожит в постели, прежде чем набрался достаточно жизненных сил, чтобы, спотыкаясь, сходить в буфетную за выпивкой. Теперь он был невыносим, за исключением случаев, когда находился под воздействием алкоголя, и поскольку он, казалось, разлагался и грубел на ее глазах, душа и тело Глории отшатнулись от него; когда он отсутствовал всю ночь, что случалось несколько раз, она не только не сожалела, но даже испытывала некоторое облегчение. На следующий день он слегка раскаивался и грубовато, как похмельному псу, замечал, что, по его мнению, немного переборщил с выпивкой.

Часами кряду он сидел в большом кресле, которое раньше стояло в его квартире, погрузившись в некое оцепенение — казалось, даже его интерес к чтению любимых книг пропал, и хотя между мужем и женой продолжались непрекращающиеся препирательства, единственной темой, на которую они когда-либо по-настоящему разговаривали, был ход дела о завещании. Трудно представить, на что Глория надеялась в мрачных глубинах своей души, чего она ожидала от этого грандиозного денежного подарка. Окружение превратило ее в гротескное подобие домохозяйки. Она, которая еще три года назад никогда не варила кофе, готовила иногда три раза в день. Днем она много гуляла, а по вечерам читала — книги, журналы, все, что попадалось под руку. Если теперь она и желала ребенка, даже ребенка от того Энтони, который искал ее постель пьяным в стельку, она никогда не говорила об этом и не подавала никаких признаков интереса к детям. Сомнительно, что она смогла бы кому-нибудь объяснить, чего именно она хотела, или действительно чего можно было хотеть — одинокая, милая женщина, которой сейчас тридцать, скрывающаяся за какими-то непреодолимыми запретами, рожденными и сосуществующими с ее красотой.

Однажды днем, когда на Риверсайд Драйв снова выпал грязный снег, Глория, побывавшая в бакалейной лавке, вошла в квартиру и обнаружила Энтони, расхаживающего по комнате в состоянии крайней нервозности. Лихорадочный взгляд, который он обратил на нее, был прорисован крошечными розовыми линиями, которые напомнили ей реки на карте. На мгновение у нее создалось впечатление, что он внезапно и определенно постарел.

- У тебя есть деньги? - поспешно спросил он.

“ Что? Что ты имеешь в виду?

“ Только то, что я сказал. Деньги! Деньги! Ты что, по-английски не говоришь?

Она не обратила на это внимания, проскользнула мимо него в кладовую, чтобы положить яичницу с беконом в холодильник. Когда он пил необычайно много, он неизменно впадал в нытье. На этот раз он последовал за ней и, стоя в дверях буфетной, настаивал на своем вопросе.

“ Ты слышал, что я сказал. У тебя есть деньги?

Она отвернулась от ящика со льдом и посмотрела на него.

“ Да ты, Энтони, должно быть, спятил! Ты же знаешь, у меня совсем нет денег, кроме доллара мелочью.

Он резко развернулся и вернулся в гостиную, где возобновил свои расхаживания. Было очевидно, что у него на уме что—то важное - он совершенно очевидно хотел, чтобы его спросили, в чем дело. Присоединившись к нему мгновение спустя, она села на длинный шезлонг и начала распускать волосы. Волосы больше не были коротко подстрижены, и за последний год они изменились с насыщенного золотистого с примесью красного на невыразительный светло-коричневый. Она купила немного мыла-шампуня и собиралась помыть его прямо сейчас; она подумала о том, чтобы добавить бутылочку перекиси в воду для полоскания.

“...Ну?” — безмолвно предположила она.

“Этот проклятый банк!” - дрожащим голосом произнес он. “У них был мой счет больше десяти лет — десять лет. Ну, похоже, у них есть какое-то автократическое правило, согласно которому ты должен хранить там больше пятисот долларов, иначе они тебя не повезут. Несколько месяцев назад они написали мне письмо и сказали, что у меня слишком мало денег. Однажды я выписал два чека на выписку — помнишь? в тот вечер у Райзенвебера? — но я приготовил их как следует уже на следующий день. Ну, я пообещал старине Халлорану — он менеджер, жадный Мик, — что буду осторожен. И я думал, что у меня все в порядке; я довольно регулярно вносил корешки в свою чековую книжку. Так вот, я зашел туда сегодня, чтобы обналичить чек, и ко мне подошел Холлоран и сказал, что им придется закрыть мой счет. Слишком много фальшивых чеков, сказал он, и на моем счету никогда не было больше пятисот - и это только на день или около того. И, клянусь Богом! Как ты думаешь, что он сказал тогда?

-Что? -спросиля

“Он сказал, что сейчас самое подходящее время сделать это, потому что у меня там не было ни единого чертова пенни!”

- Ты этого не делал?

“ Вот что он мне сказал. Кажется, я выписал этим людям из Бедроса чек на шестьдесят долларов за тот последний ящик спиртного, а в банке у меня было всего сорок пять долларов. Так вот, люди Бедроса перевели пятнадцать долларов на мой счет и вытащили все это дело наружу.

В своем невежестве Глория вызвала в воображении призрак тюремного заключения и позора.

“О, они ничего не сделают”, - заверил он ее. “Бутлегерство - слишком рискованный бизнес. Они пришлют мне счет на пятнадцать долларов, и я его оплачу.

“О”. Она на мгновение задумалась. “... Ну, мы можем продать еще одну облигацию”.

Он саркастически рассмеялся.

“О, да, это всегда легко. Когда те немногие облигации, которые у нас есть, по которым вообще выплачиваются какие-либо проценты, стоят всего от пятидесяти до восьмидесяти центов за доллар. Мы теряем примерно половину облигаций каждый раз, когда продаем ”.

- Что еще мы можем сделать? - спросил я.

“ О, мы что—нибудь продадим, как обычно. У нас есть бумага стоимостью восемьдесят тысяч долларов по номиналу. Он снова неприятно рассмеялся. “Купите около тридцати тысяч на открытом рынке”.

“Я не доверял этим десятипроцентным инвестициям”.

“ Черт возьми, ты это сделала! ” сказал он. - Ты притворился, что знаешь, чтобы вцепиться в меня, если они разлетятся на куски, но ты хотел рискнуть так же сильно, как и я.

Она помолчала мгновение, словно раздумывая, затем:

“ Энтони, - внезапно воскликнула она, - двести долларов в месяц - это хуже, чем ничего. Давайте продадим все облигации и положим тридцать тысяч долларов в банк — и если мы проиграем дело, то сможем прожить в Италии три года, а потом просто умереть. В своем волнении, когда она говорила, она почувствовала слабый прилив чувств, впервые за много дней.

“Три года, ” нервно сказал он, “ три года! Ты сумасшедший. мистеру Хейту достанется больше, если мы проиграем. Ты думаешь, он занимается благотворительностью?

- Я забыл об этом.

“—И вот сегодня суббота, ” продолжал он, - а у меня всего доллар и немного мелочи, и нам нужно дожить до понедельника, когда я смогу попасть к своему брокеру.... И ни одной выпивки в доме, - добавил он, многозначительно подумав.

- А ты не можешь позвонить Дику?

“ Да. Его человек говорит, что он поехал в Принстон выступать в литературном клубе или что-то в этом роде. Вернусь только в понедельник.

“Ну, давай посмотрим ... Разве ты не знаешь какого—нибудь друга, к которому ты мог бы пойти?”

“Я связался с парой парней. Не смог никого найти. Жаль, что я не продал это письмо Китса, как начал делать на прошлой неделе ”.

- А как насчет тех мужчин, с которыми ты играешь в карты в том заведении Сэмми?

“ Ты думаешь, я бы спросил их? Его голос звенел от праведного ужаса.

Глория поморщилась. Он предпочел бы созерцать ее явный дискомфорт, чем

чувствует, как у него самого мурашки бегут по коже от просьбы о неуместном одолжении. “Я подумал о

Мюриэл, - предложил он.

- Она в Калифорнии.

“Ну, а как насчет некоторых из тех мужчин, которые так хорошо проводили с тобой время, пока я был в армии? Можно подумать, они были бы рады оказать тебе небольшую услугу.

Она презрительно посмотрела на него, но он не обратил на это внимания.

— А как насчет твоей старой подруги Рейчел... или Констанс Мерриам?

- Констанс Мерриам умерла год назад, а я бы не стал спрашивать Рейчел.

- Ну, а как насчет того джентльмена, который однажды так стремился помочь вам, что едва мог сдержаться, Бликман?

“О!—” Наконец-то он причинил ей боль и был не настолько туп или беспечен, чтобы не заметить этого.

-Почему не он? - бессердечно настаивал он.

“ Потому что— я ему больше не нравлюсь, ” с трудом выговорила она, а затем, поскольку он не ответил, а только цинично посмотрел на нее, добавила: - Если ты хочешь знать почему, я тебе скажу. Год назад я пошел к Бликману — он сменил фамилию на Блэк - и попросил его поместить меня в фотографии ”.

- Ты ходил к Бликману?

-Да.

“ Почему ты мне не сказала? - недоверчиво спросил он, улыбка исчезла с его лица.

“ Потому что ты, наверное, где-то пил. Он попросил их провести для меня тест, и они решили, что я недостаточно молод для чего-либо, кроме роли персонажа ”.

- Роль персонажа?

“ Что-то вроде ‘тридцатилетней женщины’. Мне не было тридцати, и я не думала, что выгляжу на тридцать.

— Почему, черт бы его побрал! - воскликнул Энтони, яростно защищая ее со странной порочностью чувств. - почему...

- Ну, вот почему я не могу пойти к нему.

- Ну и наглость! - нервно настаивал Энтони. - Какая наглость!

“ Энтони, сейчас это не имеет значения; дело в том, что нам нужно пережить воскресенье, а в доме нет ничего, кроме буханки хлеба, полфунта бекона и двух яиц на завтрак. ” Она протянула ему содержимое своей сумочки. “ Здесь семьдесят, восемьдесят, доллар пятнадцать. С тем, что у тебя есть, получается около двух с половиной, не так ли? Энтони, с этим мы можем договориться. На это мы сможем купить много еды — больше, чем сможем съесть”.

Позвякивая мелочью в руке, он покачал головой. “ Нет. Мне нужно выпить. Я так чертовски нервничаю, что дрожу. Его осенила мысль. “Возможно, Сэмми обналичил бы чек. И тогда в понедельник я мог бы помчаться в банк с деньгами”. “Но они закрыли твой аккаунт”.

“ Верно, верно, я совсем забыл. Вот что я тебе скажу: я схожу к Сэмми и найду там кого-нибудь, кто мне что-нибудь одолжит. Хотя мне чертовски не хочется их спрашивать.... Внезапно он щелкнул пальцами. “Я знаю, что я сделаю. Я переведу свои часы. Я могу выручить за него двадцать долларов и вернуть в понедельник за шестьдесят центов дополнительно. Его покупали раньше — когда я учился в Кембридже.

Он надел пальто и, коротко попрощавшись, направился по коридору к входной двери.

Глория поднялась на ноги. Ей вдруг пришло в голову, куда он, вероятно, пойдет в первую очередь.

“ Энтони! ” крикнула она ему вслед. - Не лучше ли тебе оставить мне два доллара? Тебе понадобится только на проезд в машине.

Хлопнула входная дверь - он притворился, что не услышал ее. Она постояла немного, глядя ему вслед; затем пошла в ванную, среди своих трагических мазей, и начала готовиться к мытью головы.

Спустившись в "Сэмми", он обнаружил Паркера Эллисона и Пита Лайтелла, которые сидели в одиночестве за столиком и пили кислый виски. Было чуть больше шести часов, и Сэмми, или Самуэле Бендири, как его окрестили, сметал в угол кучу сигаретных окурков и битого стекла.

“ Привет, Тони! ” окликнул Паркер Эллисон Энтони. Иногда он обращался к нему Тони, иногда - Дэн. Для него все Антони должны называться одним из этих уменьшительных.

“ Садись. Что будешь?

В метро Энтони пересчитал свои деньги и обнаружил, что у него почти четыре доллара. Он мог заплатить за два раунда по пятьдесят центов за выпивку - это означало, что он выпьет шесть. Затем он отправлялся на Шестую авеню и брал двадцать долларов и залоговую квитанцию в обмен на свои часы.

- Ну, головорезы, - весело сказал он, - как вам криминальная жизнь?

“ Неплохо, ” сказала Эллисон. Он подмигнул Питу Лайтеллу. - Жаль, что ты женатый человек. Примерно к одиннадцати часам, когда шоу закончится, у нас в запасе есть неплохой материал. О боже! Да, сэр, жаль, что он женат, не так ли, Пит?

“Мне стыдно”.

В половине восьмого, когда они завершили шесть раундов, Энтони обнаружил, что его намерения оправдались. Теперь он был счастлив и жизнерадостен — полностью наслаждался собой. Ему показалось, что история, которую Пит только что закончил рассказывать, была необычно и глубоко юмористической — и он решил, как делал каждый день примерно в этот момент, что они “чертовски хорошие ребята, ей-богу!” который сделал бы для него гораздо больше, чем кто-либо другой, кого он знал. Ломбарды будут открыты до позднего вечера субботы, и он чувствовал, что если выпьет еще хотя бы одну рюмку, то обретет великолепное розовое возбуждение.

Он ловко порылся в карманах жилета, вытащил два четвертака и уставился на них, словно в удивлении.

“Ну, будь я проклят, - запротестовал он обиженным тоном, - я вышел без своей сумочки”.

“Нужны наличные?” - непринужденно спросил Лайтелл.

“ Я оставила деньги дома на комоде. И я хотела купить тебе еще выпить.

“Да ладно тебе”. Лайтелл пренебрежительно отмахнулся от предложения. “Я думаю, мы можем угостить хорошего парня всеми напитками, которые он захочет. Что будешь — то же самое?

- Послушай, - предложил Паркер Эллисон, - а что, если мы пошлем Сэмми через улицу за сэндвичами и поужинаем здесь?

Двое других согласились.

- Хорошая идея.

“Эй, Сэмми, не хочешь что-нибудь для нас сделать?..”

Сразу после девяти часов Энтони, пошатываясь, поднялся на ноги и, хрипло пожелав им спокойной ночи, нетвердой походкой направился к двери, протягивая Сэмми один из двух своих четвертаков, когда тот выходил. Оказавшись на улице, он неуверенно помедлил, а затем направился в сторону Шестой авеню, где, как он помнил, часто проходил мимо нескольких кредитных контор. Он прошел мимо газетного киоска и двух аптек — и тут понял, что стоит перед местом, которое искал, и что оно закрыто на засов. Невозмутимо он продолжил: еще один, в полуквартале отсюда, тоже был закрыт, как и еще два через улицу и пятый на площади внизу. Увидев слабый свет в последней, он начал стучать в стеклянную дверь; он прекратил только тогда, когда в задней части магазина появился сторож и сердито жестом велел ему идти дальше. С растущим разочарованием, с растущим недоумением он перешел улицу и направился обратно к Сорок третьей улице. На углу возле "Сэмми" он остановился в нерешительности — если бы он вернулся в квартиру, как того требовало его тело, то подвергся бы горьким упрекам; но теперь, когда ломбарды закрылись, он понятия не имел, где взять деньги. Наконец он решил, что, в конце концов, может спросить Паркера Эллисона, но, подойдя к "Сэмми", обнаружил, что дверь заперта, а свет погашен. Он посмотрел на часы: половина десятого. Он начал ходить.

Десять минут спустя он бесцельно остановился на углу Сорок третьей улицы и Мэдисон-авеню, наискосок от ярко освещенного, но почти безлюдного входа в отель "Билтмор". Здесь он постоял с минуту, а затем тяжело опустился на влажную доску среди каких-то строительных обломков. Он отдыхал там почти полчаса, в голове у него вертелись поверхностные мысли, главными из которых были о том, что он должен раздобыть немного денег и добраться домой, пока не вымок настолько, что не сможет найти дорогу.

Затем, взглянув в сторону Билтмора, он увидел мужчину, стоявшего прямо под верхним светом ламп porte-cochère рядом с женщиной в горностаевой шубе. Пока Энтони наблюдал, пара прошла вперед и подала знак такси. По безошибочному опознавательному знаку, который скрывается в походке друга, Энтони понял, что это Мори Ноубл.

Он поднялся на ноги.

“ Мори! - крикнул он.

Мори посмотрел в его сторону, затем снова повернулся к девушке как раз в тот момент, когда

На место подъехало такси. С сумбурной идеей занять десять долларов,

Энтони побежал так быстро , как только мог , через Мэдисон - авеню и вдоль нее

Сорок третья улица.

Когда он подошел, Мори стоял у раскрытой дверцы такси.

Его спутник обернулся и с любопытством посмотрел на Энтони.

“Привет, Мори!” сказал он, протягивая руку. “Как дела?”

- Прекрасно, спасибо.

Их руки опустились, и Энтони заколебался. Мори не сделал ни малейшего движения, чтобы представить его, а только стоял и смотрел на него с непостижимым кошачьим молчанием.

“ Я хотел увидеть тебя— - неуверенно начал Энтони. Он не чувствовал, что может попросить взаймы у девушки, стоявшей менее чем в четырех футах от него, поэтому замолчал и сделал заметное движение головой, как бы подзывая Мори к себе.

- Я довольно сильно спешу, Энтони.

— Я знаю, но не могли бы вы, не могли бы вы... — Он снова заколебался.

“ Увидимся в другой раз, ” сказал Мори. - Это важно.

- Мне очень жаль, Энтони.

Прежде чем Энтони успел решиться высказать свою просьбу, Мори хладнокровно повернулся к девушке, помог ей сесть в машину и, вежливо сказав “добрый вечер”, сел вслед за ней. Когда он кивнул из окна, Энтони показалось, что выражение его лица не изменилось ни на тень, ни на волосок. Затем с раздражительным грохотом такси отъехало, и Энтони остался стоять один под светом фар.

Энтони прошел в "Билтмор" без особой причины, за исключением того, что вход был совсем рядом, и, поднявшись по широкой лестнице, нашел свободное место в нише. Он с яростью осознавал, что им пренебрегли; он был настолько обижен и разгневан, насколько это было возможно для него в таком состоянии. Тем не менее, он был упрямо озабочен необходимостью раздобыть немного денег перед отъездом домой, и еще раз перечислил на пальцах знакомых, к которым, возможно, мог бы обратиться в этой чрезвычайной ситуации. В конце концов он решил обратиться к мистеру Хауленду, своему брокеру, у него дома.

После долгого ожидания он обнаружил, что мистера Хауленда нет дома. Он вернулся к операционистке, склонился над ее столом и теребил свой четвертак, как будто не хотел уходить неудовлетворенным.

“ Позвоните мистеру Бликману, ” внезапно сказал он. Собственные слова удивили его. Это название возникло в результате какого-то пересечения двух предположений в его голове.

- Назовите, пожалуйста, номер телефона?

Едва сознавая, что делает, Энтони поискал Джозефа Бликмана в телефонном справочнике. Он не смог найти такого человека и уже собирался закрыть книгу, когда ему пришло в голову, что Глория упоминала о смене имени. Найти Джозефа Блэка было делом минуты — затем он подождал в будке, пока центральная наберет номер.

-Здравствуйте, о. мистер Бликман, я имею в виду, мистер Блэк дома?

“ Нет, его нет сегодня вечером. Есть какое-нибудь сообщение? Интонация была кокнийской; это напомнило ему о богатом вокальном почтении к Границам.

- Где он? - спросил я.

“Ах, кто это, пожалуйста, сэр?”

“ Этот мистер Пэтч. Дело чрезвычайной важности. “ Ну, он на вечеринке в Боул-Миче, сэр. “Спасибо”.

Энтони получил сдачу в пять центов и направился в ’Боул Мич", популярное танцевальное заведение на Сорок пятой улице. Было почти десять, но улицы были темными и малолюдными, пока час спустя театры не должны были выпустить свое потомство. Энтони знал этот зал, потому что год назад бывал там с Глорией, и помнил о существовании правила, согласно которому посетители должны быть в вечерних костюмах. Что ж, он не поднимется наверх — он пошлет мальчика за Бликманом и будет ждать его в нижнем холле. Ни на мгновение он не усомнился, что весь проект был совершенно естественным и изящным. В его искаженном воображении Бликман стал просто одним из его старых друзей.

В вестибюле Бульвара Мих было тепло. Высокие желтые светильники освещали толстый зеленый ковер, из центра которого на танцпол поднималась белая лестница.

Энтони обратился к посыльному:

“ Я хочу видеть мистера Бликмана, мистера Блэка, — сказал он. — Он наверху, вызовите его на пейджер.

Мальчик покачал головой.

“ Сагаинса распорядился вызвать его на пейджер. Ты знаешь, за каким столиком он сидит?

“ Нет. Но я должен его увидеть.

- Подождите, я позову официанта.

Через короткий промежуток времени появился метрдотель с карточкой, на которой были указаны забронированные столики. Он бросил циничный взгляд на Энтони, который, однако, не достиг своей цели. Вместе они склонились над картонкой и без труда нашли столик — на восьмерых, принадлежавший самому мистеру Блэку.

“ Скажите ему, мистер Пэтч. Очень, очень важно.

Он снова ждал, прислонившись к перилам и прислушиваясь к сбивчивым гармониям "Jazz-mad”, которые плыли вниз по лестнице. Девушка-кассирша рядом с ним пела:


“Out in—санаторий шими"

Помешанные на джазе чокнутые живут здесь.

Out in—санаторий шими

Я оставил свою краснеющую невесту.

Она пошла и встряхнулась, как безумная,

Так что пусть она снова вздрогнет...


Затем он увидел спускающегося по лестнице Бликмана и сделал шаг вперед, чтобы встретить его и пожать руку.

- Вы хотели меня видеть? - холодно спросил мужчина постарше.

“ Да, ” ответил Энтони, кивая, “ по личному делу. Не могли бы вы просто подойти сюда?

Пристально глядя на него, Бликман последовал за Энтони к полукруглой лестнице, где они были вне поля зрения или слышимости тех, кто входил или выходил из ресторана.

“ Ну? - спросил он.

- Хотел с тобой поговорить.

- По какому поводу?

Энтони только рассмеялся — глупым смехом; он хотел, чтобы это прозвучало небрежно.

- О чем вы хотите со мной поговорить? - повторил Бликман.

“ Куда спешишь, старина? Он попытался дружеским жестом положить руку на плечо Бликмана, но тот слегка отстранился. “Как дела?”

“Очень хорошо, спасибо .... Послушайте, мистер Патч, у меня вечеринка наверху. Они сочтут невежливым, если я буду отсутствовать слишком долго. По какому поводу вы хотели меня видеть?

Во второй раз за вечер мысли Энтони совершили резкий скачок, и то, что он сказал, было совсем не тем, что он намеревался сказать.

“ Насколько я понимаю, вы не разрешаете моей жене сниматься в кино. “ Что? Румяное лицо Бликмана потемнело в параллельных плоскостях теней.

- Ты меня слышал.

“ Послушайте, мистер Пэтч, ” спокойно сказал Бликман, не меняя выражения лица, “ вы пьяны. Ты отвратительно и оскорбительно пьян.

“Не слишком пьяный, поговорю с тобой”, - настаивал Энтони с ухмылкой. “Во-первых, моя жена не хочет иметь с тобой ничего общего. Никогда не хотела. Понимаешь меня?”

“ Замолчи! ” сердито сказал мужчина постарше. - Мне казалось, вы достаточно уважаете свою жену, чтобы не втягивать ее в разговор при таких обстоятельствах.

“Ты никогда не знаешь, чего я ожидаю от своей жены. Одно — оставь ее в покое.

Иди ты к черту!”

“Послушайте, я думаю, вы немного сумасшедший!” - воскликнул Бликман. Он сделал два шага вперед, как бы собираясь пройти мимо, но Энтони преградил ему путь.

“Не так здорово, ты, проклятый еврей”.

Мгновение они стояли, глядя друг на друга: Энтони слегка раскачивался из стороны в сторону, Бликман почти дрожал от ярости.

- Будь осторожен! - крикнул он напряженным голосом.

Энтони, возможно, вспомнил бы тогда взгляд, которым Бликман наградил его в отеле "Билтмор" много лет назад. Но он ничего не помнил, совсем ничего —

“Я повторю это снова, ты, Бог...”

Затем Бликман нанес удар со всей силой, какая была в руке хорошо тренированного мужчины сорока пяти лет, нанес удар и попал Энтони прямо в рот. Энтони ударился о лестницу, пришел в себя и сделал дикий пьяный выпад в сторону своего противника, но Бликман, который каждый день занимался спортом и кое-что знал о спаррингах, с легкостью блокировал удар и дважды нанес ему по лицу два быстрых разящих удара. Энтони негромко хрюкнул и повалился на зеленый плюшевый ковер, обнаружив при падении, что его рот полон крови и, казалось, странно болтается спереди. Он с трудом поднялся на ноги, тяжело дыша и отплевываясь, а затем, когда направился к Бликману, который стоял в нескольких футах от него, сжав кулаки, но не подняв их, двое официантов, появившихся из ниоткуда, схватили его за руки и держали беспомощным. Позади них чудесным образом собралась дюжина человек.

“ Я убью его! - кричал Энтони, раскачиваясь из стороны в сторону. - Позволь мне убить...

- Вышвырните его вон! - взволнованно приказал Бликман, как раз в тот момент, когда маленький человечек с рябым лицом торопливо протиснулся сквозь толпу зрителей.

- Какие-нибудь проблемы, мистер Блэк?

“Этот бродяга пытался шантажировать меня!” - сказал Бликман, а затем его голос повысился до слегка визгливых ноток гордости: “Он получил по заслугам!”

Маленький человечек повернулся к официанту.

- Позовите полицейского! - приказал он.

“О, нет”, - быстро сказал Бликман. “Меня это не беспокоит. Просто вышвырните его на улицу .... Тьфу! Какое безобразие! Он повернулся и с чувством собственного достоинства направился к умывальной как раз в тот момент, когда шесть мускулистых рук схватили Энтони и потащили к двери. “Бомжа” с силой отбросило на тротуар, где он приземлился на четвереньки с гротескным шлепающим звуком и медленно перевернулся на бок.

Шок оглушил его. Мгновение он лежал, испытывая острую распределенную боль. Затем дискомфорт сосредоточился в животе, и, придя в сознание, он обнаружил, что его толкает большая нога.

“Ты должен двигаться дальше, бездельник! Двигайся дальше!”

Это говорил грузный швейцар. У обочины остановился городской автомобиль, и его пассажиры вышли — то есть две женщины стояли на приборной панели, с оскорбленной деликатностью ожидая, пока это непристойное препятствие не уберут с их пути.

“Двигайся дальше! Или я тебя сброшу!”

— Вот, я позову его.

Это был новый голос; Энтони показалось, что он был каким-то образом более терпимым, более располагающим, чем первый. Снова чьи-то руки обхватили его, наполовину приподняв, наполовину втащив в желанную тень через четыре дома по улице и прислонив к каменному фасаду магазина модистки.

“ Премного благодарен, ” слабым голосом пробормотал Энтони. Кто-то натянул ему на голову мягкую шляпу, и он поморщился.

“ Просто сиди спокойно, приятель, и тебе станет лучше. Эти парни определенно доставляют тебе удовольствие.

— Я вернусь и убью этого грязного... - Он попытался подняться на ноги, но рухнул спиной на стену.

“Сейчас ты ничего не сможешь сделать”, - раздался голос. “Возьми их в другой раз.

Я говорю тебе прямо, не так ли? Я помогаю тебе.

Энтони кивнул.

“ И тебе лучше пойти домой. У тебя сегодня выпал зуб, приятель. Ты знаешь это?

Энтони исследовал его рот языком, подтверждая свое утверждение.

Затем он с усилием поднял руку и нащупал щель.

“ Я спешу отвезти тебя домой, друг. Где ты живешь...

“ О, Боже мой! Боже мой! ” перебил Энтони, страстно сжимая кулаки. “ Я покажу этой грязной шайке. Ты поможешь мне показать им, и я с тобой все улажу. Адам Пэтч моего дедушки из Тэрритауна”—

-Кто?-спросиля.

- Адам Пэтч, клянусь Богом!

- Ты хочешь добраться до самого Тэрритауна?

“Нет”.

- Что ж, дружище, скажи мне, куда ехать, и я поймаю такси.

Энтони разглядел, что его Самаритянин был невысоким, широкоплечим человеком, несколько потрепанным.

- Эй, а ты где живешь?

Несмотря на то, что Энтони был промокшим и потрясенным, он чувствовал, что его выступление будет слабым дополнением к его безудержному хвастовству своим дедом.

- Вызови мне такси, - приказал он, шаря по карманам.

Подъехало такси. Энтони снова попытался встать, но его лодыжка болталась свободно, как будто ее разделили на две части. Самарянину, должно быть, нужно помочь ему забраться внутрь - и забраться следом за ним.

“Послушай, парень, ” сказал он, - ты насквозь пьян, у тебя все под завязку, и ты не сможешь войти в свой дом, если кто-нибудь не внесет тебя внутрь, так что я иду с тобой, и я знаю, что ты со мной все устроишь. Где ты живешь?”

С некоторой неохотой Энтони назвал свой адрес. Затем, когда такси тронулось, он прислонился головой к плечу мужчины и впал в мрачное, болезненное оцепенение. Когда он проснулся, мужчина вытащил его из такси перед домом на Клермонт-авеню и пытался поставить на ноги.

- Ты можешь идти? - спросил я

“ Да, вроде того. Тебе лучше не заходить со мной. ” Он снова беспомощно пошарил по карманам. - Послушайте, - продолжал он извиняющимся тоном, опасно покачиваясь на ногах, - боюсь, у меня нет ни цента.

-Что?-спросиля.

“Я обчистил себя”.

“Са-а-ай! Разве я не слышал, ты обещал, что уладишь это со мной? Кто оплатит счет за такси?” Он повернулся к водителю за подтверждением. “ Разве ты не слышал, как он сказал, что все уладит? Все это о его дедушке?

— Вообще-то, - неосторожно пробормотал Энтони, - это ты все говорил; однако, если ты придешь завтра...

В этот момент таксист высунулся из кабины и свирепо сказал:

“ А, ткни его разок, грязный дешевый скейтбордист. Если бы он не был бездельником, они бы его не вышвырнули.

В ответ на это предложение кулак Самаритянина взметнулся, как таран, и Энтони рухнул на каменные ступени многоквартирного дома, где он лежал без движения, в то время как высокие здания раскачивались взад и вперед над ним....

Спустя долгое время он проснулся и осознал, что стало намного холоднее. Он попытался пошевелиться, но мышцы отказывались функционировать. Ему не терпелось узнать, который час, но он потянулся за часами, но обнаружил, что карман пуст. Его губы непроизвольно сложились в незапамятную фразу:

“Что за ночь!”

Как ни странно, он был почти трезв. Не поворачивая головы, он посмотрел туда, где луна стояла на якоре посреди неба, проливая свет на Клермонт-авеню, как на дно глубокой и неизведанной пропасти. Не было никаких признаков жизни, если не считать непрерывного жужжания в его собственных ушах, но через мгновение Энтони сам нарушил тишину отчетливым и своеобразным бормотанием. Это был звук, который он постоянно пытался издать там, на Бульваре Мичиган, когда стоял лицом к лицу с Бликманом, — безошибочно узнаваемый звук ироничного смеха. И на его разорванных и кровоточащих губах это было похоже на жалкую рвоту души.

Три недели спустя судебный процесс подошел к концу. Казавшаяся бесконечной катушка юридической волокиты, раскручивавшаяся в течение четырех с половиной лет, внезапно оборвалась. Энтони и Глория, а с другой стороны, Эдвард Шаттлворт и группа бенефициаров давали показания, лгали и плохо вели себя, как правило, в разной степени жадности и отчаяния. Однажды мартовским утром Энтони проснулся, осознав, что вердикт должен быть вынесен в четыре часа дня, и при этой мысли он встал с кровати и начал одеваться. К его крайней нервозности примешивался неоправданный оптимизм относительно исхода. Он полагал, что решение суда низшей инстанции будет отменено, хотя бы из-за реакции, вызванной чрезмерным запретом, который недавно был введен против реформ и реформаторов. Он больше рассчитывал на личные нападки, которые они обрушили на Шаттлуорта, чем на более простые юридические аспекты разбирательства.

Одевшись, он налил себе глоток виски, а затем зашел в комнату Глории, где обнаружил, что она уже полностью проснулась. Энтони показалось, что она неделю пролежала в постели, ублажая себя, хотя врач сказал, что ее лучше не беспокоить.

“ Доброе утро, ” пробормотала она без улыбки. Ее глаза казались необычно большими и темными.

“ Как ты себя чувствуешь? неохотно спросил он. - Лучше?

-Да.

-Много?

-Да.

- Ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы пойти со мной в суд сегодня днем?

Она кивнула.

“ Да. Я хочу. Вчера Дик сказал, что, если будет хорошая погода, он приедет на своей машине и покатает меня в Центральном парке — и посмотри, вся комната залита солнцем ”.

Энтони машинально выглянул в окно, а затем сел на кровать.

“Боже, как я нервничаю!” - воскликнул он.

- Пожалуйста, не сиди здесь, - быстро сказала она.

- Почему бы и нет?

“ От тебя пахнет виски. Я этого не выношу.

Он рассеянно встал и вышел из комнаты. Чуть позже она позвала его, и он вышел и принес ей картофельный салат и холодную курицу из гастронома.

В два часа к дому подъехала машина Ричарда Кэрамела, и, когда он позвонил, Энтони спустил Глорию на лифте и проводил ее до тротуара.

Она сказала своему кузену, что с его стороны было очень мило пригласить ее покататься верхом. “ Не будь простушкой, ” пренебрежительно ответил Дик. “Ничего особенного”.

Но он не имел в виду, что это ничего не значило, и это было любопытно. Ричард Кэрамел простил многим людям множество обид. Но он так и не простил своей кузине Глории Гилберт заявление, которое она сделала незадолго до своей свадьбы, семь лет назад. Она сказала, что не намерена читать его книгу.

Ричард Кэрамел помнил это — он хорошо помнил это в течение семи лет.

- Во сколько мне ожидать твоего возвращения? - спросил Энтони.

“Мы не вернемся, - ответила она. - встретимся там внизу в четыре”.

- Хорошо, - пробормотал он, - я встречу тебя.

Наверху его ждало письмо. Это было отпечатанное на мимеографе объявление, призывающее “мальчиков” на снисходительно-разговорном языке заплатить взносы в Американский легион. Он нетерпеливо выбросил его в мусорную корзину и сел, облокотившись на подоконник, невидящим взглядом глядя вниз, на солнечную улицу.

Италия — если вердикт был в их пользу, это означало Италию. Это слово стало для него своего рода талисманом, страной, где невыносимые жизненные тревоги спадали, как старая одежда. Сначала они отправлялись на водопой и среди яркой и пестрой толпы забывали о серых придатках отчаяния. Чудесно обновленный, он снова гулял в сумерках по Пьяцца ди Спанга, двигаясь среди дрейфующих обломков темных женщин и нищих в лохмотьях, среди суровых босоногих монахов. Мысль об итальянских женщинах слегка взволновала его — когда его кошелек снова потяжелеет, на него может вернуться даже романтика - романтика голубых каналов Венеции, золотисто-зеленых холмов Фьезоле после дождя и женщин, женщин, которые менялись, растворялись, растворялись в других женщинах и уходили из его жизни, но которые всегда были прекрасны и всегда молоды.

Но ему казалось, что в его отношении должно быть что-то другое. Все страдания, которые он когда-либо испытывал, печаль и боль, были из-за женщин. Это было то, что они по—разному делали с ним, неосознанно, почти случайно - возможно, находя его мягкотелым и боязливым, они убивали в нем то, что угрожало их абсолютному господству.

Отвернувшись от окна, он посмотрел на свое отражение в зеркале, уныло разглядывая бледное, одутловатое лицо, глаза с перекрещивающимися морщинками, похожими на капли засохшей крови, сутулую и дряблую фигуру, само осунувшееся тело которой свидетельствовало о летаргическом сне. Ему было тридцать три, а выглядел он на сорок. Что ж, все могло быть по-другому.

В дверь резко позвонили, и он вздрогнул, как от удара. Придя в себя, он вышел в холл и открыл наружную дверь. Это была Дот.

ВСТРЕЧА

Он отступил перед ней в гостиную, понимая лишь отдельные слова то тут, то там из медленного потока предложений, которые лились из нее неуклонно, одно за другим, настойчиво монотонно. Она была прилично и бедно одета — какая-то жалкая маленькая шляпка, украшенная розовыми и голубыми цветами, прикрывала ее темные волосы. Из ее слов он понял, что за несколько дней до этого она увидела в газете заметку, касающуюся судебного процесса, и узнала его адрес у секретаря Апелляционного отдела. Она позвонила в квартиру, и ей сказали, что Энтони нет дома, от женщины, которой она отказалась назвать свое имя.

В гостиной он стоял у двери, глядя на нее с каким-то оцепенелым ужасом, а она продолжала тараторить ... Его преобладающим ощущением было то, что вся цивилизация и условности вокруг него были на удивление нереальными .... По ее словам, она была в магазине модистки на Шестой авеню. Это была одинокая жизнь. Она долго болела после того, как он уехал в Кэмп-Миллс; ее мать приехала и снова забрала ее домой, в Каролину .... Она приехала в Нью-Йорк с идеей найти Энтони.

Она была ужасающе серьезна. Ее фиалковые глаза покраснели от слез; ее мягкая интонация прерывалась негромкими всхлипываниями.

Вот и все. Она никогда не менялась. Она хотела его сейчас, и если она не сможет получить его, то должна умереть ....

“Тебе придется уйти”, - сказал он наконец, произнося слова с мучительной настойчивостью. “Разве я недостаточно беспокоюсь без твоего прихода сюда? Боже мой! Тебе придется убираться!”

Всхлипывая, она опустилась на стул.

“Я люблю тебя! - воскликнула она. “ Мне все равно, что ты мне скажешь! Я люблю тебя”.

“ Мне все равно! ” почти взвизгнул он. “ убирайся— о, убирайся! Разве ты недостаточно навредил мне? Разве—ты—недостаточно—сделал?

“Ударь меня!” — умоляла она его - дико, глупо. “О, ударь меня, и я поцелую руку, которой ты меня ударил!”

Его голос повышался, пока не сорвался почти на крик. “ Я убью тебя! ” закричал он. “Если ты не уберешься, я убью тебя, я убью тебя!”

Теперь в его глазах было безумие, но Дот, ничуть не испугавшись, встала и сделала шаг к нему.

“ Энтони! энтони! — ”

Он издал негромкий щелкающий звук зубами и отступил, словно собираясь прыгнуть на нее, затем, изменив свое намерение, дико оглядел пол и стены.

“ Я убью тебя! ” бормотал он короткими прерывистыми вздохами. “ Я убью тебя! Казалось, он впился зубами в это слово, словно пытаясь заставить его материализоваться. Наконец, встревоженная, она больше не двигалась вперед, но, встретив его безумный взгляд, сделала шаг назад к двери. Энтони принялся метаться туда-сюда по своей половине комнаты, все еще издавая свой единственный проклинающий крик. Затем он нашел то, что искал — жесткий дубовый стул, стоявший рядом со столом. Издав резкий, прерывистый крик, он схватил его, взмахнул над головой и со всей своей неистовой силой метнул прямо в белое, испуганное лицо на другом конце комнаты ... Затем густая, непроницаемая тьма обрушилась на него и стерла мысли, ярость и безумие вместе — с почти осязаемым щелкающим звуком облик мира изменился у него на глазах ....

Глория и Дик пришли в пять и позвали его по имени. Ответа не последовало — они вошли в гостиную и обнаружили стул со сломанной спинкой, лежащий в дверном проеме, и они заметили, что во всей комнате царил какой—то беспорядок - ковры сползли, картины и безделушки были опрокинуты на центральный стол. Воздух был приторно-сладким от дешевых духов.

Они нашли Энтони сидящим в солнечном пятне на полу своей спальни. Перед ним были раскрыты три его больших сборника марок, и когда они вошли, он перебирал руками огромную стопку марок, которую вывалил с обратной стороны одного из них. Подняв глаза и увидев Дика и Глорию, он критически склонил голову набок и жестом пригласил их отойти.

“ Энтони! ” напряженно воскликнула Глория. “ Мы выиграли! Они отменили решение!

“ Не входи, ” устало пробормотал он, “ ты их помутишь. Я сортирую, и

Я знаю, что ты наступишь на них. Всегда все путается ”.

“ Что ты делаешь? - В изумлении спросил Дик. “ Возвращаешься в детство? Неужели ты не понимаешь, что выиграл дело? Они отменили решение судов низшей инстанции. Ты стоишь тридцать миллионов!”

Энтони только укоризненно посмотрел на него.

“Закрой дверь, когда будешь выходить”. Он говорил как дерзкий ребенок.

С легким ужасом, мелькнувшим в ее глазах, Глория посмотрела на него —

“ Энтони! ” закричала она. “ в чем дело? В чем дело? Почему ты не пришел ... Почему, в чем дело?

“ Послушайте, ” мягко сказал Энтони, “ вы двое убирайтесь отсюда, сейчас же, вы оба. Иначе я расскажу дедушке.

Он поднял горсть марок, и они рассыпались вокруг него, как листья, разноцветные и яркие, безвкусно кружась и трепеща в солнечном воздухе: марки Англии и Эквадора, Венесуэлы и Испании—Италии....

ВМЕСТЕ С ВОРОБЬЯМИ

Та изысканная небесная ирония, которая привела к гибели стольких поколений воробьев, несомненно, отражает тончайшие словесные интонации пассажиров таких кораблей, как "Беренгария". И, несомненно, он прислушивался, когда молодой человек в клетчатой кепке быстро пересек палубу и заговорил с хорошенькой девушкой в желтом.

“Это он”, - сказал он, указывая на закутанную фигуру, сидящую в кресле на колесиках у поручня. “Это Энтони Пэтч. Он впервые вышел на палубу.

“О, это он?”

“ Да. Говорят, он был немного не в себе с тех пор, как получил свои деньги, четыре или пять месяцев назад. Видите ли, другой парень, Шаттлворт, религиозный человек, тот, который не получил денег, он заперся в номере отеля и застрелился...

— О, он действительно...

“ Но, полагаю, Энтони Пэтчу на это наплевать. Он получил свои тридцать миллионов. И у него с собой личный врач на случай, если он почувствует себя не в своей тарелке. Она была на палубе? спросил он.

Хорошенькая девушка в желтом осторожно огляделась.

“ Она была здесь минуту назад. На ней было пальто из русского соболя, которое, должно быть, стоило целое состояние. Она нахмурилась, а затем решительно добавила: “Я ее терпеть не могу, ты же знаешь. Она кажется какой—то крашеной и нечистой, если ты понимаешь, что я имею в виду. У некоторых людей просто такой вид, независимо от того, являются они таковыми или нет ”.

“ Конечно, я знаю, ” согласился мужчина в клетчатой кепке. “ Хотя она неплохо выглядит. Он помолчал. “Интересно, о чем он думает — о своих деньгах, я думаю, или, может быть, он испытывает угрызения совести из-за этого парня Шаттлуорта”.

“Вероятно...”

Но человек в клетчатой кепке был совершенно неправ. Энтони Пэтч, сидевший у перил и смотревший на море, думал не о своих деньгах, потому что он редко в своей жизни по-настоящему заботился о материальном тщеславии, и не об Эдварде Шаттлуорте, потому что в таких вещах лучше всего смотреть на светлую сторону. Нет— он был озабочен чередой воспоминаний, подобно тому, как генерал может оглядываться назад на успешную кампанию и анализировать свои победы. Он думал о трудностях, о невыносимых невзгодах, через которые ему пришлось пройти. Они пытались наказать его за ошибки юности. Он подвергся безжалостным страданиям, сама его тяга к романтике была наказана, друзья бросили его — даже Глория отвернулась от него. Он был один, совсем один — лицом ко всему этому.

Всего несколько месяцев назад люди уговаривали его сдаться, смириться с посредственностью, пойти на работу. Но он знал, что его образ жизни оправдан, и стойко выдержал это. Ведь те самые друзья, которые были самыми недобрыми, стали уважать его, понимая, что он все это время был прав. Разве Лейси, Мередиты и Картрайт-Смиты не навестили его и Глорию в отеле "Ритц-Карлтон" всего за неделю до отплытия?

В его глазах стояли крупные слезы, и голос дрожал, когда он шептал сам с собой.

“Я показал им”, - говорил он. “Это был тяжелый бой, но я не сдался и выстоял!”

OceanofPDF.com

Тайна закладной Раймонда (1909)

Содержание


Когда я впервые увидел Джона Сайрела из “Нью-Йорк Дейли Ньюс”, он стоял перед открытым окном моего дома и смотрел на город. Было около шести часов, и огни только загорались. По всей 33-й улице тянулся длинный ряд ярко освещенных зданий. Он не был высоким мужчиной, но благодаря прямой осанке и гибкости движений не нужно было быть атлетом, чтобы сказать, что он прекрасно сложен. Ему было двадцать три года, когда я впервые увидел его, и он уже был репортером в “Ньюс”. Его нельзя было назвать красивым мужчиной; его лицо было чисто выбрито, а подбородок свидетельствовал о сильном характере. Глаза и волосы у него были каштановые.

Когда я вошел в комнату, он медленно повернулся и обратился ко мне медленным, растягивающим слова тоном: “Я думаю, что имею честь говорить с мистером Иганом, начальником полиции”. Я согласился, и он продолжил: “Меня зовут Джон Сайрел, и, честно говоря, моя задача — узнать все, что я могу, об этом деле с закладной на дом Реймонда”.

Я начал говорить, но он заставил меня замолчать взмахом руки. “Хотя я и принадлежу к персоналу ”Дейли Ньюс“, - продолжил он, - я здесь не как агент газеты”.

“ Я здесь не для того, - холодно перебил я, - чтобы рассказывать каждому газетному репортеру или искателю приключений о личных делах. Джеймс, проводи этого человека.

Сайрел молча повернулся, и я услышала, как его шаги эхом отдаются по подъездной дорожке.

Однако, как покажут события, мне не суждено было увидеть Сайрела в последний раз.

На следующее утро после того, как я впервые увидел Джона Сайрела, я отправился на место преступления, на которое он намекал. В поезде я взял газету и прочитал следующий отчет о преступлении и последовавшей за ним краже:


“ЛИШНИЙ”

“Крупное преступление, совершенное в пригороде города”

“Мэр выезжает на место преступления”


Утром 1 июля на окраине города было совершено преступление и крупная кража. Мисс Рэймонд была убита, а тело слуги было найдено возле дома. Мистер Рэймонд из Сантука-Лейк был разбужен во вторник утром криком и двумя револьверными выстрелами, раздавшимися из комнаты его жены. Он попытался открыть дверь, но она не поддавалась. Он был почти уверен, что дверь заперта изнутри, когда внезапно она распахнулась, обнажив комнату в ужасающем беспорядке. В центре пола лежал револьвер, а на кровати его жены виднелось кровавое пятно в форме руки. Его жена пропала, но при более тщательных поисках он нашел свою дочь под кроватью мертвой. Окно было разбито в двух местах. У мисс Рэймонд было пулевое ранение на теле, а голова была сильно порезана. Тело слуги было найдено снаружи с пулевым отверстием в голове. Миссис Реймонд так и не была найдена.

В комнате царил беспорядок. Ящики комода были выдвинуты, как будто убийца что-то искал. Начальник полиции Иган находится на месте преступления и т.д., и т.д.


В этот момент кондуктор крикнул: “Сантука!” Поезд остановился, и, выйдя из вагона, я направился к дому. На крыльце я встретил Грегсона, который считался самым способным детективом в полиции. Он дал мне план дома, на который, по его словам, хотел бы, чтобы я взглянул, прежде чем мы войдем.

“Тело слуги, - сказал он, “ принадлежит Джону Стэндишу. Он проработал в семье двенадцать лет и был безупречно честным человеком. Ему было всего тридцать два года.

“ Пуля, убившая его, не была найдена? - Спросил я.

“Нет”, - ответил он, а затем добавил: “Что ж, вам лучше войти и посмотреть самому. Кстати, здесь околачивался один парень, который пытался увидеть тело. Когда я отказался впустить его, он подошел к тому месту, где был застрелен слуга, и я увидел, как он опустился на колени в траву и начал обыск. Через несколько минут он встал и прислонился к дереву. Затем он подошел к дому и попросил еще раз взглянуть на тело. Я сказал, что он может, если потом уйдет. Он согласился и, войдя в комнату, опустился на колени под кроватью и пошарил там. Затем он подошел к окну и внимательно осмотрел разбитое стекло.

После этого он заявил, что удовлетворен, и направился к отелю.

После того, как я к своему удовлетворению осмотрел комнату, я обнаружил, что с таким же успехом могу пытаться заглянуть сквозь жернова, как пытаться постичь эту тайну. Закончив свое расследование, я встретил Грегсона в лаборатории.

“ Полагаю, вы слышали о закладной, ” сказал он, когда мы спускались по лестнице. Я ответил отрицательно, и он сказал мне, что из комнаты, в которой была убита мисс Реймонд, исчезла ценная закладная. Накануне вечером мистер Реймонд положил закладную в ящик стола, и она исчезла.

По дороге в город тем вечером я снова встретил Сайрела, и он сердечно поклонился мне. Мне стало стыдно за то, что я выгнал его из своего дома. Когда я зашел в машину, единственное свободное место было рядом с ним. Я сел и извинился за свою грубость накануне. Он отнесся к этому легкомысленно, и, поскольку сказать было нечего, мы сидели молча. Наконец я отважился на замечание.

- Что вы думаете об этом деле?

“ Я пока ничего об этом не думаю. У меня еще не было времени.

Ничуть не обескураженный, я начал снова. - Ты узнал что-нибудь?

Сайрел сунул руку в карман и достал пулю. Я осмотрел ее.

“ Где ты это нашел? - Спросил я.

- Во дворе, - коротко ответил он.

При этих словах я снова откинулся на спинку сиденья. Когда мы добрались до города, наступала ночь. Расследование моего первого дня было не очень успешным.


Расследование, проведенное мной на следующий день, было не более успешным, чем первое. Моего друга Сайрела не было дома. Горничная зашла в комнату мистера Рэймонда, пока я был там, и предупредила, что собирается уходить. “Мистер Рэймонд, - сказала она, - прошлой ночью за моим окном раздавались странные звуки. Я бы хотел остаться, сэр, но это действует мне на нервы ”. Больше ничего не произошло, и я вернулся домой совершенно измотанный.


Утром следующего дня меня разбудила горничная с телеграммой в руке. Я открыла ее и обнаружила, что она от Грегсона. “Приезжайте немедленно, ” говорилось в нем, “ поразительное развитие событий”. Я поспешно оделся и сел в первую же машину до Сантуки. Когда я добрался до станции Сантука, Грегсон ждал меня в трамвае. Как только я сел в вагон, Грегсон рассказал мне, что произошло.

“ Прошлой ночью кто-то был в доме. Ты знаешь, мистер Реймонд попросил меня переночевать там. Ну, в продолжение, прошлой ночью, около часа дня, меня начала сильно мучить жажда. Я вышла в холл, чтобы попить из-под крана, и когда я выходила из своей комнаты (я сплю в комнате мисс Рэймонд) в холл, я услышала, что в комнате миссис Рэймонд кто-то есть. Недоумевая, почему мистер Рэймонд не спит в такое позднее время, я пошла в гостиную, чтобы разобраться. Я открыла дверь комнаты миссис Рэймонд. Тело мисс Рэймонд лежало на диване. Рядом с ним на коленях стоял мужчина. Его лицо было отвернуто от меня, но по фигуре я понял, что это не мистер Реймонд. Пока я смотрел, он тихо встал, и я увидел, как он открывает ящик бюро. Он что-то достал и положил в карман. Когда он обернулся, он увидел меня, и я увидел, что это молодой человек. С криком ярости он бросился на меня, и, не имея оружия, я отступил. Он схватил тяжелую индейскую дубинку и занес ее над моей головой. Я издала крик, который, должно быть, переполошил весь дом, потому что больше я ничего не знала, пока не увидела мистера Реймонда, склонившегося надо мной.

“ Как выглядел этот человек? - Спросил я. - Вы узнали бы его, если бы увидели снова?

“Думаю, что нет”, - ответил он. “Я видел только его профиль”.

“ Единственное объяснение, которое я могу дать, - это то, - сказал я. “ Убийца находился в комнате мисс Реймонд, и когда она вошла, он набросился на нее и нанес глубокую рану. Затем он направился в комнату миссис Реймонд и унес ее, предварительно застрелив мисс Реймонд, которая попыталась подняться. Возле дома он встретил Стэндиша, который попытался остановить его и был застрелен”.

Грегсон улыбнулся. “Это решение невозможно”, - сказал он.

Когда мы подошли к дому, я увидел Джона Сайрела, который отозвал меня в сторону. “Если ты пойдешь со мной, - сказал он, - ты узнаешь кое-что, что может оказаться ценным для тебя”. Я извинился перед Грегсоном и последовал за Сайрелом. Когда мы вышли на дорожку, он заговорил.

“Давайте предположим, что убийца или убийца сбежали из дома. Куда они могли направиться? Естественно, они хотели скрыться. Куда они направились? Теперь поблизости есть две железнодорожные станции. Сантука и Лиджвилл. Я выяснил, что они ехали не через Сантуку. Грегсон тоже. Поэтому я предположил, что они прошли через Лидджвилл. Грегсон этого не сделал; в этом разница. Прямая линия - это кратчайшее расстояние между двумя точками. Я шел по прямой между этим местом и Лиджвиллом. Сначала ничего не было. Примерно в двух милях дальше я увидел несколько следов в болотистой лощине. Они состояли из трех следов. Я снял слепок. Вот он. Видите, это женский ботинок. Я сравнил его с одним из ботинок миссис Реймонд. Они идентичны. Остальные - одинаковые. Они принадлежат мужчине. Я сравнил пулю, которую нашел там, где был убит Стэндиш, с одним из оставшихся патронов в револьвере, найденном в комнате миссис Реймонд. Они были приятелями. Был произведен только один выстрел, и, поскольку я нашел одну пулю, я пришел к выводу, что стреляла либо миссис, либо мисс Рэймонд. Я предпочитал думать, что миссис Рэймонд стреляла, потому что убегала. Суммируя все это, а также принимая во внимание, что у миссис Рэймонд должна была быть какая-то причина пытаться убить Стэндиша, я пришел к выводу, что Джон Стэндиш убил мисс Рэймонд через окно комнаты ее матери в пятницу вечером. Я также прихожу к выводу, что миссис Рэймонд, убедившись, что ее дочь мертва, выстрелила в Стэндиша через окно и убила его. В ужасе от того, что она сделала, она спряталась за дверью, когда вошел мистер Рэймонд. Затем она сбежала вниз по черной лестнице. Выйдя на улицу, она наткнулась на револьвер, которым пользовался Стэндиш, и, подобрав его, забрала с собой. Где-то между этим местом и Лиджвиллем она случайно или намеренно встретила владельца этих следов и проводила его до станции, где они сели на ранний поезд в Чикаго. Начальник станции не видел этого человека. Он говорит, что билет купила только женщина, из чего я заключил, что молодой человек не поехал. Теперь вы должны рассказать мне, что вам сказал Грегсон.

“Откуда ты все это знаешь?” - изумленно воскликнул я. И тогда я рассказал ему о полуночном посетителе. Он, казалось, не был сильно удивлен и сказал: “Я предполагаю, что этот молодой человек - наш друг по следам. А теперь вам лучше пойти за парой револьверов и упаковать свой чемодан, если вы хотите отправиться со мной на поиски этого молодого человека и миссис Реймонд, которая, я думаю, с ним.

Сильно удивленный тем, что я услышал, я сел на первый же поезд и вернулся в город. Я купил пару отличных револьверов Colt, потайной фонарь и две смены одежды. Мы поехали в Лиджвилл и узнали, что молодой человек уехал шестичасовым поездом в Итаку. Добравшись до Итаки, мы обнаружили, что он пересел на другой поезд и теперь находится на полпути в Принстон, штат Нью-Джерси. Было пять часов, но мы сели на скорый поезд и рассчитывали догнать его на полпути между Итакой и Принстоном. Каково же было наше огорчение, когда, добравшись до медленного поезда, мы обнаружили, что он сошел в Индианоусе и теперь, вероятно, в безопасности. Полностью разочарованные, мы сели на поезд до Индианоуса. Продавец билетов сказал, что молодой человек в светло-сером костюме сел на автобус до отеля "Расвелл". Мы нашли автобус, на котором, по словам начальника станции, он сел, на улице. Мы подошли к водителю, и он признался, что поехал в отель "Расвелл" на своем такси.

“Но, - сказал старик, - когда я добрался туда, этот парень уже исчез, и я так и не получил за него плату”.

Сайрел застонал; было ясно, что мы потеряли молодого человека. Мы сели на ближайший поезд до Нью-Йорка и телеграфировали мистеру Реймонду, что приедем в понедельник. Однако в воскресенье вечером меня позвали к телефону, и я узнал голос Сайрел. Он велел мне немедленно прибыть на Честнат-стрит, 534. Я встретил его на пороге.

“ Что ты слышал? - Спросил я.

“У меня есть агент в Индии, ” ответил он, - в лице мальчика-араба, которого я нанимаю за десять центов в день. Я сказал ему найти эту женщину, и сегодня я получил от него телеграмму (я оставил ему денег на отправку), в которой говорилось, чтобы он немедленно приезжал. Так что поехали.” Мы сели на поезд до Индианоуса. “Смиди”, молодой араб, встретил нас на вокзале.

“Видишь ли, сур, это не так. Ты говоришь: "Найди парня с этим хакером", а я отвечаю, что сделал бы. В тот вечер молодой парень выходит из своего дома на Пайн-стрит и дает таксисту десятидолларовую купюру. Затем он вернулся в дом и через минуту после этого вышел с женщиной, а потом они прошли немного сюда и зашли в дом дальше по улице. Я покажу тебе это место.

Мы шли за Смиди по улице, пока не добрались до углового дома. Первый этаж занимал табачный магазин, но второй этаж, очевидно, сдавался в аренду. Пока мы стояли там, в окне появилось лицо и, увидев нас, поспешно ретировалось. Сайрел вытащил из кармана фотографию. “Это она!” - воскликнул он и, позвав нас следовать за собой, бросился в маленькую боковую дверь. Мы услышали голоса наверху, шарканье ног и шум, как будто захлопнулась дверь.

“ Вверх по лестнице! ” крикнул Сайрел, и мы последовали за ним, перепрыгивая через две ступеньки. Когда мы добрались до верхней площадки, нас встретил молодой человек.

“ Какое ты имеешь право входить в этот дом? - требовательно спросил он.

“Право закона”, - ответил Сайрел.

“Я этого не делал”, - вырвалось у молодого человека. “Все было так. Агнес Рэймонд любила меня — она не любила Стэндиша — он застрелил ее; и Бог не оставил ее убийство неотомщенным. Хорошо, что миссис Реймонд убила его, потому что его кровь была бы на моих руках. Я вернулся, чтобы навестить Агнес, прежде чем ее похоронят. Вошел мужчина. Я сбил его с ног. Минуту назад я не знал, что его убила миссис Реймонд.

“ Я забыл миссис Реймонд! ” завопил Сайрел. - Где она? - спросил я.

“Она навсегда вне твоей власти”, - сказал молодой человек.

Сайрел протиснулся мимо него и, в сопровождении нас со Смиди, последовавших за ним, распахнул дверь комнаты на верхней площадке лестницы. Мы ворвались внутрь.

На полу лежала женщина, и как только я прикоснулся к ее сердцу, я понял, что она находится за пределами возможностей врача.

“Она приняла яд”, - сказал я. Сайрел огляделась; молодой человек ушел. И мы стояли там, ошеломленные присутствием смерти.

OceanofPDF.com

Рид, вышедший на замену справа (1910)

Содержание


“Держись! Держись! Держись!” Лозунг прогремел над полем, и потрепанные темно-красные стражи устало вернулись на свои места. Атака ’синих" на этот раз пришлась прямо по центру и позволила добиться преимущества в семь ярдов.

“Второй минус, три”, - крикнул судья, и снова атака пришлась прямо по центру. На этот раз противостоять натиску было невозможно, и огромный защитник "Хилтона" снова прорвался через красную линию и, стряхнув с себя множество нападающих, заковылял к воротам "Уоррентауна".

Карликовый защитник "Уоррентауна" проворно пробежал по полю и, увернувшись от помехи, пробил прямо в колени защитнику, повалив его на землю. Команды снова выстроились в линию, но Херст, правый подкат "малинового", неподвижно лежал на земле. Правая половина поля была переведена на подкат, и Берл, капитан, подбежал к боковой линии, чтобы спросить совета у тренеров.

“Кто у нас на половину, сэр?” - спросил он главного тренера.

“Предположим, вы попробуете Рида”, - ответил тренер и, подозвав одну из фигур на куче соломы, служившей сиденьем для запасных, поманил ее к себе. Сняв свитер, светловолосый юноша подбежал к тренеру.

- Довольно легкий, - сказал Берл, оглядывая фигуру перед собой.

“Думаю, это все, что у нас есть”, - ответил тренер. Рид явно нервничал, переминаясь с ноги на ногу и теребя край своей майки.

“О, я думаю, он подойдет”, - сказал Берл. “Пошли, малыш”, и они побежали по полю.

Команды быстро построились, и квартал Хилтон подал сигнал “6-8-7G”. Игра шла между защитой и подкатом, но прежде чем защитник успел начать, гибкая фигура вылетела с линии "Уоррентауна" и тяжело повалила его на землю.

“Хорошая работа, Рид”, - сказал Берл, когда Рид рысцой вернулся на свое место, и, покраснев от комплимента, низко присел в очереди и стал ждать начала игры. Центровой отдал мяч квотерли, который, развернувшись, собирался отдать его на половину поля. Мяч выскользнул у него из рук, и он потянулся за ним, но слишком поздно. Рид проскользнул между концом и подкатом и упал на мяч.

“Молодец, Рид”, - крикнул Мридл из квартала Уоррентаун, подбегая к нему, на бегу выкрикивая сигналы. Сигнал “48-10G-37”,

Это был Рид на левом фланге, но пас был неудачным, и игрок "четверти" выронил мяч. Рид подобрал его на бегу и обежал левый фланг. Во время задержки, вызванной неловким вмешательством Рида, он был разбит, и ему пришлось перестраиваться самому; как раз в тот момент, когда он обогнул финишную прямую, его с глухим стуком отбросил синий защитник. Он продвинулся всего на ярд. “Не бери в голову, Рид, - сказал четвертак, - это моя вина”. Мяч был отбит, но снова пас был неудачным, и игрок линии Хилтон упал на мяч.

Затем начался уверенный марш вверх по полю к воротам "Уоррентауна". Снова и снова Рид проскальзывал через линию "Хилтона" и сбивал раннера, прежде чем тот успевал стартовать. Но Хилтон медленно продвигался по полю к воротам "Уоррентауна". Когда "синие" оказались на десятиярдовой линии "Кримсон", их полузащитник допустил свою единственную ошибку в судействе за всю игру. Он подал сигнал к передаче вперед. Мяч был отправлен защитнику, который повернулся, чтобы перебросить его на правую половину поля. Как только свиная шкурка покинула его руку, Рид подпрыгнул вверх и поймал мяч. На мгновение он споткнулся, но вскоре восстановил равновесие и направился к воротам "Хилтона", сопровождаемый длинной вереницей Красно-синих людей, растянувшихся за ним. Он опережал ближайшего соперника примерно на пять ярдов, но это расстояние сократилось до трех, прежде чем он преодолел свою собственную линию в сорок пять ярдов. Он повернул голову и посмотрел назад. Его преследователь тяжело дышал, и Рид понял, что сейчас произойдет. Он собирался опробовать снасть для ныряния. Когда тело мужчины метнулось прямо к нему, он отступил в сторону, и мужчина пролетел мимо него, не причинив вреда, промахнувшись на фут.

Оттуда до линии ворот бежать было легко, и когда Рид положил свиную шкуру на землю и радостно перекатился рядом с ней, он услышал, как по полю разносится другой лозунг: “Одно очко — два очка—три очка—четыре очка—пять очков. Рид! Рид! Рид!”

OceanofPDF.com

Долг чести (1910)

Содержание


- Прейл! - крикнул я.

-Вот.

-Мартин!-позваля

“Отсутствует”.

“Сандерсон!”

-Вот.

- Карлтон, заступи на караул!

“Болен”.

- Есть добровольцы занять его место?

- Я, я, - нетерпеливо сказал Джек Сандерсон.

“Хорошо”, - сказал капитан и продолжил перекличку.

Ночь была очень холодной. Джек так и не понял, как это произошло. Накануне он был ранен в руку, и его серая куртка была испачкана ярко-красным в том месте, куда попал шальной мяч. А “номер шесть” был таким длинным сообщением. От вершины у палатки генерала до подножия у озера. Он чувствовал, как его охватывает слабость. Он очень устал, и становилось очень темно — очень темно.

Они нашли его там утром, крепко спящим, измученного маршем и последовавшим за ним сражением. С ним не было ничего плохого, если не считать ран, которые были незначительными, а военные правила были очень строгими. До последнего дня своей жизни Джек всегда помнил печаль в голосе своего капитана, когда тот зачитывал вслух мрачный приказ.


Кэмп Боулинг Грин, КАЛИФОРНИЯ

15 января 1863 года, США


За то, что рядовой Джон Сандерсон заснул, находясь на ответственном посту, настоящим приговаривается к расстрелу на рассвете 16 января 1863 года.


По приказу

Роберт Э. Ли,

Командующий генерал-лейтенант.


Джек никогда не забывал ту мрачную ночь и последовавший за ней марш. Они повязали ему на голову платок и отвели немного в стороне к стене, которая ограничивала одну сторону лагеря. Никогда еще жизнь не казалась такой сладкой.

Генерал Ли в своей палатке долго и серьезно размышлял над этим вопросом.

“Он так ужасно молод и к тому же из хорошей семьи; но лагерная дисциплина должна соблюдаться. И все же такое наказание было не таким уж большим проступком. Парень был переутомлен и ранен. Клянусь Богом, он выйдет на свободу, если я рискну своей репутацией. Сержант, прикажите привести ко мне рядового Джона Сандерсона.

- Очень хорошо, сэр, - отдав честь, денщик вышел из палатки.

Джека привели при поддержке двух солдат, поскольку после того, как он чудом избежал смерти, началась реакция.

“Сэр, - строго сказал генерал Ли, - из-за вашей крайней молодости вы отделаетесь выговором, но проследите, чтобы это никогда больше не повторилось, потому что, если это произойдет, я не буду столь снисходителен”.

- Генерал, - ответил Джек, выпрямляясь во весь рост, - у Конфедеративных Штатов Америки никогда не будет повода сожалеть о том, что я не был застрелен. - И Джека увели, все еще дрожащего, но счастливого от осознания новой жизни.


Шесть недель спустя с армией Ли под Чанселлорсвиллем. Успех при Фредриксбурге сделал возможным это наступление войск Конфедерации. Стрельба только началась, когда к генералу Джексону подъехал курьер.

“ Полковник Бэрроуз сообщает, сэр, что противник захватил небольшой каркасный дом на окраине леса, и из него открывается вид на наши земляные укрепления. У него есть ваше разрешение взять его штурмом?

- Передайте мои наилучшие пожелания полковнику Бэрроузу и скажите, что я не могу выделить больше двадцати человек, но что он может атаковать с таким количеством, - ответил генерал.

- Да, сэр, - и ординарец, пришпорив лошадь, ускакал.

Пять минут спустя колонна солдат из 3-го Вирджинского полка вырвалась из леса и побежала к дому. С позиций федеральных войск вспыхнул ожесточенный огонь, и пало много храбрецов, среди которых был их командир, молодой лейтенант. Джек Сандерсон выскочил вперед и, размахивая пистолетом, подбадривал солдат идти вперед. На полпути между линиями конфедерации и домом был небольшой холмик, и за ним люди бросились наутек, чтобы получить минутную передышку.

Минуту спустя какая-то фигура вскочила и побежала к дому, и прежде чем солдаты Союза заметили его, он был уже на полпути через простреленную пулями поляну. Затем федеральный огонь был направлен на него. Он на мгновение пошатнулся и приложил руку ко лбу. Он побежал и, добежав до дома, быстро открыл дверь и вошел внутрь. Минуту спустя столб пламени вырвался из окон дома, и почти сразу после этого федеральные оккупанты обратились в бегство. Долгое приветствие прокатилось по рядам конфедератов, а затем был дан приказ к атаке, и они бросились в атаку, сметая все перед собой. Той ночью поисковики направились к наполовину сгоревшему дому. Там, на полу, рядом с матрасом, который он поджег, лежало тело того, кто когда-то был Джоном Сандерсоном, рядовым третьей Вирджинии. Он заплатил свой долг.

OceanofPDF.com

Комната с зелеными жалюзи (1911)

Содержание


Я

II.

III.

Я

При дневном свете оно выглядело достаточно зловеще, с его тусклыми коричневыми стенами и заплесневелыми окнами. Сад, если его можно было так назвать, представлял собой просто заросли сорняков, а дорожка разваливалась на куски, кирпичи крошились от прикосновения времени. Внутри было не лучше. Расшатанные старые трехногие стулья, покрытые материалом, который когда-то был плюшем, выглядели не совсем гостеприимно. И все же этот дом был частью наследия, оставленного мне дедушкой. В его завещании был такой пункт: “Дом в том виде, в каком он стоит сейчас, и все, что в нем находится, переходит к моему внуку, Роберту Кэлвину Реймонду, когда ему исполнится двадцать один год. Кроме того, я желаю, чтобы он не открывал комнату в конце коридора на втором этаже до тех пор, пока Карматл не падет. Он может обставить три комнаты в доме так современно, как пожелает, но остальные пусть останутся неизменными. Он может оставить только одного слугу”.

Бедному молодому человеку без всяких перспектив в жизни и без денег, кроме жалких восьмисот фунтов в год, это казалось неожиданной удачей, если считать прилагавшиеся к ней двадцать пять тысяч долларов. Я решил привести в порядок свой новый дом и поэтому отправился на юг, в Мейкон, штат Джорджия, недалеко от которого находился дом моего дедушки. Весь вечер в "Пульмане" я думал об этом пункте: “Он не должен открывать комнату в конце коридора на втором этаже, пока Карматл не падет”. Кто такой Карматл? И что это значило, когда говорилось: “Когда падет Карматл”? Напрасно я предполагал, гадал и думал; я не мог уловить в этом никакого смысла.

Когда я наконец добрался до дома, я зажег одну из принесенных с собой свечей и поднялся по скрипучей лестнице на третий этаж, а затем по длинному узкому коридору, покрытому паутиной и всевозможными насекомыми, пока, наконец, не подошел к массивной дубовой двери, преградившей мне путь дальше. На двери я с трудом разглядел при свете свечи инициалы Дж. У. Б., написанные красной краской. Снаружи дверь была заперта тяжелыми железными прутьями, надежно ограждавшими от любого входящего или выходящего. Внезапно, даже без предупреждающего мигания, моя свеча погасла, и я оказался в полной темноте. Хотя я не страдаю слабыми нервами, признаюсь, я был несколько поражен этим, потому что не было ни малейшего движения воздуха. Я снова зажег свечу и вышел из коридора в комнату с трехногими стульями. Поскольку было уже почти девять часов и я устал после целого дня путешествия, я вскоре заснул.

Сколько я проспал, не знаю. Я внезапно проснулся и резко сел на шезлонге. В дальнем конце коридора на первом этаже я услышал приближающиеся шаги и секундой позже увидел отражение свечи на стене за моей дверью. Я не издал ни звука, но когда шаги приблизились, я тихонько поднялся на ноги. Еще один звук, и незваный гость оказался прямо снаружи, и я взглянул на него. Мерцающее пламя свечи освещало сильное, красивое лицо, прекрасные карие глаза и решительный подбородок. Испачканная серая форма конфедерации прикрывала великолепную фигуру, и кое-где пятна крови делали его еще более странным, когда он стоял, глядя прямо перед собой остекленевшим взглядом. Его гладко выбритое лицо показалось мне странно знакомым, и какой-то инстинкт заставил меня связать его с закрытой дверью в правом крыле.

Вздрогнув, я пришел в себя и присел, чтобы броситься на него, но какой-то шум, который я произвел, должно быть, встревожил его, потому что свеча внезапно погасла, и я наткнулся на стул, потирая ушибленную голень. Я провел остаток ночи, пытаясь связать пункт завещания моего дяди с этим полуночным бродягой.

Когда наступило утро, все стало проясняться, и я решил выяснить, приснилось ли мне это или у меня в гостях был офицер Конфедерации. Я вышел в холл и поискал какой-нибудь знак, который мог бы привести к разгадке тайны. И действительно, прямо за моей дверью было сальное пятно. Примерно в десяти ярдах дальше был еще один, и я обнаружил, что иду по цепочке пятен вдоль холла и поднимаюсь по лестнице в левое крыло дома. Примерно в двадцати футах от двери запретной комнаты они остановились; также не было никаких следов того, что кто-то проходил дальше. Я подошел к двери и попробовал ее, чтобы убедиться, что никто не может войти или выйти. Затем я спустился и, неторопливо выйдя, обошел восточное крыло, чтобы посмотреть, как оно выглядит снаружи. В комнате было три окна, каждое из которых было закрыто зеленой шторой и тремя железными прутьями. Чтобы убедиться в этом, я обошел сарай, ветхое строение, и, приложив немало усилий, сумел извлечь лестницу из кучи мусора позади него. Я прислонил его к дому и, взобравшись наверх, тщательно проверил каждую перекладину. Обмана не было. Они были прочно закреплены на бетонном подоконнике.

Следовательно, могло быть только одно объяснение: у человека, спрятанного там, должен быть третий способ выбраться, какой-то потайной ход. С этой мыслью я обыскал дом от чердака до подвала, но не увидел ни малейшего признака какого-либо потайного входа. Затем я сел, чтобы обдумать это.

Во-первых, в комнате в восточном крыле кто-то прятался. Я не сомневался в том, что у этого человека была привычка наносить полуночные визиты в парадный холл. Кто такой Карматл? Это было необычное имя, и я чувствовал, что если смогу найти его обладателя, то смогу распутать это дело.

Ага! теперь я понял. Карматл, губернатор Джорджии; почему я не подумал об этом раньше? Я решил, что в тот же день отправлюсь в Атланту, чтобы повидаться с ним.

II.

- Мистер Карматтайл, я полагаю?

- К вашим услугам.

“Губернатор, я пришел к вам по довольно личному вопросу, и, возможно, я ошибся в личности. Вам что-нибудь известно о ‘Дж.У. Б.’ или вы когда-нибудь знали человека с такими инициалами?

Губернатор побледнел.

- Молодой человек, скажите мне, где вы услышали эти инициалы и что привело вас сюда?

В максимально кратких словах я изложил ему свою историю, начав с завещания и закончив моими теориями относительно него.

Когда я закончил, губернатор поднялся на ноги.

“Я все это вижу, я все это вижу. Теперь, с вашего разрешения, я проведу ночь с вами в вашем доме в компании моего друга, который служит в секретной службе. Если я прав, в том доме спрятано— ну, ” он замолчал. “ Лучше не буду говорить сейчас, потому что это может быть всего лишь замечательным совпадением. Встречайся со мной на вокзале через полчаса, и тебе лучше захватить с собой револьвер.

Шесть часов застали нас в поместье, и мы с губернатором и детективом, которого он привел с собой, парнем по фамилии Батлер, сразу же направились в комнату.

После получасовой работы нам не удалось обнаружить такой вещи, как проход, ни секретный, ни какой-либо другой. Устав, я присел отдохнуть, и при этом моя рука коснулась выступающего из стены выступа. Мгновенно часть стены распахнулась, обнажив отверстие площадью около трех квадратных футов. Мгновенно губернатор с ловкостью кошки проскочил сквозь нее, и его фигура исчезла из поля зрения. Мы сообразили ситуацию и последовали за ним. Я обнаружил, что ползу по твердому камню в кромешной тьме. Внезапно раздался выстрел, потом другой. Затем проход закончился. Мы находились в комнате, великолепно увешанной восточными драпировками, стены которой были увешаны средневековыми доспехами и древними мечами, щитами и боевыми топорами. Красная лампа на столе отбрасывала на все зловещий свет и отбрасывала красный отсвет на тело, лежавшее в ногах турецкого дивана. Это был офицер конфедерации, убитый выстрелом в сердце, потому что живая кровь быстро окрашивала его серую форму в красный цвет. Губернатор стоял возле тела с дымящимся револьвером в руке.

- Джентльмены, - сказал он, - позвольте представить вам Джона Уилкса Бута, убийцу Олбрахама Линкольна.

III.

- Мистер Карматл, я надеюсь, вы объясните это.

- Разумеется, - и, придвинув стул, губернатор начал:

“Мы с сыном служили в кавалерии Фореста во время Гражданской войны и, находясь в разведывательной экспедиции, узнали о капитуляции Ли в Аппоматоксе примерно через три месяца после этого. Когда мы ехали на юг по Камберленд-пайк, то встретили мужчину, ехавшего по дороге. Завязав знакомство, как это обычно бывает у путешественников, мы вместе разбили лагерь, а на следующее утро этот человек исчез вместе со старой лошадью моего сына и старой формой моего сына, оставив вместо себя свою новую лошадь и новый гражданский костюм. Мы не знали, что с этим делать, но и не подозревали, кем был этот человек. Мы с моим сыном расстались, и я его больше никогда не видела. Он направлялся к своей тете в Западный Мэриленд, и однажды утром несколько солдат Союза застрелили его в сарае, где он пытался улучить минутку отдыха по дороге. Общественности была передана история о том, что именно Бут был застрелен, но я знал, и правительство знало, что мой невинный сын был застрелен по ошибке и что Джон Уилкс Бут, человек, который забрал его лошадь и одежду, сбежал. Четыре года я охотился за Бутом, но пока я не услышал, как вы упомянули инициалы Дж.У. Б., я ничего о нем не слышал. Как бы то ни было, когда я нашел его, он выстрелил первым. Я думаю, что его визит в холл в форме конфедерации был просто для того, чтобы отпугнуть вас. Тот факт, что ваш дедушка симпатизировал южанам, вероятно, защищал его все эти годы. Итак, джентльмены, вы услышали мою историю. От вас зависит, дойдет ли это до нас троих здесь и правительства, или я буду объявлен убийцей и предан суду”.

- Вы так же невиновны, как Бут виновен, - сказал я. - Мои уста будут навеки запечатаны.

И мы оба подались вперед и взяли его за руки.

OceanofPDF.com

Невезучий Санта-Клаус (1912)

Содержание


Мисс Хармон была ответственна за все это. Если бы не ее глупый каприз, Тальбот не выставил бы себя дураком, и ... Но я забегаю вперед в своем рассказе.

Был канун Рождества. Санта-клаусы Армии спасения с ярко раскрашенными носами провозгласили это, стуча оловянными ложками по шатким бумажным трубам. Нагруженные пакетами старые холостяки забыли беспокоиться о том, за сколько тапочек и халатов им придется благодарить людей на следующий день, и присоединились к общему оживлению, царившему на оживленном Манхэттене.

В гостиной дома, расположенного на тускло освещенной жилой улице где-то к востоку от Бродвея, сидела дама, которая, как я уже говорил, положила начало всему этому делу. Она вела наполовину легкомысленный, наполовину сентиментальный разговор с безупречно одетым молодым человеком, который сидел рядом с ней на диване. Однако все это было вполне правильно, поскольку они были помолвлены в июне.

“Гарри Тальбот, - сказала Дороти Хармон, вставая и смеясь над веселым молодым джентльменом рядом с ней, - если ты не самый смешной мальчик, которого я когда-либо встречала, я съем ту ужасную коробку конфет, которую ты принес мне на прошлой неделе!”

“ Дороти, ” укоризненно произнес молодой человек, “ ты должна принимать подарки в том духе, в каком они даются. Эта коробка конфет обошлась мне в большую часть моих кровно заработанных денег”.

“ Твои кровно заработанные деньги, в самом деле! - фыркнула Дороти. “ Ты прекрасно знаешь, что за всю свою жизнь не заработала ни цента. Гольф и танцы — вот совокупность ваших занятий. Да ведь вы даже не можете потратить деньги, не говоря уже о том, чтобы заработать их!”

“Моя дорогая Дороти, в прошлом месяце мне удалось оплатить несколько очень выгодных счетов, в чем ты убедишься, если посоветуешься с моим отцом”.

“Это не трата твоих денег. Это пустая трата. Ну, я не думаю, что ты смог бы правильно отдать двадцать пять долларов, чтобы спасти свою жизнь.

“Но с какой стати, - возмутился Гарри, - я должен хотеть отдать двадцать пять долларов?”

“Потому что, ” объяснила Дороти, “ это было бы настоящей благотворительностью. Ничего страшного в том, что ты заказал стол своему отцу и отправил его мне, но давать деньги людям, которых ты не знаешь, - это нечто ”.

- Ну, любой старик может раздавать деньги, - запротестовал Гарри.

“ Тогда, - воскликнула Дороти, “ посмотрим, сможешь ли ты. Я не верю, что ты смог бы выложить двадцать пять долларов за вечер, даже если бы попытался.

- Действительно, я мог бы.

“ Тогда попробуй! И Дороти, выбежав в прихожую, сняла его пальто и шляпу и вложила их в его руки с неохотой. “Сейчас половина девятого. Будь здесь к десяти часам”.

- Но, но, - выдохнул Гарри.

Дороти подталкивала его к двери.

- Сколько у тебя денег? - требовательно спросила она.

Гарри мрачно сунул руку в карман и отсчитал пригоршню банкнот.

-Ровно двадцать пять долларов и пять центов.

“Очень хорошо! Теперь слушай! Таковы условия. Ты выходишь и отдаешь эти деньги всем, кто тебе дорог, кому ты никогда раньше не видел. Не давайте никому больше двух долларов. И возвращайтесь сюда к десяти часам с не более чем пятью центами в кармане”.

- Но, - заявил Гарри, все еще пятясь к двери, - мне нужны мои двадцать пять долларов.

- Гарри, - ласково сказала Дороти, - я удивлена! - и с этими словами захлопнула дверь у него перед носом.

- Я настаиваю, - пробормотал Гарри, - что это в высшей степени необычный процесс.

Он спустился по ступенькам и заколебался.

“Ну, - подумал он, - куда же мне теперь идти?”

Он на мгновение задумался и, наконец, направился в сторону Бродвея. Он прошел примерно полквартала, когда увидел приближающегося джентльмена в цилиндре. Гарри заколебался. Затем он решился и, шагнув к мужчине, издал звук, который он намеревался изобразить как приятный смех, но который больше походил на бульканье, и громко прокричал: “Счастливого Рождества, друг!”

“И тебе того же”, - ответил человек в цилиндре и хотел пройти дальше, но Гарри нельзя было отказать.

“Мой добрый друг”, — Он откашлялся. “Хочешь, я дам тебе немного денег?”

- Что? - завопил мужчина.

— Знаешь, тебе могут понадобиться деньги, чтобы... э—э... купить детям тряпичную куклу, — блестяще закончил он.

В следующее мгновение его шляпа полетела в канаву, а когда он поднял ее, мужчина был уже далеко.

“Пять минут потрачены впустую”, - пробормотал Гарри и, полный гнева на Дороти, зашагал своей дорогой. Он решил попробовать другой метод со следующими людьми, которых встретит. Он будет выражаться более вежливо.

К нему подошла пара - молодая леди и ее сопровождающий. Гарри остановился прямо у них на пути и, сняв шляпу, обратился к ним.

“Поскольку сегодня Рождество, вы знаете, и все раздают...э—э... статьи, почему” —

“Дай ему доллар, Билли, и пойдем дальше”, - сказала молодая леди.

Билли послушно сунул доллар в руку Гарри, и в этот момент девушка вскрикнула от удивления.

“Да это же Гарри Тальбот! - воскликнула она. - умоляет!”

Но Гарри больше ничего не услышал. Когда он понял, что знает эту девушку, он повернулся и помчался как стрела вверх по улице, проклиная все на свете.

Он добрался до Бродвея и медленно пошел по ярко освещенной улице, намереваясь раздать деньги встречным уличным арабам. Вокруг него царила суета приготовлений. Повсюду толпились люди, счастливые в приятном концерте собственной щедрости. Бесцельно бродя по улице, Гарри чувствовал себя странно не в своей тарелке. Он привык, что перед ним угождали и кланялись, но здесь с ним никто не заговаривал, а один или двое даже имели наглость улыбнуться ему и пожелать “Счастливого Рождества”. Он нервно обратился к проходившему мимо мальчику.

- Послушай, малыш, я собираюсь дать тебе немного денег.

“ Нет, ” твердо сказал мальчик. - Мне не нужны твои деньги.

Несколько смущенный Гарри продолжил свой путь по улице. Он попытался вручить пятьдесят центов нетрезвому мужчине, но полицейский похлопал его по плечу и велел двигаться дальше. Он остановился рядом с оборванным человеком и тихо прошептал: “Тебе нужны деньги?”

“Я слушаю”, - сказал бродяга. - “Что за работа?”

“О! работы нет!” Гарри успокоил его.

“ Пытаешься меня разыграть, да? ” обиженно проворчал бродяга. “ Ладно, позови кого-нибудь другого. И он растворился в толпе.

Затем Гарри попытался сунуть десять центов в руку проходящему мимо посыльному, но юноша распахнул пальто и показал табличку “Чаевых не давать”.

С видом вора Гарри подошел к чистильщику итальянских сапог и осторожно вложил ему в руку десять центов. С безопасного расстояния он увидел, как мальчик с удивлением положил десятицентовик в карман, и поздравил себя. У него оставалось отдать всего двадцать четыре доллара девяносто центов! Последний успех подсказал ему план. Он остановился у газетного киоска, где на виду у продавца бросил двухдолларовую купюру и скрылся в толпе. После нескольких минут тяжелого бега он перешел на шаг под любопытными взглядами прохожих, нагруженных свертками, и мысленно похлопал себя по спине, когда услышал за спиной учащенное дыхание, и тот самый газетчик, от которого он только что ушел, сунул ему в руку двухдолларовую купюру и исчез с быстротой молнии.

Пот струился со лба Гарри, и он уныло поплелся дальше. Однако он избавился от двадцати пяти центов, опустив их в ячейку для помощи детям. Он попытался вставить пятьдесят центов, но ячейка была маленькой. Его первой крупной суммой были два доллара Санта-Клаусу из Армии спасения, и после этого он внимательно следил за ними, но время их закрытия уже прошло, и он больше никого из них не видел в своем путешествии.

Теперь он переходил Юнион-сквер, и еще через полчаса терпеливой работы у него осталось всего пятнадцать долларов, которые можно было раздать. Шел мокрый снег, который, касаясь тротуаров, превращался в слякоть, а легкие танцевальные туфли-лодочки, которые он носил, промокли насквозь, вода сочилась из его ботинок при каждом шаге, который он делал. Он доехал до Купер-сквер и свернул в Бауэри. Людей на улицах быстро становилось все меньше, магазины вокруг закрывались, а их обитатели расходились по домам. Какие-то мальчишки насмехались над ним, но, подняв воротник, он побрел дальше. В его ушах звучало изречение, насмешливое, но доброе: “Блаженнее отдавать, чем получать”.

Он свернул на Третью авеню и пересчитал оставшиеся деньги. Получилось три доллара семьдесят центов. Впереди, сквозь густеющий снег, он заметил двух мужчин, стоящих под фонарным столбом. Вот и его шанс. Он мог разделить между ними свои три доллара семьдесят центов. Он подошел к ним и похлопал одного по плечу. Мужчина, худой, уродливый на вид, подозрительно обернулся.

“ У тебя не найдется немного денег, парень? ” властно спросил он, потому что был зол на человечество в целом и на Дороти в частности. Парень яростно обернулся.

“О! ” усмехнулся он. - ты один из этих придурков, пытающихся разыграть шутку о благотворительности, а потом заставляющих нас тянуть за попрошайничество. Давай, Джим, покажем ему, кто мы такие.

И они показали ему. Они били его, они раздавили его, они повалили его и набросились на него, они сломали его шляпу, они разорвали его пальто. И Гарри, задыхаясь, ударяясь, задыхаясь, упал в слякоть. Он подумал о людях, которые в ту самую ночь пожелали ему Счастливого Рождества. У него это определенно получалось.


Мисс Дороти Хармон со щелчком захлопнула книгу. Было уже одиннадцать, а Гарри все не было. Что его задерживало? Он, наверное, давно сдался и ушел домой. С этой мыслью она протянула руку, чтобы выключить свет, как вдруг услышала снаружи шум, как будто кто-то упал.

Дороти бросилась к окну и подняла штору. Там по ступенькам на четвереньках поднималась жалкая карикатура на мужчину. Он был без шляпы, без пальто, без воротника, без галстуков и весь покрытый снегом. Это был Гарри. Он открыл дверь и вошел в гостиную, оставляя за собой след из мокрого снега.

- Ну? - с вызовом спросил он.

- Гарри, - выдохнула она, - неужели это ты?

- Дороти, - торжественно произнес он, - это я.

— Что... что случилось? - спросил я.

“ О, ничего. Я как раз раздавал эти двадцать пять долларов. И Гарри сел на диван.

- Но, Гарри, - запинаясь, произнесла она, - у тебя совсем заплыл глаз.

“ О, мой глаз? Дай-ка взглянуть. О, это было на двадцать втором долларе. У меня возникли некоторые трудности с двумя джентльменами. Однако впоследствии мы завязали неплохое знакомство. После этого мне немного повезло. Я опустил два доллара в шляпу слепого нищего”.

- Вы весь вечер раздавали эти деньги?

“ Моя дорогая Дороти, я решительно весь вечер раздавал эти деньги. Он встал и стряхнул с плеча комок снега. “ Мне действительно пора идти. Меня снаружи ждут двое... э—э... друзей. — Он направился к двери.

- Двое друзей?

“Почему-а — это те двое джентльменов, с которыми у меня возникли трудности. Они едут со мной домой, чтобы провести Рождество. Они действительно славные ребята, хотя поначалу могут показаться немного грубоватыми”.

Дороти быстро вздохнула. С минуту никто не произносил ни слова. Затем он заключил ее в объятия.

- Дорогой, - прошептала она, - ты сделал все это для меня.

Минуту спустя он сбежал по ступенькам и, взяв под руку своих друзей, скрылся в темноте.

- Спокойной ночи, Дороти, - крикнул он в ответ, - и Счастливого Рождества!

OceanofPDF.com

Боль и ученый (1913)

Содержание


Уолтер Гамильтон Бартни переехал в Миддлтон, потому что там было тихо и появилась возможность изучать юриспруденцию, что он должен был сделать давным-давно. Он выбрал тихий дом на окраине деревни, потому что, как он рассуждал про себя, “Миддлтон - это пригород, и притом удивительно тихий. Следовательно, пригород пригорода должен быть воплощением уединения, и это то, чего я хочу ”. Итак, Бартни выбрал небольшой дом в пригороде и поселился там. Слева от него был пустой участок, а справа - Скиггс, знаменитый христианский ученый. Именно из-за Скиггса была написана эта история.

Бартни, как очень приятный молодой человек, которым он был, решил, что нанести визит Скиггсу будет просто по-соседски, не потому, что его очень интересовала личность мистера Скиггса, а потому, что он никогда не видел настоящего ученого-христианина и чувствовал, что его жизнь была бы пустой без встречи с ним.

Однако он выбрал самое неудачное время для своего визита. Однажды ночью, темной как смоль, чувствуя беспокойство, он отправился в путь, когда часы пробили десять, чтобы разобраться и познакомиться поближе. Он вышел со своего участка и зашагал по тропинке, которая называлась дорогой, нащупывая путь между кустами и камнями и не сводя глаз с одинокого огонька, горевшего в доме мистера Скиггса.

“ С моей стороны было бы чертовски невезучим, если бы ему пришло в голову выключить этот свет, ” пробормотал он сквозь стиснутые зубы. “ Я бы пропал. Мне просто пришлось бы сесть и подождать до утра.

Он подошел к дому, осторожно ощупал все вокруг и, потянувшись к тому, что ему показалось ступенькой, вскрикнул от боли, потому что большой камень скатился ему по ноге и пригвоздил его к земле. Он крякнул, выругался и попытался сдвинуть камень, но огромный камень бессильно удерживал его, и его усилия были тщетны.

“ Здравствуйте! ” крикнул он. “ Мистер Скиггс!

Ответа не последовало.

- Помогите, там, - снова закричал он, - Помогите!

Наверху зажегся свет, и из окна высунулась голова в ночном колпаке конической формы, похожая на ожившего чертика из коробки.

“ Кто там? ” спросил ночной колпак высоким ворчливым голосом. “ Кто там? Говори, или я стреляю.

“Не стреляйте! Это я — Бартни, ваш сосед. Я попал в аварию, сильно подвернул лодыжку, и на меня сверху упал камень”.

“ Бартни? - переспросил ночной колпак, задумчиво кивая. - Кто такой Бартни?

Бартни мысленно выругался.

“ Я ваш сосед. Я живу по соседству. Этот камень очень тяжелый. Если бы вы спустились сюда...

“Откуда мне знать, что вы Бартни, кто бы он ни был?” - спросил ночной колпак. “Откуда мне знать, что ты не вытащишь меня оттуда и не ударишь по голове?”

“ Ради всего святого, ” воскликнул Бартни, “ посмотри и убедишься. Направьте на меня прожектор и посмотрите, не прижат ли я к земле.

- У меня нет прожектора, - раздался голос сверху.

“ Тогда тебе придется рискнуть. Я не могу оставаться здесь всю ночь.

“ Тогда уходи. Я тебя не останавливаю, - сказал ночной колпак с решительными нотками в голосе.

— Мистер Скиггс, - в отчаянии сказал Бартни, - я в смертельной агонии и...

- Вы не в смертельной агонии, - объявил мистер Скиггс.

“ Что? Ты все еще думаешь, что я пытаюсь заманить тебя сюда, чтобы убить?

“ Я повторяю, вы не испытываете смертельной агонии. Теперь я убежден, что ты действительно думаешь, что тебе больно, но уверяю тебя, это не так”.

“Он сумасшедший”, - подумал Бартни.

Я постараюсь доказать вам, что это не так, и тем самым принесу вам больше облегчения, чем если бы поднял камень. Я очень умеренный. Сейчас я буду лечить вас за три доллара в час”.

“ Час? ” яростно крикнул Бартни. - Ты спустишься сюда и скатишь с меня этот камень, или я спущу с тебя шкуру заживо!

“ Даже против вашей воли, ” продолжал мистер Скиггс. “Я чувствую себя призванным лечить вас, потому что это долг каждого - помочь раненым, или, скорее, тем, кто считает себя раненым. Теперь очисти свой разум от всех ощущений, и мы начнем лечение”.

“Спускайся сюда, подлый фанатик!” - заорал Бартни, забыв о боли в пароксизме ярости. “Спустись сюда, и я вытрясу из твоей головы все, что связано с христианской наукой”.

“ Начнем с того, - раздался пронзительный фальцет из окна, “ что боли нет - абсолютно никакой. Ты начинаешь догадываться об этом?

“ Нет! ” заорал Бартни. — Ты, ты... - его голос потонул в бульканье бессильной ярости.

“Итак, все есть ум. Ум - это все. Материя — это ничто, абсолютно ничто. С вами все в порядке. Ты воображаешь, что тебе больно, но это не так.

- Ты лжешь! - взвизгнул Бартни.

Не обращая внимания, мистер Скиггс продолжал.

Таким образом, если боли нет, она не может воздействовать на ваш разум. Ощущение не является физическим. Если бы у вас не было мозга, не было бы и боли, потому что то, что вы называете болью, действует на мозг. Понимаете?”

“О-о-о, - воскликнул Бартни, - если бы ты видел, какой бездонный колодец наказания копаешь для себя, ты бы прекратил это обезьянничанье”.

Следовательно, поскольку так называемая боль - это ментальное ощущение, ваша лодыжка вам не причиняет боли. Ваш мозг может воображать, что причиняет, но все ощущения передаются в мозг. Ты очень глуп, когда жалуешься на боль...

Терпение Бартни лопнуло. Он набрал в грудь воздуха и издал вопль, который эхом разнесся в ночном воздухе. Он повторял это снова и снова, и наконец услышал звук шагов, приближающихся по дороге.

- Привет! - раздался чей-то голос.

Бартни прошептал благодарственную молитву.

“Иди сюда! Со мной произошел несчастный случай, - крикнул он, и минуту спустя мускулистые руки ночного сторожа сбросили с него камень, и он, пошатываясь, поднялся на ноги.

“ Спокойной ночи, ” ласково поздоровался христианский ученый. - Надеюсь, я произвел на вас некоторое впечатление.

“У вас определенно есть, - отозвался Бартни, прихрамывая и положив руку на плечо сторожа, - одно, которое я никогда не забуду”.

Два дня спустя, когда Бартни сидел, положив ногу на подушку, он вытащил незнакомый конверт из своей почты и вскрыл его. В нем было написано:

УИЛЬЯМ БАРТНИ.

ГЕПЕЗИИ СКИГГС, ДОКТОРУ

Лечение в Christian Science — 3,00 доллара. Оплата чеком или денежным переводом.


Шли недели. Бартни был на ногах. Во дворе своего дома он разбил цветник и стал большим любителем цветов. Каждый день он сажал, а на следующий день пропалывал то, что посадил. Но это давало ему занятие, потому что юриспруденция временами была утомительной.

Одним ярким летним днем он вышел из дома и направился в сад, где накануне в отчаянии посадил несколько “купленных в магазине” анютиных глазок. К своему удивлению, он заметил длинную, худую, скользкого вида фигуру, склонившуюся над ним, выбирая свои новые приобретения. Бесшумной поступью он приблизился и, когда захватчик обернулся, сурово сказал:

- Что вы делаете, сэр? - спросил я.

- Я сорвал... э-э... несколько букетиков...

Длинная, худая, скользкого вида фигура не продвинулась дальше. Хотя лицо Бартни было незнакомым, голос, тонкий, вопрошающий фальцет, он никогда не забудет. Он медленно приближался, разглядывая обладателя этого голоса, как волк разглядывает свою добычу.

- Итак, мистер Скиггс, как получилось, что я нахожу вас на своей территории?

Мистер Скиггс казался необъяснимо застенчивым и отвел взгляд в сторону.

“Я повторяю, — сказал Бартни, - что нахожу вас здесь, на моей территории, и в моей власти”.

- Да, сэр, - ответил мистер Скиггс, тревожно ерзая.

Бартни схватил его за ошейник и встряхнул, как терьер крысу.

“ Ты тщеславный чертенок христианской науки! Ты жалкий лицемер! Что? ” яростно потребовал он ответа, когда Скиггс издал протестующий вопль. “ Ты кричишь. Как ты смеешь? Разве ты не знаешь, что боли не существует? Давай, расскажи мне немного из "Христианской науки". Скажи: "Разум - это все". Скажи это!”

Мистер Скиггс посреди своего отрывистого выступления дрожащим голосом произнес: “Разум - это все”.

“Боль - это ничто”, - мрачно убеждал его мучитель.

- П-боль - это ничто, - с чувством повторил мистер Скиггс.

Тряска продолжалась.

Помните, Скиггс, все это делается для пользы дела. Надеюсь, вы принимаете это близко к сердцу. Помните, такова жизнь, следовательно, жизнь такова. Ты видишь?”

Он перестал трястись и продолжил разворачивать Скиггса, схватив его за воротник, а ученый тем временем яростно брыкался и отбивался.

“Теперь, ” сказал Бартни, - я хочу, чтобы ты заверил меня, что не чувствуешь боли. Давай, сделай это!”

“Я п-чувствую—ай”, - воскликнул он, проходя по большому камню на своем пути, - “н-никакой боли”.

“Теперь, ” сказал Бартни, “ я хочу два доллара за часовую программу ’Христианская наука", которую я вам дал. Выкладывайте”.

Скиггс колебался, но выражение глаз Бартни и то, как крепче он сжал руку Бартни, убедили его, и он неохотно выставил счет. Бартни разорвал его на куски и развеял осколки по ветру.

- А теперь ты можешь идти.

Скиггс, когда с него сняли ошейник, бросился наутек, и его летящие шаги пересекли границу быстрее, чем вы могли себе представить.

“ До свидания, мистер Скиггс, ” приветливо поздоровался Бартни. “ Приходите в любое другое время, когда захотите пройти курс лечения. Цена всегда одна и та же. Я вижу, ты знаешь одну вещь, которой мне не нужно было тебя учить. Нет такой вещи, как боль, когда козлом отпущения является кто-то другой ”.

OceanofPDF.com

След герцога (1913)

Содержание


Была жаркая июльская ночь. Внутри, через ширмы, окна и двери, сбежались жуки и собрались вокруг огней, как множество людей на карнавале, жужжа, толкаясь, жужжа. Из ночи в дома пришла изнуряющая жара позднего лета, всепоглощающая и изнуряющая, прорывающаяся сквозь стены и окутывающая все человечество, как огромное удушающее одеяло. В аптеках усталые и ворчливые продавцы раздавали мороженое сотням изнывающих от жажды, но введенных в заблуждение мирных жителей, в то время как по углам жужжали электрические вентиляторы, имитируя прохладу. В квартирах, расположенных вдоль верхнего Нью-Йорка, пианино (источающие пот черного дерева) извлекают мелодии регтайма прошлой зимы, и то тут, то там бледная женщина распевала воздух горячим сопрано. В многоквартирных домах рукава рубашек мерцали, как огни маяков, ровными рядами вдоль улиц в ярусы от четырех до восьми, в зависимости от этажности дома. Одним словом, это была типичная жаркая летняя ночь в Нью-Йорке.

В своем доме на верхней Пятой авеню молодой Додсон Гарланд лежал на диване в бильярдной и поглощал целые океаны мятного джулепса, ворча на поло, из-за которого он задержался в городе, на сигареты, на дворецкого и на то, что он время от времени нарушает Вторую заповедь. Дворецкий бегал взад-вперед с большими порциями джулепса и содовой, и, наконец, во время одного из своих драматических появлений Гарланд повернулся к нему и впервые за этот вечер увидел, что дворецкий - человеческое существо, а не живой поднос с бутылками.

“Привет, Аллен”, - сказал он, несколько удивленный тем, что сделал такое открытие. “Тебе жарко?”

Аллен сделал выразительный жест носовым платком, попытался улыбнуться, но у него получилась лишь слабая, вялая усмешка.

“ Аллен, - сказал Гарланд, осененный вдохновением, “ что мне делать сегодня вечером? Аллен снова попытался изобразить ухмылку, но, потерпев очередную неудачу, погрузился в горячее, недостойное молчание.

- Убирайся отсюда, - раздраженно воскликнул Гарланд, - и принеси мне еще джулепа и тарелку льда.

“Что же мне теперь делать?” - подумал молодой человек. Я могу пойти в театр и растаять. Я могу пойти в сад на крыше, и мне споет будущая примадонна, или — или пойти позвонить. “Пойти навестить” в словаре Гарланда означало только одно: увидеть Мирабель. Мирабель Уолмсли была его невестой около трех месяцев и находилась в городе, чтобы принять какого-то аристократа, который должен был навестить ее отца. Счастливчик зевнул, перекатился на другой бок, снова зевнул и принял сидячее положение, где зевнул в третий раз, а затем поднялся на ноги.

“ Я поднимусь наверх и повидаюсь с Мирабель. Мне нужно немного размяться. И с этим окончательным решением он отправился в свою комнату, где в течение получаса одевался, обливаясь потом. По прошествии этого времени он вышел из своей резиденции, безупречно одетый, и направился по Пятой авеню к Бродвею. Весь город был снаружи. Идя по белому пути, он проходил мимо групп, одетых в белье, смеющихся, разговаривающих, курящих, улыбающихся, всем жарко, всем неуютно.

Он дошел до дома Мирабель и вдруг остановился на пороге.

“Боже мой, ” подумал он, “ я совсем забыл об этом. Герцог Дансинлейн, или Артреллейн, или еще какой-нибудь лейн должен был приехать сегодня, чтобы повидать папу Мирабель. Разве это не ужасно? И я не видел Мирабель три дня. Он вздохнул, поколебался, наконец поднялся по ступенькам и позвонил. Едва он переступил порог, как видение из его снов вбежало в холл в состоянии сильного возбуждения.

“ О, Додди! ” вырвалось у нее. - Я в ужасном положении. “ Герцог ушел из дома час назад. Никто из горничных не видел, как он уходил. Он просто вышел. Вы должны найти его. Он, вероятно, потерялся - потерялся, и никто его не знает. ” Мирабель заломила руки в восхитительном отчаянии. “ О, я умру, если он потеряется, а сейчас такая жара. У него наверняка солнечный или лунный удар. Иди и найди его. Мы позвонили в полицию, но это ни к чему не приведет. Поторопись! Давай! о, Додди, я так нервничаю.

“Додди” засунул руки в карманы, вздохнул, надел шляпу на голову и снова вздохнул. Затем он повернулся к двери. Мирабель с озабоченным лицом последовала за ним.

“ Приведи его прямо сюда, если найдешь. О, Додди, ты спасаешь мне жизнь. Спасатель снова вздохнул и быстро прошел через портал. На пороге он остановился.

“ Ну, из всех возмутительных поступков! Охотиться за французским герцогом в Нью-Йорке. Это возмутительно. Куда мне пойти? Что мне делать?” Он остановился на пороге, а затем, следуя за толпой, зашагал в сторону Бродвея. “Теперь дайте мне подумать. У меня должен быть план действий. Я не могу подойти и спрашивать каждого встречного, не герцог ли он... Ну, не могу вспомнить его имени. Я не знаю, как он выглядит. Он, наверное, не говорит по-английски. О, проклятие знати.

Он бесцельно шагал, разгоряченный и сбитый с толку. Он пожалел, что не спросил имя герцога Мирабель и его внешность, но было уже слишком поздно. Он не стал бы обвинять себя в подобной ошибке. Добравшись до Бродвея, он внезапно придумал план действий.

“ Я попробую зайти в рестораны. Он направился к "Шерриз" и прошел всего полквартала, когда на него снизошло вдохновение. Фотография герцога была в какой-то вечерней газете, и его имя тоже.

Он купил газету и безуспешно искал картинку. Он пробовал снова и снова. В седьмой статье он нашел это: “Герцог Маттерлейн посещает американского миллионера”.

Герцог, мужчина с бакенбардами и в очках, угрожающе уставился на него с газеты. Гарланд вздохнул с облегчением, долго рассматривал изображение и сунул листок в карман.

- Теперь к делу, - пробормотал он, вытирая взмокший лоб. - Герцог или смерть.

Пять минут спустя он зашел в "Шерри", сел и заказал имбирный эль. Там была обычная летняя ночная толпа - вялые, раскрасневшиеся и загорелые. Там было обычное шампанское со льдом, которое казалось горячее, чем в комнате, но Герцога не было. Он вздохнул, встал и посетил "Дельмонико", "Мартин", выпив в каждом заведении по стакану имбирного эля.

“Мне придется завязать с выпивкой, - подумал он, - иначе я буду пьян к тому времени, как обнаружу его королевскую досаду”.

На своем утомительном пути он посетил еще больше ресторанов и отелей в постоянных поисках; иногда ему казалось, что он видит оазис, а на самом деле это был всего лишь мираж. Он выпил так много имбирного эля, что на ходу почувствовал приступ морской болезни; и все же он брел дальше, чувствуя себя все жарче и жарче, испытывая дискомфорт и, как сказала бы Алиса в Стране чудес, все более неуютно. Его мысли были мрачно и упорно сосредоточены на лице герцога. Пока он шел из отеля в кафе, из кафе в ресторан, бакенбарды герцога оставались намертво приклеенными к внутренностям его мозга. Часы на ратуше показывали половину девятого, когда он отправился на поиски. Сейчас было четверть одиннадцатого, жарче, душнее и душнее, чем когда-либо. Он посетил все важные заведения, где можно перекусить. Он заглянул в аптеки. Он побывал в четырех театрах и за крупную взятку вызвал герцога на пейджер. Его деньги подходили к концу, настроение было еще хуже; но его температура величественно и торжествующе взлетела ввысь.

Наконец, проходя по переулку, который ему порекомендовали как кратчайший путь, он увидел перед собой мужчину, закуривающего сигарету. При мерцании спички он заметил бакенбарды. Он остановился как вкопанный, испугавшись, что это может быть не герцог. Мужчина закурил еще одну сигарету. Конечно же, бакенбарды, очки и все лицо в целом, без сомнения, подтверждали правильность поставленного вопроса.

Гарланд направился к мужчине. Мужчина оглянулся на него и пошел в противоположном направлении. Гарленд бросился бежать; мужчина оглянулся через плечо и тоже бросился бежать. Гарланд замедлил шаг. Мужчина замедлил шаг. Они выехали на Бродвей в том же относительном положении, и мужчина направился на север. В сорока футах позади с твердой решимостью шагал Гарланд без шляпы. Он оставил ее в переулке.

Они проехали восемь кварталов, причем мужчина позади был кардиостимулятором. Затем герцог тихо переговорил с полицейским, и когда Гарланд, увлеченный погоней, был схвачен за руку Горгасом в синем мундире, он увидел впереди себя, как герцог бросился бежать. В бешенстве он ударил полицейского и оглушил его. Он побежал дальше и за три квартала наверстал упущенное. Герцог прошел еще пять кварталов, время от времени оглядываясь через плечо. На шестом квартале он остановился. Гарланд твердым шагом приблизился к нему. Тот, с бакенбардами, стоял под фонарным столбом. Гарланд подошел и положил руку ему на плечо.

- Ваша светлость.

“ Что это? ” спросил герцог с безошибочным акцентом уроженца ист-сайда. Гарланд был ошеломлен.

“Я тебя облагодетельствую”, - агрессивно продолжил сайд бернс. “Я видел, что ты молодец, и я бы тебя сильно ударил, но я сам только что вышел из тюрьмы. Теперь слушай сюда. Я даю тебе две секунды, чтобы исчезнуть. Давай, проваливай.

Гарланд победил. Удрученный и с разбитым сердцем, он ушел и направился к Мирабель. Он, по крайней мере, достойно завершит свои жалкие поиски. Полчаса спустя он позвонил в дверь, его одежда висела на нем, как мокрый купальник.

Мирабель подошла к двери холодная и обворожительная.

“О, Додди!” - воскликнула она. “Большое тебе спасибо. Дьюки, ” и она показала маленького белого пуделя, которого держала на руках, “ вернулся через десять минут после вашего ухода. Он только что последовал за почтальоном.

Гарланд сел на ступеньку.

- Но герцог Маттерлейн?

“О, - сказала Мирабель, “ он приезжает завтра. Ты должна немедленно приехать и познакомиться с ним”.

“ Боюсь, я не могу, ” сказал Гарланд, с трудом поднимаясь. - предыдущая встреча. Он остановился, слабо улыбнулся и зашагал по душному, залитому лунным светом тротуару.

OceanofPDF.com

Тень лавра (1915)

Содержание


(Место действия - интерьер винного магазина в Париже. Стены со всех сторон заставлены бочонками, сложенными, как бревна. Потолок низкий и покрыт паутиной. Послеполуденное солнце уныло просачивается через окно с одной решеткой в задней части. Двери находятся с обеих сторон; одна, тяжелая и мощная, открывается наружу; другая, слева, ведет в какое-то внутреннее помещение. Посреди комнаты стоит большой стол, за которым стоят столы поменьше, расставленные вдоль стен. Над главным столом висит корабельный фонарь.


Когда поднимается занавес, раздается стук в наружную дверь — довольно нетерпеливый стук, — и почти сразу же Питу, виноторговец, входит из соседней комнаты и шаркающей походкой направляется к двери. Это старик с неопрятной бородой и в грязных вельветовых брюках.)


Питу — Иду, иду — Держись крепче! (Стук прекращается. Питу отпирает дверь, и она распахивается. Входит мужчина в цилиндре и оперном плаще. Жаку Шанделю около тридцати семи, он высокий и ухоженный. Глаза у него ясные и проницательные, чисто выбритый подбородок острый и решительный. Его манеры - это манеры человека, привыкшего только к успеху, но готового упорно трудиться в любой чрезвычайной ситуации. Он говорит по-французски со странным акцентом, как человек, который хорошо знал язык в ранние годы, но чей акцент стал бесцветным за долгие годы вдали от Франции.)


Питу — Добрый день, месье.


Шандель (с любопытством оглядываясь по сторонам) Может быть, вы месье Питу?


Pitou—Yes, Monsieur.


Шандель—А! Мне сказали, что в это время тебя всегда можно найти дома. (Снимает пальто и аккуратно кладет его на стул) Мне также сказали, что вы могли бы мне помочь.


Питу — (озадаченно) Я мог бы вам помочь?


Шандель —(Устало опускаясь на деревянный стул у стола) Да, я чужой в этом городе — сейчас. Я пытаюсь разыскать кое-кого - того, кто умер много лет назад. Мне сообщили, что вы самый старый житель (он слабо улыбается)


Питу—(весьма доволен) Возможно — и все же есть люди старше меня, ах да, старше меня. (Он садится за стол напротив Шанделл.)


Шандель — И вот я пришел за тобой. (Серьезно наклоняется через стол к Питу.) Месье Питу, я пытаюсь разыскать своего отца.


Питу — Да.


Шандель — Он умер в этом районе около двадцати лет назад.


Отец Питу—месье был убит?


Шандель — Боже милостивый, нет! Что заставляет тебя так думать?


Питу — я думал, что, возможно, в этом районе двадцать лет назад аристократ...


Шандель — Мой отец не был аристократом. Насколько я помню, его последней должностью был официант в каком-то забытом кафе. (Питу смотрит на одежду Шанделл и выглядит озадаченным. ) Сейчас я объясню. Я покинул Францию двадцать восемь лет назад, чтобы отправиться в Штаты со своим дядей. Мы отправились на корабле иммигрантов, если вы знаете, что это такое.


Питу — Да: Я знаю.


Шандель — Мои родители остались во Франции. Последнее, что я помню о своем отце, было то, что он был маленьким человечком с черной бородой, ужасно ленивым — единственное хорошее, что он, насколько я помню, сделал, это научил меня читать и писать. Где он подхватил это достижение, я не знаю. Через пять лет после того, как мы прибыли в Америку, мы наткнулись на недавно высадившегося француза из этой части города, который сказал, что оба моих родителя умерли. Вскоре после этого умер мой дядя, и я был слишком занят, чтобы беспокоиться о родителях, о которых я все равно наполовину забыл. (Он делает паузу.) Короче говоря, я процветал и...


Питу —(почтительно) Месье богат — это странно — это очень странно.


Шандель—Питу, тебе, наверное, кажется странным, что я врываюсь к тебе сейчас, в этот период жизни, в поисках следов отца, который полностью ушел из моей жизни более двадцати лет назад.


Питу—О—О, я так понял, вы сказали, что он мертв.


Шандель — Да, он мертв, но (колеблется) Питу, интересно, поймешь ли ты, если я скажу тебе, почему я здесь.


Питу — Да, возможно.


Шандель —(очень серьезно) Месье Питу, в Америке у мужчин, которых я вижу сейчас, у женщин, которых я знаю, у всех были отцы, отцы, которых я стыдился, отцы, которыми гордился, отцы в позолоченных рамах и отцы в семейном шкафу, отцы времен Гражданской войны и отцы с острова Эллис. У некоторых даже были дедушки.


Питу — у меня был дедушка. Я помню.


Шандель —(перебивает) Я хочу увидеть людей, которые знали его, которые разговаривали с ним. Я хочу выяснить его интеллект, его жизнь, его послужной список. (Порывисто) Я хочу почувствовать его ... Я хочу узнать его...


Питу —(перебивая) Как его звали?


Chandelle—Chandelle, Jean Chandelle.


Питу —(тихо) Я знал его.


Шандель — Вы знали его?


Питу — Он часто приходил сюда выпить — это было давным-давно, когда это место было местом встреч половины округа.


Шандель —(взволнованно) Здесь? Он часто приходил сюда? В эту комнату? Боже милостивый, тот самый дом, в котором он жил, был снесен десять лет назад. За два дня поисков ты - первая душа, которую я нашел, кто знал его. Расскажи мне о нем — все — будь откровенен.


Питу —Многие приходят и уходят за сорок лет (качает головой. ) Есть много имен и много лиц — Жан Шандель — ах, конечно, Жан Шандель. Да, да; главный факт, который я могу вспомнить о твоем отце, это то, что он был...


Шандель — Да.


Питу — ужасный пьяница.


Шандель - пьяница — я ожидал именно этого. (Он выглядит немного подавленным, но делает нерешительную попытку не показать этого.)


Питу — (Блуждая по морю воспоминаний) Я помню, как однажды воскресным июльским вечером — жаркая ночь, выпечка — твой отец — дай подумать - твой отец пытался зарезать Пьера Курру за то, что тот выпил его кружку хереса.


Шандель—А!


Питу — И тогда — ах, да, (взволнованно встает) Я вижу это снова. Твой отец играет в "винг-э-ун", и они говорят, что он жульничает, поэтому он ломает голень Клавина стулом и швыряет в кого-то бутылкой, а Лафуке вонзает нож ему в легкое. Он так и не оправился от этого. Это было за два года до его смерти.


Шандель — Значит, он обманул и был убит. Боже мой, я пересек океан, чтобы узнать это.


Питу — Нет—нет, я никогда не верил, что он жульничал. Они подстерегали его—


Шандель(закрывая лицо руками) Это все? (он пожимает плечами; его голос немного прерывается) Я едва ли ожидал увидеть святого, но... что ж: значит, он был бездельником.


Питу(Кладет руку на плечо Шанделл) Месье, я слишком много болтал. Это были тяжелые дни. Ножи доставали из-за чего угодно. Ваш отец ... Но подождите... вы хотите познакомиться с тремя его друзьями, его лучшими друзьями? Они могут рассказать вам гораздо больше , чем я .


Шандель —(мрачно) Его друзья?


Питу —(снова напоминаю) Их было четверо. Трое уже пришли сюда — будут здесь сегодня днем — твой отец был четвертым, и они сидели за этим столом, разговаривали и выпивали. Они несли чушь — так говорили все; в винной комнате подшучивали над ними — называли их “Посмешищами академиков". ” Ночь за ночью они сидели там. Они приходили в восемь и, пошатываясь, выходили в двенадцать...


(Дверь распахивается, и входят трое мужчин. Первый, Ламарк, высокий мужчина, худощавый, с жидкой всклокоченной бородой. Второй, Дестаж, невысокий и толстый, с белой бородой и лысиной. Третий, Франсуа Меридьен, стройный, с черными волосами, тронутыми сединой, и маленькими усиками. Лицо у него жалкое, слабое, глаза маленькие, подбородок покатый. Он очень нервничает. Все они с немым любопытством смотрят на Шандель. )


Питу —(обводит всех троих взмахом руки) Вот они, месье, они могут рассказать вам больше, чем я. (Поворачиваясь к остальным) Господа, этот джентльмен желает узнать о...


Шандель (поспешно вставая и перебивая Питу) О друге моего отца. Питу сказал мне, что вы его знали. Кажется, его звали Шандель.


(Трое мужчин вздрагивают, и Франсуа начинает нервно смеяться.)


Ламарк (после паузы) Шандель?


Francois—Jean Chandelle? Значит, у него был еще один друг, кроме нас?


Дестаж — прошу прощения, месье, это имя — никто, кроме нас, не упоминал его в течение двадцати двух лет.


Ламарк —(пытается держаться с достоинством, но выглядит немного нелепо) И у нас о нем упоминают с почтением и трепетом.


Разрушение—возможно,Ламарк немного преувеличивает. (Очень серьезно) Он был нам очень дорог. (Снова Франсуа нервно смеется.)


Ламарк — Но что именно мсье желает знать? (Шандель жестом приглашает их сесть. Они занимают места за большим столом, Дестаж достает трубку и начинает ее набивать.)


Франсуа, нас снова четверо!


Ламарк—Идиот!


Шандель—Сюда, Питу! Вина для всех. (Питу кивает и шаркающей походкой выходит) А теперь, господа, расскажите мне о Шанделле. Расскажите мне о его личности.


(Ламарк непонимающе смотрит на Дестажа. )


Дестаж — Ну, он был...был привлекательным —


Ламарк — Не для всех.


Поражение — Но для нас. Некоторые считали его подлецом. (Чанделл морщится) Он был прекрасным собеседником — когда хотел, мог развлечь весь винный зал. Но он предпочитал разговаривать с нами. (Входит Питу с бутылкой и бокалами. Он наливает и оставляет бутылку на столе. Затем выходит.)


Ламарк — Он получил образование. Бог знает как.


Франсуа(осушает свой бокал и наливает еще). Он знал все, он мог рассказать все - он рассказывал мне стихи. О, какие стихи! А я слушала и мечтала —


Разрушение — И он мог сочинять стихи и петь их под гитару.


Ламарк — И он рассказывал нам о мужчинах и женщинах истории — о Шарлотте Корде, Фуке, Мольере, Людовике Святом, Мамине-душительнице, Карле Великом и мадам Дюбарри, Макиавелли, Джон Лоу и Франсуа Вийон —


Дестаж—Вийон! (с энтузиазмом) Он любил Вийона. Он мог часами говорить о нем.


Франсуа—(Наливая еще вина) А потом он сильно напивался и говорил: “Давайте подеремся”, вставал на стол и говорил, что все в винной лавке - свиньи и сыновья свиней. La! Он хватал стул или стол - и свершилось! но это были тяжелые ночи для нас.


Ламарк — Тогда он брал свою шляпу и гитару и выходил на улицы петь. Он пел о луне.


Франсуа — И о розах, и о вавилонских башнях из слоновой кости , и о древних придворных дамах , и о “тихих аккордах , которые льются от океана к луне ”.


Бедность — вот почему он не зарабатывал денег. Он был умен — когда мы работали, он работал лихорадочно, но всегда был пьян, днем и ночью.


Ламарк — Часто он неделями питался только спиртным.


Разрушение — ближе к концу он много времени провел в тюрьме.


Шандель—(зовет) Питу! Еще вина!


Франсуа —(взволнованно) И я! Раньше я нравился ему больше всех. Он говорил, что я еще ребенок и он будет учить меня. Он умер, так и не начав. (Входит Питу с еще одной бутылкой вина; Франсуа жадно осушает ее и наливает себе бокал.)


Дестаж — А потом этот проклятый Лафуке — пырнул его ножом.


Франсуа — Но я вылечил Лафуке. Он стоял пьяный на мосту через Сену и...


Ламарк — Заткнись, дурак ты этакий—


Франсуа — я толкнула его, и он пошел ко дну —вниз—вниз — и той ночью Шандель пришла во сне и поблагодарила меня.


Шандель—(содрогаясь) Как долго — на сколько лет вы сюда приехали.


Потери — шесть или семь. (Мрачно) Должен был закончиться — должен был закончиться.


Шандель — И он забыт. Он ничего не оставил. О нем больше никогда не вспомнят.


Помнят о падении! Бах! Потомки такие же шарлатаны, как и самый предвзятый трагический критик, который когда-либо поносил актера. (Он нервно вертит в руках свой бокал) Боюсь, вы не представляете, как мы относимся к Жану Шанделю, Франсуа и Ламарку и ко мне — он был более чем гением, которым можно восхищаться —


Франсуа —(хрипло) Разве ты не видишь, он защищал нас так же, как и себя.


Ламарк (взволнованно встает и ходит взад—вперед.) Там были мы — четверо мужчин — трое из нас, бедных мечтателей, — художественно образованные, практически неграмотные (он свирепо поворачивается к Шанделлу и говорит почти угрожающе). Ты понимаешь, что я не умею ни читать, ни писать? Ты хоть понимаешь, что за Франсуа, несмотря на его прекрасные фразы, скрывается характер, слабый, как вода, и ум, такой же поверхностный, как...


(Франсуа сердито вскакивает.)


Лемарк —Садись (Франсуа садится, бормоча.)


Франсуа —(после паузы) Но, месье, вы должны знать... Я оставляю дар... (беспомощно) Я не могу назвать это — признательность, артистизм, эстетическое чувство — называйте это как хотите. Слабый — да, почему бы и нет? Вот он я, без шансов, весь мир против меня. Я лгу ... Возможно, я ворую... Я пьян... Я...


(Дестаж наполняет бокал Франсуа вином.)


Порча—Вот! Выпей это и заткнись! Ты надоедаешь джентльмену. Вот его слабая сторона — бедный младенец.


(Шандель, выслушавший последнее, резко поворачивает свой стул к Дестажу.)


Шандель — Но вы говорите, что мой отец был для вас больше, чем личным другом; в каком смысле?


Ламарк — Разве ты не видишь?


Франсуа,я...я...он помог...(Дестаж наливает еще вина и протягивает ему.)


Разрушение — Вы видите, что он — как бы это сказать? — выразил нас. Если вы можете представить себе такой ум, как мой, сильно лиричный, чувствительный, не будучи образованным. Если вы можете себе представить, каким бальзамом, каким лекарством, каким общим итогом были для меня мои беседы с ним. Для меня это было все. Я бы жалко боролась за фразу, которая выразила бы миллион желаний, а он сказал бы это одним словом.


Ламарк—месье скучает? (Шандель качает головой, открывает портсигар, выбирает сигарету и закуривает ее)


Ламарк — Вот, сэр, три крысы, порождение канализации, обреченные природой жить и умереть в грязных канавах, где они родились. Но эти три крысы в одном не из канализации — у них есть глаза. Ничто не удержит их от того, чтобы остаться в канализации, кроме их глаз, ничто не поможет им, если они выйдут наружу, кроме их глаз — и вот теперь появляется свет. И это пришло, и прошло, и снова оставило нас крысами — мерзкими крысами, — а один из них, потеряв свет, ослеп.


Франсуа(бормочет себе под нос)—

Слепой! Слепой! Слепой!

Затем, когда рассвело, он побежал один;

Солнце село, и ночь наступила быстро;

Наконец крыса улеглась в канализацию,

Слепой!


(Луч заходящего солнца упал на бокал вина, который Франсуа держит в руке. Вино блестит и переливается. Франсуа смотрит на это, вздрагивает и роняет бокал. Вино разливается по столу.)


Поражение —(оживленно) Пятнадцать—двадцать лет назад он сидел там, где сидели вы, маленький, с густой бородой, черными глазами - всегда сонный.


Франсуа —(его глаза закрыты, голос затихает) Всегда сонный, сонный, бессонный...

Шандель —(мечтательно) Он был непевным поэтом, увенчанным венками из пепла. (Его голос звенит с легким оттенком триумфа.)


Франсуа —(разговаривает во сне) Ну что ж, Шандель, ты остроумна сегодня вечером, или меланхолична, или глупа, или пьяна.


Шандель—господа— становится поздно. Мне пора. Пейте, все вы (с энтузиазмом) Пейте до тех пор, пока не сможете говорить, ходить или видеть. (Бросает на стол банкноту.)


Дестаж—Молодой месье?


(Шандель надевает пальто и шляпу. Входит Питу с новой порцией вина. Он наполняет бокалы.)


Ламарк, Выпейте с нами, месье.


Франсуа—(спит) Тост, Шандель, тост.


Шандель(берет бокал и поднимает его). Тост (Его лицо немного покраснело, а рука дрожит. Он выглядит бесконечно более галльским, чем когда входил в винную лавку.)


Шандель —Я пью за того, кто мог бы быть всем, кто был ничем — кто мог бы петь; кто только слушал— кто мог бы видеть солнце; кто только смотрел на угасающий уголек—кто пил желчь и носил венок из теневых лавров—


(Остальные встали, даже Франсуа, который, пошатываясь, идет вперед.)


Франсуа—Жан, Жан, не уходи—не уходи—пока я, Франсуа —ты не можешь оставить меня —Я буду совсем один—один—один (его голос звучит все выше и выше) Боже мой, чувак, разве ты не видишь, ты не имеешь права умирать — Ты моя душа. (Мгновение он стоит, затем растягивается поперек стола. Где-то далеко в сумерках жалобно вздыхает скрипка. Последний луч солнца падает на голову Франсуа. Шандель открывает дверь и выходит.)


Разрушение —Старые времена проходят, и старая любовь, и старый дух. “Ou sont les neiges d’antan? ” Я догадываюсь. (Делает неуверенную паузу, а затем продолжает. ) Я и без него зашел достаточно далеко.


Ламарк —(мечтательно) Достаточно далеко.


Destage—Твоя рука, Жак! (Они пожимают друг другу руки).


Франсуа—(дико) Здесь — я тоже — ты не оставишь меня (слабо) Я хочу... еще один бокал... еще один...


(Свет меркнет и исчезает.)


(ЗАНАВЕС)

OceanofPDF.com

Испытание (1915)

Содержание


Я.

II.

Я.

Жаркое четырехчасовое солнце привычно палило на обширные просторы Мэриленда, выжигая длинные долины, превращая извилистую дорогу в мелкую пыль и сверкая на уродливой шиферной крыше монастыря. В сады лился жаркий, сухой, ленивый ветер, принося с собой, возможно, какое-то тихое чувство удовлетворения, неромантичное и жизнерадостное. Стены, деревья, посыпанные песком дорожки, казалось, излучали обратно в ясное безоблачное небо изнуряющую летнюю жару, и все же они счастливо смеялись и пекли. Этот час принес какое-то странное ощущение комфорта фермеру на соседнем поле, который на мгновение осушил лоб своей измученной жаждой лошади, и брату-мирянину, открывающему ящики за монастырской кухней.

Мужчина ходил взад-вперед по берегу над ручьем. Он шел уже полчаса. Брат-мирянин вопросительно посмотрел на него, когда он проходил мимо, и пробормотал заклинание. Это всегда было тяжело, в этот час перед принятием первых обетов. Восемнадцать лет до часу дня, мир позади. Брат-мирянин многих видел в подобной ситуации: одних бледных и нервных, других мрачных и решительных, некоторых отчаявшихся. Затем, когда колокол пробил пять, начинались обеты, и обычно послушник чувствовал себя лучше. В этот сельский час мир казался восхитительно очевидным, а монастырь - смутно бессильным. Брат-мирянин сочувственно покачал головой и прошел дальше.

Глаза мужчины были устремлены на молитвенник. Он был очень молод, самое большее двадцати лет, а растрепанные темные волосы придавали ему еще более мальчишеское выражение. Легкий румянец играл на его спокойном лице, губы беспрестанно шевелились. Он не нервничал. Ему казалось, что он всегда знал, что станет священником. Два года назад он ощутил смутное волнение, трансцендентное чувство видения рая во всем, которое мягко, по-доброму предупредило его о приближении весны его жизни. Он давал себе все возможности сопротивляться. Он год учился в колледже, четыре месяца провел за границей, и оба этих события только усилили в нем осознание своего предназначения. Колебаний было немного. Сначала он тысячью безымянных ужасов боялся самоотдачи. Он думал, что любит мир. Охваченный паникой, он боролся изо всех сил, но все увереннее и увереннее чувствовал, что последнее слово было сказано. У него было призвание — и тогда, поскольку он не был трусом, он решил стать священником.

В течение долгого месяца своего испытательного срока он испытывал то глубокую, почти бредовую радость, то такой же смутный ужас перед собственной любовью к жизни и осознанием всего, чем он пожертвовал. Как любимое дитя, он рос в гордости и уверенности в своих способностях, в вере в свое предназначение. Перед ним была открыта карьера, удовольствия, путешествия, юриспруденция, дипломатическая служба. Когда три месяца назад он зашел в домашнюю библиотеку и сказал отцу, что собирается стать священником-иезуитом, произошла семейная сцена и со всех сторон посыпались письма от друзей и родственников. Они сказали ему, что он губит многообещающую молодую жизнь из-за сентиментального представления о самопожертвовании, мальчишеской мечты. В течение месяца он слушал горькую мелодраму обыденности, находя единственное успокоение в молитве, зная о своем спасении и веря в него. В конце концов, его худшая битва была с самим собой. Его огорчало разочарование отца и слезы матери, но он знал, что время все исправит.

И вот через полчаса он должен был принести обеты, которые навсегда обязывали его всю жизнь служить. Восемнадцать лет учебы — восемнадцать лет, когда каждая его мысль, каждая идея были бы продиктованы ему, когда его индивидуальность, его физическое эго были бы стерты, и он стал бы сильным и непоколебимым, чтобы работать, и работать, и работать. Он чувствовал себя странно спокойным, на самом деле более счастливым, чем когда-либо за последние дни и месяцы. Что-то в яростном, пульсирующем солнечном жаре напоминало его собственное сердце, сильное в своих решениях, мужественное и вносящее свою лепту в работу, величайшую работу. Он был в восторге от того, что его выбрали, он был бесспорно выделен из стольких, к нему постоянно обращались. И он откликнулся.

Слова молитв, казалось, струились ручьем в его мысли, поднимая его мирно, безмятежно; и в уголках его глаз блуждала улыбка. Все казалось таким простым; конечно, вся жизнь была молитвой. Он ходил взад и вперед. Затем внезапно что-то произошло. Впоследствии он никогда не мог описать это иначе, как сказав, что в его молитву вкралось какое-то скрытое течение, что-то непрошеное, чуждое. Он продолжал читать, и затем это, казалось, приняло форму музыки. Вздрогнув, он поднял глаза — далеко по пыльной дороге шла группа негров, распевая, и песня была старой, которую он знал:


“Мы надеемся встретиться с вами на небесах, где мы будем

Часть номер один,

Но мы больше не расстанемся.

Да благословит вас господь на двенадцать лет

Я и впредь”.


Что-то промелькнуло в его голове, чего раньше там не было. Он чувствовал своего рода негодование по отношению к тем, кто ворвался к нему в это время, не потому, что они были простыми и примитивными, а потому, что они смутно беспокоили его. Эта песня была старой в его жизни. Няня напевала ее в мечтательные дни его детства. Часто жаркими летними днями он тихонько наигрывал ее на своем банджо. Это напомнило ему о стольких вещах: месяцы, проведенные на берегу моря, на жарком пляже, когда вокруг него бушевал мрачный океан, когда он играл в замки из песка со своим двоюродным братом; летние вечера на большой лужайке дома, когда он гонялся за светлячками, а ночной ветерок доносил до него мелодию из негритянских кварталов. Позже, с новыми словами, это послужило серенадой — а теперь ... Что ж, он покончил с этой частью жизни, и все же ему казалось, что он видит девушку с добрыми глазами, пожилую, охваченную великой печалью, ждущую, вечно ждущую. Ему показалось, что он слышит зовущие голоса, детские голоса. Затем вокруг него закружился город, наполненный людским гулом; и появилась семья, которой никогда не будет, которая манила его.

Теперь в его мыслях звучала другая музыка: дикая, бессвязная музыка, призрачная и завывающая, как визг сотни скрипок, но в то же время чистая и похожая на аккорд. Искусство, красота, любовь и жизнь проносились перед ним в панораме, экзотической, с горячими ароматами мировой страсти. Он видел борьбу и войны, где—то развевались знамена, голоса приветствовали короля - и сквозь все это на него смотрели милые печальные глаза девушки, которая теперь стала женщиной.

Музыка снова изменилась; воздух стал низким и печальным. Казалось, он выступает перед воющей толпой, которая обвиняет его. Дым снова поднялся над телом Джона Уиклиффа, монах преклонил колени у приюта и засмеялся, потому что у бедняков не было хлеба, Александр VI снова вложил отравленное кольцо в руку своего брата, а фигуры инквизиции в черных одеждах хмурились и перешептывались. Три великих человека сказали, что Бога нет, миллион голосов, казалось, кричали: “Почему! Почему! мы должны верить?” Затем, как в хрустале, ему показалось, что он слышит крики Хаксли, Ницше, Золя, Канта: “Я не буду”, — Он увидел Вольтера и Шоу, обезумевших от холодной страсти. Голоса умоляли: “Почему?” - и печальные глаза девушки смотрели на него с бесконечной тоской.

Он был в пустоте над миром — ансамблем, все звало его сейчас. Он не мог молиться. Снова и снова он бессмысленно повторял: “Боже, помилуй, Боже, помилуй”. Минуту, целую вечность, он дрожал в пустоте, а потом — что-то хрустнуло. Они все еще были там, но глаза девушки были какими-то неправильными, линии вокруг рта были холодными и четко очерченными, а ее страсть казалась мертвой и приземленной.

Он помолился, и постепенно облако прояснилось, образы стали расплывчатыми и призрачными. Его сердце, казалось, остановилось на мгновение, а затем— Он стоял на берегу, и колокол пробил пять. Преподобный настоятель спустился по ступенькам и направился к нему.

- Пора входить. - Мужчина мгновенно обернулся.

- Да, отец, я иду.

II.

Послушницы молча вошли в часовню и преклонили колени в молитве. Благословенное Причастие в сверкающем чудовище было выставлено на всеобщее обозрение среди горящих свечей на алтаре. Воздух был насыщен и тяжел от благовоний. Мужчина опустился на колени вместе с остальными. Первый аккорд магнификата, пропетый скрытым хором наверху, поразил его; он поднял глаза. Послеполуденное солнце проникало сквозь витражное окно святого Франциска Ксаверия слева от него и падало красными узорами на сутану человека, стоявшего перед ним. Трое рукоположенных священников стояли на коленях у алтаря. Над ними горела огромная свеча. Он рассеянно наблюдал за происходящим. Справа от него послушник перебирал четки дрожащими пальцами. Мужчина посмотрел на него. Ему было около двадцати шести, у него были светлые волосы и серо-зеленые глаза, которые нервно бегали по часовне. Они посмотрели друг другу в глаза, и старейшина быстро взглянул на алтарную свечу, как будто хотел привлечь к ней внимание. Мужчина проследил за его взглядом и почувствовал, как по коже головы у него поползли мурашки. Тот же непрошеный инстинкт наполнил его, который напугал полчаса назад на берегу. Его дыхание участилось. Как жарко было в часовне. Было слишком жарко; и свеча горела неправильно — неправильно — все вдруг расплылось. Мужчина слева поймал его.

“ Подожди, ” прошептал он, “ тебя отложат. Тебе лучше? Ты сможешь пройти через это?

Он неопределенно кивнул и повернулся к свече. Да, ошибки не было. Что-то было там, что-то играло в крошечном огоньке, вилось тонким клубком дыма. Какое-то зловещее присутствие ощущалось в часовне, на самом алтаре Бога. Он почувствовал, как его пробирает озноб, хотя знал, что в комнате тепло. Его душу словно парализовало, но он не сводил глаз со свечи. Он знал, что должен следить за ней. Больше некому было это сделать. Он не должен был отвести от этого взгляда. Очередь послушников поднялась, и он машинально поднялся на ноги.

“Per omnia saecvla, saeculorum. Аминь”.

Затем он внезапно почувствовал, что ему не хватает чего—то материального - его последней земной опоры. Он понял, чего именно. Мужчина слева от него вышел взвинченный и потрясенный. И тогда это началось. Что-то ранее атаковало корни его веры; противопоставило его мировосприятие его богоощущению, направило, как он думал, все силы против него; но это было по-другому. Ни в чем не было отказа, ничего не предлагалось. Лучше всего это можно было бы описать, сказав, что огромная тяжесть, казалось, давила на его сокровенную душу, тяжесть, которая не имела сущности, ни ментальной, ни физической. Целое духовное царство зла в каждом его проявлении поглотило его. Он не мог думать, он не мог молиться. Как во сне, он слышал голоса поющих рядом с ним мужчин, но они были далеко, дальше от него, чем что-либо когда-либо прежде. Он существовал на плане, где не было ни молитвы, ни благодати; где он осознавал только, что силы вокруг него были адскими и где единственная свеча содержала сущность зла. Он чувствовал себя одиноким, противостоящим бесконечному искушению. Он не мог найти аналогии этому ни в своем собственном опыте, ни в каком-либо другом. Он знал один факт: один человек поддался этому весу, и он не должен — не должен. Он должен смотреть на свечу, и смотреть, и смотреть, пока сила, которая наполнила ее и вынудила его отправиться в этот мир, не умрет для него навсегда. Это было сейчас или не было вообще.

Казалось, у него не было тела, и даже то, что он считал своим сокровенным "я", было мертво. Это было нечто более глубокое, чем он сам, нечто такое, чего он никогда раньше не чувствовал. Затем силы собрались для последней атаки. Путь, который избрал другой новичок, был открыт для него. Он быстро перевел дыхание и подождал, а затем наступил шок. Вечность и бесконечность всего доброго казалась раздавленной, смытой вечностью и бесконечностью зла. Казалось, его беспомощно несет вперед, швыряет то туда, то сюда — как в черном безграничном океане, где нет света, а волны становятся все больше и больше, а небо все темнее и темнее. Волны швыряли его в пропасть, в водоворот вечного зла, и слепо, невидяще, в отчаянии он смотрел на свечу, смотрел на пламя, которое казалось единственной черной звездой в небе отчаяния. Затем внезапно он осознал новое присутствие. Казалось, оно исходило слева, казалось завершенным и выраженным где-то в теплом красном узоре. Тогда он понял. Это был витраж святого Франциска Ксаверия. Он духовно ухватился за него, прильнул к нему и с болью в сердце безмолвно воззвал к Богу.


“Tantum ergo Sacramentum

Veneremur cernui.”


Слова гимна набирали силу, как триумфальная песнь славы, благовония наполнили его мозг, саму душу, где-то лязгнула калитка, и свеча на алтаре погасла.

“Ego vos absolvo a peccatis tuts in nomine patris, filii, spiritus sancti. Аминь”.

Вереница послушниц направилась к алтарю. Разноцветный свет из окон смешивался с сиянием свечей, и евхаристия в ее золотом ореоле показалась мужчине очень мистической и сладостной. Было очень спокойно. Иподьякон протянул ему Книгу. Он положил на него свою правую руку.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа...

OceanofPDF.com

Маленькая Минни МаКклоски: История для девочек (1916)

Содержание


В Избранной семинарии мисс Пиксвинджер для юных леди была полночь (загородное расположение, горячая и холодная вода, борьба, травля быков и другие виды спорта на открытом воздухе; стирка, глажка и болгарка дополнительно). Группа девушек собралась в уютной комнате. В полночь должен был состояться пир. О, боже! Света было мало, потому что, опасаясь включать ацетилен, они развели костер на столе, и одной девушке поручили подкармливать слабое пламя накладными волосами и ножками, которые она тихонько отрывала от стульев и столов. На плите в углу снова и снова переворачивалось на вертеле седло оленины для их скромного ужина, а в пароварке бесшумно варился картофель. На кресле, словно маленькая королева, восседала Луиза Сангфройд, хозяйка дома, на каминной полке лежала Мэри Мергатройд в пижаме в красно-белую полоску, а на лепнине балансировала Минни Макклоски в ночной рубашке из йегерской фланели. Другие девушки расселись по комнате: две на сундуке, который они хитроумно соорудили в качестве стула, одна на пустой коробке из-под пива и три на куче битого стекла и консервных банок в углу.

Девочки будут девочками! Ах, я! Им предстояло немного порезвиться; бочонок "Хейг энд Хейг", украденный из личных запасов мисс Пиксуингер, стоял за дверью, и озорные девчонки почти прикончили его.

Минни МаКклоски была школьной работницей; она работала ради своего образования. Каждое утро она вставала в три часа, заправляла постели, мыла посуду, клеймила скот, подстригала траву и выполняла множество других работ. Среди своих товарищей она была ласково известна как “Хрюша” Макклоски (у всех девочек были прозвища. Как они их получили, никто не знал. Эми Галпс называли “Толстушкой”, возможно, потому, что она была толстой; Мэри Манкс называли “Рыжей”, возможно, потому, что у нее были рыжие волосы. Фиби Кохоп прозвали “Фурункулезной”, возможно, потому, что... (но хватит, давайте продолжим).

“Девочки, - сказала Бриджит Малкахи, миниатюрная француженка, чей отец был застрелен в Суассоне (за дезертирство), - давайте пошалим”.

Это предложение было встречено хором охов! и ахов! и девичьим хихиканьем.

- Что нам делать? - спросила Гампса Лепаж.

“Что-нибудь захватывающее”, - сказала Бриджит. - “Давайте повесим мисс Пиксвинджер”. Все с энтузиазмом согласились, кроме Минни Макклоски.

“Боязливый кот, - глумились остальные, -боишься, что тебя накажут”.

“Нет, - сказала Минни, - но подумай обо всем, что она для меня сделала”.

Они жестоко ударили ее стульями, заперли и убежали. Был только один шанс. Минни быстро сплела веревку из ковриков, спустилась с окна, быстро сплела другую веревку из травы, поднялась к окну мисс Пиксуингер. Их там не было. Еще было время перехитрить их. Внезапно она ахнула от ужаса.


Мгновение спустя перед дверью мисс Пиксуингер перед шумной толпой девочек возникла стройная фигурка. Это была Минни.

- Ты не можешь пройти, - строго сказала она.

- Вы хотите сказать, что мы не можем повесить мисс Пиксвинджер, даже если захотим? - возмущенно воскликнула Луиза.

Минни задрожала от волнения и чихнула от волнения. Затем она заговорила.

- В этом нет необходимости. Она засунула в рот одну из своих домашних тапочек и задохнулась”.

Девочки бросились прочь, крича “Праздник” и шутливо ударяя друг друга камнями по голове, но Минни, жившая в комнате наверху, бросилась на груду стекла в углу и зарыдала так, словно у нее вот-вот разорвется сердце.

OceanofPDF.com

Старый пограничник: История границы (1916)

Содержание


Это была середина леса. Можно было заметить ползущую фигуру, обнюхивающую землю. Это был старый Дэви Андербуш, житель границы и охотник на б'ар. Он был совершенно невидим и неслышим. Единственный способ ощутить его - это обоняние.

Он был одет как житель границы (ср. “что наденут мужчины”, театральные программы 1776 года). На ногах у него были мокасины, сделанные из шкуры лесной ласки. На ногах были гетры из енотовой шкуры, которые переходили в штаны из овчины; они доходили до талии. На нем был пояс, сделанный из старой гремучей змеи, и длинная шуба из медвежьей шкуры. На голове у него была шапка из рыбьей кожи. На бедре висели ужасные трофеи индейской войны. Один скальп Объекта, оджибвея, все еще влажный от Олеаквы, висел там рядом с помпадуром ирокеза Барабанной Перепонки и хохолком Черноногого Сапожника. Рядом с ним шел “Тресбьен”, его верный эскимосский сыродел.

У него было заряжающееся с дула ружье, старый охотничий пистолет и набор бритв. Он шел по следу Сен-Сен Сенеки и Омлетта Омеги. Они вышли на поляну и выпили всю огненную воду с завода по производству огненной воды. Уходя, они в обычной индейской манере вырезали свои инициалы на каждом дереве, мимо которого проходили, и именно по этому поводу проницательного старого жителя границы послали выследить их.

Теперь было слишком темно, чтобы разглядеть инициалы, и Дэви часто путал их с именами других дикарей, проходивших этим путем раньше. В течение трех недель старый охотник б'ар следовал за ними, питаясь ягодами с кустов, а иногда, когда ягод не было, срывал большие пригоршни травы и сухих листьев и пожирал их.

Пока он полз, он думал. Если он в ближайшее время не найдет краснокожих, ему придется съесть свои мокасины. Его покрытый шрамами лоб был озабоченно нахмурен.

Со всех сторон его окружали звуки леса: протяжное печальное “ху” гуронов, жалобный вздох сиу и легкое кудахтанье апачей. Внезапно тишину нарушил новый звук. Это было сухое, резкое карканье сенеки. Дэви бесшумно побежал вперед. Он старался не издавать ни звука. Он бежал, полностью отрывая ноги от земли, чтобы не дать зацепки бдительным краснокожим. Действительно, дикари были на небольшой поляне в лесу и играли на своих примитивных музыкальных инструментах. Сен-Сен Сенека сидел и играл “Последнюю розу лета” на старой расческе, завернутой в папиросную бумагу, а Омлетт Омега аккомпанировал ему на тамтаме. Старый житель границы ворвался к ним, размахивая пистолетом и угрожая снять с них скальпы одной из своих закаленных бритв.

Завязавшаяся драка была яростной.

Дикари натянули ему пальто на уши и ударили по голове своими луками и стрелами. Один становился на колени позади Дэви, а другой подталкивал старого жителя границы через него. Сен-Сен неправильно расчесал все волоски на своих овчинных штанах, и старый барский охотник, обезумев от боли, продолжал сражаться.

Наконец Омлетт Омега отошел на некоторое расстояние и, заняв позицию позади старого жителя границы, выпустил в него стрелу, которая прошла сквозь его овчинные штаны и пробила нижнее белье из кошачьей шкуры. Старый охотник б'ар скончался.

Дикари зажарили его на ужин, но, к своему разочарованию, обнаружили, что мясо у него потемнело из-за постоянного пребывания на солнце.

OceanofPDF.com

Дневник второкурсника (1917)

Содержание


Воскресенье,18 марта.


Весь день нервничал —температура 99 + 8/10. Джим, Хек и Джо пришли после ужина. Мы собираемся держаться вместе. Все говорят: “держись своих друзей” — я присосался, как пиявка — они не могут от меня избавиться. Надеюсь, я получу предложение о продаже морских водорослей.


Понедельник—


Никакой почты — Джима, Хека и Джо нет в комнатах, колледж в анархии — не оставлю комнату, пока не получу заявку. Температура 89.7.


Вторник—


Никакой почты, кроме счета от Sinclair's. Второкурсники хотели, чтобы я вступил в commons club — я сказал им, что хотел бы, но обещал оставаться со своими друзьями. Получил заявки от Джима, Хека и Джо в commons club. Почему бы им не прийти ко мне.


Среда—


Джо подошел и сказал, что они с Хеком были в секции Дотов — Джим получит "Звезду и подвязку". У меня есть хороший шанс снова получить отказ от Dottbox на викискладе.


Четверг—


Мы все собираемся получить "Звезду и подвязку". Я рад, что дождался. Мы пожали друг другу руки, и Джим и Хек заплакали. Эмоции витают в воздухе. Температура, 100.


Пятница—


Питер Хайп сказал мне подождать до Ланга и проверки одежды. Я сказал ему, что собираюсь остаться со своими друзьями. Надеюсь, он не подумал, что я говорю серьезно.


Суббота—


Сделайте ставку на легкие и пальто. Мне не хочется расставаться с Джо и Хеком. Пожал руки всем “Легким”. Был представлен нескольким ребятам из моего класса.


Воскресенье—


Ужасное возбуждение. Температура 102.


Понедельник—


Зарегистрировался в Seaweed. Джим поступил глупо, упустив свой шанс. Дело каждого человека - позаботиться о себе. Хек и Джо были для меня обузой. Они будут очень счастливы в Star and Garter. Об этом написала Дорис. Температура нормальная.


Ф.С.Ф.

OceanofPDF.com

Принц вредителей: История войны (1917)

Содержание


Была июльская ночь 1914 года. Мужчина и его совет директоров сидели за столом во дворце в Берлине. Мужчина был высоким, с усами и короткими руками. Кто это был? —О, читатель, можешь догадаться? Он был одет в военную форму зеленого цвета с серой окантовкой; его брюки были синими с красной окантовкой.

- Ваше высочество, - говорил фон Будлеваден, - все готово.

Кайзер печально покачал головой и скрестил руки на груди, по крайней мере, он прижал короткую руку к другой. Затем он взял свою короткую ногу, перекинул ее через длинную и, почесав свое длинное ухо, перешел к делу.

“ Ницше, ” сказал он и подождал, возымеют ли его слова эффект. Фон Никлботтом немедленно вскочил на стол и провозгласил традиционное приветствие в честь Ницше — три локомотива с тремя бортами. в конце пива.

“Ницше, ” продолжал кайзер, “ сказал это. Мы победим мечом”. Говоря это, он любовно провел рукой по своему мечу, затем попробовал его лезвие на кусочке сельдерея, который осторожно пожевал.

- Ваше высочество, - воскликнул фон Мюнхеннодль, - Бельгией нужно пожертвовать.

Кайзер закусил губу так, что кровь медленно потекла на стол, где растеклась маленькими багровыми лужицами красно-желтой жидкости. Его советники окунули в него пальцы и благоговейно перекрестились. Глубоко тронутый кайзер пообещал их.

“А что насчет Америки?” - спросил Фисташко, ректор клуба "Домино".

“Америка?” - переспросил кайзер, поднимаясь во весь рост. “У Карла II был свой Кромвель,. У Цезаря был свой Брут, а Уилсон...

Раздались крики о “плагиате”, и кайзер сделал паузу.

“Дэниел Уэбстер был немцем”, - продолжил он, несколько смущенный. Повернувшись к человеку, стоявшему в центре, барону Баденафу, канцлеру Шекспировско-Гетевтонской лиги, он скомандовал ему.

- Найди его, Бэдди.

Прошел час, пока Баденуф разыскивал Вебстера, в течение которого сохранялась абсолютная тишина, нарушаемая только тем, что кайзер быстро водил шпагой вверх и вниз по своей шее, где он летом подхватил колючий жар, прежде чем поиграть в чехарду на пляже в Остенде с царем Николаем. Баденуф наконец вернулся.

“Я нахожу в ”Жизни Вебстера", - объявил он, - соответствующую новость о том, что однажды он остановился в гостинице “Квашеная капуста", проезжая через Пенсильванию. Это доказывает обратное, поскольку никто, кроме немца, не остановился бы в немецкой гостинице без крайней необходимости, а Дэниел этого не сделал.


По этому поводу раздались три бурных приветствия, и, согласно древнему немецкому обычаю, они приготовились поклясться друг другу в королевской крови. Кайзер снова попробовал губу, но из нее давным-давно вытекла вся кровь. Поэтому он вскрыл артерию на ноге вилкой для оливок.

Все они от души выпили его, пока немецкий оркестр играл “Ach du liber Augustine”, а камердинер кайзера пристегивал его парализованную руку к мечу, чтобы сфотографироваться.

Ф.С.Ф.

OceanofPDF.com

Кочегар Седрик (1917)

Содержание


В грязной угольной шахте линейного корабля было жарко, и Седрик остро ощутил потерю своего зонтика. В его обязанности входило питать огромную печь, которая заставляла корабль снова и снова переворачиваться в море, обогревать спальни моряков и запускать стиральную машину. Седрик усердно работал. Он набивал свою шляпу горкой черных углей, относил их в огромную печь и бросал в нее. Теперь его шляпа была перепачкана до неузнаваемости, и, как он ни старался, ему не удавалось содержать руки в чистоте.

Его прервал телефонный звонок. “Капитан желает поговорить с вами, мистер Седрик”, - сказала девушка на коммутаторе. Седрик бросился к телефону.

- Как поживает твоя мать? - спросил капитан.

- Очень хорошо, благодарю вас, сэр, - ответил Седрик.

- Вам там, внизу, достаточно жарко? - спросил капитан.

- Вполне, - вежливо ответил Седрик.

Голос капитана изменился. Он менял его время от времени. “Немедленно приходите в мой офис, - сказал он. - мы собираемся приступить к делу, и мне нужен ваш совет”.

Седрик бросился к лифту и, выйдя на четвертом этаже, побежал в офис. Он обнаружил, что капитан намазывает лицо кольдкремом, чтобы убрать солнечные ожоги.

- Седрик, - сказал капитан, засовывая в рот кусок жирной массы и жуя его, пока говорил, - Ты смышленый ребенок, расскажи биномиальную теорему.

Седрик повторил это вперед, назад и от середины до обоих концов.

- А теперь назовите все соли фосфорной кислоты!

Седрик назвал их все и еще четыре или пять дополнительных.

- А теперь “Илиаду”!

Здесь Седрик выполнил свою самую трудную задачу. Он повторил "Илиаду" задом наперед, пропуская поочередно каждое седьмое и четвертое слово.

“ Вы умеете работать, ” с улыбкой сказал Капитан. Он вынул изо рта кольдкрем, который разжевал в твердый пористый комок, и бросил его обратно в банку. “ Я доверю тебе все наши жизни. Он притянул Седрика ближе к себе.

- Послушайте, - прошептал он, - враг атакует большими силами. Они намного сильнее нас. Мы превосходим их численностью всего впятеро к одному; тем не менее мы будем сражаться с величайшей храбростью. Как командующий флотом, я приказал экипажам всех моих кораблей бороться до последнего снаряда и пороха, а затем спасаться бегством, спасая свои жизни. Этот корабль не такой быстрый, как другие, так что, я думаю, ему лучше начать убегать прямо сейчас!”

“ Сэр— ” начал Седрик, но его прервал отрывистый грохот огромных пушек передней башни, когда два флота вступили в бой. Они слышали резкие удары весел, когда боцманы шлепали свою команду, чтобы заставить ее работать быстрее. Их уши были оглушены руганью лоцманов, когда корабли сталкивались друг с другом. Все отвратительные звуки битвы усилились и обрушились на них. Седрик бросился к окну и распахнул его. Он в ужасе отпрянул назад. Прямо на них, всего в десяти милях от них, шел огромный "Хобокен", самый большой из всех паромов, захваченный врагом у железной дороги Эри осенью 92-го. Она была так близко, что Седрик мог прочитать указатель ее маршрута “От Бронкса на запад до авеню Тойд”. Сами эти слова заставили его оцепенеть. Она приближалась, андон, разбрасывая горы брызг на милю перед собой и на несколько миль сзади.

- Быстро приближается, парень? - спросил капитан.

- Сэр, она завязывает каждый узел в час, - ответил Седрик, дрожа.

Капитан грубо схватил его за плечи. “ Мы будем сражаться до конца, - сказал он, - хотя она быстрее нас. Быстрее! В подвалы и топить, топить, ТОПИТЬ!!”

Седрик, не в силах оторвать глаз от ужасного зрелища, побежал задом по коридору, упал в шахту лифта и бросился к печи. Как сумасшедший, он носил уголь взад и вперед, от бункера к дверце печи, а затем обратно в бункер. Скорость корабля уже возросла. Двадцатифутовыми прыжками он рассекал воду. Но этого было недостаточно. Седрик работал все яростнее и еще безумнее. Наконец он бросил в топку последний кусок угля. Больше ничего нельзя было сделать. Он прислонил свое усталое тело к раскаленной стенке печи.

Снова зазвонил телефон. Седрик снял трубку сам, не желая отрывать девушку по обмену от вязания. Это был капитан.

“Мы должны двигаться быстрее, - кричал он, - мы должны двигаться быстрее. Подбрасывайте больше угля, больше угля!”

На мгновение Седрик погрузился в раздумья, его лицо исказилось от ужаса. Затем он осознал свой долг и бросился вперед.

Поздно вечером, когда они были в безопасности в порту, капитан, выкуривая послеобеденную сигару, спустился в кочегарку. Он позвал Седрика. Не было слышно ни звука. Он снова позвал. По-прежнему стояла тишина. Внезапно ужас правды обрушился на него. Он рывком открыл дверцу печи и, содрогаясь от рыданий, вытащил ошейник Брукса-Ливингстона, полурасплавленный кусочек мятной жвачки и комплект асбестового нижнего белья Yerger. Мгновение он держал их в объятиях, а затем с воем рухнул на пол. Правда оказалась правдой.

Седрик превратил себя в калории.


Ф.С.Ф.

ДжейБи

OceanofPDF.com

Шпиль и Горгулья (1917)

Содержание


Я

II

III

Я

Опустился ночной туман. Он накатывался из-за луны, сгущался вокруг шпилей и башен, а затем опускался под ними, так что дремлющие вершины, казалось, все еще возвышенно стремились к звездам. Фигуры, которые усеивали дневное пространство, как муравьи, теперь проносились мимо, как призраки, появляясь в ночи и исчезая из нее. Даже здания казались бесконечно более таинственными, когда они внезапно вырисовывались из темноты, очерченные сотней тусклых квадратов желтого света. Откуда-то издалека прогремел звонок, отбивающий четверть часа, и один из квадратов света в читальном зале восточного кампуса на мгновение погас, когда появилась фигура. Оно остановилось и превратилось в мальчика, который устало потянулся и, подойдя, растянулся во весь рост на влажной траве у солнечных часов. Прохлада омыла его глаза и помогла прогнать утомительную картину того, что он только что покинул, картину, которая за две напряженные недели экзаменов, которые только что закончились, неизгладимо запечатлелась в его памяти — комната, воздух в которой буквально вибрировал от нервного напряжения, тишина в присутствии двадцати мальчиков, отчаянно работающих вопреки времени, выискивающих в каждом уголке усталого мозга слова и цифры, которые, казалось, были навсегда утрачены. Мальчик, лежавший на траве, открыл глаза и оглянулся на три бледных пятна, обозначавших окна смотровой. Он снова услышал:

“ На этот осмотр отводится еще пятнадцать минут. Последовала тишина, нарушаемая щелканьем проверяемых часов и неистовым стуком карандашей. Одно за другим места освобождались, и маленький наставник с усталым видом перекладывал буклеты повыше. Затем мальчик вышел из комнаты под музыку трех последних царапающих карандашей.

В его случае все зависело от этого обследования. Если бы он сдал экзамен, то следующей осенью стал бы второкурсником; если бы он провалился, это означало бы, что его студенческие годы угасли вместе с последним великолепием июня. Пятьдесят сокращенных декламаций за его первый бурный семестр сделали необходимым дополнительный курс, по которому он только что сдавал экзамен. Зимние музы, не имеющие академического образования и замкнутые Сорок второй улицей и Бродвеем, украли несколько часов унылых периодов февраля и марта. Позже время коварно подкралось ленивыми апрельскими вечерами и казалось таким неосязаемым в долгих весенних сумерках. Итак, Джун застала его врасплох. Вечер за вечером пение старшеклассников, доносившееся над кампусом и долетавшее до его окна, на мгновение привлекло его внимание к бессознательной поэзии этого пения, и он, подстегивая свои избалованные и чрезмерно балуемые способности, снова склонился к мстительным книгам. Сквозь беспечную оболочку, прикрывавшую его студенческое сознание, пробилась глубокая и почти благоговейная симпатия к серым стенам и готическим пикам и всему, что они символизировали в хранилище веков античности.

За его окном вздымалась башня, превращаясь в шпиль, стремящийся все выше, пока самый верхний его конец не стал наполовину невидимым на фоне утреннего неба. Скоротечность и относительная незначительность фигур кампуса, за исключением тех, кто является носителями своего рода апостольской преемственности, впервые произвели на него впечатление по контрасту с этим шпилем. На лекции, или в статье, или в беседе он узнал, что готическая архитектура с ее восходящей тенденцией была особенно приспособлена для колледжей, и символизм этой идеи стал для него личным. Когда-то красота студенческой ночи ассоциировалась у него с парадами и поющими толпами, которые струились по ней, но в последний месяц более тихие участки лужайки и тихие залы, в которых иногда поздно зажигается учебный свет, сильнее захватили его воображение - и эта башня, виднеющаяся из его окна, стала символом его восприятия. Было что-то ужасно чистое в склоне непорочного камня, что-то, что вело, направляло и звало. Для него шпиль стал идеалом. Внезапно он начал отчаянно пытаться остаться в колледже.

“Ну вот, все кончено”, - прошептал он вслух самому себе, обмакивая влажные руки и проводя ими по волосам. “Повсюду”.

Он испытал огромное чувство облегчения. Последний обет был должным образом записан в последней книге, и его судьба больше не находилась в его собственных руках, а в руках маленького наставника, кем бы он ни был: мальчик никогда не видел его раньше — и лицом— он был похож на одну из горгулий, которые гнездились в десятках ниш в некоторых зданиях. Его очки, глаза или рот придавали всему его облику некий гротескный наклон вверх, что выдавало в нем горгульевое происхождение или, по крайней мере, родство с горгульями. Вероятно, он делал пометки на бумагах. Возможно, размышлял мальчик, чем—то вроде интервью, договоренности о повторном прочтении на случай возможного провала... Чтобы прервать его размышления, в экзаменационной комнате погас свет, и мгновение спустя три фигуры двинулись по тропинке рядом с ним, в то время как четвертая направилась на юг, к городу. Мальчик вскочил на ноги и, отряхиваясь, как мокрый спаниель, бросился вслед за наставником. Мужчина резко повернулся к нему, пробормотал "добрый вечер" и поплелся рядом.

- Ужасная ночь, - сказал мальчик.

Горгулья только хмыкнула.

“Боже, это был ужасный экзамен”. Эта тема умерла так же бесплодно, как и тема погоды, поэтому он решил перейти непосредственно к делу.

- Вы помечаете эти бумаги, сэр?

Наставник остановился и повернулся к нему лицом. Возможно, он не хотел, чтобы ему напоминали о бумагах, возможно, у него была привычка раздражаться из-за чего-либо подобного, но, скорее всего, он устал и промок и хотел поскорее попасть домой.

“Это не приносит тебе никакой пользы. Я знаю, что вы собираетесь сказать — что это решающий экзамен для вас и что вы хотели бы, чтобы я просмотрел вашу работу вместе с вами, и так далее. Я слышал одно и то же сто раз от сотни студентов в течение последних двух недель. Мой ответ ‘Нет, нет’, вы понимаете? Меня не интересует, кто ты такой, и я не позволю, чтобы меня провожал домой придирчивый мальчишка.

Все одновременно повернулись и быстро пошли прочь, и мальчик внезапно понял инстинктивно, столь же верно, как предсказание, что он не сдаст экзамен.

- Проклятая горгулья, - пробормотал он.

Но он знал, что горгулья не имеет к этому никакого отношения.

II

Регулярно, раз в две недели, он выбирался на Пятую авеню. Свежими осенними вечерами крыши сверкающих автобусов казались особенно привлекательными. С крыш других проезжающих автобусов едва различимое лицо, заинтересованный взгляд, вспышка цвета приобретали оттенок интриги. Он окончил колледж пять лет назад, и автобусы, художественная галерея и несколько книг были его интеллектуальным отдыхом. Особенно его заинтересовала книга Карлайла “Герои и поклонение героям” в руках увлеченного молодого преподавателя. Он практически ничего не читал. У него не было ни досуга, чтобы вдумчиво просмотреть многое, ни образования, чтобы вдумчиво усвоить немногое, поэтому его жизненная философия состояла из двух элементов: во-первых, из скептической офисной философии его коллег, с девушкой, должностью в десять тысяч долларов и утопической квартиркой в каком-нибудь преображенном Бронксе в конце концов; и во-вторых, из трех или четырех больших идей, которые он нашел у простодушного шотландца Карлайла. Но он действительно чувствовал, что весь его диапазон был ничтожно мал. Он не был от природы книжным; его вкус можно было стимулировать, как в случае с “Героями и поклонением героям", но он все еще был и теперь всегда будет находиться на той стадии, когда каждое произведение и каждый автор должны были быть представлены ему, а иногда и истолкованы. “Сартор Ресартус” ничего для него не значил и никогда не мог значить.

Таким образом, Пятая авеню и верхушки автобусов действительно стали значительными. Они означали избавление от размалеванных языческих толп Бродвея, переполненной атмосферы синих костюмов из саржи и зарешеченных окон, которые он встречал в центре города, и тусклого облака среднего класса, витавшего над его пансионом. Пятая авеню обладала определенной респектабельностью, которую он когда-то презирал; люди в автобусах выглядели более сытыми, их рты складывались в более ровные линии. Всегда будучи символистом и идеалистом, был ли его моделью распутный, но притягательный второкурсник или карлилизованный Наполеон, он искал вокруг себя в своей обычной жизни что-то, за что можно было бы уцепиться, отстаивать то, что отстаивали религии, семьи и жизненные философии. У него было определенное чувство пригодности, которое убедило его, что его старое эпикурейство, каким бы романтичным оно ни было в юности, когда он учился в колледже, было бы экзотическим и довольно отвратительным в самом городе. Это было слишком просто; в нем не было покаяния, связанного с пятичасовым утренним поездом обратно в колледж, в котором он столкнулся с ним самим и его товарищами-студентами-гуляками, в нем не было покаяния от долгого утра на занятиях и скудости недель. Иметь репутацию, даже такую, какая была у этой толпы, было кое-что, но разврат, с точки зрения Нью-Йорка, казался делом размолвок и отвратительно богатых евреев, а низкопробная богема его не привлекала.

И все же сегодня днем он был счастлив. Возможно, потому, что автобус, в котором он ехал, был великолепен своим новым слоем блестящей зеленой краски, и его леденцовый шарм пришелся ему по душе. Он закурил сигарету и устроился поудобнее, пока не прибыл к месту назначения. Он посетил только определенные разделы музея. Скульптура никогда не привлекала его, а итальянские мадонны и голландские джентльмены в неподходящих перчатках и с книгами на переднем плане ему порядком наскучили. Только тут и там, на старой картине, спрятанной в углу, его взгляд ловил блики света на снегу в простом пейзаже или яркие цвета и множество фигур на батальной картине, и он погружался в долгие и детальные размышления и часто возвращался к ним.

В этот конкретный день он довольно бесцельно бродил из одной комнаты в другую, когда вдруг заметил маленького человечка в галошах, на лице которого были огромные очки, листавшего каталог перед группой фламандцев. Он вздрогнул и с чувством припоминания прошел мимо него несколько раз. Внезапно он понял, что это был тот самый единственный инструмент его судьбы, горгулья, маленький наставник, который завалил его на решающем экзамене.

Как ни странно, его первым ощущением были приятные воспоминания и желание поболтать. Вслед за этим у него возникло странное чувство застенчивости, не приправленное никакой горечью. Он помолчал, пристально вглядываясь, и тотчас же огромные очки подозрительно блеснули в его глазах.

“ Простите, сэр, но вы меня помните? - нетерпеливо спросил он.

Наставник лихорадочно заморгал.

“Ah—no.”

Он упомянул колледж, и моргание стало более оптимистичным. Он мудро решил оставить связь на этом. Наставник не мог, никак не мог вспомнить всех мужчин, которые проходили перед его двумя “Зеркалами Шалота”, так зачем же вспоминать старые, обвиняющие факты — кроме того, он испытывал огромное желание поболтать.

“ Да, без сомнения, ваше лицо мне знакомо, вы простите мою— мою внезапную холодность после — публичного места. Он уничижительно огляделся. - Видите ли, я сам бросил университет.

“ Значит, ты продвинулся в игре? Он тут же пожалел об этом замечании, потому что коротышка ответил довольно быстро:

“ Я преподаю в средней школе в Бруклине. Несколько смутившись, молодой человек попытался сменить тему, посмотрев на картину перед ними, но горгулья мрачно продолжила:

“У меня довольно большая семья, и, как бы я ни сожалел об уходе из университета, зарплата, к сожалению, сыграла очень важную роль”.

Последовала пауза, в течение которой оба пристально рассматривали картину. Затем горгулья задала вопрос:

- Сколько времени прошло с тех пор, как ты закончила школу?

“О, я так и не закончил университет. Я пробыл там совсем недолго”. Теперь он был уверен, что горгулья не имеет ни малейшего представления о том, кто он такой; однако это могло бы скорее доставить ему удовольствие, и у него была приятная мысль, что другой не прочь составить ему компанию.

“ Ты надолго здесь останешься? - спросил я. Горгульи там не было, и они вместе отправились в ресторан в двух кварталах отсюда, где пили молоко, чай с джемом и обсуждали университет. Когда шесть часов пробились в людные часы, они с искренним сожалением пожали друг другу руки, и маленький человечек, бешено размахивая своими короткими ножками, помчался за бруклинской машиной. Да, это было определенно волнующе. Они говорили об академической атмосфере, о надеждах, которые таились в увитых плющом стенах, о мелочах, которые могли иметь значение только после того, как мистическая рука разделения сделала их родственными. Горгулья слегка коснулся своей собственной истории, работы, которую он выполнял, своего собственного прохладного, душного окружения. Это была его надежда когда-нибудь вернуться, но теперь нужно было удовлетворить молодые аппетиты (другой нелепо подумал о юных горгульях) — если бы он мог ясно видеть свой путь в ближайшие несколько лет, - так оно и пошло, но во всех его обнадеживающих речах чувствовалась какая-то неизбежность, что он будет преподавать в бруклинской средней школе, пока последний звонок не призовет его на последний урок. Да, он иногда приезжал туда. У него был младший брат, который работал там инструктором.

Так они разговаривали, сплоченные тостом и чувством изгнания. В тот вечер сморщенная старая дева, сидевшая слева от него за столом, спросила, какой колледж, по его мнению, был бы достоин того, чтобы вывести ее многообещающего племянника во внешний мир. Он стал словоохотливым и разговорчивым. Он говорил о связывающих узах, о старых ассоциациях и, прощаясь с ней, небрежно заметил, что сам собирается вернуться на денек на следующей неделе. Но потом он лежал без сна и думал до тех пор, пока стулья и столбики кровати в его комнате не превратились в серых призраков на рассвете.

III

В машине было жарко и душно от большинства запахов инопланетного населения штата. Красные плюшевые сиденья слоями покрывала пыль. В вагоне для курящих было еще невозможнее из-за грязного пола и спертого воздуха. Поэтому мужчина сел рядом с приоткрытым окном в вагоне и поежился от пронизывающего облака тумана, которое струилось над ним. Огни проносились мимо, расплывчатые и расползающиеся, обозначая города и фермерские дома с демократичной неразборчивостью тумана. Когда кондуктор объявлял о каждой станции, мужчина испытывал определенный трепет от знакомых названий. Время и условия, при которых он их слышал, вращались в мешанине воспоминаний о прожитом им одном году. Одна станция, расположенная особенно близко к университету, имела для него особое значение из-за того, что она по-разному влияла на него, пока он учился в колледже. Он отметил это в то время. Сентябрь того года, когда он поступил в университет, стал моментом, когда он стал остро нервничать и мнительным. Вернувшись в ноябре того года после футбольного поражения, он увидел все, что казалось мрачным в мрачном колледже, в который он тогда возвращался. В феврале это было подходящее место, чтобы проснуться и взять себя в руки, и когда в июне он проезжал мимо этого места в последний раз, то с внезапным замиранием сердца подумал, не в последний ли это раз. Теперь, когда поезд на мгновение затрясся, он уставился в окно и попытался составить впечатление. Как ни странно, его первое воспоминание вернулось к нему; он чувствовал себя довольно нервно и неуверенно.

Несколько минут назад он обнаружил, что маленький наставник сидит через три места от него, но молодой человек не присоединился к нему и даже не обратился к нему. Он хотел запечатлеть в памяти все впечатления, какие только мог, от этой поездки.

Они подъехали. Взявшись за ручку, он соскочил с поезда и по привычке повернулся к широким ступеням, ведущим в кампус. Затем он остановился и, опустив чемодан, посмотрел перед собой. Ночь была типичной для этого места. Она была очень похожа на ночь, когда он сдавал свой последний экзамен, но почему-то менее насыщенной и менее пронзительной. Неизбежность стала реальностью и приобрела атмосферу принуждения и изматывания. Если раньше дух шпилей и башен приводил его в трепет и делал мечтательно довольным и покладистым, то теперь он внушал ему благоговейный трепет. Там, где раньше он осознавал только собственную непоследовательность, теперь он осознал собственное бессилие и недостаточность. Перед ним вырисовывались неясные очертания башен и зубчатые стены неясных зданий. Паровоз от поезда, с которым он только что сошел, захрипел, лязгнул и дал задний ход; карета отъехала; несколько бледных, скромных городских мальчишек беззвучно зашагали прочь, растворившись в ночи. А перед ним колледж грезил наяву. Он чувствовал нервное возбуждение, которое могло быть самим биением его медленного сердца.

Какая-то фигура яростно налетела на него, чуть не сбив с ног. Он обернулся, и его глаза пронзили дрожащую тьму дугового фонаря, чтобы обнаружить маленького наставника, опасливо моргающего на него глазами горгульи.

-Добрый вечер.

Его нерешительно узнали.

“А—а, как поживаете? Как поживаете? Туманный вечер, надеюсь, я вас не напугал”.

“ Вовсе нет. Я просто любовался безмятежностью. Он сделал паузу и почти почувствовал себя самонадеянным.

— Ты... э—э... снова притворяешься студенткой?

“Я просто выбежал посмотреть место. Возможно, останусь на ночь”. Почему-то это показалось ему притянутым за уши. Он задавался вопросом, так ли это было с другим.

“Да?— Я делаю то же самое. Мой брат, как ты знаешь, работает здесь инструктором. Он временно пристраивает меня”. На мгновение собеседнику отчаянно захотелось, чтобы его тоже пригласили “занять место на некоторое время”.

- Ты идешь в мою сторону?

— Нет, не совсем еще.

Горгулья неловко улыбнулась. “ Что ж, спокойной ночи. Больше сказать было нечего. Вытаращив глаза, он смотрел, как маленькая фигурка уходит, дергаясь на своих нелепых ногах.

Шли минуты. В поезде стояла тишина. Несколько размытых пятен на платформе станции стали безличными и растворились на заднем плане. Он был один на один с духом, который должен был доминировать в его жизни, с матерью, от которой он отрекся. Это был ручей, в который он когда-то бросил камень, но слабая рябь давно исчезла. Здесь он ничего не взял, он ничего не отдал; ничего? — его глаза медленно блуждали вверх—вверх—вверх, пока, напрягшись, он не смог разглядеть, где начинался шпиль, — и вместе с его глазами ушла его душа. Но туман был над обоими. Он не мог взобраться по шпилю.

Запоздавший первокурсник, громко шурша дождевиком, зашлепал по мягкой дорожке. Голос откуда-то произнес неизбежную формулу, обращаясь к неизвестному окну. Сотни негромких звуков течения, плывущего под покровом тумана, наконец проникли в его сознание.

“ О Боже! ” внезапно воскликнул он и вздрогнул от звука собственного голоса в тишине. Он закричал от совершенно ошеломляющего чувства неудачи. Он осознал, насколько он был за пределами всего этого. Горгулья, бедный усталый маленький халтурщик, был связан с тканью всей системы гораздо больше, чем он был или когда-либо мог быть. Горячие слезы гнева и беспомощности навернулись ему на глаза. Он не чувствовал несправедливости, только глубокую немую тоску. Те самые слова, которые очистили бы его душу, ждали его в глубинах неизвестного перед ним — ждали его там, куда он никогда не смог бы прийти за ними. Вокруг него продолжал капать дождь. Еще минуту он стоял неподвижно, удрученно склонив голову и стиснув руки. Затем он повернулся и, взяв свой чемодан, направился к поезду. Паровоз неуверенно пыхтел, и кондуктор, дремавший в углу, сонно кивнул ему из конца опустевшего вагона. Он устало опустился на красное плюшевое сиденье и прижался горячим лбом к влажному оконному стеклу.

OceanofPDF.com

Тарквиний Чипсайд (1917)

Содержание


Звук бегущих шагов.Легкие туфли на мягкой подошве, сделанные из странной кожистой ткани, привезенной с Цейлона, задают темп; толстые развевающиеся ботинки, две пары, темно-синие с позолотой, отражающие лунный свет резкими отблесками и вспышками, следуют в сотне ярдов позади. "Мягкие туфли" на измученную секунду рассеивают лунный свет, затем ныряют в глухой лабиринт переулков и становятся просто неуверенной потасовкой в темноте впереди. В развевающихся ботинках, покачивая мечами и неуклюже спотыкаясь, проклиная темные переулки Лондона. Мягкие туфли перепрыгивает калитку и продирается сквозь живую изгородь. Текучие сапоги перепрыгивают через калитку и продираются сквозь живую изгородь; — а вот и дозор впереди — два кровожадных копейщика со свирепыми выражениями лиц, приобретенными в Кале и испанских болотах. Но крика о помощи не слышно. Преследуемый не падает, тяжело дыша и хватаясь за сумочку, к их ногам, и преследователи не поднимают шума - Мягкая обувь проносится мимо, как порыв воздуха. Часовые чертыхаются и колеблются, оглядываются, а затем мрачно расставляют свои пики поперек дороги и ждут. По небу несется туча, затемняя узкую улицу.

Снова бледный блеск скользит по карнизам и крышам; погоня продолжается, но один из Развевающихся Сапог оставляет небольшой черный след, пока он неуклюже не связывает себя на бегу тонким шнурком, зацепившимся за горло.

Сегодня у часов не было дела. Это была дьявольская работа, и дьяволом, казалось, был тот, кто смутно вырисовывался впереди, пяткой над воротами, коленом над забором. Более того, противник, очевидно, находился недалеко от дома или, во всяком случае, в той части Лондона, которая была посвящена ему, поскольку улицы сужались, а дома нависали все больше и больше, создавая естественные засады, часто используемые для сражений, убийств и внезапной смерти. Итак, они петляли по длинным извилистым переулкам, куда лунный свет не проникал, если не считать крошечных пятен и отблесков. Впереди добыча бежала вслепую, без кожаной куртки, мокрая от пота и внимательно осматривая местность по обе стороны. Внезапно он замедлил шаг и, возвращаясь по своим следам, бросился по переулку, более темному, узкому и длинному, чем любой другой, который он когда-либо исследовал. Пройдя двести ярдов, он резко остановился и забился в нишу в стене, где съежился и тихо дышал, как гротескный бог, едва различимый во мраке.

В двадцати ярдах от него остальные остановились, и он услышал разговор шепотом.

- Теперь в пределах тридцати ярдов.

“Да, я был приучен к этой потасовке; она прекратилась!”

- Он спрятался.

- Держитесь вместе, и, клянусь Пресвятой Девой, мы разделаем его!

Их голоса стали тише, и Мягкие Туфли больше ничего не могли слышать, да и он не стал ждать, потому что, крадучись шагнув в его сторону, он в три шага пересек переулок, где подпрыгнул, на мгновение запорхал на краю стены, как огромная птица, и исчез, проглоченный голодной ночью с полным ртом.


Питер Кэкстер читал поздно, слишком поздно, как он недавно обнаружил. Его глаза стали особенно тусклыми для его юного возраста, живот раздулся до непомерного размера. Высокий, нескладный, к тому же ленивый, он был подстегнут в учебе совестью, которую ему всерьез внушили в Кембридже, и честолюбием, заботливо привитым подданным Елизаветой, милостью Лютера, английской королевой. Питер, совершивший довольно болезненное морское путешествие и запасшийся огромными кусками елизаветинских анекдотов для своих будущих внуков, теперь неуклюже возвращался к своим забытым книгам — и какая книга была у него сегодня вечером! "Королева фей"некоего Эдмунда Спенсера лежала перед ним в колеблющемся свете свечи.


Легенда о Бритомартис, или о Целомудрии


Мне надоело писать здесь о Целомудрии

Совершеннейший, намного превосходящий все остальные —


Внезапный топот ног по лестнице, и в комнату ворвался мужчина, тяжело дышащий и находящийся на грани обморока.

“Питер, — выпалил он, — я должен спрятаться ... Я в беде ... я умру, если двое мужчин, которые придут сюда за мной, найдут меня!”

Питер не выказал особого удивления. Его гость и раньше попадал в различные передряги и доверял ему свое спасение. И посетитель, когда его судорожные вздохи сменились быстрым четким дыханием, потерял напускной вид преступника и выглядел очень непринужденно. Действительно, случайный наблюдатель мог бы сказать, что он гордился каким-то недавним подвигом.

- Два дурака с длинными мечами и коротким умом преследуют меня через пол-Лондона, как перепуганного кролика!“

“Тогда в погоне было три дурака”, - иронично сказал Питер, беря из угла шест и выбивая люк, который вел на что-то вроде чердака наверху. Он указал наверх. Другой присел, подпрыгнул, ухватился за край отверстия и, мгновение сопротивляясь, подтянулся и затерялся в темноте наверху. Люк был задраен, послышалась возня, похожая на бегство крыс, приглушенное полом ругательство, затем наступила тишина. Питер взял “Легенду о Бритомартис, или о целомудрии” и, устроившись поудобнее, стал ждать.

Через пять минут за возней на лестнице последовал продолжительный стук в дверь. Он вздохнул, отложил книгу и, взяв свечу, поднялся.

- Кто там? - спросил я.

“Открывайте, или мы ворвемся в дверь!”

Питер приоткрыл ее всего на восемь дюймов и высоко поднял свечу. Он повысил голос, чтобы он звучал робко и ворчливо.

“Разве не может мирный житель Лондона отдохнуть в покое от мародеров хотя бы один короткий ночной час?”

- Выкладывайте сплетни, и побыстрее, или мы просунем в щель ярд стали!

Тени двух кавалеров огромными колеблющимися очертаниями легли на залитую лунным светом лестницу, и при свете Питер быстрым взглядом охарактеризовал своих противников. Это были джентльмены, наспех, но богато одетые. Один из них был мужчиной лет тридцати, сильно расстроенный и нервничающий от сильного волнения и тревоги. Другой, с окровавленной рукой, был моложе, и хотя он был тих и сдержан, его губы были сжаты с мрачной решимостью. Питер впустил их.

- Здесь прячется человек? - яростно спросил старейшина.

“Нет”.

- Кто-нибудь был на лестнице? - спросил я.

Питер ответил, что десять минут назад кто-то стоял на лестничной площадке внизу и пытался проникнуть в комнату, но, кем бы он ни был, ему это не удалось, и он ушел. Не будут ли они так любезны сообщить ему, кого они ищут и почему.

“ Было совершено насилие — над женщиной, ” медленно произнес молодой человек. “ Моей сестрой — и его женой. Кто мы такие, не имеет значения. Если вы прячете этого человека, это может стоить вам жизни”.

— Вы знаете, кто он — этот человек? - быстро спросил Питер.

Пожилой мужчина опустился на стул и закрыл лицо руками.

“Слово Божье — мы не знаем даже этого”.

Питер слегка поморщился. Это оказалось большей трагедией, чем он ожидал.

Молодой человек обыскивал две комнаты Питера, тыкая мечом во все, что выглядело хоть сколько-нибудь подозрительным. Он заметил люк.

- Что это? - спросил я.

“ Им не пользуются, ” сказал Питер. “ Это чердак, ловушка прибита гвоздями. Внезапно он вспомнил о шесте и резко втянул в себя воздух, но тот отвернулся с видом непреклонности.

- Чтобы забраться туда без лестницы, потребовалось бы десять минут, если только этот человек не был акробатом.

- Стакан, - тупо повторил старший.

- Пойдем.

Они вышли молча, печальные и бессильные, и Питер закрыл за ними дверь на засов. Спустя безопасные десять минут он взял шест и открыл люк. Когда другой встал перед ним, он начал: “В твоей жизни была дьявольщина, и большая ее часть — были выпивка, женщины и кровь, но когда я встречаюсь с двумя мужчинами, рассказывающими историю, хотя бы наполовину подобную этой...”

Гость остановил его.

“Питер— тебе никогда не понять. Ты помогал мне раньше. Ты должен, обязан помочь мне сейчас. Ты слышишь? Я не буду спорить. Мне нужны ручка, бумага и твоя спальня, Питер. Он разозлился. “ Питер, ты пытаешься вмешиваться - какое ты имеешь право? Я отвечаю только перед самим собой за то, что я делаю”.

Он взял со стола перо, чернила и пачку бумаги и, не сказав больше ни слова, вышел в другую комнату и закрыл дверь. Питер хмыкнул, двинулся за ним, но затем, передумав, вернулся и, взяв Королеву Фейри, опустился в свое кресло.

Три часа перешли в четыре. Комната побледнела, темнота снаружи стала сырой и прохладной - и Питер низко склонился над своим столом, прослеживая рисунок Королевы Фейри. На узких улочках снаружи фыркали драконы; когда в пять часов сонный мальчик-оружейник приступал к работе, тяжелый звон доспехов и звенящих кольчуг усиливался до значимости марширующих кавалькад.

Туман рассеялся с первыми лучами рассвета, и в шесть часов комната стала серовато-желтой, когда Питер на цыпочках подошел к своей спальне со стенным шкафом и открыл дверь. Его гость повернулся к нему с красными глазами, мертвенно-бледный, невидящий. Он усердно писал, и столешница, на которой он писал, была завалена стопкой бумаги, в то время как вокруг на полу были разбросаны обрывки почти девственных страниц. Питер тихо закрыл дверь и вернулся к своей сирене. Стук сапог снаружи, скрип старых бельдамов с чердака на чердак, унылое бормотание утра нервировали его, и, наполовину задремав, он откинулся в кресле, а его мозг во сне хаотично перебирал образы, которые его нагромождали. Он был на облаке, и путь к небесам лежал через стонущие тела, раздавленные рядом с солнцем. Он содрогнулся и пошел дальше. Он был в лесу, где убил райскую птицу из-за ее оперения. Кто-то пытался обменять свою душу на мир, и душа была обменена. Когда горячая рука коснулась его плеча, он, вздрогнув, проснулся. В комнате стоял густой туман, и его гость казался серым призраком, сделанным из чего-то похожего на туман, когда он стоял рядом с ним со стопкой бумаги в руке.

- Прочитай это, Питер, запри и дай мне поспать до завтра.

Питер взял стопку и с любопытством осмотрел ее. Другой растянулся во весь рост на диване и почти сразу погрузился в глубокий сон, дышал ровно, но в уголках лба залегли странные морщинки.

Питер сонно зевнул и взглянул на исписанную первую страницу — затем начал тихо читать вслух:

Изнасилование Лукреции.


Из осажденной Ардеи, все на почте,

Несомый ненадежными крыльями ложного желания,

Дышащий похотью Тарквиний покидает римское войско, -

OceanofPDF.com

Малышки в лесу (1917)

Содержание

Я

Она остановилась наверху лестницы. Эмоции ныряльщиков на трамплинах, ведущих леди на премьерах и неуклюжих молодых людей в полоску в день Большой Игры переполняли ее. Ей казалось, что она должна была снизойти до грохота барабанов или до диссонирующего сочетания драгоценных камней из "Таис" и "Кармен". Она никогда так не беспокоилась о своей внешности, никогда не была ею так довольна. Шесть месяцев назад ей исполнилось шестнадцать.

- Изабель! - позвала Элейн, ее кузина, с порога гардеробной.

“ Я готова. Она почувствовала легкий комок нервозности в горле.

— Мне пришлось послать домой за другой парой тапочек - это займет всего минуту.

Изабель направилась в гардеробную, чтобы в последний раз взглянуть в зеркало, но что-то заставило ее постоять там и посмотреть вниз по лестнице. Они соблазнительно изгибались, и она смогла лишь мельком увидеть две пары мужских ног в холле внизу.

Обутые в форменные черные туфли-лодочки, они не выдавали никакой идентичности, но она с нетерпением подумала, не была ли одна пара прикреплена к Стивену Палмсу. Этот молодой человек, пока еще неудовлетворенный, отнял у нее значительную часть дня — в первый день ее приезда.

Поднимаясь в машине со станции, Элейн вызвалась добровольно, под градом вопросов и комментариев, откровений и преувеличений —

“ Ты помнишь Стивена Палмс; что ж, он просто без ума от возможности увидеть тебя снова. Он задержался в колледже на день и приедет сегодня вечером. Он так много слышал о тебе...

Ей было приятно это знать. Это ставило их в более равные условия, хотя она привыкла ставить свои собственные романы с проводами или без них.

Но вслед за радостным трепетом предвкушения пришло неприятное ощущение, которое заставило ее спросить:

“ Что вы имеете в виду, говоря, что он слышал обо мне? Что именно?

Элейн улыбнулась — она чувствовала себя более или менее в роли шоу-леди со своей более экзотической кузиной.

- Он знает, что ты хорошенькая и все такое. — Она сделала паузу. - Я думаю, он знает, что тебя целовали.

Изабель слегка вздрогнула под меховым халатом. Она привыкла, что за ней так следят, но это никогда не переставало вызывать в ней то же чувство негодования; и все же в незнакомом городе это было преимуществом.

Она была “спид”, не так ли? Что ж, пусть они узнают! Она была недостаточно взрослой, чтобы сожалеть, и недостаточно взрослой, чтобы радоваться.

Из окна Изабель наблюдала, как морозным утром мимо скользят высокие сугробы снега. Она и не помнила, чтобы здесь было настолько холоднее, чем в Балтиморе; стекло боковой двери покрылось льдом, а окна по углам были покрыты снегом.

В голове у нее все еще крутился один вопрос: одевался ли он так же, как тот мальчик, который так спокойно шел по оживленной деловой улице, в мокасинах и зимнем карнавальном костюме? Как это по--западному! Конечно, он был не таким; он учился в колледже, был первокурсником или что-то в этом роде.

На самом деле она не имела о нем никакого определенного представления. Фотография двухлетней давности не произвела на нее впечатления, если не считать больших глаз, до которых он, вероятно, уже вырос.

Однако за последние две недели, когда был решен вопрос о ее рождественском визите к Элейн, он приобрел черты достойного противника. Дети, самые проницательные из свах, быстро замышляют заговор, а Элейн ловко сыграла сонату, соответствующую вспыльчивому темпераменту Изабель. Изабель была способна на очень сильные, хотя и очень мимолетные эмоции в течение некоторого времени.

Они остановились у белого каменного здания, стоявшего в стороне от заснеженной улицы. Миссис Холлис тепло поприветствовала ее, и ее младшие кузины были выведены из углов, где вежливо прятались. Изабель встретила их довольно тактично. В своих лучших проявлениях она сближала всех, с кем вступала в контакт, за исключением девочек постарше и некоторых женщин. Все впечатления, которые она производила, были осознанными. Полдюжины девушек, с которыми она возобновила знакомство в то утро, все были весьма впечатлены - и не столько ее прямым характером, сколько ее репутацией.

Стивен Палмс был открытой темой для разговоров. Очевидно, он был немного легкомысленным человеком. Он не был ни популярным, ни непопулярным. Казалось, у каждой девушки там был с ним роман в то или иное время, но ни одна не поделилась никакой действительно полезной информацией. Он собирался “влюбиться в нее ...”

Элейн распространила это заявление среди своей молодой компании, и они отправили его обратно Элейн, как только увидели Изабель. Изабель решила, что, если потребуется, она заставит себя полюбить его — она в долгу перед Элейн, — даже несмотря на то, что была ужасно разочарована. Элейн нарисовала его в таких ярких красках — он был хорош собой, имел “линию” и был должным образом непостоянен.

По сути, он суммировал всю романтику, к которой ее побуждали возраст и окружение. Были ли это его танцевальные туфли, которые неуверенно “покачивались” на мягком ковре внизу?

Все впечатления и, по сути, все идеи были для Изабель ужасно пестрыми. У нее была та странная смесь социального и артистического темпераментов, которая так часто встречается у двух классов - светских дам и актрис. Ее образование, или, скорее, ее искушенность, была перенята у мальчиков, которые пользовались ее благосклонностью, ее такт был инстинктивным, а ее способность к любовным связям ограничивалась только количеством мальчиков, которых она встречала. Флирт улыбалась своими большими черно-карими глазами и проявляла сильный физический магнетизм.

Поэтому в тот вечер она ждала наверху лестницы в Загородном клубе, пока принесли тапочки. Как раз в тот момент, когда она начала терять терпение, Элейн вышла из гардеробной, сияя своим обычным добродушием и приподнятым настроением, и они вместе спустились по широкой лестнице, в то время как нервный прожектор в голове Изабель высветил две идеи. Она была рада, что сегодня вечером у нее яркий румянец, и ей стало интересно, хорошо ли он танцует.

Внизу, в большом зале Клуба, девушки, с которыми она познакомилась днем, на мгновение окружили ее, выглядя невероятно изменившимися в мягком желтом свете; затем она услышала голос Элейн, повторяющий череду имен, и обнаружила, что кланяется секстету черно-белых и ужасных застывших фигур.

Где-то фигурировало имя Палмс, но сначала она не вспомнила его. Смущенный и очень юный момент неловких отступлений и ударов, и все обнаружили, что разговаривают с теми, с кем им меньше всего хотелось.

Изабель заставила себя и Дункана Колларда, первокурсника из Гарварда, с которым она когда-то играла в классики, занять места на лестнице. Отсылка, предположительно с юмором, к прошлому - вот и все, что ей было нужно.

То, что Изабель могла сделать в обществе с помощью одной идеи, было поразительно. Сначала она восторженно повторила это восторженным контральто с легким южным акцентом; затем она отложила это на расстоянии и улыбнулась своей чудесной улыбкой; затем она произнесла это в вариациях и сыграла с этим своего рода мысленную уловку, и все это в номинальной форме диалога.

Дункан был очарован и совершенно не осознавал, что это делается не для него, а для глаз, которые блестели под блестящими, тщательно увлажненными волосами чуть левее нее. Поскольку актер даже в самом разгаре своего осознанного магнетизма производит неизгладимое впечатление на большинство людей в первом ряду, Изабель оценила Стивена Палмса. Во-первых, он был светлым, и по своему чувству разочарования она поняла, что ожидала увидеть его смуглым и тонким, как карандаш. В остальном - легкий румянец и прямой романтический профиль, эффект, подчеркнутый облегающим костюмом и шелковой рубашкой с оборками, из тех, что до сих пор нравятся женщинам, но от которых мужчины только начинают уставать.

Стивен просто тихо улыбался.

- Ты так не думаешь? - внезапно спросила она, повернувшись к нему с невинным видом.

Он кивнул и улыбнулся — выжидающей улыбкой.

Затем поднялся шум, и Элейн направилась к их столику.

Стивен прижался к ней и прошептал:

— Ты моя партнерша по ужину, Изабель.

Изабель ахнула — это было вполне уместно. Но на самом деле она чувствовала себя так, словно у звезды отняли хорошую речь и передали второстепенному персонажу — она ни на йоту не должна терять лидерство. Обеденный стол покатился со смеху из-за неразберихи с получением мест, а затем любопытные взгляды обратились на нее, сидевшую во главе стола.

Ей это безмерно нравилось, а Дункан Коллард был так поглощен дополнительным блеском ее румянца, что забыл отодвинуть стул для Элейн и впал в смутное замешательство. Стивен был с другой стороны, полный уверенности и тщеславия, и смотрел на нее совершенно осознанно. Он начал прямо, как и Дункан.

— Я много слышал о тебе с тех пор, как ты заплела косы...

—Разве это не было забавно сегодня днем?..

Оба остановились.

Изабель застенчиво повернулась к Стивену.

Выражение ее лица всегда было достаточным ответом для любого, но она решила заговорить.

“Как — от кого?”

— От всех - за все годы, что тебя не было.

Она покраснела соответствующим образом.

Справа от нее Дункан уже был вне игры, хотя и не совсем осознавал этого.

- Я расскажу тебе, что я помнил о тебе все эти годы, - продолжил Стивен.

Она слегка наклонилась к нему и скромно посмотрела на лежащий перед ней сельдерей.

Дункан вздохнул — он знал Стивена и ситуации, в которых Стивен был рожден, чтобы справляться. Он повернулся к Элейн и спросил, собирается ли она пойти в школу в следующем году.

II

Изабель и Стивен явно не были невинными, да и другими они не были. Более того, статус любителя имел очень мало значения в игре, которую они начинали — каждый из них играл свою роль, которую мог бы играть годами. Они оба начинали с приятной внешности и легковозбудимого темперамента, а остальное было результатом некоторых доступных популярных романов и разговоров в гримерке, взятых из более старой серии.

Когда широко раскрытые невинные глаза Изабель провозгласили инженю самой лучшей, Стивен был обманут пропорционально меньше. Он подождал, пока маска упадет, но в то же время не стал подвергать сомнению ее право носить ее.

На нее, со своей стороны, не произвел впечатления его наигранный вид пресыщенной утонченности. Она жила в более крупном городе и имела небольшое преимущество в радиусе действия. Но она приняла его позу. Это была одна из дюжины маленьких условностей в отношениях такого рода. Он знал, что сейчас получает эту особую услугу, потому что она была натренирована. Он знал, что отстаивает лишь лучшее, что есть в поле зрения, и что ему придется воспользоваться своей возможностью, прежде чем он потеряет свое преимущество.

Так они и поступили, проявив бесконечное коварство, которое привело бы в ужас родителей обоих.

После того, как полдюжины маленьких ужинов были закончены, начались танцы.

Все шло гладко — мальчики подкрадывались к Изабель через каждые несколько футов, а затем ссорились по углам со словами: “Ты могла бы позволить мне подойти ближе, чем на дюйм!” и “Ей это тоже не понравилось — она так и сказала мне, когда я подкрадусь в следующий раз”.

Это была правда — она всем так сказала и на прощание пожала каждому руку со словами: “Вы знаете, что ваши танцы украсили мой вечер”.

Но время шло, прошло два часа, и менее утонченным кавалерам лучше было научиться направлять свои псевдострастные взгляды на что-нибудь другое, потому что в одиннадцать часов Изабель и Стивен сидели на кожаном диване в маленьком кабинете рядом с читальным залом. Она сознавала, что они были красивой парой и, казалось, явно принадлежали этому кожаному салону, в то время как внизу мерцали и журчали лампочки поменьше. Проходившие мимо мальчики с завистью заглядывали внутрь, а проходившие мимо девочки только смеялись и хмурились, становясь внутренне мудрее.

Теперь они достигли совершенно определенной стадии. Они поменялись возрастами и описаниями своих жизней с тех пор, как виделись в последний раз. Она слышала многое из того, что слышала раньше. Он был первокурсником в колледже и играл в хоккейной команде своего класса. Он узнал, что некоторые из парней, с которыми она ездила в Балтимор, были “ужасно скоростными” и приходили на вечеринки в состоянии алкогольного опьянения — большинству из них было лет двадцать или около того, и они водили соблазнительные джипы. Добрая половина из них, похоже, вылетела из различных школ-интернатов и колледжей, но некоторые носили спортивные имена, которые заставляли его смотреть на нее с восхищением.

На самом деле, более близкое знакомство Изабель с колледжами было в основном через старших кузин. У нее были заискивающие знакомства со многими молодыми людьми, которые считали ее “симпатичным ребенком" и “достойной внимания”. Но Изабель превратила эти имена в выдумку веселости, которая ослепила бы венского дворянина. Такова сила молодого контральто на кожаных диванах.

Я уже говорил, что они достигли совершенно определенной стадии — более того, очень критической стадии. Стивен остался на день, чтобы повидаться с ней, и его поезд отходил в двенадцать восемнадцать той же ночью. Сундук и чемодан ждали его на вокзале, а часы уже начали тяжело висеть у него в кармане.

- Изабель, - внезапно сказал он, - я хочу тебе кое-что сказать.

Они непринужденно болтали об “этом забавном взгляде в ее глазах” и об относительной привлекательности танцев и посиделок вне дома, и по перемене в его поведении Изабель поняла, что именно за этим последует — на самом деле, ей было интересно, как скоро это произойдет.

Стивен протянул руку над их головами и выключил электрический свет, так что они оказались в темноте, если не считать света красных ламп, падавшего через дверь из читального зала. Затем он начал:

“Я не знаю — я не знаю, понимаешь ли ты то, что ты... что я собираюсь сказать. Господи, Изабель, это звучит как реплика, но это не так”.

- Я знаю, - тихо сказала Изабель.

— Возможно, мы никогда больше не встретимся вот так - иногда мне чертовски не везет.

Он стоял, откинувшись на другой подлокотник кресла, но она отчетливо видела его черные глаза в темноте.

“ Ты увидишь меня снова, глупышка. На последнем слове было сделано едва заметное ударение, так что оно превратилось почти в ласковое обращение.

Он продолжил немного хрипловато:

— Я влюблялся во многих людей - в девочек - и, думаю, ты тоже, — в смысле, в мальчиков, — но, честно говоря, ты — ” Он внезапно замолчал и наклонился вперед, подперев подбородок руками, любимый и заученный жест. “О, какой в этом смысл? Ты пойдешь своей дорогой, а я, полагаю, пойду своей”.

На мгновение воцаряется тишина. Изабель была очень взволнована — она скрутила свой носовой платок в тугой комок и при слабом свете, падавшем на нее, намеренно уронила его на пол. Их руки на мгновение соприкоснулись, но никто из них не произнес ни слова. Тишина становилась все более частой и восхитительной. Снаружи подошла еще одна заблудшая пара и экспериментировала с пианино в соседней комнате. После обычного вступления “chopsticks” один из них начал “Babes in the Wood”, и легкий тенор донес слова до зала —


Дай мне свою руку,

Я понимаю,

Мы отправляемся в Страну Снов.


Изабель тихонько напевала ее и задрожала, почувствовав, как рука Стивена накрыла ее ладонь.

“ Изабель, ” прошептал он, - ты знаешь, что я без ума от тебя. Тебе не наплевать на меня?

-Да.

— Насколько тебя это волнует - нравится ли тебе кто-нибудь больше?

- Нет. - Он едва расслышал ее, хотя наклонился так близко, что почувствовал ее дыхание на своей щеке.

— Изабель, я возвращаюсь в колледж на шесть долгих месяцев, и почему бы нам ... если бы у меня была хоть одна вещь на память о тебе...

- Закрой дверь.

Ее голос дрогнул так, что он почти засомневался, говорила ли она вообще.

Когда он тихо закрыл дверь, музыка, казалось, доносилась прямо снаружи.


Лунный свет ярок,

Поцелуй меня на ночь.


Какая чудесная песня, подумала она, — сегодня вечером все было чудесно, особенно эта романтическая сцена в гостиной, когда они держатся за руки, а неизбежное маячит очаровательно близко.

Будущая перспектива ее жизни казалась бесконечной чередой сцен, подобных этой, при лунном и бледном свете звезд, на задних сиденьях теплых лимузинов и в низких уютных родстерах, остановленных под навесом деревьев — только мальчик мог измениться, а этот был таким милым.

“Isabelle!”

Его шепот слился с музыкой, и они, казалось, стали еще ближе друг к другу.

Ее дыхание участилось.

- Можно мне поцеловать тебя, Изабель?

Приоткрыв губы, она повернула к нему голову в темноте.

Внезапно до них донесся гул голосов, звук бегущих шагов.

В мгновение ока Стивен протянул руку и включил свет, и когда дверь открылась и трое парней, среди которых был разгневанный и жаждущий танцев Дункан, ворвались внутрь, он листал журналы на столе, в то время как она сидела неподвижно, безмятежная и невозмутимая, и даже поприветствовала их приветливой улыбкой. Но ее сердце бешено колотилось, и она чувствовала себя так, словно ее чего-то лишили.

Очевидно, все было кончено. Раздался шум приглашений на танец, они обменялись взглядами, с его стороны - с отчаянием, с ее - с сожалением, а затем вечер продолжился, с успокоенными кавалерами и вечным вмешательством.

Без четверти двенадцать Стивен серьезно пожал ей руку в небольшой толпе, собравшейся пожелать ему счастливого пути.

На мгновение он потерял самообладание, и она почувствовала себя немного ненужной, когда насмешливый голос скрытого остроумца с краю компании крикнул:

- Выведи ее на улицу, Стивен.

Взяв ее за руку, он слегка сжал ее, и она пожала в ответ, как пожимала двадцать рук в тот вечер — вот и все.

В два часа, вернувшись к Холлис, Элейн спросила ее, провели ли они со Стивеном “время” в кабинете. Изабель тихо повернулась к ней. В ее глазах был свет идеалистки, непоколебимой мечтательницы о мечтах, подобных мечтам Жанны.

“Нет!” - ответила она. “Я больше не занимаюсь подобными вещами — он просил меня об этом, но я сказала ”Нет".

Забираясь в постель, она гадала, что он скажет в своей завтрашней специальной посылке. У него был такой красивый рот - неужели она когда—нибудь...?

“Четырнадцать ангелов наблюдали за ними”, - сонно пропела Элейн из соседней комнаты.

“ Черт! ” пробормотала Изабель, осторожно ощупывая холодные простыни. - Черт!

OceanofPDF.com

Сентиментальность — И использование румян (1917)

Содержание


Я

II

III

Я

Эта история не имеет моральной ценности. Это история о человеке, который два года воевал, и о том, как он вернулся в Англию на два дня, а затем снова уехал. К сожалению, это одна из тех историй, которые должны начинаться с самого начала, а начало состоит всего лишь из нескольких деталей. Там были два брата (два сына лорда Блэчфорда), которые отплыли в Европу с первыми ста тысячами. Лейтенант Ричард Харрингтон Синефорт, старший, был убит в каком-то забытом рейде; младший, лейтенант Клей Харрингтон Синефорт, герой этой истории. Теперь он был капитаном Семнадцатого Сассекского полка, и с ним случилось самое аморальное, что описано в этой истории. Важно помнить, что, когда отец встретил его на Паддингтонском вокзале и отвез в город на своем автомобиле, он не был в Англии два года — а это было ранней весной тысяча девятьсот семнадцатого года. К этому привели различные обстоятельства: ранения, продвижение по службе, встреча с семьей в Париже, а главное, ему было двадцать два года, и он стремился показать своей компании пример неутомимой энергии. Кроме того, большинство его друзей были мертвы, и он с ужасом представлял, какие пробелы они оставят в его Англии. И вот история.

Он сидел за ужином и считал себя довольно глупым и излишне угрюмым, в то время как легкая болтовня его сестры забавляла всех за столом, лорда и леди Блэчфорд, его самого и двух незапятнанных тетушек. Во-первых, он немного сомневался в новых манерах своей сестры. Она казалась, ну, может быть, немного крикливой и театральной, и она, безусловно, была достаточно хорошенькой, чтобы не нуждаться в таком количестве красок. Ей не могло быть больше восемнадцати, а рисовать — это казалось таким бесполезным. Конечно, он привык к этому в матери Лоис и был бы шокирован, появись она в своем непокрытом виде, но у Клары это лишь подчеркивало ее молодость. В целом он никогда не видел такой явной краски, и, поскольку они всегда были шокирующе откровенной семьей, он сказал ей об этом.

“У тебя слишком много всякой всячины на лице. Он пытался говорить небрежно, и его сестра, ничуть не рассердившись, вскочила и подбежала к зеркалу.

“Нет, не видела”, - спокойно ответила она, возвращаясь.

“Я думал, - продолжил он несколько раздраженно, - что критерием того, сколько краски нанести, является уверенность мужчин в том, что вы ее использовали, или нет”.

Его сестра и мать обменялись взглядами и обе заговорили одновременно.

- Не сейчас, Клэй, ты же знаешь... - начала Клара.

“В самом деле, Клэй, ” перебила его мать, “ ты не знаешь точно, каковы стандарты, поэтому не можешь их критиковать. Так получилось, что рисовать еще немного стало модным занятием”.

Теперь Клейтон был не на шутку рассержен.

- Все женщины на сегодняшних танцах у миссис Северанс будут в таких же полосках?

Глаза Клары вспыхнули.

“Да!”

- Тогда, по-моему, мне не хочется идти.

Клара, готовая вспылить, поймала взгляд матери и промолчала.

“ Клей, я хочу, чтобы ты ушел, ” поспешно сказала леди Блэчфорд. “ Люди хотят увидеть тебя, пока не забыли, как ты выглядишь. И давай сегодня вечером не будем говорить о войне или красках”.

В конце концов Клей ушел. Младший офицер военно-морского флота зашел за его сестрой в десять, и он последовал за ней в полном одиночестве в половине шестого. Через полчаса он получил все, что хотел. Честно говоря, танец казался совсем неподходящим. Он вспомнил довоенные похождения миссис Северанс — это были степенные, правильные мероприятия, в которых лишь незначительно выделялись представители более быстрого круга, как раз те люди, которых никак нельзя было оставить в стороне. Теперь все это было каким-то образом объединено в один набор. Его сестра не преувеличивала, практически каждая девушка там была накрашена; девушки, которых он помнил как охотниц за викариями, подолгу беседовавших с серьезными молодыми людьми о благовониях и действительности приказов, девушки, которые были ужасающе мужеподобны и говорили о танцах так, как будто они были развлечением слабоумных, — все были там, выбегая из воды по самым экстремальным ступеням. Он чопорно танцевал со многими, кто радовал его в юности, и обнаружил, что сам себе совсем не нравится. Он обнаружил, что привык представлять Англию страной скорби и асетизма, и хотя сегодня вечером было продемонстрировано мало экстравагантности, ему показалось, что атмосфера скорее опустилась до искусственной веселости, чем поднялась до сурового спокойствия. Даже под резным позолоченным потолком "Северансов" странным образом создавалось впечатление скорее танцевального зала, чем танцульки, люди приходили и уходили в основном неформально, и, как ни странно, людей постарше было меньше, чем молодежи. Но было что-то в самих лицах девушек, что-то наполовину восторженное, наполовину безрассудное, что угнетало его больше, чем что-либо конкретное.

Когда он принял это решение и уже почти собрался уходить, вошла Элинор Марбрук. Он пристально посмотрел на нее. Она ничуть не похудела. Ему показалось, что она не так сильно залилась краской, как другие, и когда они разговаривали, он чувствовал в ее холодной красоте социальное убежище. Уже тогда он чувствовал, что разница между ней и остальными была скорее в степени, чем в натуре. Он, конечно, остался, и в час дня обнаружил, что они сидят в стороне и наблюдают. Все разъехались, и теперь, казалось, не было никого, кроме офицеров и девушек; сами расставания казались неуместными, поскольку они оживленно болтали в углу с молодой парой, которая выглядела так, словно предпочла бы остаться одна.

— Элинор, — требовательно спросил он, - почему все выглядят такими... ну, такими распущенными... такими социально неряшливыми?

- Это ужасно очевидно, не так ли? - согласилась она, проследив за его взглядом, обводящим комнату.

“И, похоже, никого это не волнует”, - продолжил он.

“Никто не знает, ” ответила она, - но, мой дорогой, мы не можем сидеть здесь и критиковать наших хозяев. А как же я? Как я выгляжу?”

Он критически оглядел ее.

- В целом я бы сказал, что ты сохранила свою внешность.

“ Что ж, мне это нравится, ” она укоризненно подняла брови. — Ты говоришь так, словно я какая-то отложенная в долгий ящик старая пьеса о какой-то семейной катастрофе.

Последовала пауза; затем он спросил ее напрямую.

- А как насчет Дика? - спросил я.

Она сразу посерьезнела.

— Бедный Дик, я полагаю, мы были помолвлены.

“Предположим, ” сказал он удивленно, “ что обе наши семьи знали, почему это было понято всеми. Я знаю, что раньше лежал без сна и завидовал своему счастливому брату.

Она рассмеялась.

“ Ну, мы, конечно, считали себя помолвленными. Если бы не война, мы бы сейчас были благополучно женаты, но если бы он был все еще жив при таких обстоятельствах, я сомневаюсь, что мы были бы даже помолвлены.

- Ты не была влюблена в него?

“Ну, видишь ли, возможно, вопрос был бы не в этом, возможно, он не женился бы на мне, и, возможно, я не вышла бы за него замуж”.

Он изумленно вскочил на ноги, и ее предупреждающее молчание только помешало ему воскликнуть вслух. Прежде чем он смог совладать со своим голосом настолько, чтобы заговорить, она улизнула со штабным офицером. Что она могла иметь в виду? — за исключением того, что в какой-то момент эмоционального возбуждения она— Но ему было невыносимо думать об Элеоноре в таком свете. Он, должно быть, неправильно понял— он должен больше разговаривать с ней. Нет, конечно, если бы это было правдой, она бы не сказала это так небрежно. Он наблюдал за ней — как близко она танцевала. Ее ярко-каштановые волосы касались плеча штабного офицера, а оживленное лицо было всего в двух-трех дюймах от его лица, когда она говорила. Учитывая все обстоятельства, Клей с каждой минутой все больше злился на ситуацию в целом.

Когда он танцевал с ней в следующий раз, она схватила его за руку, и, прежде чем он понял ее намерение, они попрощались с Северансами и умчались в лимузине Элеоноры.

“Это машина тысяча девятьсот тринадцатого года выпуска - представьте себе лимузин четырехлетней давности до войны”.

“ Ужасные лишения, ” иронично заметил он. — Элеонора, я хочу поговорить с тобой...

“ А я к тебе. Вот почему я забрал тебя. Где ты живешь?

- Дома.

“ Что ж, тогда мы отправимся в твои старые комнаты на Гроув-стрит. Они все еще у тебя, не так ли?

Прежде чем он успел ответить, она переговорила с водителем и, откинувшись в углу, улыбалась ему.

— Но, Элеонора, мы не можем этого сделать — поговорить там...

“ В комнатах убрано? она перебила.

— Думаю, примерно раз в месяц, но...

“ Это все, что необходимо. На самом деле все будет замечательно, одежда не будет разбросана по комнате, как обычно бывает на холостяцких чаепитиях. На прощальной вечеринке полковника Хотесейна мы с Гертрудой Эвартс увидели... ну, в общем, моя дорогая, посреди комнаты несколько предметов одежды и... поскольку мы пришли первыми, мы...

- Элинор, - твердо сказал Клей, - мне это не нравится.

“ Я знаю, что ты этого не хочешь, и именно поэтому мы идем в твои комнаты, чтобы обсудить это. Святые небеса, неужели ты думаешь, что в наши дни людей беспокоит, где происходят разговоры, если только они не на вышках беспроводной связи или на берегах прибрежных городов?”

Машина остановилась, и прежде чем он успел привести дальнейшие аргументы, она вышла и поспешила вверх по ступенькам, где объявила, что подождет, пока он не придет и не откроет дверь. У него не было выбора. Он последовал за ней, и когда они поднимались по лестнице внутрь, он услышал, как она тихо смеется над ним в темноте.

Он распахнул дверь и нащупал электрическую лампу, и в последовавшем за этим свете оба замерли, не двигаясь. Там на столе стояла фотография Дика, Дика почти таким, каким они видели его в последний раз, умудренным жизнью и искушенным, в гражданской одежде. Элеонора первой пошевелилась. Она быстро подошла, пыль поднялась от шелеста ее шелка, и, поставив локти на стол, тихо сказала:

“Бедный старина красавчик, когда твое прекрасное ”я" было полностью разбито". Она повернулась к Клэю: “У Дика было не так уж много души, такая маленькая душа. Он никогда не беспокоился о вечности, и я сомневаюсь, что он вообще что—то знает, но он умел обращаться с собой, и, о, это его великолепное тело, рыжевато—золотистые волосы, карие глаза... - ее голос затих, и она лениво опустилась на диван перед камином.

“ Разведи костер, а потом подойди, обними меня, и мы поговорим. ” Он послушно поискал дрова, пока она сидела и болтала. “Я не буду притворяться, что суечусь вокруг да около и пытаюсь помочь — я слишком устал. Я уверена, что смогу создать гораздо лучшее впечатление о доме, просто посидев здесь и поговорив, не так ли?

Он поднял глаза от того места, где стоял на коленях у ее ног, манипулируя канистрой из-под керосина, и понял, что его голос был хриплым, когда он заговорил.

— Просто поговори об Англии — немного об этой стране и о Шотландии, расскажи мне о том, что произошло, о забавных провинциальных вещах и о том, что связано с женщинами, - довольно резко закончил он.

Элеонора улыбнулась и, опустившись на колени рядом с ним, зажгла спичку и провела ею по краю бумаги, которая подтачивала поленья. Она повернула голову, чтобы прочитать его, когда оно закрутилось черным по углам: “14 августа 1915 года. Налет цеппелина — вот оно”, - и исчезло в маленьких язычках пламени. “Моя младшая сестра — ты помнишь Кэтрин; Китти, та, что с желтыми волосами и немного шепелявит — она была убита одной из этих тварей — она и гувернантка, тем летом”.

“ Маленькая Кошечка, - печально сказал он, “ я знаю, погибло много детей, очень много, я не знал, что она ушла, - теперь он был далеко, и в его глазах появилось застывшее выражение. Она поспешила сменить тему.

“ Много— но сегодня мы не на смертном одре. Мы собираемся притвориться счастливыми. Понимаешь? Она укоризненно похлопала его по колену: “Мы счастливы. Мы счастливы! Почему некоторое время назад ты был почти капризен. Я верю, что ты сентиментален. А ты?”

Он все еще рассеянно смотрел на огонь, но поднял глаза на это.

“ Сегодня вечером я — почти— впервые в жизни. А ты, Элеонора?

“Нет, я романтик. Есть огромная разница; сентиментальный человек думает, что это надолго, романтик надеется, что этого не произойдет”.

Он снова погрузился в задумчивость, и она знала, что он едва ли слышал ее.

“Извините, пожалуйста, ” взмолилась она, придвигаясь к нему поближе. “ Будь хорошим мальчиком и обними меня. ” Он осторожно обнимал ее, пока она не начала тихо смеяться. Когда он поспешно убрал его и, наклонившись вперед, что-то быстро заговорил у огня.

“ Не могли бы вы сказать мне, почему, во имя этого безумного мира, мы собрались здесь сегодня вечером? Ты понимаешь, что это— была холостяцкая квартира до того, как все холостяки женились на красной вдове за ла—Маншем, и ты будешь скомпрометирован?”

Она ухватилась за лямки его плечевого ремня и потянула на себя, пока его серые глаза не посмотрели в ее.

“ Клэй, Клэй, не— ты не должен сейчас употреблять такие мелкие словечки. Компромисс! Что это значит по сравнению с такими словами, как "Жизнь", "Любовь", "Смерть" и "Англия". Компромисс! Клэй, я не верю, что кто-то использует это слово, кроме слуг. Она рассмеялась. “Клэй, ты и наш дворецкий - единственные мужчины в Англии, которые используют слово "компромисс". Меня и мою горничную предупредили в течение недели — Как странно... Клей, посмотри на меня.

Он посмотрел на нее и увидел, что она задумала: красоту, усиленную энтузиазмом. Ее губы были приоткрыты в улыбке, волосы слегка растрепаны.

“ Проклятая ведьма, ” пробормотал он. - Раньше ты читала Толстого и верила ему.

“ Правда? ” ее взгляд переместился на огонь. “ Так я и сделала, так я и сделала. Затем ее взгляд вернулся к нему и настоящему. “ В самом деле, Клей, мы должны перестать пялиться на огонь. Это заставляет нас задуматься о прошлом, и сегодня вечером не должно быть ни прошлого, ни будущего, ни времени, просто сегодня вечером мы с тобой сидим здесь, и я больше всего устал от того, что хочу приклонить голову к военному плечу ”. Но он сбился со старого курса, думая о Дике, и высказал свои мысли вслух.

- Раньше ты рассказывал Дику о Толстом, и я думал, что для такой красивой девушки быть интеллектуалкой - это возмутительно.

- На самом деле я не собиралась, - призналась она. - Это было для того, чтобы произвести впечатление на Дика.

“Я тоже был потрясен, когда прочитал кое-что из Толстого, меня поразила соната ”Нечто"".

- “Крейцерова соната”, - подсказала она.

“ Вот именно. Я думала, что молодым девушкам аморально читать Толстого, и сказала об этом Дику. Он часто придирался ко мне по этому поводу. Мне было девятнадцать.

“ Да, мы считали вас довольно молодым педантом. Мы считали себя продвинутыми.

- Тебе ведь всего двадцать, не так ли? - внезапно спросил Клей.

Она кивнула.

“Ты больше не веришь в Толстого?” спросил он почти яростно.

Она покачала головой, а затем посмотрела на него почти с тоской.

- Ты не позволишь мне хоть чуть-чуть прислониться к твоему плечу?

Он обнял ее, ни на секунду не отрывая глаз от ее лица, и внезапно вся сила ее призыва обрушилась на него. Клей не был святым, но он всегда довольно прилично относился к женщинам. Возможно, именно поэтому сейчас он чувствовал себя таким беспомощным. Его эмоции не были сложными. Он знал, что было не так, но он также знал, что хотел эту женщину, это создание из шелка и жизни, которое подкралось к нему так близко. Были причины, по которым ему не следовало обладать ею, но он внезапно понял, что любовь - это такое же громкое слово, как Жизнь и Смерть, и она знала, что он понял и был рад. Они еще долго сидели неподвижно и смотрели на огонь.

II

На следующий день в два двадцать Клей серьезно пожал руку отцу и сел в поезд, идущий в Дувр. Элеонора, уютно устроившаяся с романом, уютно устроилась в углу его купе, и когда он вошел, она приветственно улыбнулась и закрыла книгу.

“ Ну, ” начала она. “Я чувствовал себя приспешником всемогущей секретной службы, когда скользил мимо вашего вдохновляющего и непоколебимого отца, закутанный в ярды вуали”.

“Он бы не заметил вас без вуали”, - ответил Клейтон, садясь. “Он действительно был очень взволнован, несмотря на всю свою резкость. На самом деле, ты же знаешь, он довольно приятный парень. Хотел бы я узнать его получше.

Поезд пришел в движение; последние мундиры проплыли мимо, как бурые, сдутые ветром листья, и теперь казалось, что один сильный ветер несет их к берегу.

- Как далеко вы собираетесь зайти со мной? - спросил Клейтон.

“ Всего полтора часа до Рочестера. Мне просто необходимо было увидеться с тобой до твоего отъезда, что не очень по-спартански с моей стороны. Но на самом деле, видите ли, я чувствую, что вы не совсем понимаете, что произошло прошлой ночью, и смотрите на меня, как на... — она сделала паузу, - ну... как на нечто исключительное.


“Разве я не был бы ужасным хамом, если бы вообще думал об этом в таких терминах?”

“Нет, ” весело ответила она, - я, например, одновременно романтик и психолог. Анализ чего бы то ни было лишает романтики, но я собираюсь это сделать, хотя бы для того, чтобы оправдаться в твоих глазах ”.

— Ты не обязана... - начал он.

“ Я знаю, что нет, ” перебила она, “ но я собираюсь это сделать, и когда я закончу, ты увидишь, где слабость и неизбежность оттеняют друг друга. Нет, я не верю в Золя”.

- Я его не знаю.

“Ну, моя дорогая, Золя сказал, что среда есть среда, но он имел в виду семьи и расы, а это история класса”.

- В каком классе?

“Наш класс”.

- Пожалуйста, - сказал он, - я давно хотел послушать.

Она поудобнее устроилась у него на плече и, глядя на исчезающую местность, начала говорить очень неторопливо.

“До войны говорили, что Англия была единственной страной в мире, где женщины не были в безопасности от мужчин своего класса”.

- Один особенно быстрый сет, - вмешался он.

“Сет, мой дорогой, который был быстрым, но сохранил каждую частичку своего положения. Вы видите, даже это была реакция. Идея физической подготовки возникла с концом викторианской эпохи. В университетах прекратилось употребление алкоголя. Почему ты сам однажды сказал мне, что по-настоящему плохие люди никогда не пьют, а поддерживают себя в форме для совершения моральных или интеллектуальных преступлений.

“Много пить было довольно по-викториански”, - согласился он. “Парни, которые пили, обычно были молодыми парнями, собирающимися стать викариями, сеявшими традиционный дикий овес самыми ортодоксальными напитками”.

“Ну, - продолжила она, “ должен был быть выход - и он был, и вы знаете, какую форму он принял в том, что вы назвали быстрым набором. Следующим входит мистер Марс. Видите ли, до тех пор, пока оказывалось моральное давление, прогнившая сторона общества была локализована. Я не скажу, что это не распространялось, но распространялось медленно, некоторые люди даже думали, что это нормально, но когда мужчины начали уходить и не возвращаться, когда браки стали поспешными, Лондон заполонили вдовы, и все традиции, казалось, были нарушены, тогда все изменилось ”.

“Как это началось?”

“Это начиналось со случаев, когда мужчин поспешно отзывали, а девушки теряли самообладание. Потом мужчины не вернулись — и остались девушки...

Он ахнул.

“Это происходило в самом начале?— Я вообще ничего не знал”.

“О, сначала было очень тихо. На дневной свет просочилось очень мало информации, но в темноте тварь распространилась. Следующим, как вы видите, было соткать сентиментальную накидку, чтобы набросить ее поверх. Она была там, и ее нужно было извинить. Большинство девушек либо надевали брюки и весь день водили машины, либо раскрашивали лица и всю ночь танцевали с офицерами”.

“И какой могущественный принцип удостоился чести быть прикрытием всего этого?” - саркастически спросил он.

“Вот, видите, парадокс. Я могу говорить подобным образом и притворяться, что анализирую, и даже насмехаться над принципом. И все же я очарована не меньше, чем самая распущенная машинистка, которая проводит выходные в Брайтоне со своим молодым человеком, прежде чем он отправится в плавание с призывниками ”.

- Я жду, чтобы услышать, что это за заклинание.

“Это самопожертвование с большой буквы S. Молодые люди пойдут на смерть ради нас.—Мы были бы их женами — мы не можем ими быть — поэтому мы будем ими столько, сколько сможем. И это история ”.

“Божемой!”

“Молодой офицер возвращается, ” продолжала она. “ Я должна позабавить его, должна позабавить его; должна создать у него впечатление, что люди здесь с ним, что он приезжает в большой дом, что его ценят. Теперь вы, конечно, знаете, что в низших классах под подобными понятиями подразумеваются дети. Распространится ли это когда-нибудь на нас, будет зависеть от продолжительности войны ”.

“ А как насчет старых представлений, стандартов поведения женщины и тому подобного? Спросил он довольно застенчиво.

“Заоблачная слава, моя дорогая — мертва и исчезла. Ради пользы дела можно сказать, что для расы лучше и безопаснее, если офицеры остаются с женщинами своего класса. Подумайте о следующем поколении во Франции”.

Клею показалось, что во всем отсеке внезапно стало душно. Пузырьки общепринятой этики, казалось, лопнули, и до него добрался давно застоявшийся газ. Он был вынужден овладеть своим разумом и заставить его цепляться за те обрывки старого, которые все еще витали в моральном воздухе. Голос Элеоноры донесся до него как серое кредо нового материалистического мира, контраст был тем более ярким, что в нем оставались остатки пошатнувшейся чести и сентиментальной религиозности, которые она отбрасывала вместе со всеми остальными.

“ Итак, ты видишь, мой дорогой, полезность, героизм и сентиментальность сочетаются и говорят сами за себя. И мы подъезжаем к Рочестеру, ” она патетически повернулась к нему. “Я вижу, что, пытаясь оправдаться, я обвинил только весь свой пол”, - и со слезами на глазах они поцеловались.

На платформе они поговорили еще с полминуты. Эмоций не было. Она снова пыталась анализировать, и ее гладкий лоб сморщился от усилия. Он пытался переварить то, что она сказала, но в голове у него все шло наперекосяк.

“Ты помнишь, - спросил он, - что ты сказала прошлой ночью о том, что любовь - это такое же громкое слово, как Жизнь и Смерть?”

“Обычная фраза; часть техники игры; крылатое слово”. Поезд тронулся, и когда Клей вскочил в последний вагон, она повысила голос, чтобы он мог слышать ее до конца: “Любовь — это громкое слово, но я льстила нам. Настоящая любовь так же велика, как Жизнь и Смерть, но не та любовь... не та... — Ее голос дрогнул и смешался со звуком рельсов, и Клею показалось, что она растаяла, как серое привидение на платформе.

III

Когда заряд оборвался и остатки отхлынули, как опустошенные волны, сержант О'Флаэрти с пулей в левом боку упал рядом с ним, и пока усталые потерпевшие кораблекрушение наполовину вяло сражались за берег, они ползли, толкались и втискивались в воронку от снаряда. Плечо и спина Клея сильно кровоточили, и он тяжело и неуклюже искал свой пакет первой помощи.

“ Это будет означать реорганизацию Семнадцатого Сассекского полка, ” глубокомысленно заметил О'Флаэрти. “Две недели в тылу и две недели дома”.

“ Чертовски хороший это был полк, О'Флаэрти, ” сказал Клей. Они могли бы показаться двумя философами, рассуждающими из безопасного тыла, если бы не то, что Клей лежал навзничь, его лицо исказилось в экстазе боли, и что ирландец, совершенно очевидно, истекал кровью до смерти. Последний накладывал импровизированный жгут себе на бедро, наблюдая за ним с тем небрежным интересом, с каким застенчивый поклонник разглядывает свою шляпу.

“Я не могу выразить никаких эмоций по поводу полка в эти ночи”, - с отвращением прокомментировал он. “Это будет пятый полк, в котором я был, и который превратился в ад. Я присоединился к этим вечеринкам в Сассексе, так что мне больше не нужно видеть, как я сам уезжаю ”.

- Я думаю, вы знаете каждого в Ирландии, сержант.

“Вся Ирландия - мои друзья, капитан, хотя я и не знал этого, пока не уехал. Итак, я оставил ирландцев, то, что от них осталось. Видите ли, когда умирает англичанин, он перед этим разыгрывает какую-нибудь комедию. Кровь на англичанине всегда напоминает мне румяна. Для него это игра. Ирландцы относятся к смерти чертовски серьезно.

Клейтон с трудом перекатился на другой бок и стал смотреть, как мягко опускается ночь и смешивается с плывущим дымом. Они определенно находились между дьяволом и морскими глубинами, и в сленге следующего поколения для этого будет использоваться “ничейная земля”. О'Флаэрти все еще говорил.

“ Видишь ли, тебе нужно что-то делать. У тебя нет никакого Бога, достойного упоминания. Итак, вы уходите из жизни во имя своих святых принципов и надеетесь встретиться в Вестминстере”.

- Мы не мистики, О'Флаэрти, - пробормотал Клей, - но мы твердо верим в Бога и реальность.

“ Мистики, мой глаз, прошу прощения, лейтенант, ” воскликнул ирландец. “ Мистики - это не раса, это святые. У тебя самый воздушный образ мышления в мире, и все же ты говоришь о простой вере так, как будто это созерцание облаков. На прошлой неделе была лекция за Ваймсом Ю.М.К.А., и я просунул голову в дверь; ‘Тан-ги-бел", - говорил парень, - "Мы должны быть тан-ги-бел в нашей религии, мы должны практиковаться", и он начал с христианского братства и "почетной смерти" — так что я снова высунул голову. И у вас есть много хороших людей, которые умирают за это каждый день - пытаются быть загорелыми, умирают потому, что их отец герцог, или потому, что он им не является. Но это не то, о чем я должен думать. И прямо здесь давайте раскурим трубку, пока не стемнело настолько, что чертовы бургомистры увидели спичку и попрактиковались на ней.

Трубки, столь же незаменимые, как и сухой паек, закончились в мгновение ока, и сержант продолжил, с неуместной сверхосторожностью выпуская к земле огромную струю дыма.

“Я дерусь, потому что мне это нравится, и Бог в этом не виноват, но когда ты говоришь о смерти, я скажу тебе, что получу я, а ты нет. Папаша Дюпон встает перед французами и говорит: ‘Аллон, мои друзья!" прекрасно! а отец О'Брайен говорит: ‘Идите в прошлое и выгоните из них Лютера’ — отличная штука! Но ты видишь почтенного Апдайка — Апдайка только что из Оксфорда — кричащего: "Смешайте это, ребята" или "замочите" их, парней?’— НЕТ, капитан, лучший лидер, который у вас когда-либо был, - это шестифутовый гребец, который думает, что у Бога есть место в Палате общин. Все спортивные мужчины должны быть от души подбадриваемы, когда они умирают. Дайте англичанину четыре дюйма на спортивной странице по эту сторону свистка, и он умрет счастливым — но не О'Флаэрти”.

Но мысли Клея были далеко. В полубреду его мысли обратились к Элеонор. Он не думал ни о чем другом целую неделю, с тех пор как они расстались в Рочестере, и так много новых сторон того, что он узнал, открылось ему. Он внезапно осознал, что Дик и Элеонора, должно быть, были женаты по всем статьям. Конечно, Клей написал Элеоноре из Парижа, прося ее выйти за него замуж по возвращении, и только вчера получил очень короткий, очень любезный, но решительный отказ. И он вообще ничего не мог понять.

Потом была его сестра — слова Элеоноры все еще звучали у него в ушах. “Они либо надевают брюки и весь день работают шоферами, либо красятся и всю ночь танцуют с офицерами”. Он был совершенно уверен, что Клара по-прежнему добродетельна. Добродетельная — каким нелепым казалось это слово и как странно использовать его по отношению к своей сестре. Клара всегда была до боли доброй. В четырнадцать лет ее отправили в Бостон за фотографией Луизы М. на память. Элкотт, чтобы повесить над ее кроватью. Его любимым развлечением было заменить ее какой-нибудь сногсшибательной субреткой в колготках, позаимствованной со страниц "Розового Оон". Что ж, Клара, Элеонора, Дик, он сам - все они были в одной лодке, независимо от того, какова на самом деле их невиновность или вина. Если он когда—нибудь вернется...

Ирландец, очевидно, быстро погружаясь в себя, что-то быстро говорил.

“Надевай свою безвкусную красивую одежду на все подряд, но это не маскировка. Если я напьюсь, это будет плоть и дьявол, если ты напьешься, это будет твой дикий овес. Но ты не прикидываешься смертью, по крайней мере, для меня. Это чертовски серьезное дело. Меня могут убить за мой флаг, но я собираюсь умереть за себя. "Я умру за Англию", - говорит он. ”Рассчитайся с Богом, с Англией покончено", - говорю я.

Он приподнялся на локте и погрозил кулаком в сторону немецких окопов.

“Это ты и твой чертов Лютер”, - крикнул он. “Ты протестовал и анализировал до тех пор, пока мое тело не начало адски болеть и гореть; ты эволюционировал, как мистер Дарвин, и ты растянул себя так далеко, что раскололся. Все в-тан-ги-бле, кроме твоего Бога. Честь, Отечество и Вестминстерское аббатство - все они загорелые, кроме Бога, и, конечно, он у тебя загорелый. Вы изобразили его на флаге и в конституции. В следующий раз вы будете писать свои Библии с изображением Христа, сеющего дикий овес, чтобы сделать его человеком. Вы говорите, что он на вашей стороне. Он'т, просто он'т, у него была любимая нация, и они повесили Его за руки и ноги, и его тело причиняло ему боль и жгло его, ” его голос становился все слабее. — Радуйся, Мария, полная благодати, Господь с тобою... - Его голос затих, он вздрогнул и умер.

Шли часы. Клейтон раскурил еще одну трубку, не обращая внимания на то, что могут увидеть немецкие снайперы. Опустился тяжелый мартовский туман, и сырость разъедала его изнутри. Вся левая сторона его тела была парализована, и он чувствовал, как по нему медленно ползет озноб. Он заговорил вслух.

“Проклятый старый мист— Проклятый везучий старый Ирландец... Будь он проклят”. Он испытал смутное удивление от того, что ему предстоит познать смерть, но мысли его, как всегда, обратились к Англии, и перед ним последовательно возникли три лица. Лицо Клары, Дика и Элеоноры. Все было так запутано. Он хотел бы вернуться и закончить тот разговор. Все закончилось в Рочестере - он перестал жить на вокзале в Рочестере. Как странно было остановиться на этом — Рочестер не имел никакого значения. Разве не было пьесы, в которой человек родился на станции или сумочка на станции, и он перестал жить в — что там ирландец сказал о плащах, Элеонора что-то говорила о плащах; к тому же он не видел никаких плащей, не испытывал сентиментальности — только холод, тусклость и путаницу. Он ничего не знал о Боге — Бог был хорош для викариев — потом был YMCA; Бог — и он всегда носил короткие рукава и неровные оксфорды - но это был не Бог — это был просто человек, который говорил о Боге солдатам. А потом появился Бог О'Флаэрти. Ему казалось, что он знал его, но тогда он никогда не называл его Богом — он был страхом и любовью, а бояться Бога — или даже любить его - было недостойно, разве что спокойно, респектабельно. Казалось, было так много Богов — он думал, что христианство монотеистическое, а иметь так много Богов казалось язычеством.

Что ж, он разобрался бы во всем этом запутанном деле примерно за три минуты, и это принесло бы много пользы любому, кто остался бы в этой неразберихе.

Чертова неразбериха — кругом неразбериха, все в офсайде, и от рефери избавились - все пытаются сказать, что если бы рефери был там, он был бы на их стороне. Он собирался пойти и найти этого старого рефери — найти его — схватить его, крепко обнять — прильнуть к нему —прильнуть к нему— спросить его —

OceanofPDF.com

"Пиерианские источники и последняя капля" (1917)

Содержание


Во времена моего детства мой дядя Джордж обладал почти легендарными размерами. Его имя никогда не упоминалось, кроме как выделено курсивом. Его опубликованные работы лежали в ярких, интересных переплетах на библиотечном столе — под запретом для моего обостренного любопытства, пока я не достигну возраста разврата. Когда однажды я разбил оранжевую лампу на сотню осколков стекла, это было сделано в поисках более подробной информации о запоздалом поступлении книг. Я провела вторую половину дня в постели и неделями не могла играть под столом из-за материнского ужаса перед перерезанными артериями на руках и коленях. Но у меня сложилось первое представление о дяде Джордже — он был высоким, угловатым мужчиной со скрюченными руками. Его мнение было основано на форме почерка, которым он написал: “Тебе, мой брат, с самой искренней из тщетных надежд, что тебе понравится и одобрит это: Джордж Ромбер”. После этого невразумительного начала любой интерес, который у меня был к этому вопросу, угас, как и все мои представления об авторе, если бы он не был постоянной семейной темой.

Когда мне было одиннадцать, я неохотно прислушался к первому понятному рассказу о нем. Я сидел на стуле в качестве варварского наказания, когда пришло письмо, и я заметил, что мой отец становится суровым и грозным, когда читает его. Инстинктивно я понял, что это касается дяди Джорджа, и оказался прав.

— В чем дело, Том? - Кто-то заболел? - с тревогой спросила мама.

Вместо ответа отец встал и протянул ей письмо и несколько газетных вырезок, которые были к нему приложены. Прочитав его дважды (поскольку ее наивное любопытство никогда не могло устоять перед предварительным беглым просмотром), она погрузилась в ...

- Почему она должна писать тебе, а не мне?

Отец устало опустился на диван и изящно расправил свои длинные конечности.

“ Это становится утомительным, не так ли? Это уже третий раз, когда он становится— вовлеченным. Я вздрогнул, потому что отчетливо услышал, как он добавил себе под нос: “Бедный чертов дурак!”

“Это гораздо больше, чем утомительно, ” начала моя мать, “ это отвратительно: великий сильный мужчина с деньгами, талантом и всеми причинами вести себя прилично и жениться (она подразумевала, что эти слова были синонимами), играющий с серьезными женщинами, как глупый, тщеславный студент колледжа. Можно подумать, это безобидная игра!”

Здесь я вставляю свое слово. Я подумал, что, возможно, мое участие в разговоре может привести к досрочному освобождению.

- Я здесь, - вызвался я.

“Я вижу”, - сказал отец тоном, которым он запугивал других молодых юристов в центре города; поэтому я сидел и почтительно слушал, пока они погружались в беззаконные глубины.

“Для него это игра, - сказал мой отец. - Все это часть его теории”.

Моя мать вздохнула. “Мистер Седжвик сказал мне вчера, что его книги нанесли неоценимый вред духу, в котором живет любовь в этой стране”.

— Мистер Седжвик написал ему письмо, - довольно сухо заметил мой отец, - а Джордж отправил ему книгу Соломона обратной почтой...

— Не шути, Томас, - сказала мама, пристально глядя ему в лицо. - Джордж вероломный, у него нездоровый ум...

“ И со мной было бы так же, если бы вы страстно не вырвали меня из его лап, а ваш сын был бы Георгом вторым, если бы в его возрасте питался подобными разговорами. Так впервые опустился занавес над моим дядей Джорджем.

Обрывочная и разрозненная информация по этой все более захватывающей теме постепенно укладывалась в моем сознании в течение следующих пяти лет, как части картинки-пазла. Вот законченный портрет с ракурса "Семнадцать лет" — дядя Джордж был Ромео и мезогамистом, сочетанием Байрона, Дона Хуана и Бернарда Шоу, с примесью Хэвелока Эллиса для пущей убедительности. Ему было около тридцати, он был помолвлен семь раз и пил гораздо больше, чем ему полагалось. Его отношение к женщинам было характерной чертой его характера. Мягко говоря, он не был идеалистом. Он написал серию романов, все они были горькими, в каждом из них главной героиней была какая-нибудь женщина. Некоторые женщины были плохими. Ни один из них не был достаточно хорош. Он выбрал довольно причудливую подборку Лаур, чтобы сыграть музу своего причудливого Петрарки; потому что он умел писать, писал хорошо.

Он принадлежал к тому типу авторов, которые получают десятки писем в неделю от адвокатов, пожилых мужчин и восторженных молодых женщин, которые сообщают ему, что он “проституирует свое искусство” и “впустую тратит золотые литературные возможности”. На самом деле это было не так. Вполне возможно, что он мог бы написать лучше, несмотря на свой неприятный круг тем, но то, что он написал, имело огромную популярность, которая, как ни странно, исходила не от обычных приверженцев искусства проституции, нетерпеливых продавщиц и сентиментальных продавцов, в потворстве которым его обвиняли, а от академических и литературных кругов страны. Его проницательная нежность к природе (то есть ко всему, кроме белой расы), его хорошо нарисованные люди и особенно циничное остроумие дали ему много приверженцев. В самых выдержанных и суровых рецензиях он был отмечен как человек будущего. Оптимистично настроенные критики предсказывали ему длинные психопатические рассказы и скучные германизированные романы. Когда-то он был американским Томасом Харди, и его несколько раз называли Бальзаком своего века. Его обвинили в том, что он носил в кармане пальто "Великий американский роман", пытаясь продавать его от издателя к издателю. Но почему-то ни содержание, ни стиль не улучшились, люди обвиняли его в том, что он не “живет”. У него с его незамужней сестрой была квартира, где она сидела, седея год от года, одной рукой украдкой держа бром-зельтерскую, а другой - телефонную трубку, из-за которой раздавались отчаянные женские звонки. Дело в том, что Джордж Ромбер по крайней мере раз в год сильно увлекался. Он вел колонки светских сплетен в журналах. Как ни странно, большинство его романов были с дебютантками — факт, который особенно раздражал матерей-покровительниц. Казалось, что у него была самая серьезная манера нести самую возмутительную чушь, и поскольку он был наиболее желанным с экономической точки зрения, многие предприняли это опасное путешествие.

Хотя мы жили на Востоке с тех пор, как я была ребенком, всегда понимали, что дом означает процветающий западный город, который все еще поддерживал корни нашего генеалогического древа. Когда мне было двадцать, я впервые вернулся туда и познакомился со своим единственным знакомством с "Юнайтед Джордж".

Я ужинал в нашей квартире со своей тетей, очень храброй, нежной пожилой леди, которая сказала мне, как мне показалось, довольно гордо, что я похож на Джорджа. Мне показывали его фотографии из детства, во всех позах: Джордж в Эндовере, в комитете Y. M. C. A., "Странная анатомия"; Джордж в Уильямсе в центре фотографии для литературного журнала, Джордж как глава своего братства. Затем она вручила мне альбом для вырезок, содержащий отчеты о его подвигах и всю критику его работы.

“Его все это совершенно не волнует”, - объяснила она. Я восхищалась и задавала вопросы и, помню, думала, выходя из квартиры, чтобы найти дядю Джорджа в его клубе, что из-за подавленного мнения моей семьи о нем и восторженного отношения моих тетушек мое представление о нем было, мягко говоря, запутанным. В клубе "Ирокез" меня направили в гриль-бар, и там, стоя в дверях, я выбрал одного из толпы, который, я сразу же убедился, был им. Вот как он выглядел в то время. Он был высоким, с великолепными седыми волосами и бледной нежной кожей мальчика, что было самым примечательным в мужчине его образа жизни. Опущенные зеленые глаза и насмешливый рот дополняют мое представление о его внешности. Он был изрядно пьян, так как провел в Клубе весь день и весь ужин, но он прекрасно осознавал себя, и притупление способностей проявлялось только в очень осторожной походке и надтреснутом голосе, который иногда понижался до хриплого шепота. Он разговаривал с сидевшими за столом мужчинами, все в разной степени опьянения, и удерживал их с помощью самой своеобразной и притягательной серии жестов. Прямо здесь я хочу отметить, что это влияние зависело не столько от яркой физической личности, сколько от серии совершенно искусственных ментальных трюков, его жестов, особого диапазона его голоса, внезапности и лаконичности его замечаний.

Я пристально наблюдал за ним, пока мой посыльный что-то шептал ему, а он медленно и осознанно подошел ко мне, серьезно пожал руку и проводил к маленькому столику. Целый час мы говорили о семейных делах, о здоровье, смертях и рождениях. Я не могла отвести от него глаз. Налитые кровью прожилки в его зеленых глазах заставили меня подумать о причудливых цветовых сочетаниях в детской коробке с красками. Он выглядел скучающим минут десять, и моя речь уныло таяла, когда внезапно он взмахнул рукой, словно смахивая пелену, и начал расспрашивать меня.

- Этот твой чертов отец все еще защищает меня от языка твоей матери?

Я вздрогнул, но, как ни странно, не почувствовал обиды.

“Потому что, - продолжал он, - это единственное, что он сделал для меня за всю свою жизнь. Он ужасный педант. Я бы подумал, что присутствие его в доме сведет тебя с ума.

- Отец очень добр к вам, сэр, - сказал я довольно натянуто.

“Не надо”, - запротестовал он, улыбаясь. “Придерживайся правдивости в своей собственной семье и не утруждай себя ложью мне. Я прекрасно понимаю, что в твоем сознании я - абсолютно черная фигура. Не так ли?”

— Ну...у вас... у вас двадцатилетняя история.

“ Двадцать лет— черт возьми— - сказал дядя Джордж. - Три года истории и пятнадцать лет последствий.

—Но ваши книги - и все остальное.

“Просто последствия, ничего, кроме последствий, моя жизнь остановилась в двадцать один октябрьской ночью в шестнадцать минут одиннадцатого. Хочешь услышать об этом? Сначала я покажу тебе телку, а потом отведу тебя наверх и представлю к алтарю.

— Я, вы... если вы... — слабо возразил я, потому что мне не терпелось услышать эту историю.

“О, никаких проблем. Я несколько раз рассказывал эту историю в книгах и жизни, и за множеством заваленных бумагами столов. У меня больше нет деликатности — я утратил ее с первым дымом. Это совершенно почерневшая телка, с которой ты сейчас разговариваешь”.

И он рассказал мне эту историю.

“Видите ли, это началось на втором курсе — началось самым непосредственным и ярким образом на рождественских каникулах второго курса. До этого она всегда ходила с молодежью, как вы, молодые люди, теперь это называете, - он сделал паузу и мысленно ухватился пальцами за осязаемые цифры, чтобы выразить себя. “Я думаю, ее танцы, красота и самая прямая, беспринципная личность, с которой я когда-либо сталкивался. Когда она хотела мальчика, не было предварительного поиска информации среди других девочек, не было рассылки предварительных предложений, которые должны были быть переданы ему. Это была самая прямая атака со стороны всех способностей и дарований, которыми она обладала. У нее не было расхождений в методах — она просто заставила вас в высшей степени осознать, что она девушка”, — он внезапно перевел взгляд на меня и спросил:

— Этого достаточно - вам нужно описание ее глаз, волос и того, что она сказала?

“Нет, - ответил я, - продолжай”.

“Ну, я вернулся в колледж идеалистом, я создал систему психологии, в рамках которой смуглые дамы с альтовыми голосами и бесконечными возможностями проплывали через мои дни и ночи. Конечно, у нас была самая безумная переписка — каждый писал нелепые письма и отправлял нелепые телеграммы, рассказывал всем нашим знакомым о нашем пламенном романе и ... Ну, ты же учился в колледже. Все это банально, я знаю. Вот странная вещь. Все то время, пока я идеализировал ее до последней возможности, я прекрасно осознавал, что она была едва ли не самой безупречной девушкой, которую я когда-либо встречал. Она была эгоистичной, тщеславной и неконтролируемой, и поскольку это были мои собственные ошибки, я вдвойне осознавал их. И все же я никогда не хотел менять ее. Каждый недостаток был связан со своего рода страстной энергией, которая превосходила его. Ее эгоизм заставлял ее играть в игру жестче, ее бесконтрольность внушала мне благоговейный трепет перед ней, а ее самомнение перемежалось такими восхитительными моментами раскаяния и самобичевания, что это было почти — почти дорого мне — Разве это не становится смешным? Она оказала на меня сильнейшее влияние. Она заставила меня захотеть что-то сделать для нее, что-то показать ей. Каждая награда в колледже приобретала вид презентабельного трофея”.

К моим бесконечным опасениям, он подозвал официанта, потому что, хотя он казался гораздо более трезвым, чем когда я пришел, он постоянно пил, и я знал, что мое собственное положение будет затруднительным, если он окончательно напьется.

“ Потом, — между глотками, — мы время от времени виделись, ссорились, целовались и снова ссорились. Мы были равны, ни один из нас не был лидером. Она была так же заинтересована во мне, как я был очарован ею. Мы обе ужасно ревновали, но у нас было мало поводов показать это. У каждого из нас были небольшие интрижки на стороне, но просто для развлечения, когда другой был в отъезде. Я не осознавал этого, но мой идеализм медленно угасал - или перерастал в любовь — и довольно нежную любовь. Его лицо напряглось. “Это не сентиментальность из-за чашки”. Я кивнул, и он продолжил: “Ну, мы расстались через два часа, и я был самым слабым”.

В выпускном классе я ходила на танцы в ее школу в Нью-Йорке, и там был мужчина из другого колледжа, к которому я стала очень ревновать, и не без причины. Мы с ней перекинулись парой слов по этому поводу, и полчаса спустя я вышел на улицу в пальто и шляпе, оставив после себя меланхоличное заявление о том, что со мной покончено навсегда. Пока все хорошо. Если бы я вернулся в колледж той ночью, или если бы я пошел и напился, или сделал еще что-нибудь дикое или возмутительное, разрыва бы никогда не произошло — она написала бы на следующий день. Вот что произошло. Я шел по Пятой авеню, позволяя своему воображению играть моим горем, по-настоящему наслаждаясь им. Она никогда не выглядела лучше, чем в ту ночь, никогда; и я никогда не был так сильно влюблен. Я довел себя до высшей точки эмоционального воображения, и мое настроение стало реальным, а затем — о, бедный чертов дурак, которым я был — есть и всегда буду — я вернулся. Вернулся! Разве я не мог знать или видеть — я знал ее и себя — я мог бы придумать для кого-нибудь другого или в спокойном настроении, для себя, именно то, что я должен был сделать, но мое воображение заставило меня вернуться назад, погнало меня. Половина мысли в моем мозгу отправила бы меня в Уильямстаун или в бар "Манхэттен". Другая половина мысли отправила меня обратно в ее школу. Когда я переступил порог, было шестнадцать минут одиннадцатого. В ту минуту я перестал жить”.

Остальное ты можешь себе представить. Она была зла на меня за то, что я ушел, у нее не было времени подумать, и когда она увидела, что я вошел, она решила наказать меня. Я заглотил этот крючок и наживку и временно потерял уверенность, самообладание, каждую крупицу индивидуальности или привлекательности, которая у меня была. Я бродил по бальному залу, как сумасшедший, пытаясь перекинуться с ней парой слов, и когда мне это удалось, я закончил работу. Я умолял, умолял, почти плакал. С того часа я был ей не нужен. В два часа я вышел из школы побитым человеком”.

“ Ну а остальное — это долгий кошмар— письма, из которых выбились все нервы, дикие письма с мольбами; долгое молчание в надежде, что ей будет не все равно; слухи о других ее романах. Сначала мне было грустно, когда люди все еще связывали меня с ней, спрашивали у меня новости о ней, но в конце концов, когда стало известно, что она меня бросила, люди больше не спрашивали меня о ней, они рассказывали мне о ней — крошки собаке. Я больше не был авторитетом в своей собственной работе, потому что именно такой она и была — просто то, что я прочел в ней и пробудил в ней. Вот и вся история... — Он внезапно замолчал и поднялся; с трудом поднявшись на ноги, его голос повысился и зазвенел в опустевшем гриле.

— Я читаю историю с новой точки зрения с тех пор, как познакомился с Клеопатрой, Мессалиной и Монтеспан, - он направился к двери.

“ Куда ты идешь? - Встревоженно спросила я.

“ Мы поднимемся наверх, чтобы познакомиться с леди. Она уже некоторое время вдова, так что ты должен говорить ”миссис—увидимся—миссис"

Мы поднялись наверх, я осторожно шла сзади, держа руки наготове, если он упадет. Я чувствовала себя особенно несчастной. Труднее всего справиться с человеком в мире, когда он слишком трезв, чтобы колебаться, и слишком пьян, чтобы его можно было переубедить; и у меня, как ни странно, возникла мысль, что мой дядя - в высшей степени человек, за которым нужно следовать.

Мы вошли в большую комнату. Я не смог бы описать это, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Дядя Джордж кивнул и подозвал женщину на мостике в четвертом конце комнаты. Она кивнула и, встав из-за стола, медленно подошла. Я вздрогнул — естественно —

Вот мое впечатление — женщина лет тридцати или чуть меньше, темноволосая, с сильным физическим обаянием и чрезвычайно выразительным ртом, способным, как я вскоре выяснил, к самым поразительным изменениям выражения при малейшем изменении географии лица. Это был рот, которому следовало писать, но, хотя его никогда нельзя было назвать большим, его никогда не удалось бы вместить в сонет — признаюсь, я пытался. Действительно, сонет! В нем были эмоции драмы и история, я полагаю, эпоса. Насколько я могу понять, это был "вечный рот". Еще были глаза, карие, ярко-теплого оттенка; но, о рот...

Я чувствовал себя персонажем викторианского романа. Маленькие живые группы, разбросанные вокруг, казалось, двигались в маленьких прожекторах вокруг нас, которые разыгрывали комедию “внизу сцены”. Я стеснялся себя, но чисто физически; я был всего лишь собственностью; но я очень стеснялся своего дяди. Я с ужасом ожидал момента, когда он повысит голос, или перевернет стол, или поцелует миссис Фулхэм. Фулхэм драматично откинулся назад, опершись на руку, в то время как группы вздрогнули бы и уставились на него. Это было невероятно. Меня представили невнятно, а потом забыли.

“ Опять туго, ” заметила миссис Фулхэм.

Дядя ничего не ответил.

“Ну, у меня тяжелая партия в бридж, и мы сильно отстаем. Ты можешь просто поиграть со мной в дурачка. Разве ты не польщен?” Она повернулась ко мне. “Твой дядя, наверное, рассказал тебе все о себе и обо мне. Он так плохо ведет себя в этом году. Раньше он был таким жалким, невинным маленьким мальчиком и таким дьяволом с дебютантками”.

Мой дядя быстро вмешался с довольно напыщенным видом:

- Я думаю, Майра, для тебя этого достаточно.

“ Ты снова собираешься обвинять меня? ” спросила она с притворным удивлением. — Как будто я...

“ Не— не надо, ” хрипло сказал дядя. - Оставь в покое хоть одного несчастного дурачка.

Тут я внезапно осознал неожиданный контраст. Личность моего дяди упала с него, как плащ. Он не был романтической фигурой гриля, а менее уверенной, менее привлекательной и в какой-то степени вызывающей презрение личностью. Я никогда раньше не видел, чтобы личности вели себя подобным образом. Обычно он у тебя либо был, либо его не было. Интересно, имею ли я в виду личность, темперамент или, возможно, то настроение темноволосого альт-тенора, которое лежит на границе… Во всяком случае, настроение моего дяди теперь было как у непослушного мальчишки по отношению к строгой тетушке, почти как у собаки по отношению к своему хозяину.

“ Знаешь, ” сказала миссис Фулхэм, - твой дядя - единственное интересное существо в городе. Он такой законченный дурак.

Дядя Джордж склонил голову и задумчиво уставился в пол. Он вежливо, хотя и грустно улыбнулся.

- Это твоя идея.

- Он вымещает на мне всю свою злобу.

Мой дядя кивнул, миссис Помощники Фулхэма крикнули ей, что они снова проиграли и что игра подходит к концу. Она порядком разозлилась.

— Знаешь, - холодно сказала она дяде Джорджу, - ты стоишь здесь, как дрессированный спаниель, и позволяешь мне говорить тебе все, что я хочу, - Знаешь ли ты, какой ты жалкий?

Мой дядя стал темно-красным. Миссис Фулхэм снова повернулась ко мне.

“Я разговариваю с ним в таком тоне уже десять лет — в таком тоне или вообще без него. Он моя маленькая комнатная собачка. Вот, Джордж, принеси мне чаю, напиши обо мне книгу; ты резок, Джорджи, но интересен”. Миссис Фулхэм была несколько увлечена драматизмом ее собственных слов и возмущена непоколебимым согласием Джорджа. Поэтому она потеряла голову.

“ Ты знаешь, ” напряженно сказала она, - мой муж часто хотел выпороть тебя, но я отговаривала тебя. Он был очень умелым хозяином в питомнике и всегда говорил, что справится с любой собакой!”

Что-то хрустнуло. Мой дядя поднялся, его глаза сверкали. Переложение бремени с нее на ее мужа сняло тяжесть с его плеч. Его глаза вспыхнули, но слова, накопленные за десять лет, прозвучали медленно и размеренно.

“ Твой муж— Ты имеешь в виду того мошенника-брокера, который содержал тебя пять лет. Выпори меня! Возможно, это была его болтовня у камина, чтобы держать тебя под своим грязным каблуком. Клянусь Богом, я собственноручно выпорю твоего следующего мужа. Его голос повысился, и люди начали поднимать головы. В комнате воцарилась тишина, и его слова эхом разнеслись от камина к камину.

- Он проклятый вор, который отнял у меня все в этом адском мире.

Теперь он кричал. Несколько мужчин подошли ближе. Женщины жались по углам. Миссис Фулхэм стояла совершенно неподвижно. Ее лицо побелело, но она все еще открыто насмехалась над ним.

“ Что это? ” он взял ее за руку. Она попыталась вырвать его, но он усилил хватку и, сорвав обручальное кольцо с ее пальца, бросил его на пол и превратил в чеканную золотую пуговицу.

Через минуту я держал его за руки. Она закричала и показала сломанный палец. Толпа сомкнулась вокруг нас.

Через пять минут мы с дядей Джорджем уже мчались домой на такси. Ни один из нас не произнес ни слова; он сидел, уставившись прямо перед собой, его зеленые глаза блестели в темноте. Я уехал на следующее утро после завтрака.


На этом история должна закончиться. Мой дядя Джордж должен остаться с Марком Антонием и Де Мюссе как довольно трагичный полугений, погубленный женщиной. К сожалению, пьеса продолжается до нехудожественного шестого акта, где она опрокидывается и опускается, как сам дядя Джордж в одном из своих наиболее опьяненных состояний, вопреки всем правилам драматической литературы. Месяц спустя дядя Джордж и миссис Фулхэм сбежали самым детским и романтичным образом в ночь перед тем, как должно было состояться ее бракосочетание с достопочтенным Говардом Биксби. Дядя Джордж больше никогда не пил, не писал и вообще ничего не делал, за исключением того, что играл в гольф в среднем количестве и ему было скучно со своей женой.

Мать все еще сомневается и предсказывает ужасную судьбу его жене, отец откровенно удивлен и не слишком доволен. На самом деле, я скорее верю, что ему нравилось иметь в семье писателя, даже если его книги и выглядели немного декадентски на библиотечном столе. Время от времени я получаю подписные листы и приглашения от дяди Джорджа. Я сохраняю их для использования в моей новой книге о теориях гениальности. Видите ли, я утверждаю, что если бы Данте когда—нибудь победил... Но гипотетический шестой акт так же нетехничен, как и реальный.

OceanofPDF.com


Фарфор и розовый цвет (1920)

Содержание


Комната на первом этаже летнего коттеджа. Высоко по стене проходит художественный фриз, изображающий рыбака с кучей сетей у его ног и корабль в багровом океане, рыбака с кучей сетей у его ног и корабль в багровом океане, рыбака с кучей сетей у его ног и так далее. В одном месте на фризе есть перекрытие — здесь мы изображаем наполовину рыбака с наполовину стопкой сетей у его подножия, тесно прижатого к наполовину кораблю в наполовину багровом океане. Фриза нет в сюжете, но, честно говоря, он меня завораживает. Я мог бы продолжать до бесконечности, но меня отвлекает один из двух предметов в комнате — голубая фарфоровая ванна. У нее есть характер, у этой ванны. Это не один из новых гоночных кузовов, но он маленький, с большим весом и выглядит так, как будто собирается прыгнуть; однако, обескураженный короткими ногами, он подчинился окружающей среде и своему угольно-голубому окрасу point. Но он сварливо отказывается позволить кому—либо из посетителей полностью вытянуть ноги, что аккуратно подводит нас ко второму предмету в комнате:

Это девушка — явно придаток к ванне, только ее голова и горло — у красивых девушек горло вместо шеи — и намек на плечо, выступающее над бортиком. Первые десять минут спектакля зрители поглощены размышлениями о том, действительно ли она играет честно и на ней нет никакой одежды, или ее обманывают, и она одета.


Девушку зовут ДЖУЛИ МАРВИС. По тому, как гордо она сидит в ванне, мы заключаем, что она не очень высокая и хорошо держится. Когда она улыбается, ее верхняя губа немного приподнимается и напоминает Кролика Попроще. На вид ей лет двадцать, на расстоянии шепота.


Еще одно — над ванной и справа от нее находится окно. Она узкая и с широким подоконником; пропускает много солнечного света, но фактически не позволяет любому, кто заглядывает внутрь, увидеть ванну. Вы начинаете подозревать заговор?


Мы начинаем, достаточно традиционно, песней, но, поскольку изумленный вздох публики полностью заглушает первую половину, мы дадим только последнюю:

ДЖУЛИ: (Воздушным софрано-энтузиастическим тоном)


Когда Цезарь выступал в Чикаго

Он был грациозным ребенком,

Эти священные цыплята

Просто поднял вопрос о диккенсе

Девственницы-весталки обезумели.

Всякий раз , когда нервии начинали нервничать

Он ужасно разозлил их

Они дрожали в своих ботинках

С консульским блюзом

Имперский Римский джаз


(Во время бурных аплодисментов, которые следуют за этим, ДЖУЛИ скромно взмахивает руками и создает волны на поверхности воды — по крайней мере, мы предполагаем, что она это делает. Затем дверь слева открывается, и входит ЛОИС МАРВИС, одетая, но с одеждой и полотенцами в руках. ЛОИС на год старше ДЖУЛИ и почти ее двойник по лицу и голосу, но в ее одежде и выражении лица заметны признаки консерватора. Да, вы уже догадались. Ошибочная идентификация - это старый, ржавый стержень, на котором вращается сюжет.)

ЛОИС: (Начиная) О, прошу прощения. Я не знал, что ты здесь.


ДЖУЛИ: О, привет. Я даю небольшой концерт...


ЛОИС: (Перебивая) Почему ты не запер дверь?


ДЖУЛИ: Разве нет?


ЛОИС: Конечно, нет. Ты думаешь, я просто прошла через это?


ДЖУЛИ: Я думала, ты вскрыла замок, дорогая.


ЛОИС: Ты такая беспечная.


ДЖУЛИ: Нет. Я счастлива, как собака мусорщика, и даю небольшой концерт.


ЛОИС: (Строго) Повзрослей!


ДЖУЛИ: (Обводит комнату розовой рукой) Видишь ли, стены отражают звук. Вот почему в пении в ванне есть что-то очень красивое. Это создает эффект непревзойденной красоты. Могу я предоставить вам подборку?


ЛОИС: Я бы хотела, чтобы ты поскорее вылез из ванны.


ДЖУЛИ: (Задумчиво качает головой) Торопиться нельзя. В настоящее время это мое царство, Благочестие.


ЛОИС: Почему такое мягкое название?


ДЖУЛИ: Потому что ты следишь за чистотой. Пожалуйста, ничего не разбрасывай!


ЛОИС: Как долго тебя не будет?


ДЖУЛИ: (После некоторого размышления) Не менее пятнадцати и не более двадцати пяти минут.


ЛОИС: Сделай мне одолжение, сделай так, чтобы их было десять?


ДЖУЛИ: (Вспоминая) О, Благочестие, помнишь ли ты холодный январский день прошлого года, когда некая Джули, знаменитая своей улыбкой пасхального кролика, выходила из дома, а горячей воды почти не было, и юная Джули только что наполнила ванну для себя, когда пришла злая сестра и искупалась в ней, заставив юную Джули совершить омовение кольдкремом, что дорого и доставляет чертовски много хлопот?


ЛОИС: (Нетерпеливо) Значит, ты не будешь торопиться?


ДЖУЛИ: Почему я должна?


ЛОИС: У меня свидание.


ДЖУЛИ: Здесь, в доме?


ЛОИС: Не твое дело.


(ДЖУЛИ пожимает видимыми кончиками плеч, и по воде идет рябь.)

ДЖУЛИ: Да будет так.


ЛОИС: О, ради всего святого, да! У меня свидание здесь, в доме - в некотором смысле.


ДЖУЛИ: В некотором смысле?


ЛОИС: Он не заходит. Он зовет меня, и мы идем пешком.


ДЖУЛИ: (Поднимая брови) О, дорогие мои, сюжет. Это тот литературный мистер Калкинс. Я думал, ты обещал маме, что не будешь приглашать его в дом.


ЛОИС: (В отчаянии) Она такая идиотка. Она ненавидит его, потому что он только что развелся. Конечно, у нее было больше здравого смысла, чем у меня, но...

ДЖУЛИ: (Мудро) Не позволяй ей над тобой издеваться! Опыт - самый большой золотой кирпичик в мире. Все пожилые люди выставляют его на продажу.


ЛОИС: Он мне нравится. Мы говорим о литературе.


ДЖУЛИ: О, так вот почему я в последнее время заметила все эти увесистые книги по всему дому.


ЛОИС: Он одалживает их мне.


ДЖУЛИ: Что ж, тебе придется играть в его игру. Когда будешь в Риме, делай то, что хотели бы делать римляне. Но с книгами покончено. Я полностью образован.


ЛОИС: Ты очень непоследовательна — прошлым летом ты читала каждый день.


ДЖУЛИ: Если бы я была последовательной, я бы до сих пор питалась теплым молоком из бутылочки.


ЛОИС: Да, и, вероятно, моя бутылка. Но мне нравится мистер Калкинс.


ДЖУЛИ: Я никогда его не встречала.


ЛОИС: Ну, может, ты поторопишься?


ДЖУЛИ: Да. (После паузы) Я жду, пока вода станет тепловатой, а затем добавляю еще горячей.


ЛОИС: (Саркастически) Как интересно!


ДЖУЛИ: “Помнишь , когда мы играли в ”soapo "?


ЛОИС: Да, в десять лет. Я действительно очень удивлена, что ты до сих пор в это не играешь.


ДЖУЛИ: Да. Я собираюсь через минуту.


ЛОИС: Глупая игра.


ДЖУЛИ: (Тепло) Нет, это не так. Это полезно для нервов. Держу пари, ты забыл, как играть в.


ЛОИС: (Вызывающе) Нет, не видела. Ты наполняешь ванну мыльной пеной, а потом встаешь на край и соскальзываешь вниз.


ДЖУЛИ: (Презрительно качает головой) Ха! Это только часть всего. Вы должны скользить вниз, не касаясь себя руками или ногами...

ЛОИС: (Нетерпеливо) О Господи! Какое мне дело? Я бы хотел, чтобы мы либо перестали приезжать сюда летом, либо купили дом с двумя ваннами.


ДЖУЛИ: Ты можешь купить себе маленький жестяной или воспользоваться шлангом...


ЛОИС: Ой, заткнись!


ДЖУЛИ: (Неуместно) Оставь полотенце.


ЛОИС: Что?


ДЖУЛИ: Оставь полотенце, когда будешь уходить.


ЛОИС: Это полотенце?


ДЖУЛИ : (Ласково) Да, я забыла свое полотенце.


ЛОИС: (Впервые оглядываясь по сторонам) Ну ты и идиот! У тебя даже кимоно нет.


ДЖУЛИ: (Тоже оглядываясь по сторонам) А что, так я и не видела.


ЛОИС: (В ней растет подозрение) Как ты сюда попала?


ДЖУЛИ: (Смеется) Наверное, я... наверное, меня занесло сюда. Вы знаете — белая фигура, стремительно спускающаяся по лестнице и...

ЛОИС: (Шокировано) Ах ты, маленький негодяй. Неужели у тебя нет ни капли гордости или самоуважения?


ДЖУЛИ: Много и того, и другого. Я думаю, это доказывает это. Я выглядела очень хорошо. Я действительно довольно симпатичная в своем естественном состоянии.


ЛОИС: Ну, ты...


ДЖУЛИ: (Размышляя вслух) Я бы хотела, чтобы люди не носили никакой одежды. Наверное, мне следовало бы быть язычником, или туземцем, или кем-то в этом роде.


ЛОИС: Ты...


ДЖУЛИ: Прошлой ночью мне приснилось, что однажды в воскресенье в церкви маленький мальчик принес магнит, который притягивал ткань. Он сразу же сорвал одежду со всех; привел ее в ужасное состояние; люди плакали, визжали и вели себя так, как будто только что впервые увидели свою кожу. Только мне было все равно, поэтому я просто рассмеялся. Мне пришлось передать тарелку для сбора пожертвований, потому что никто другой этого не сделал.


ЛОИС: (Кто остался глух к этой речи) Ты хочешь сказать, что если бы я не пришел, ты бы убежала обратно в свою комнату — раздетая?


ДЖУЛИ: В натуральном виде намного приятнее.


ЛОИС: Предположим, в гостиной кто-то был.


ДЖУЛИ: Этого еще никогда не было.


ЛОИС пока нет! Боже мой! Как долго...


ДЖУЛИ: Кроме того, у меня обычно есть полотенце.


ЛОИС: (Совершенно потрясенная) Боже мой! Тебя следовало бы отшлепать, надеюсь, тебя поймают. Я надеюсь, что, когда вы выйдете, в гостиной будет дюжина министров, а также их жены и дочери.


ДЖУЛИ: В гостиной для них не нашлось бы места, - ответила Чистюля Кейт из прачечной.


ЛОИС: Хорошо. Ты сама приготовила ванну; можешь лечь в нее.


(ЛОИС решительно направляется к двери.)


ДЖУЛИ: (В тревоге) Эй! Эй! Мне плевать на к'моно, но я хочу полотенце. Я не могу вытереть себя куском мыла и мокрой тряпкой для мытья посуды.


ЛОИС: (Упрямо) Я не стану потакать такому существу. Тебе придется вытереться как можно лучше. Ты можешь кататься по полу, как это делают животные, которые не носят никакой одежды.


ДЖУЛИ: (Сновасамодовольно) Ладно. Убирайся!


ЛОИС: (Надменно) Ха!


(ДЖУЛИ включает холодную воду и пальцем направляет параболическую струю на ЛОИС. ЛОИС быстро уходит, хлопнув за собой дверью. ДЖУЛИ смеется и выключает воду)

ДЖУЛИ: (Поет)


Когда человек в ошейнике со стрелой

Встречает девушку из "Джер-киссса"

На бездымном " Санта - Фе "

Ее улыбка Пебеко

В стиле Люсиль

Однажды де-дум-да-де-дум...


(Она переходит на свист и наклоняется вперед, чтобы открыть краны, но ее пугают три громких стука в трубах. На мгновение воцаряется тишина, затем она прикладывает губы к крану, как будто это телефонный аппарат)

ДЖУЛИ: Здравствуйте! (Никто не отвечает) Вы сантехник? (Никто не отвечает) Вы из департамента водоснабжения? (Один громкий, глухой хлопок) Чего ты хочешь? (Никто не отвечает) Я верю, что ты призрак. Так ли это? (Никто не отвечает) Ну, тогда прекрати стучать. (Она протягивает руку и включает кран с теплой водой. Вода не течет. Она снова прижимается губами к крану). Если вы водопроводчик, это подлый трюк. Включите его для парня. (Два громких священных удара) Не спорь! Я хочу воды —воды! Воды!


(В окне появляется голова молодого человека - голова, украшенная тонкими усиками и сочувствующими глазами. Эти последние пристально смотрят, и хотя они не видят ничего, кроме множества рыбаков с сетями и большого количества багрового океана, они решают, что он заговорит)

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Кто-то упал в обморок?


ДЖУЛИ: (Вскакивает, все немедленно обращают внимание) Прыгающие кошки!


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (Услужливо) Вода не помогает при припадках.


ДЖУЛИ : Подходит! Кто сказал что-нибудь о припадках!


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Вы что-то говорили о кошачьем джампинге.


ДЖУЛИ: (Решительно) Я этого не делала!


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Что ж, мы можем обсудить это позже. Вы готовы выйти? Или ты все еще считаешь, что если пойдешь со мной прямо сейчас, все будут сплетничать?


ДЖУЛИ: (Улыбается) Сплетни! Стали бы они? Это было бы больше, чем сплетня — это был бы обычный скандал.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Ну, вы немного перегибаете палку. Ваша семья может быть несколько недовольна, но для чистых все наводит на размышления. Никто другой даже не подумал бы об этом, кроме нескольких пожилых женщин. Продолжайте.


ДЖУЛИ: Ты не знаешь, о чем просишь.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Вы думаете, за нами будет следовать толпа?


ДЖУЛИ: Толпа? Из Нью-Йорка ежечасно отправлялся специальный поезд-буфет из стали.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Скажите, вы занимаетесь уборкой в доме?


ДЖУЛИ: Почему?


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Я вижу, что все картины сняты со стен.


ДЖУЛИ: У нас в этой комнате никогда не бывает фотографий.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Странно. Никогда не слышал о комнате без картин, или гобеленов, или панелей, или еще чего-нибудь.


ДЖУЛИ: Здесь даже нет никакой мебели.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Какой странный дом!


ДЖУЛИ: Это зависит от того, под каким углом ты на это смотришь.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (Сентиментально) Так приятно вот так разговаривать с тобой - когда ты всего лишь голос. Я даже рад, что не могу тебя видеть.


ДЖУЛИ: (С благодарностью) Я тоже


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Какого цвета на тебе одежда?


ДЖУЛИ: (После критического осмотра своих плеч) Ну, я думаю, это что-то вроде розовато-белого цвета.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Вам это идет?


ДЖУЛИ: Очень. Это— это старое. Оно у меня уже давно.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Я думал, ты ненавидишь старую одежду.


ДЖУЛИ: Да, но это был подарок на день рождения, и я вроде как должна его надеть.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Розовато-белый. Что ж, держу пари, он божественен. Соответствует ли это стилю?


ДЖУЛИ: Вполне. Это очень простая, стандартная модель.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Какой у тебя голос! Как он отдается эхом! Иногда я закрываю глаза и, кажется, вижу тебя на далеком необитаемом острове, зовущую меня. И я бросаюсь к тебе сквозь прибой, слыша твой зов, когда ты стоишь там, а вода простирается по обе стороны от тебя...

(Мыло соскальзывает с бортика ванны и брызгает внутрь. Молодой человек моргает)

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Что это было? Мне это приснилось?


ДЖУЛИ: Да. Ты... ты очень поэтичен, не так ли?


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (Мечтательно) Нет. Я пишу прозу. Я пишу стихи только тогда, когда я взволнован

ДЖУЛИ: (Бормочет) Помешиваю ложкой...


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Я всегда любил поэзию. Я до сих пор помню первое стихотворение, которое я выучил наизусть. Это была “Эванджелина”.


ДЖУЛИ: Это ложь.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Я сказал “Эванджелина”? Я имел в виду “Скелет в доспехах”.


ДЖУЛИ: Я скромница. Но я помню свое первое стихотворение. В нем был один куплет: Паркер и Дэвис

Сижу на заборе

Попробуй заработать доллар

Всего пятнадцать центов.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (Нетерпеливо) Вы начинаете увлекаться литературой?


ДЖУЛИ: Если это не слишком древнее, или сложное, или угнетающее. То же самое и с людьми. Обычно они мне нравятся, если они не слишком древние, или сложные, или депрессивные.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Конечно, я много читал. Вчера вечером вы сказали мне, что вам очень нравится Вальтер Скотт.


ДЖУЛИ: (Раздумывая) Скотт? Давай посмотрим. Да, я читал “Айвенго” и “Последнего из могикан”.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Это автор Купер.


ДЖУЛИ: (Сердито) “Айвенго” есть? Ты с ума сошел! Думаю, я знаю. Я читал это.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: “Последний из могикан” Купера.


ДЖУЛИ: Какая мне разница! Мне нравится О. Генри. Я не понимаю, как он вообще написал эти рассказы. Большинство из них он написал в тюрьме. “Балладу о Редингской тюрьме” он сочинил в тюрьме.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (Закусывая губу) Литература —литература! Как много это значило для меня!


ДЖУЛИ: Ну, как сказала Габи Деслис мистеру Бергсону, с моей внешностью и твоими мозгами нет ничего, чего бы мы не могли сделать.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (Смеется) За вами, конечно, трудно угнаться. Сегодня ты ужасно приятная, а на следующий день у тебя плохое настроение. Если бы я не понимал твой темперамент так хорошо ...

Джули: (Нетерпеливо) О, ты один из этих любителей читать характеры, не так ли? Оценивайте людей за пять минут, а затем выглядите мудрыми всякий раз, когда о них упоминают. Ненавижу подобные вещи.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Я не хвалюсь тем, что оцениваю вас. Признаю, вы очень загадочны.


ДЖУЛИ: В истории есть только два загадочных человека.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Кто они?


ДЖУЛИ: Человек в железной маске и парень, который говорит “уг-уг-буль-буль-буль”, когда линия занята.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Ты загадочен. Я люблю тебя. Ты красива, умна и добродетельна, и это самое редкое известное сочетание.


ДЖУЛИ: Вы историк. Скажите, есть ли в истории какие-нибудь ванны. Я думаю, что ими ужасно пренебрегали.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Ванны! Давайте посмотрим. Ну, Агамемнона зарезали в его ванне. И Шарлотта Корде ударила Марата ножом в его ванной.


ДЖУЛИ: (Вздыхает) Вон там, далеко! Ничего нового, кроме солнца, не так ли? Почему только вчера я взял партитуру музыкальной комедии, которой должно было быть по меньшей мере двадцать лет; и там на обложке было написано “Шимми из Нормандии”, но “шимми” писалось по-старому, через "С".


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Я ненавижу эти современные танцы. О, Лоис, как бы я хотел тебя видеть. Подойди к окну.


(В водопроводной трубе раздается громкий хлопок, и внезапно из открытых кранов начинает течь вода. ДЖУЛИ быстро выключает их).


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (Озадаченно) Что, черт возьми, это было?


ДЖУЛИ: (Изобретательно) Я тоже кое-что слышала.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Звук был похож на бегущую воду.


ДЖУЛИ: Не так ли? Стренджу понравилось. На самом деле я наполняла аквариум золотыми рыбками.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (Все еще озадаченный) Что это был за грохот?


ДЖУЛИ: Одна из рыб щелкает золотыми челюстями.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (С внезапной решимостью) Лоис, я люблю тебя. Я не приземленный человек, но я фальсификатор...

ДЖУЛИ: (Сразу заинтересовавшись) О, как увлекательно.


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: —впереди фальсификатор. Лоис, я хочу тебя.


ДЖУЛИ: (скептически) Ха! Чего вы действительно хотите, так это чтобы мир обратил на себя внимание и стоял там, пока вы не скажете “Отдыхай!”


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: Лоис И—Лоис И-


(Он останавливается, когда ЛОИС открывает дверь, входит и захлопывает ее за собой. Она раздраженно смотрит на ДЖУЛИ и вдруг замечает молодого человека в окне)

ЛОИС: (В ужасе) Мистер калкинс!


МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (Удивленно) Почему мне показалось, что ты сказала, что одета в розовато-белое!


(После одного отчаянного взгляда ЛОИС вскрикивает, вскидывает руки в знак капитуляции и опускается на пол.)

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК: (В большой тревоге) Господи! Она в обмороке! Я сейчас приду.


(Взгляд ДЖУЛИ останавливается на полотенце, выскользнувшем из вялой руки ЛОИС.)

ДЖУЛИ: В таком случае я сейчас выйду.


(Она хватается руками за бортик ванны, чтобы вылезти, и по залу пробегает шепот, наполовину вздох, наполовину аханье.


Полночь Беласко быстро заканчивается и заслоняет сцену.)


ЗАНАВЕС

OceanofPDF.com

Голова и плечи (1920)

Содержание


Я

II

III

IV

V

Я

В 1915 году Горацию Тарбоксу было тринадцать лет. В том же году он сдал вступительные экзамены в Принстонский университет и получил оценку "Отлично" по Цезарю, Цицерону, Вергилию, Ксенофонту, Гомеру, алгебре, плоской геометрии, геометрии твердых тел и химии.

Два года спустя, когда Джордж М. Коэн сочинял “Вон там”, Гораций опережал второкурсников на несколько этапов и выкапывал тезисы на тему “Силлогизм как устаревшая схоластическая форма”, а во время битвы при Шато-Тьерри он сидел за своим столом и решал, стоит ли подождать до своего семнадцатилетия, прежде чем начинать серию эссе на тему “Прагматический уклон новых реалистов”.

Через некоторое время какой-то разносчик газет сообщил ему, что война закончилась, и он обрадовался, потому что это означало, что издатели Братья Пит выпустят новое издание “Усовершенствования разума Спинозы”. Все войны по-своему хороши, они делают молодых людей самостоятельными или что-то в этом роде, но Гораций чувствовал, что никогда не сможет простить президента за то, что тот позволил духовому оркестру играть под его окном в ночь ложного перемирия, из-за чего он пропустил три важных предложения из своей диссертации о “Немецком идеализме”.

На следующий год он поступил в Йельский университет, чтобы получить степень магистра искусств.

Тогда ему было семнадцать, он был высоким и стройным, с близорукими серыми глазами и держался совершенно отстраненно от простых слов, которые он произносил.

“У меня никогда не возникает ощущения, что я разговариваю с ним”, - упрекал профессор Диллинджер сочувствующего коллегу. “Он заставляет меня чувствовать себя так, словно я разговариваю с его представителем. Я всегда ожидаю, что он скажет: ”Что ж, я спрошу сам и выясню ".

И затем, так же небрежно, как если бы Гораций Тарбокс был мясником мистером Бифом или галантерейщиком мистером Шляпой, жизнь протянула руку, схватила его, потрогала, растянула и развернула, как кусок ирландского кружева на прилавке в субботу днем.

Выражаясь литературным языком, я бы сказал, что все это произошло потому, что когда-то давно, в колониальные времена, отважные пионеры пришли на лысину в Коннектикуте и спросили друг друга: “Итак, что мы здесь построим?” самый стойкий из них ответил: “Давайте построим город, где театральные менеджеры смогут ставить музыкальные комедии!” О том, как позже они основали там Йельский колледж, чтобы попробовать себя в музыкальных комедиях, знает каждый. Как бы то ни было, однажды в декабре “Home James” открылся в театре Шуберта, и все студенты вызвали на бис Марсию Мидоу, которая спела песню о неуклюжем дирижабле в первом акте и исполнила дрожащий знаменитый танец в последнем.

Марсии было девятнадцать. У нее не было крыльев, но зрители в целом согласились, что они ей не нужны. Она была блондинкой из-за естественного пигмента и не красилась на улицах в полдень. В остальном она была ничем не лучше большинства женщин.

Именно Чарли Мун пообещал ей пять тысяч Pall Mall, если она нанесет визит Хорасу Тарбоксу, экстраординарному вундеркинду. Чарли учился в выпускном классе в Шеффилде, и они с Хорасом были двоюродными братьями. Они любили и жалели друг друга.

В тот вечер Гораций был особенно занят. Неспособность француза Лорье оценить значение новых реалистов не давала ему покоя. На самом деле, его единственной реакцией на низкий, отчетливый рэп в его кабинете было то, что он задумался о том, мог ли бы какой-нибудь рэп существовать на самом деле, если бы не было уха, способного его услышать. Ему казалось, что он все больше и больше склоняется к прагматизму. Но в тот момент, хотя он и не знал этого, он с поразительной быстротой приближался к чему-то совершенно иному.

Прозвучал рэп — прошло три секунды — прозвучал рэп.

- Войдите, - машинально пробормотал Гораций.

Он услышал, как открылась и затем закрылась дверь, но, склонившись над книгой в большом кресле перед камином, не поднял головы.

- Оставь это на кровати в другой комнате, - рассеянно сказал он.

- Что ты оставил на кровати в другой комнате?

Марсии Мидоу приходилось говорить свои песни, но ее голос был подобен игре на арфе.

-В прачечную.

- Я не могу.

Гораций нетерпеливо заерзал на стуле.

“Почему ты не можешь?”

- Да потому, что у меня его нет.

“Хм!” - раздраженно ответил он. “Полагаю, ты вернешься и заберешь это”.

Напротив Горация, напротив камина, стояло еще одно кресло. Он привык пересаживаться в него в течение вечера, чтобы размяться и внести разнообразие. Одно кресло он назвал Беркли, другое - Хьюмом. Внезапно он услышал звук, похожий на шуршание прозрачной формы, погружающейся в Хьюма. Он поднял глаза.

- Что ж, - сказала Марсия с милой улыбкой, которую использовала во Втором действии (“О, так герцогу понравился мой танец!”), - Что ж, Омар Хайям, вот я рядом с тобой, пою в пустыне“.

Гораций ошеломленно уставился на нее. У него мелькнуло подозрение, что она существует здесь только как призрак его воображения. Женщины не заходили в мужские туалеты и не погружались в мужской Хум. Женщины приносили белье, занимали твое место в трамвае и выходили за тебя замуж позже, когда ты был достаточно взрослым, чтобы знать оковы.

Эта женщина явно материализовалась из Хьюма. Сама пена ее коричневого прозрачного платья исходила от кожаной руки Хьюма! Если бы он смотрел достаточно долго, то увидел бы Хьюма прямо сквозь нее, и тогда он снова остался бы один в комнате. Он провел кулаком по глазам. Ему действительно нужно снова заняться упражнениями на трапеции.

“ Ради бога, не смотри так критически! ” любезно возразила эманация. - У меня такое чувство, что ты собираешься пожелать мне избавиться от этого твоего патентованного купола. И тогда от меня ничего бы не осталось, кроме моей тени в твоих глазах.

Гораций кашлянул. Кашель был одним из двух его жестов. Когда он говорил, ты вообще забывал, что у него есть тело. Это было все равно что слушать граммофонную пластинку певца, которого давно нет в живых.

“ Чего ты хочешь? - спросил он.

— Я хочу эти письма, - мелодраматично заныла Марсия. - Те мои письма, которые вы купили у моего дедушки в 1881 году.

Гораций задумался.

“ Я не получил твоих писем, ” спокойно сказал он. “ Мне всего семнадцать лет. Мой отец родился только 3 марта 1879 года. Вы, очевидно, путаете меня с кем-то другим.

- Тебе всего семнадцать? - подозрительно переспросила Марсия.

- Всего семнадцать.

“ Я знала девушку, - сказала Марсия, предаваясь воспоминаниям, - которая уехала поездом десять двадцать тридцать, когда ей было шестнадцать. Она была так зациклена на себе, что никогда не могла произнести "шестнадцать", не поставив перед ним ‘единственный’. Мы стали называть ее ‘Всего лишь Джесси’. И она осталась такой же, какой была, когда начинала, только хуже. ”Только" — плохая привычка, Омар, звучит как алиби.

- Меня зовут не Омар.

“ Я знаю, ” согласилась Марсия, кивая. - Тебя зовут Гораций. Я называю тебя Омаром просто потому, что ты напоминаешь мне выкуренную сигарету”.

“ И у меня нет твоих писем. Сомневаюсь, что я когда-либо встречался с твоим дедушкой. На самом деле, я считаю крайне маловероятным, что вы сами были живы в 1881 году.

Марсия изумленно уставилась на него.

“Мне — 1881 год? Почему точно! Я была на втором месте, когда Секстетта Флородора еще была в монастыре. Я была первой сиделкой у миссис Джульетта Сола Смита. Ну, Омар, я была певицей в столовой во время войны 1812 года”.

Разум Горация совершил внезапный успешный скачок, и он ухмыльнулся.

- Это Чарли Мун подговорил тебя к этому?

Марсия непроницаемо посмотрела на него.

“Кто такой Чарли Мун?”

“Маленькие —широкие ноздри—большие уши”.

Она приподнялась на несколько дюймов и принюхалась.

- У меня нет привычки обращать внимание на ноздри моих друзей.

- Значит, это был Чарли?

Марсия прикусила губу, а затем зевнула.

“ О, давай сменим тему, Омар. Через минуту я захраплю в этом кресле.

“Да, - серьезно ответил Гораций, - Хьюма часто считали снотворным”.

“Кто твой друг — и умрет ли он?”

Затем внезапно Гораций Тарбокс грациозно поднялся и принялся расхаживать по комнате, засунув руки в карманы. Это был еще один его жест.

“ Меня это не волнует, - сказал он, словно разговаривая сам с собой, — совсем. Не то чтобы я возражал против твоего присутствия здесь — нет. Ты довольно симпатичная малышка, но мне не нравится, что Чарли Мун отправляет тебя сюда. Я что, лабораторный эксперимент, над которым могут ставить опыты не только химики, но и уборщики? Связано ли мое интеллектуальное развитие с каким-либо чувством юмора? Похож ли я на фотографии маленького бостонского мальчика в журналах комиксов? Имеет ли этот неоперившийся осел Мун со своими вечными рассказами о неделе, проведенной в Париже, какое-либо право...

“ Нет, ” решительно перебила Марсия. “ А ты милый мальчик. Иди сюда и поцелуй меня.

Гораций быстро остановился перед ней.

“ Почему ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? ” напряженно спросил он. - Ты что, просто ходишь и целуешься с людьми?

“Ну да”, - невозмутимо признала Марсия. “В этом вся жизнь. Просто ходить и целовать людей”.

“Что ж, ” решительно возразил Гораций, - я должен сказать, что ваши идеи ужасно искажены! Во-первых, жизнь не такова, а во-вторых, я не буду тебя целовать. Это может войти в привычку, а я не могу избавиться от привычек. В этом году у меня вошло в привычку валяться в постели до половины восьмого.

Марсия понимающе кивнула.

- Тебе когда-нибудь бывает весело? - спросила она.

- Что ты подразумеваешь под весельем?

“ Послушай, ” строго сказала Марсия, “ ты мне нравишься, Омар, но я бы хотела, чтобы ты говорил так, как будто у тебя есть смысл в том, что ты говоришь. Ты говоришь так, словно прополаскивал во рту кучу слов и проигрывал пари каждый раз, когда проливал несколько. Я спросил тебя, получал ли ты когда-нибудь удовольствие.

Гораций покачал головой.

“Возможно, позже”, - ответил он. “Видишь ли, я - план. Я - эксперимент. Я не говорю, что я не устаю от этого иногда — я устаю. И все же — о, я не могу объяснить! Но то, что вы с Чарли Муном называете забавой, для меня не было бы забавой.

- Пожалуйста, объясните.

Гораций уставился на нее, начал что-то говорить, но потом, передумав, продолжил свою прогулку. После безуспешной попытки определить, смотрит он на нее или нет, Марсия улыбнулась ему.

- Пожалуйста, объясните.

Гораций обернулся.

- Если я это сделаю, ты пообещаешь сказать Чарли Муну, что меня не было дома?

“Э-э-э”.

“ Тогда очень хорошо. Вот моя история: я был ребенком, который задавался вопросом "почему’. Я хотел увидеть, как вращаются колеса. Мой отец был молодым профессором экономики в Принстоне. Он воспитал меня в соответствии с системой ответов на каждый вопрос, который я ему задавал, в меру своих возможностей. Мой ответ натолкнул его на идею провести эксперимент по развитию раннего развития. Чтобы помочь в резне, у меня были проблемы с ушами — семь операций в возрасте от девяти до двенадцати лет. Конечно, это отделяло меня от других мальчиков и делало меня зрелым для принуждения. В любом случае, пока мое поколение трудилось над дядей Римусом, я искренне наслаждался Катуллом в оригинале.

“ Я сдал экзамены в колледж, когда мне было тринадцать, потому что ничего не мог с собой поделать. Моими главными партнерами были профессора, и я испытывал огромную гордость от сознания того, что обладаю прекрасным интеллектом, потому что, хотя я был необычайно одарен, в других отношениях я не был ненормальным. Когда мне было шестнадцать, я устал быть уродом; я решил, что кто-то совершил серьезную ошибку. Тем не менее, поскольку я зашел так далеко, я решил закончить это, получив степень магистра искусств. Мой главный интерес в жизни - изучение современной философии. Я реалист школы Антона Лорье — с бергсонианской отделкой, — и через два месяца мне исполнится восемнадцать. Вот и все.

“ Ух ты! ” воскликнула Марсия. “ Хватит! Ты отлично справляешься с частями речи.

-Удовлетворен?

- Нет, ты меня не целовал.

“Это не входит в мою программу”, - возразил Гораций. “Поймите, я не претендую на то, чтобы быть выше физических вещей. У них есть свое место, но...

- О, не будь таким чертовски рассудительным!

- Я ничего не могу с этим поделать.

“Я ненавижу этих людей, торгующих игровыми автоматами”.

— Уверяю вас, я... - начал Гораций.

-Ой, заткнись! - крикнул я.

- Моя собственная рациональность...

“ Я ничего не говорил о твоей национальности. Ты амурчанка, не так ли?

-Да.

“Ну, со мной все в порядке. У меня есть идея, что я хочу увидеть, как ты делаешь что-то, чего нет в твоей программе для умников. Я хочу посмотреть, может ли тот, как-его-там-называют, с бразильской внешностью — то существо, которым, по твоим словам, ты был, — быть немного человеком.

Гораций снова покачал головой.

- Я не буду тебя целовать.

“Моя жизнь загублена”, - трагически пробормотала Марсия. “Я побитая женщина. Я пойду по жизни, ни разу не поцеловавшись с бразильскими украшениями”. Она вздохнула. “В любом случае, Омар, ты придешь посмотреть мое шоу?”

- Какое шоу? - спросил я.

“Я злая актриса из ”Дома Джеймса"!"

-Легкая опера?

“ Да, с большой натяжкой. Один из персонажей - бразильский рисовод. Это может вас заинтересовать.

“Однажды я смотрел "Девушку из Богемы", - размышлял Гораций вслух. “Мне понравилось — в какой-то степени”.

- Значит, ты придешь?

—Ну, я...я...

— О, я знаю, тебе нужно съездить в Бразилию на выходные.

“ Вовсе нет. Я с удовольствием приду.

Марсия захлопала в ладоши.

“ Всего хорошего! Я пришлю тебе билет по почте — в четверг вечером?

- Ну, я же...

“Отлично! Значит, в четверг вечером”.

Она встала и, подойдя к нему вплотную, положила обе руки ему на плечи.

“ Ты мне нравишься, Омар. Прости, что я пытался тебя разыграть. Я думала, ты будешь немного заморожен, но ты хороший мальчик.

Он сардонически посмотрел на нее.

- Я старше тебя на несколько тысяч поколений.

- Ты хорошо переносишь свой возраст.

Они серьезно пожали друг другу руки.

“Меня зовут Марсия Мидоу”, - решительно сказала она. “Запомните это — Марсия Мидоу. И я не скажу Чарли Муну, что ты был дома.

Мгновением позже, когда она спускалась по последнему пролету лестницы, перепрыгивая через три ступеньки за раз, она услышала голос, окликнувший ее с верхних перил: “О, скажите...”

Она остановилась и посмотрела вверх — разглядела смутную фигуру, склонившуюся над ней.

“ О, скажите! ” снова позвал вундеркинд. - Вы меня слышите?

- Вот тебе и связь, Омар.

- Надеюсь, у тебя не создалось впечатления, что я считаю поцелуи изначально иррациональными.

“ Впечатление? Почему ты даже не поцеловал меня! Никогда не волнуйся — так долго.

Две двери рядом с ней с любопытством открылись при звуке женского голоса. Сверху донеслось осторожное покашливание. Подобрав юбки, Марсия стремительно нырнула вниз по последнему пролету и растворилась в темном воздухе Коннектикута снаружи.

Наверху Гораций мерил шагами свой кабинет. Время от времени он поглядывал в сторону Беркли, ожидавшего его в учтивой темно-красной респектабельности, с открытой книгой, наводящей на размышления, лежащей на его подушках. И тогда он обнаружил, что его хождение по кругу с каждым разом приближало его к Хьюму. В Хьюме было что-то странное и невыразимо необычное. Прозрачная фигура, казалось, все еще парила рядом, и если бы Гораций сел там, ему показалось бы, что он сидит на коленях у дамы. И хотя Гораций не смог бы назвать качество различия, такое качество существовало — совершенно неуловимое для спекулятивного ума, но, тем не менее, реальное. Юм излучал нечто такое, чего за все двести лет своего влияния он никогда раньше не излучал.

Хьюм излучал аромат роз.

II

В четверг вечером Гораций Тарбокс сидел у прохода в пятом ряду и смотрел “Домашнего Джеймса”. Как ни странно, он обнаружил, что ему это нравится. Циничные студенты рядом с ним были раздражены тем, что он явно оценил проверенные временем шутки в традициях Хаммерштейна. Но Гораций с тревогой ждал, когда Марсия Мидоу споет свою песню о неуклюжем дирижабле, летящем под джаз. Когда она все-таки появилась, сияющая под пышной шляпкой в цветочек, его окутало теплое сияние, и когда песня закончилась, он не присоединился к бурным аплодисментам. Он чувствовал некоторое оцепенение.

В антракте после второго акта рядом с ним материализовался билетер, поинтересовался, не он ли мистер Тарбокс, а затем вручил ему записку, написанную округлым подростковым почерком. Гораций прочитал это в некотором замешательстве, в то время как билетер с иссякающим терпением задержался в проходе.


“ДОРОГОЙ ОМАР, После шоу у меня всегда появляется ужасный голод. Если вы хотите приготовить это для меня в ресторане Taft Grill, просто сообщите свой ответ гиду по дереву, который принес это, и я сделаю вам одолжение.

Твой друг,

МАРСИЯ МИДОУ.


“ Скажи ей, ” он кашлянул, - скажи ей, что все будет в порядке. Я встречу ее перед театром.

Проводник из толстых бревен высокомерно улыбнулся.

- Я догадываюсь, что она имела в виду, чтобы ты вышел через служебный вход.

— Где... где это? - спросил я.

“ На нашей стороне. Тунаюлеф. Дальше по переулку.

-Что? -спросиля

“В сторону. Повернись налево! Вниз по переулку!”

Высокомерный человек удалился. Первокурсник позади Горация хихикнул.

Затем, полчаса спустя, сидя в Taft Grill напротив the hair, которые были желтыми из-за естественного пигмента, вундеркинд сказал странную вещь.

“ Тебе обязательно исполнять этот танец в последнем акте? он серьезно спрашивал: “Я имею в виду, уволят ли они тебя, если ты откажешься это делать?”

Марсия усмехнулась.

“Это весело делать. Мне нравится это делать”.

И тут Гораций допустил оплошность.

“ Мне следовало бы думать, что тебе это не понравится, ” лаконично заметил он. “Люди позади меня отпускали замечания по поводу твоей груди”.

Марсия густо покраснела.

“Я ничего не могу с этим поделать”, - быстро сказала она. “Танец для меня - всего лишь своего рода акробатический трюк. Господи, как же это трудно сделать! Я каждый вечер втираю мазь в плечи в течение часа”.

“Тебе весело, когда ты на сцене?”

“ Ага— конечно! У меня вошло в привычку, когда люди смотрят на меня, Омар, и мне это нравится.

“ Хм! Гораций погрузился в мрачное изучение.

- Как тебе бразильская отделка? - спрашиваю я.

“Хм!” - повторил Гораций и затем, после паузы: “Куда дальше пойдет пьеса?”

“Нью-Йорк”.

- На какой срок?

“ Все зависит от обстоятельств. Зимой — может быть.

-О! -воскликнул

“ Поднимаешься посмотреть на меня, Омар, или тебе неинтересно? Здесь не так хорошо, не так ли, как было наверху, в твоей комнате? Жаль, что нас сейчас там нет”.

- Я чувствую себя идиотом в этом месте, - признался Гораций, нервно оглядываясь по сторонам.

“ Очень жаль! Мы неплохо ладили.

При этих словах он вдруг стал таким печальным, что она сменила тон и, протянув руку, похлопала его по руке.

- Ты когда-нибудь раньше приглашал актрису поужинать куда-нибудь?

“ Нет, ” сказал Гораций несчастным голосом, “ и никогда больше не буду. Я не знаю, зачем я пришел сегодня вечером. Здесь, под всеми этими огнями, среди смеющихся и болтающих людей, я чувствую себя совершенно не в своей тарелке. Я не знаю, о чем с тобой говорить”.

“ Поговорим обо мне. В прошлый раз мы говорили о тебе.

-Очень хорошо.

“Ну, на самом деле меня зовут Мидоу, но мое имя не Марсия, а Вероника. Мне девятнадцать. Вопрос — как девушка совершила свой прыжок к рампе? Ответ — она родилась в Пассаике, штат Нью-Джерси, и ровно год назад получила право дышать, продавая набиско в чайной Марселя в Трентоне. Она начала встречаться с парнем по имени Роббинс, певцом из кабаре "Трент Хаус", и однажды вечером он уговорил ее спеть и потанцевать с ним. Через месяц мы заполняли столовую каждый вечер. Затем мы отправились в Нью-Йорк с письмами "Познакомься со мной, друг", толстыми, как стопка салфеток.

“Через два дня мы нашли работу в Divinerries, и я научился танцевать шимми у парня из Palais Royal. Мы оставались в Divinerries шесть месяцев, пока однажды вечером Питер Бойс Уэнделл, обозреватель, не съел там свой молочный тост. На следующее утро в его газете появилось стихотворение о Чудесной Марсии, и в течение двух дней у меня было три предложения сыграть в водевиле и шанс побывать в "Полуночных забавах". Я написала Венделлу благодарственное письмо, и он напечатал его в своей колонке, сказав, что стиль похож на стиль Карлайла, только более грубый, и что мне следует бросить танцы и заняться североамериканской литературой. Это принесло мне еще пару предложений сыграть в водевиле и шанс стать режиссером в обычном шоу. Я воспользовался этим — и вот я здесь, Омар ”.

Когда она закончила, они некоторое время сидели молча, она накалывала на вилку последние кусочки валлийского кролика и ждала, когда он заговорит.

- Давай выбираться отсюда, - внезапно сказал он.

Взгляд Марсии посуровел.

“ Что за идея? Тебя от меня тошнит?

“ Нет, но мне здесь не нравится. Мне не нравится сидеть здесь с тобой.

Не сказав больше ни слова, Марсия подозвала официанта.

“ Какой счет? ” резко спросила она. — Моя часть - кролик и имбирный эль.

Гораций безучастно наблюдал, как официант прикидывает.

“ Послушай, - начал он, - я собирался заплатить и за твою тоже. Ты мой гость.

С легким вздохом Марсия встала из-за стола и вышла из комнаты. Гораций с выражением крайнего замешательства на лице положил банкноту и последовал за ней вверх по лестнице в вестибюль. Он догнал ее перед лифтом, и они оказались лицом к лицу.

“ Послушай, ” повторил он, - ты моя гостья. Я сказал что-то, что тебя обидело?

После мгновенного изумления взгляд Марсии смягчился.

“ Ты грубиян, ” медленно произнесла она. - Разве ты не знаешь, что ты грубиян?

“ Ничего не могу с собой поделать, - сказал Гораций с прямотой, которая показалась ей совершенно обезоруживающей. - Ты знаешь, ты мне нравишься.

- Ты сказал, что тебе не нравится быть со мной.

- Мне это не понравилось.

- Почему бы и нет?

Внезапно в серых лесах его глаз вспыхнул огонь.

“ Потому что я этого не делал. У меня вошло в привычку испытывать к тебе симпатию. Последние два дня я ни о чем другом не думал.

- Ну, если ты...

“ Подождите минутку, ” перебил он. “ Я должен кое-что сказать. Вот что: через шесть недель мне исполнится восемнадцать. Когда мне исполнится восемнадцать, я приеду в Нью-Йорк, чтобы повидаться с тобой. Есть ли в Нью-Йорке какое-нибудь место, куда мы могли бы пойти и где в зале было бы не так много людей?”

“ Конечно! ” улыбнулась Марсия. “ Можешь подняться ко мне в спальню. Поспи на диване, если хочешь.

“Я не могу спать на кушетках”, - коротко сказал он. “Но я хочу поговорить с тобой”.

— Ну конечно, - повторила Марсия, - в моем отделении.

От волнения Гораций засунул руки в карманы.

“ Хорошо— просто чтобы я мог увидеться с тобой наедине. Я хочу поговорить с тобой так, как мы говорили у меня в комнате.

- Милый мальчик, - со смехом воскликнула Марсия, - дело в том, что ты хочешь поцеловать меня?

“ Да, ” почти прокричал Гораций. - Я поцелую тебя, если ты этого захочешь.

Лифтер смотрел на них с упреком. Марсия протиснулась к зарешеченной двери.

- Я пришлю тебе открытку, - сказала она.

Глаза Горация были совершенно дикими.

“Пришли мне открытку! Я приеду в любое время после первого января. Тогда мне будет восемнадцать”.

И когда она вошла в лифт, он загадочно, но со смутным вызовом кашлянул, глядя в потолок, и быстро ушел.

III

Он снова был там. Она увидела его, когда впервые взглянула на беспокойную манхэттенскую публику — внизу, в первом ряду, с немного наклоненной вперед головой и устремленными на нее серыми глазами. И она знала, что для него они были одни в мире, где нарумяненный ряд балетных лиц и массированные завывания скрипок были так же незаметны, как пудра на мраморной Венере. Инстинктивный вызов поднялся в ней.

Голова и плечи Скотта Фицджеральда, иллюстрация Марсии за кулисами: “Глупый мальчик!” - поспешно сказала она себе и не вышла на бис.

“Чего они ждут за сотню в неделю - вечного двигателя?” она ворчала себе за кулисами.

- В чем дело, Марсия? - спросил я.

“Парень, который мне не нравится, сидит впереди”.

Во время последнего акта, когда она ждала своего фирменного блюда, у нее случился странный приступ страха сцены. Она так и не отправила Горацию обещанную открытку. Прошлой ночью она притворилась, что не видит его, — поспешила из театра сразу после танцев, чтобы провести бессонную ночь у себя дома, думая — как это часто случалось с ней в последний месяц — о его бледном, довольно сосредоточенном лице, стройной мальчишеской фигуре, о безжалостной, неземной абстракции, которая делала его очаровательным для нее.

И теперь, когда он пришел, она почувствовала смутное сожаление — как будто ей навязали непривычную ответственность.

- Вундеркинд! - сказала она вслух.

- Что? - спросил негр-комик, стоявший рядом с ней.

— Ничего, просто рассказываю о себе.

На сцене она чувствовала себя лучше. Это был ее танец, и она всегда чувствовала, что то, как она это делала, наводило на размышления не больше, чем для некоторых мужчин наводит на размышления каждая хорошенькая девушка. Она превратила это в трюк.


“В центре города, в центре города, желе на ложке,

После захода солнца дрожи при свете луны”.


Сейчас он не смотрел на нее. Она ясно видела это. Он очень сосредоточенно рассматривал замок на заднем плане с тем выражением лица, которое было у него в "Тафт Гриль". Волна раздражения захлестнула ее — он критиковал ее.


“Это та вибрация, которая приводит меня в трепет,

Забавно, как привязанность наполняет меня,

На окраине, в центре города...


Ее охватило непреодолимое отвращение. Внезапно она с ужасом осознала свою аудиторию, как никогда с момента своего первого выступления. Была ли это ухмылка на бледном лице в первом ряду, искривленный от отвращения рот молодой девушки? Эти ее плечи — эти дрожащие плечи — были ли они ее? Были ли они настоящими? Конечно, плечи не были созданы для этого!


“Тогда вы сразу поймете

Мне понадобятся служители на похоронах с танцами Святого Витта

На краю света я...


Фагот и две виолончели взяли заключительный аккорд. Она сделала паузу и некоторое время стояла на цыпочках, напрягая каждый мускул, ее юное лицо тупо смотрело на публику с выражением, которое одна молодая девушка впоследствии назвала “таким любопытным, озадаченным взглядом”, а затем, не поклонившись, бросилась со сцены. Она вбежала в примерочную, переоделась из одного платья в другое и поймала такси на улице.

В ее квартире было очень тепло — маленькой, с рядом профессиональных картин и наборов произведений Киплинга и О. Генри, которые она когда-то купила у голубоглазого агента и время от времени читала. И еще там было несколько подходящих друг к другу стульев, но ни один из них не был удобным, и лампа под розовым абажуром с нарисованными на ней черными дроздами, и повсюду царила атмосфера довольно приглушенного розового цвета. В нем были приятные вещи — приятные вещи, безжалостно враждебные друг другу, порождения чужого, нетерпеливого вкуса, действующие в неподходящие моменты. Худшее олицетворяла большая картина в рамке из коры дуба Пассаик, которую можно увидеть с железной дороги Эри, — в целом безумная, странно экстравагантная, странно скудная попытка сделать комнату жизнерадостной. Марсия знала, что это был провал.

В эту комнату вошел вундеркинд и неловко взял ее за руки.

“На этот раз я последовал за тобой”, - сказал он.

-О! -воскликнул

“Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж”, - сказал он.

Она протянула к нему руки. Она поцеловала его в губы с какой-то страстной полнотой.

-Вот!-воскликнуля.

- Я люблю тебя, - сказал он.

Она снова поцеловала его, а затем с легким вздохом бросилась в кресло и полулежала там, сотрясаясь от нелепого смеха.

- Ах ты, вундеркинд! - воскликнула она.

“ Очень хорошо, называй меня так, если хочешь. Однажды я сказал тебе, что я на десять тысяч лет старше тебя — так оно и есть.

Она снова рассмеялась.

“Я не люблю, когда меня осуждают”.

“Никто и никогда больше не будет относиться к тебе неодобрительно”.

“Омар, - спросила она, - почему ты хочешь жениться на мне?”

Вундеркинд встал и засунул руки в карманы.

- Потому что я люблю тебя, Марсия Мидоу.

А потом она перестала называть его Омаром.

“Дорогой мальчик, - сказала она, - ты знаешь, я вроде как люблю тебя. В тебе есть что—то такое - я не могу сказать, что именно, — от чего мое сердце сжимается каждый раз, когда я рядом с тобой. Но, милый... — Она сделала паузу.

- Что“но”?

“ Но много чего. Но тебе всего восемнадцать, а мне почти двадцать.

“ Чепуха! - перебил он. “ Скажем так— мне девятнадцатый год, а тебе девятнадцать. Это делает нас довольно близкими — не считая других десяти тысяч лет, о которых я упоминал.

Марсия рассмеялась.

“ Но есть еще несколько ‘но’. Твои люди...

“Мой народ! ” яростно воскликнул вундеркинд. “ Мои люди пытались сделать из меня чудовище. ” Его лицо стало совсем пунцовым от чудовищности того, что он собирался сказать. “Мои люди могут отойти подальше и сесть!”

“ Боже мой! ” в тревоге воскликнула Марсия. - И все это? Полагаю, по секрету.

“ Привязывается - да, - с готовностью согласился он, “ к чему угодно. Чем больше я думаю о том, как они позволили мне превратиться в маленькую высохшую мумию...

—Почему ты думаешь, что ты - это? - тихо спросила Марсия. -Я?

“ Да. Каждый человек, которого я встречал на улицах с тех пор, как встретил тебя, вызывал у меня ревность, потому что они знали, что такое любовь, раньше меня. Раньше я называл это ’сексуальным импульсом’. Небеса!”

- Есть еще “но”, - сказала Марсия.

- Что это такое? - спросил я.

“Как мы могли бы жить?”

“Я буду зарабатывать на жизнь”.

- Ты учишься в колледже.

- Ты думаешь, меня хоть сколько-нибудь волнует получение степени магистра искусств?

- Ты хочешь быть моим хозяином, а?

“ Да! Что? Я имею в виду, нет!

Марсия рассмеялась и, быстро подойдя, села к нему на колени. Он порывисто обнял ее и запечатлел подобие поцелуя где-то рядом с ее шеей.

- В тебе есть что-то белое, - задумчиво произнесла Марсия, - но это звучит не очень логично.

- О, не будь таким чертовски рассудительным!

- Я ничего не могу с собой поделать, - сказала Марсия.

“Я ненавижу этих людей с игровыми автоматами!”

-Но мы...

-Ой, заткнись! - крикнул я.

И поскольку Марсия не могла говорить своими ушами, ей пришлось это сделать.

IV

Гораций и Марсия поженились в начале февраля. Сенсация в академических кругах Йеля и Принстона была потрясающей. Гораций Тарбокс, которого в четырнадцать лет обыгрывали в воскресных журналах столичных газет, отказался от своей карьеры, от своего шанса стать мировым авторитетом в области американской философии, женившись на хористке — они сделали Марсию хористкой. Но, как и во всех современных историях, это было чудо продолжительностью в четыре с половиной дня.

Они сняли квартиру в Гарлеме. После двухнедельных поисков, в течение которых его представление о ценности академических знаний безжалостно поблекло, Гораций устроился клерком в южноамериканскую экспортную компанию — кто-то сказал ему, что экспорт - это будущее. Марсия должна была остаться в своем шоу на несколько месяцев — во всяком случае, до тех пор, пока он не встанет на ноги. Для начала он получал сто двадцать пять, и хотя, конечно, ему сказали, что это всего лишь вопрос месяцев, когда он будет зарабатывать вдвое больше, Марсия отказалась даже рассматривать возможность отказа от ста пятидесяти в неделю, которые она получала в то время.

- Мы будем называть себя “Голова и плечи”, дорогая, - мягко сказала она, - и “плечам” придется трястись еще немного, пока не заработает старая голова.

“Я ненавижу это”, - мрачно возразил он.

“Ну, ” решительно ответила она, - на твою зарплату мы не стали бы жить в многоквартирном доме. Не думай, что я хочу быть публичной — это не так. Я хочу быть твоей. Но я была бы слабоумной, если бы сидела в одной комнате и считала подсолнухи на обоях, пока ждала тебя. Когда ты будешь получать три сотни в месяц, я уволюсь”.

И как бы это ни задевало его гордость, Гораций вынужден был признать, что ее выбор был более мудрым.

Март сменился апрелем. Мэй прочитала великолепное выступление riot в парках и на водоемах Манхэттена, и они были очень счастливы. Гораций, у которого вообще не было привычек — у него никогда не было времени их выработать, — оказался самым приспосабливаемым из мужей, а поскольку у Марсии совершенно отсутствовало мнение по тем предметам, которые его занимали, было очень мало заметок. Их умы вращались в разных сферах. Марсия действовала как практический фактотум, а Гораций жил либо в своем старом мире абстрактных идей, либо в своего рода торжествующем земном поклонении своей жене. Она была для него постоянным источником удивления — свежестью и оригинальностью ее ума, ее динамичной, трезвой энергией и неизменным хорошим чувством юмора.

И коллеги Марсии по девятичасовому шоу, куда она передала свои таланты, были поражены ее огромной гордостью за умственные способности мужа. Горация они знали только как очень худого, с плотно сжатыми губами и незрелым на вид молодого человека, который каждую ночь ждал ее, чтобы отвезти домой.

“ Гораций, - сказала Марсия однажды вечером, когда встретила его, как обычно, в одиннадцать, - ты был похож на привидение, стоявшее там на фоне уличных фонарей. Ты худеешь?”

Он неопределенно покачал головой.

“ Я не знаю. Сегодня они подняли мне зарплату до ста тридцати пяти долларов, и...

“ Мне все равно, ” строго сказала Марсия. - Ты убиваешь себя, работая по ночам. Ты читаешь эти большие книги по экономике...

- Экономика, - поправил Гораций.

“ Ну, ты читаешь их каждую ночь еще долго после того, как я засыпаю. И ты становишься такой сутулой, какой была до того, как мы поженились.

- Но, Марсия, я должен...

“ Нет, дорогая. Думаю, что пока я управляю этим магазином и не позволю своему парню испортить здоровье и глаза. Тебе нужно немного размяться”.

“ Да. Каждое утро я...

“ О, я знаю! Но эти твои гантели не подарили бы чахоточному двух степеней лихорадки. Я имею в виду настоящие физические упражнения. Ты должен записаться в спортзал. ”Помнишь, ты как-то рассказывала мне, что была такой классной гимнасткой, что в колледже тебя пытались включить в команду, но не смогли, потому что у тебя было постоянное свидание с Хербом Спенсером?"

“Раньше мне это нравилось, - задумчиво произнес Гораций, - но теперь это отняло бы слишком много времени”.

“ Хорошо, ” сказала Марсия. “ Я заключу с тобой сделку. Ты пойдешь в спортзал, а я почитаю одну из тех книг из коричневого ряда”.

“ ‘Дневник Пеписа’? Что ж, это должно быть приятно. Он очень легкий.

“ Не для меня — он не такой. Это будет похоже на переваривание зеркального стекла. Но ты говорил мне, насколько это расширит мой кругозор. Что ж, ты ходишь в спортзал три вечера в неделю, а я принимаю большую дозу Сэмми”.

Гораций колебался.

-Чтож...

“Ну же, давай! Ты сделаешь для меня несколько гигантских качелей, а я для тебя займусь культурой”.

В конце концов Гораций согласился и все жаркое лето проводил три, а иногда и четыре вечера в неделю, экспериментируя на трапеции в гимнастическом зале Скиппера. А в августе он признался Марсии, что это сделало его способным к большей умственной работе в течение дня.

“Mens sano in corpore сано”, - сказал он.

“Не верю в это”, - ответила Марсия. “Однажды я попробовала одно из этих патентованных лекарств, и все они чушь собачья. Ты занимайся гимнастикой”.

Однажды вечером в начале сентября, когда он выполнял одно из своих упражнений на кольцах в почти пустой комнате, к нему обратился задумчивый толстяк, который, как он заметил, наблюдал за ним в течение нескольких ночей.

- Слушай, парень, покажи тот трюк, который ты показывал прошлой ночью.

Гораций ухмыльнулся ему со своего насеста.

“Я изобрел это”, - сказал он. “Я почерпнул идею из четвертого предложения Евклида”.

- С каким цирком он? - спросил я.

- Он мертв.

“ Ну, он, должно быть, сломал себе шею, выполняя этот трюк. Я сидел здесь прошлой ночью и был уверен, что ты собираешься сломать свою.

“Вот так!” - сказал Гораций и, раскачавшись на трапеции, исполнил свой трюк.

“Разве это не убивает мышцы шеи и плеч?”

“Сначала это сработало, но через неделю я написал на нем quod erat demonstrandum”.

“Хм!”

Гораций лениво раскачивался на трапеции.

- Ты когда-нибудь думал заняться этим профессионально? - спросил толстяк.

-Не я.

“Это хорошие деньги, если ты готов выполнять трюки вроде ”at" и тебе это сойдет с рук".

“Вот еще”, - радостно защебетал Гораций, и рот толстяка внезапно отвис, когда он увидел, как этот одетый в розовую майку Прометей снова бросает вызов богам и Исааку Ньютону.

Вечером, последовавшим за этой встречей, Гораций вернулся домой с работы и обнаружил довольно бледную Марсию, растянувшуюся на диване в ожидании его.

- Сегодня я дважды падала в обморок, - начала она без предисловий.

-Что? -спросиля

“Ага. Видишь ли, ребенок должен родиться через четыре месяца. Доктор говорит, что мне следовало бросить танцевать две недели назад”.

Гораций сел и обдумал это.

“ Я рад, конечно, ” задумчиво произнес он. - Я имею в виду, рад, что у нас будет ребенок. Но это требует больших затрат”.

- У меня двести пятьдесят в банке, - с надеждой сказала Марсия, - и скоро будет получка за две недели.

Гораций быстро подсчитал.

- Включая мою зарплату, это даст нам почти тысячу четыреста долларов на следующие шесть месяцев.

Марсия посинела.

“Это все? Конечно, я смогу найти работу певицы где-нибудь в этом месяце. И я смогу снова выйти на работу в марте”.

“ Конечно, ничего! ” хрипло сказал Гораций. “ Ты останешься здесь. Давай посмотрим сейчас — там будут счета от врача и медсестры, не считая горничной. Нам нужны еще деньги.

“ Ну, ” устало сказала Марсия, - я не знаю, откуда это берется. Теперь все зависит от старого руководителя. Плечи не у дел”.

Гораций встал и надел пальто.

- Куда ты идешь? - спросил я.

“У меня есть идея”, - ответил он. “Я сейчас вернусь”.

Десять минут спустя, направляясь по улице к спортивному залу Скиппера, он испытывал безмятежное удивление, совершенно не смешанное с юмором, по поводу того, что он собирался делать. Как бы он изумился самому себе годом раньше! Как бы изумились все! Но когда вы открываете свою дверь на стук жизни, вы впускаете в себя многое.

Спортивный зал был ярко освещен, и когда его глаза привыкли к яркому свету, он увидел задумчивого толстяка, сидящего на куче парусиновых циновок и курящего большую сигару.

- Скажите, - прямо начал Гораций, - вы были серьезны вчера вечером, когда сказали, что я могу заработать деньги на своих трюках на трапеции?

- Ну да, - удивленно ответил толстяк.

“ Ну, я все обдумал и, кажется, хотел бы попробовать. Я мог бы работать по ночам и в субботу днем — и регулярно, если бы платили достаточно высоко ”.

Толстяк посмотрел на часы.

“Что ж, ” сказал он, - стоит обратиться к Чарли Полсону. Он запишет тебя в течение четырех дней, как только увидит, что ты тренируешься. Сейчас его дома не будет, но я свяжусь с ним завтра вечером.

Толстяк сдержал свое слово. Чарли Полсон прибыл следующим вечером и провел чудесный час, наблюдая за вундеркиндом, описывающим в воздухе удивительные параболы, а на следующую ночь он привел с собой двух крупных мужчин, которые выглядели так, словно родились с черными сигарами и говорили о деньгах низкими, страстными голосами. Затем, в следующую субботу, торс Горация Тарбокса впервые появился на профессиональном ринге в гимнастическом зале Coleman Street Gardens. Но, хотя аудитория насчитывала почти пять тысяч человек, Гораций не испытывал нервозности. С детства он читал доклады перед аудиторией — научился этому трюку отстранения от себя.

“Марсия, ” весело сказал он позже тем же вечером, “ я думаю, мы вышли из затруднительного положения. Полсон думает, что сможет устроить мне премьеру на Ипподроме, а это означает ангажемент на всю зиму. Ипподром, знаете ли, большой...

“ Да, мне кажется, я слышала об этом, ” перебила Марсия, - но я хочу знать об этом трюке, который ты вытворяешь. Это ведь не какое-нибудь эффектное самоубийство, не так ли?

“ Ничего страшного, ” тихо сказал Гораций. “Но если ты можешь придумать более приятный способ для человека покончить с собой, чем рисковать ради тебя, то именно так я и хочу умереть”.

Марсия протянула руку и крепко обвила его шею обеими руками.

“ Поцелуй меня, ” прошептала она, - и называй ‘дорогое сердце’. Мне нравится слышать, как ты говоришь "дорогое сердце’. И принеси мне завтра книжку почитать. Больше никакого Сэма Пеписа, а что-нибудь хитрое и дрянное. Мне весь день хотелось чем-нибудь заняться. Мне захотелось написать письма, но мне не к кому было обратиться”.

“Напиши мне”, - попросил Гораций. “Я прочту их”.

“ Хотела бы я это сделать, - выдохнула Марсия. “Если бы я знал достаточно слов, я мог бы написать тебе самое длинное любовное письмо в мире - и никогда не устал”.

Но еще через два месяца Марсия действительно очень устала, и несколько ночей подряд перед толпой на Ипподроме выступала очень встревоженная, выглядевшая усталой молодая спортсменка. Затем было два дня, когда его место занял молодой человек, одетый в бледно-голубое вместо белого, и ему почти не аплодировали. Но через два дня Гораций появился снова, и те, кто сидел поближе к сцене, заметили выражение блаженного счастья на лице этого молодого акробата, даже когда он, затаив дыхание, крутился в воздухе в середине своего удивительного и оригинального взмаха плечами. После этого представления он рассмеялся над лифтером и взбежал по лестнице в квартиру, перепрыгивая через пять ступенек за раз, а затем на цыпочках, очень осторожно, прокрался в тихую комнату.

- Марсия, - прошептал он.

“ Привет! Она слабо улыбнулась ему. “ Гораций, я хочу, чтобы ты кое-что сделал. Загляните в верхний ящик моего бюро, и вы найдете большую стопку бумаги. Это что—то вроде книги Горация. Я записывал ее последние три месяца, пока лежал в постели. Я бы хотел, чтобы вы отнесли это Питеру Бойсу Венделлу, который поместил мое письмо в своей газете. Он мог бы сказать вам, будет ли это хорошая книга. Я написал это именно так, как я говорю, именно так, как я написал то письмо ему. Это просто история о многих вещах, которые произошли со мной. Ты отнесешь это ему, Гораций?

- Да, дорогая.

Он склонился над кроватью, пока его голова не оказалась рядом с ней на подушке, и начал откидывать назад ее светлые волосы.

- Дорогая Марсия, - мягко произнес он.

- Нет, - пробормотала она, - зови меня так, как я тебе сказала.

— Дорогое сердце, - страстно прошептал он, - самое дорогое, самое дорогое сердце.

- Как мы ее назовем? - спросил я.

Они с минуту отдыхали в счастливом, дремотном довольстве, пока Гораций размышлял.

- Мы назовем ее Марсия Хьюм Тарбокс, - сказал он наконец.

- Почему именно Хьюм? - спросил я.

- Потому что это тот парень, который первым нас познакомил.

“ Вот как? ” сонно удивленно пробормотала она. - Я думала, его зовут Мун.

Ее глаза закрылись, и через мгновение медленное, удлиняющееся колыхание простыни на ее груди показало, что она спит.

Гораций на цыпочках подошел к бюро и, выдвинув верхний ящик, обнаружил стопку мелко исписанных страниц, испачканных свинцом. Он взглянул на первый лист:

САНДРА ПЕПИС, СИНКОПИРОВАННАЯ

АВТОР : МАРСИЯ ТАРБОКС


Он улыбнулся. Значит, Сэмюэл Пепис все-таки произвел на нее впечатление. Он перевернул страницу и начал читать. Его улыбка стала шире — он читал дальше. Прошло полчаса, и он осознал, что Марсия проснулась и наблюдает за ним с кровати.

- Милая, - послышался шепот.

- Что, Марсия? - спросил я.

- Тебе это нравится?

Гораций кашлянул.

“ Кажется, я продолжаю читать. Здесь светло.

“ Отнеси это Питеру Бойсу Уэнделлу. Скажи ему, что ты когда-то получал самые высокие оценки в Принстоне и что ты должен знать, когда книга хорошая. Скажи ему, что этот человек - чемпион мира”.

- Хорошо, Марсия, - мягко сказал Гораций.

Ее глаза снова закрылись, и Гораций, подойдя, поцеловал ее в лоб — постоял мгновение с выражением нежной жалости. Затем он вышел из комнаты.

Всю ту ночь корявый почерк на страницах, постоянные орфографические и грамматические ошибки и странная пунктуация плясали у него перед глазами. Ночью он просыпался несколько раз, каждый раз полный нахлынувшего хаотичного сочувствия к этому желанию души Марсии выразить себя словами. Для него в этом было что-то бесконечно трогательное, и впервые за несколько месяцев он начал перебирать в уме свои собственные полузабытые мечты.

Он намеревался написать серию книг, популяризирующих новый реализм, подобно тому, как Шопенгауэр популяризировал пессимизм и прагматизм Уильяма Джеймса.

Но жизнь сложилась не так. Жизнь захватывала людей и заставляла их скручиваться в летающие кольца. Он рассмеялся, вспомнив тот стук в дверь, прозрачную тень в "Хьюме", угрожающий поцелуй Марсии.

“И это все еще я”, - удивленно произнес он вслух, лежа без сна в темноте. “Я человек, который сидел в Беркли и имел смелость задаться вопросом, существовал бы ли этот рэп на самом деле, если бы я не слышал его своими ушами. Я все еще тот человек. Меня могли казнить на электрическом стуле за преступления, которые он совершил.

“Бедные прозрачные души, пытающиеся выразить себя в чем-то осязаемом. Марсия со своей написанной книгой; я со своими ненаписанными. Пытаемся выбрать наши средства массовой информации, а затем берем то, что получаем, — и радуемся ”.

V

“Сандра Пепис, синкопированная” с предисловием обозревателя Питера Бойса Уэнделла появлялась серийно в журнале Jordan's Magazine, а в марте вышла в виде книги. С момента своей первой опубликованной части она привлекла к себе всеобщее внимание. Достаточно банальная тема — девушка из маленького городка Нью—Джерси, приезжающая в Нью-Йорк, чтобы выйти на сцену, - трактуемая просто, с особой яркостью формулировок и навязчивым оттенком грусти в самой скудости ее словарного запаса, она производила неотразимое впечатление.

Питер Бойс Уэнделл, который в то время выступал за обогащение американского языка за счет немедленного заимствования выразительных местных слов, выступил в качестве его спонсора и громко поддержал безмятежную бромидность традиционных рецензентов.

Марсия получила взнос в размере трехсот долларов за публикацию серии, которая пришлась как нельзя кстати, потому что, хотя ежемесячная зарплата Горация на Ипподроме теперь была больше, чем когда-либо была у Марсии, юная Марсия издавала пронзительные крики, которые все истолковали как потребность подышать деревенским воздухом. Итак, в начале апреля они поселились в бунгало в округе Вестчестер, где было место для лужайки, место для гаража и место для всего, включая звуконепроницаемый неприступный кабинет, в котором Марсия честно пообещала мистеру Джордану запереться, когда требования ее дочери начнут уменьшаться, и сочинять бессмертно безграмотную литературу.

“Это не так уж и плохо”, - подумал Гораций однажды вечером по дороге со станции к себе домой. Он обдумывал несколько открывшихся перспектив: предложение о четырехмесячном водевиле за пятизначную сумму, шанс вернуться в Принстон и руководить всей работой в спортзале. Странно! Когда-то он намеревался вернуться туда, чтобы руководить всей философской работой, а теперь его даже не взволновал приезд в Нью-Йорк Антона Лорье, его старого кумира.

Гравий хрипло захрустел под его каблуками. Он увидел, как в его гостиной мерцают огни, и заметил большую машину, стоящую на подъездной дорожке. Вероятно, снова пришел мистер Джордан, чтобы убедить Марсию устроиться на работу.

Она услышала звук его приближения, и ее силуэт вырисовывался на фоне освещенной двери, когда она вышла ему навстречу.

“ Здесь какой-то француз, ” нервно прошептала она. “ Я не могу выговорить его имя, но у него ужасно низкий голос. Тебе придется повозиться с ним.

-Какой француз?

“Ты не можешь доказать это с моей помощью. Он подъехал час назад с мистером Джорданом и сказал, что хочет встретиться с Сандрой Пепис и все такое прочее.

Двое мужчин поднялись со стульев, когда они вошли внутрь.

“ Привет, Тарбокс, ” сказал Джордан. “ Я только что собрал двух знаменитостей. Я привел с собой мсье Лорье. Мсье Лорье, позвольте мне представить мистера Тарбокса, мужа миссис Тарбокс.

- Только не Антон Лорье! - воскликнул Гораций.

“Но, да. Я должен прийти. Я должен прийти. Я читал книгу мадам, и я был очарован, — он порылся в кармане. - Ах, я тоже читал о вас. В газете, которую я сегодня читаю, напечатано ваше имя”.

Наконец он достал вырезку из журнала.

“Прочти это!” - нетерпеливо попросил он. “В этом есть и о тебе”.

Взгляд Горация скользнул вниз по странице.


“Отличный вклад в американскую литературу по диалектам”, - говорилось в нем. “Никаких попыток придать книге литературный тон; само качество книги основано на этом факте, как и ”Гекльберри Финн”."


Взгляд Горация упал на отрывок ниже; он внезапно пришел в ужас — торопливо читал дальше:

“Марсия Тарбокс связана со сценой не только как зрительница, но и как жена исполнителя. В прошлом году она вышла замуж за Горация Тарбокса, который каждый вечер радует детей на ипподроме своим чудесным представлением с летающим кольцом. Говорят, что молодая пара назвала себя ”Голова и плечи", имея в виду, несомненно, тот факт, что миссис Тарбокс обладает литературными и умственными качествами, в то время как гибкие и подвижные плечи ее мужа вносят свою долю в семейное состояние ".


“Миссис тарбокс, кажется, заслуживает этого оскорбительного титула - "вундеркинд’. Всего двадцать...”


Гораций перестал читать и с очень странным выражением в глазах пристально посмотрел на Антона Лорье.

— Я хочу посоветовать вам... - хрипло начал он.

-Что? -спросиля

“ Насчет стука. Не отвечай на него! Оставь их в покое — закрой дверь с мягкой обивкой.

OceanofPDF.com

Благословение (1920)

Содержание


Я

II

III

IV

V

ВИ

VII

Я

На Балтиморском вокзале было жарко и многолюдно, поэтому Лоис пришлось простоять у телеграфной стойки бесконечные, тягучие секунды, пока клерк с крупными передними зубами считал и пересчитывал большое послание ко дню леди, чтобы определить, содержало ли оно безобидные сорок девять слов или роковые пятьдесят одно.

Лоис, ожидавшая ответа, решила, что не совсем уверена в адресе, поэтому достала письмо из сумки и пробежала его еще раз.


“Дорогая, -начиналось это, - я понимаю, и я счастливее, чем когда-либо ожидала от меня жизнь. Если бы я мог дать тебе то, с чем ты всегда была в гармонии — но я не могу, Лоис; мы не можем пожениться, мы не можем потерять друг друга и позволить всей этой великолепной любви закончиться ничем.

“Пока не пришло твое письмо, дорогая, я сидел здесь в полутьме и думал, куда бы мне уехать и навсегда забыть тебя; возможно, за границу, побродить по Италии или Испании и во сне заглушить боль от потери тебя, где разрушающиеся руины более старых, более мягких цивилизаций отражали бы лишь опустошение моего сердца — и тогда пришло твое письмо.

“Милейшая, храбрейшая девочка, если ты пришлешь мне телеграмму, я встречу тебя в Уилмингтоне, а до тех пор я буду здесь, просто ожидая и надеясь, что каждая твоя давняя мечта сбудется.

“Говард”.


Она перечитывала это письмо так много раз, что знала его слово в слово, но оно все равно поразило ее. В нем она нашла много смутных отражений человека, написавшего его, — смесь нежности и печали в его темных глазах, скрытое, беспокойное возбуждение, которое она иногда испытывала, когда он разговаривал с ней, его мечтательная чувственность, которая убаюкивала ее разум. Лоис было девятнадцать, и она была очень романтичной, любопытной и смелой.

Пожилая дама и клерк сошлись на пятидесяти словах, Лоис взяла чистый лист и написала свою телеграмму. И в ее решении не было никакого подтекста.

Это просто судьба, — подумала она, — просто так уж все устроено в этом проклятом мире. Если трусость - это все, что меня сдерживало, то больше сдерживаться не будет. Так что мы просто позволим событиям идти своим чередом и никогда не пожалеем.

Служащий просмотрел ее телеграмму:


“Прибыл сегодня в Балтимор, проведу день с моим братом, встретимся в Уилмингтоне в три часа дня в среду, люблю Лоис”.


- Пятьдесят четыре цента, - восхищенно сказал продавец.

И никогда не пожалею, — подумала Лоис, — никогда не пожалею...

II

Деревья отбрасывают свет на пеструю траву. Деревья похожи на высоких томных дам с веерами из перьев, беззаботно кокетничающих с уродливой крышей монастыря. Деревья, как дворецкие, учтиво склоняются над безмятежными дорожками. Деревья, деревья на холмах по обе стороны и разбросанные группами, линиями и перелесками по всему восточному Мэриленду, нежное кружево по краям множества желтых полей, темный непрозрачный фон для цветущих кустарников или сада с дикими вьющимися растениями.

Некоторые деревья были очень веселыми и молодыми, но монастырские деревья были старше самого монастыря, который, по истинно монашеским стандартам, был совсем не очень старым. И, собственно говоря, технически это называлось не монастырем, а всего лишь семинарией; тем не менее, здесь это будет монастырь, несмотря на его викторианскую архитектуру, или на пристройки Эдуарда VII, или даже на кровлю, запатентованную Вудро Вильсоном в прошлом веке.

Позади находилась ферма, где полдюжины братьев-мирян обливались потом, с убийственной эффективностью перемещаясь по огородам. Слева, за рядом вязов, располагалась неофициальная бейсбольная площадка, где четвертый отбивал удары у троих новичков, сопровождаемые интенсивной погоней, пыхтением и сдуваниями. А впереди, когда большой сочный колокол отбил полчаса, рой черных человеческих листьев разлетелся по шахматной доске дорожек под вежливыми деревьями.

Некоторые из этих черных листьев были очень старыми, с морщинами на щеках, похожими на первую рябь разбрызганного пруда. Затем была россыпь листьев среднего возраста, формы которых, если смотреть в профиль в их откровенных платьях, начинали казаться слегка несимметричными. В них были толстые тома Фомы Аквинского, Генри Джеймса, кардинала Мерсье и Иммануила Канта, а также множество пухлых тетрадей, заполненных данными лекций.

Но самыми многочисленными были молодые листья; светловолосые девятнадцатилетние мальчики с очень строгим, добросовестным выражением лица; мужчины под тридцать, уверенные в себе после пяти лет преподавания в мире - их было несколько сотен, из больших и невеликих городов и деревень в Мэриленде, Пенсильвании, Вирджинии, Западной Вирджинии и Делавэре.

Там было много американцев, немного ирландцев, несколько крепких ирландцев, несколько французов, несколько итальянцев и поляков, и они неформально прогуливались под руку друг с другом по двое, по трое или длинными рядами, почти повсеместно отличаясь прямым ртом и внушительным подбородком — ибо это было Общество Иисуса, основанное в Испании пятьсот лет назад твердолобым солдатом, который обучал людей удерживать брешь или салон, произносить проповедь или составлять договор, и делать это, а не спорить...

Лоис вышла из автобуса на солнечный свет у внешних ворот. Ей было девятнадцать, у нее были желтые волосы и глаза, которые люди были достаточно тактичны, чтобы не называть зелеными. Когда талантливые люди видели ее в трамвае, они часто украдкой доставали маленькие карандаши-огрызки и корешки конвертов и пытались подвести итог этому профилю или тому, что брови делали с ее глазами. Позже они просматривали свои результаты и обычно разрывали их с удивленными вздохами.

Хотя Лоис была очень щегольски одета в дорогое дорожное платье, она не стала задерживаться, чтобы отряхнуть пыль, покрывавшую ее одежду, а направилась по центральной аллее, бросая любопытные взгляды по сторонам. Ее лицо было очень нетерпеливым и выжидающим, но у нее совсем не было того восторженного выражения, которое бывает у девочек, когда они приезжают на выпускной бал в Принстоне или Нью-Хейвене; впрочем, поскольку здесь не было выпускных вечеров, возможно, это не имело значения.

Ей было интересно, как он будет выглядеть, узнает ли она его по фотографии. На фотографии, которая висела дома над бюро ее матери, он казался очень молодым, с ввалившимися щеками и довольно жалким, только с хорошо развитым ртом и плохо сидящей мантией стажера, свидетельствующей о том, что он уже принял важное решение относительно своей жизни. Конечно, тогда ему было всего девятнадцать, а сейчас ему тридцать шесть - он совсем так не выглядел; на недавних моментальных снимках он был намного шире в плечах, а волосы у него немного поредели, — но впечатление о своем брате она навсегда сохранила, это было впечатление о нем в целом. И поэтому ей всегда было немного жаль его. Что за жизнь у мужчины! Семнадцать лет подготовки, а он еще даже не был священником — и не станет им еще год.

У Лоис мелькнула мысль, что все это будет довольно торжественно, если она позволит этому случиться. Но она собиралась изобразить свою самую лучшую имитацию чистого солнечного света, имитацию, которую она могла изобразить, даже когда у нее раскалывалась голова, или когда у ее матери был нервный срыв, или когда она была особенно романтичной, любопытной и смелой. Этот ее брат, несомненно, нуждался в поддержке, и его собирались подбодрить, нравится ему это или нет.

Когда она приблизилась к большой, по-домашнему уютной входной двери, она увидела мужчину, внезапно отделившегося от группы и, подобрав юбки своего платья, бегущего к ней. Она заметила, что он улыбался и выглядел очень большим и— и надежным. Она остановилась и подождала, зная, что ее сердце бьется необычно быстро.

“ Лоис! ” крикнул он, и через секунду она была в его объятиях. Внезапно ее охватила дрожь.

“ Лоис! ” снова воскликнул он. - Боже, это чудесно! Я не могу передать тебе, Лоис, с каким нетерпением я ждал этого. Боже, Лоис, ты прекрасна!”

Лоис ахнула.

Его голос, хотя и сдержанный, вибрировал энергией и той странной обволакивающей индивидуальностью, которой, как ей казалось, обладала только она в семье.

— Я тоже очень рад, Кит.

Она покраснела, но не огорченно, при первом упоминании его имени.

“Лоис—Лоис-Лоис”, - удивленно повторил он. “ Дитя мое, мы зайдем сюда на минутку, потому что я хочу познакомить тебя с ректором, а потом прогуляемся. Мне нужно поговорить с тобой о тысяче вещей.

Его голос стал серьезнее. - Как мама?

Она мгновение смотрела на него, а затем сказала то, чего совсем не собиралась говорить, именно то, чего решила избегать.

“О, Кит... ей... ей становится все хуже с каждым днем, со всех сторон”.

Он медленно кивнул, как будто понял.

“ Нервничаешь, ну— ты можешь рассказать мне об этом позже. А сейчас...

Она находилась в маленьком кабинете с большим письменным столом и что-то говорила невысокому жизнерадостному седовласому священнику, который несколько секунд держал ее за руку.

“Так это Лоис!”

Он произнес это так, словно слышал о ней много лет.

Он попросил ее сесть.

С энтузиазмом подошли два других священника, пожали ей руку и назвали “младшей сестрой Кита”, на что она, как оказалось, ничуть не возражала.

Какими уверенными они казались; она ожидала увидеть некоторую застенчивость, по крайней мере, сдержанность. Было несколько шуток, непонятных для нее, которые, казалось, привели всех в восторг, и маленький отец-настоятель назвал их троицу “тусклыми старыми монахами”, что она оценила, потому что, конечно, они вовсе не были монахами. У нее возникло молниеносное впечатление, что они особенно любили Кита — отец-настоятель называл его “Кит”, а один из собеседников держал руку у него на плече на протяжении всего разговора. Потом она снова пожимала руку и обещала зайти чуть позже за мороженым, и улыбалась, и была до нелепости счастлива ... Она сказала себе, что это потому, что Кит был так рад показать ее.

Затем они с Китом прогуливались по дорожке, держась за руки, и он рассказывал ей, какой абсолютной драгоценностью является отец-настоятель.

“ Лоис, - внезапно прервал он себя, - я хочу сказать тебе, прежде чем мы пойдем дальше, как много для меня значит то, что ты приехала сюда. Я думаю, это было — очень мило с твоей стороны. Я знаю, как весело ты проводил время.

Лоис ахнула. Она не была готова к этому. Сначала, когда она задумала совершить жаркое путешествие в Балтимор, переночевать у подруги, а затем навестить своего брата, она чувствовала себя довольно сознательно добродетельной, надеялась, что он не будет педантичным или обиженным из—за того, что она не приехала раньше, - но прогулка здесь с ним под деревьями казалась такой мелочью и на удивление счастливой.

“ Ну, Кит, - быстро сказала она, - ты же знаешь, я не могла ждать больше ни дня. Я видел тебя, когда мне было пять, но, конечно, не помнил, и как я мог жить дальше, практически никогда не видя своего единственного брата?

- Это было очень мило с твоей стороны, Лоис, - повторил он.

Лоис покраснела — у него действительно был характер.

“ Я хочу, чтобы ты рассказала мне все о себе, ” сказал он после паузы. “Конечно, у меня есть общее представление о том, что вы с мамой делали в Европе те четырнадцать лет, а потом мы все так волновались, Лоис, когда ты заболела пневмонией и не смогла приехать с мамой — давай вспомним, это было два года назад, — а потом, ну, я увидела твое имя в газетах, но все это было так неудовлетворительно. Я не знал тебя, Лоис.

Она поймала себя на том, что анализирует его личность, как анализировала личность каждого встреченного ею мужчины. Она задавалась вопросом, был ли эффект ... интимности, который он производил, вызван его постоянным повторением ее имени. Он произнес это так, как будто ему нравилось это слово, как будто оно имело для него особое значение.

“Тогда ты был в школе”, - продолжил он.

“ Да, в Фармингтоне. Мама хотела, чтобы я ушла в монастырь, но я не захотела.

Она искоса взглянула на него, чтобы посмотреть, не обидится ли он на это.

Но он только медленно кивнул.

- У вас было достаточно монастырей за границей, а?

“Да, Кит, там все равно монастыри другие. Здесь даже в самых хороших так много обычных девушек”.

Он снова кивнул.

“Да, - согласился он, - я полагаю, что они есть, и я знаю, что ты чувствуешь по этому поводу. Поначалу меня это раздражало, Лоис, хотя я бы не сказал этого никому, кроме тебя; мы с тобой довольно чувствительны к подобным вещам.

- Ты имеешь в виду здешних мужчин?

“Да, некоторые из них, конечно, были прекрасными, из тех мужчин, с которыми я всегда общалась, но были и другие; мужчина по имени Риган, например — я ненавидела этого парня, а теперь он, пожалуй, мой лучший друг. Замечательный персонаж, Лоис; ты познакомишься с ним позже. Такой человек, которого ты хотел бы иметь рядом с собой в бою ”.

Лоис подумала, что Кит был из тех мужчин, которых она хотела бы видеть рядом с собой в бою.

“ Как ты— как тебе впервые удалось это сделать? ” спросила она довольно застенчиво. “ Я имею в виду, приехать сюда. Конечно, мама рассказала мне историю о пульмановском вагоне.

- Ах, это... - Он выглядел довольно раздраженным.

“ Скажи мне это. Я хотел бы услышать это от тебя.

“ О, это ничего не значит, кроме того, что ты, вероятно, знаешь. Был вечер, и я ехал весь день и думал о ... о сотне вещей, Лоис, и вдруг у меня возникло ощущение, что кто-то сидит напротив меня, я почувствовал, что он находится там уже некоторое время, и смутно догадался, что это еще один путешественник. Внезапно он наклонился ко мне, и я услышал голос, сказавший: "Я хочу, чтобы ты стал священником, вот чего я хочу’. Ну, я вскочил и закричал: ’О Боже, только не это!’ — выставив себя идиотом примерно перед двадцатью людьми; вы же видите, там вообще никто не сидел. Через неделю после этого я отправился в иезуитский колледж в Филадельфии и на четвереньках преодолел последний лестничный пролет в кабинет ректора”.

Снова воцарилось молчание, и Лоис увидела, что взгляд ее брата стал отсутствующим, что он невидящим взором уставился на залитые солнцем поля. Она была взволнована модуляциями его голоса и внезапной тишиной, которая, казалось, воцарилась вокруг, когда он закончил говорить.

Теперь она заметила, что глаза у него были того же цвета, что и у нее, только без зелени, и что рот на самом деле был гораздо нежнее, чем на фотографии — или это из-за того, что лицо подросло за последнее время? Он немного облысел только на макушке. Она подумала, было ли это из-за того, что он так часто носил шляпу. Казалось ужасным, что мужчина лысеет, и никому нет до этого дела.

“ Ты был— набожен в молодости, Кит? ” спросила она. - Ты понимаешь, что я имею в виду. Ты был религиозен? Если вы не возражаете против этих личных вопросов.

“Да”, — сказал он, все еще глядя куда-то вдаль, и она почувствовала, что его напряженная рассеянность была такой же частью его личности, как и его внимание. — Да, наверное, был, когда был...трезв.

Лоис слегка вздрогнула.

- Ты пил? - спросил я.

Он кивнул.

“ Я был на пути к тому, чтобы все испортить. Он улыбнулся и, взглянув на нее своими серыми глазами, сменил тему.

“Дитя, расскажи мне о маме. Я знаю, тебе там было ужасно тяжело в последнее время. Я знаю, тебе пришлось многим пожертвовать и со многим смириться, и я хочу, чтобы ты знала, как это прекрасно с твоей стороны, я думаю. Я чувствую, Лоис, что ты как бы заменяешь здесь нас обоих.

Лоис быстро подумала, как мало она пожертвовала; как в последнее время она постоянно избегала своей нервной, полуинвалидной матери.

- Молодость не должна приноситься в жертву возрасту, Кит, - твердо сказала она.

“ Я знаю, ” вздохнул он, “ и тебе не следует взваливать этот груз на свои плечи, дитя мое. Жаль, что меня не было рядом, чтобы помочь тебе.

Она увидела, как быстро он отреагировал на ее замечание, и сразу поняла, что это за качество, от которого он исходил. Он был милым. Ее мысли ушли в сторону, а затем она нарушила молчание странным замечанием.

- Сладость - это тяжело, - внезапно сказала она.

-Что? -спросиля

“Ничего”, - в замешательстве отрицала она. “Я не хотела говорить вслух. Я тут кое о чем подумал — о разговоре с человеком по имени Фредди Кеббл.

- Брат Мори Кеббла?

“Да”, - сказала она, несколько удивленная мыслью о том, что он знал Мори Кеббла. И все же в этом не было ничего странного. “Ну, мы с ним говорили о сладости несколько недель назад. О, я не знаю ... я сказала, что мужчина по имени Говард — что мужчина, которого я знала, был милым, а он со мной не согласился, и мы начали говорить о том, что такое милость в мужчине. Он продолжал говорить мне, что я имела в виду какую-то сентиментальную мягкость, но я знала, что это не так — хотя и не знала точно, как это выразить. Теперь я понимаю. Я имела в виду прямо противоположное. Я полагаю, настоящая сладость — это своего рода твердость... и сила.

Кит кивнул.

“ Я понимаю, что ты имеешь в виду. Я знавал старых священников, у которых это было.

- Я говорю о молодых людях, - сказала она довольно вызывающе.

Они дошли до заброшенной бейсбольной площадки и, указав ей на деревянную скамейку, он растянулся во весь рост на траве.

- Эти молодые люди счастливы здесь, Кит?

- Разве они не выглядят счастливыми, Лоис?

— Полагаю, что да, но те молодые люди, те двое, мимо которых мы только что прошли, они... они...

“Они уже зарегистрированы?” он рассмеялся. “Нет, но они будут в следующем месяце”.

-Насовсем?

“Да— если только они не сломаются морально или физически. Конечно, в такой дисциплине, как наша, многие выбывают”.

“ Но эти парни. Они упускают прекрасные шансы на выезде, как это сделал ты?

Он кивнул.

- Некоторые из них.

“Но Кит, они не знают, что делают. У них не было никакого опыта того, чего они лишаются”.

- Нет, я полагаю, что нет.

“Это кажется несправедливым. Просто поначалу Жизнь их немного напугала. Неужели они все приходят такими молодыми?”

— Нет, некоторые из них бродяжничали, вели довольно разгульную жизнь - Риган, например.

- Мне кажется, такие были бы лучше, - задумчиво произнесла она, - мужчины, повидавшие жизнь.

“Нет, - серьезно сказал Кит, - я не уверен, что стук по дому дает человеку тот опыт, которым он может поделиться с другими. Некоторые из самых широких людей, которых я знал, были абсолютно непреклонны в отношении самих себя. А исправившиеся развратники - заведомо нетерпимый класс. Ты так не думаешь, Лоис?

Она кивнула, все еще пребывая в задумчивости, и он продолжил:

“ Мне кажется, Лоис, что, когда одна слабая причина переходит в другую, они хотят не помощи, а своего рода товарищества в чувстве вины. После твоего рождения, когда мама начала нервничать, она часто ходила и плакала с некой миссис Комсток. Господи, меня от этого бросало в дрожь. Она сказала, что это утешало ее, бедную старую мать. Нет, я не думаю, что для того, чтобы помогать другим, ты вообще должен проявлять себя. Настоящая помощь исходит от более сильного человека, которого ты уважаешь. И их сочувствие тем больше, что оно безлично ”.

“ Но людям нужно человеческое сочувствие, ” возразила Лоис. - Они хотят почувствовать, что другой человек поддался искушению.

“Лоис, в глубине души они хотят чувствовать, что другой человек был слаб. Вот что они подразумевают под словом "человек".

“Здесь, в этой старой обезьяне, Лоис, ” продолжил он с улыбкой, “ они пытаются выбить из нас всю эту жалость к себе и гордость за нашу собственную волю с самого начала. Они заставляют нас мыть полы - и делать другие вещи. Это похоже на идею спасти свою жизнь, потеряв ее. Видите ли, мы как бы чувствуем, что чем менее человечен человек в вашем понимании человека, тем лучшим слугой он может быть человечеству. Мы тоже доводим это до конца. Когда кто-то из нас умирает, его семья даже не может забрать его. Он похоронен здесь под простым деревянным крестом вместе с тысячью других”.

Его тон внезапно изменился, и он посмотрел на нее с большим блеском в серых глазах.

“Но в глубине души у мужчины есть некоторые вещи, от которых он не может избавиться, и одна из них — это то, что я ужасно люблю свою младшую сестру”.

Повинуясь внезапному порыву, она опустилась на колени рядом с ним в траву и, наклонившись, поцеловала его в лоб.

— Ты твердый, Кит, - сказала она, - и я люблю тебя за это - и ты милый.

III

Вернувшись в приемную, Лоис встретила еще с полдюжины близких друзей Кита; среди них был молодой человек по имени Джарвис, довольно бледный и хрупкого вида, который, как она знала, должен быть внуком старой миссис Джарвис, живущей дома, и она мысленно сравнила этого аскета с группой его буйных дядюшек.

И там была Риган со шрамом на лице и пронзительными пристальными глазами, которые следовали за ней по комнате и часто останавливались на Ките с чем-то очень похожим на поклонение. Тогда она поняла, что имел в виду Кит, говоря о “хорошем человеке, которого можно иметь рядом с собой в бою”.

Он миссионер, — смутно подумала она, — из Китая или что-то в этом роде.

“Я хочу, чтобы сестра Кита показала нам, что такое шимми”, - потребовал один молодой человек с широкой улыбкой.

Лоис рассмеялась.

“ Боюсь, отец-настоятель выставит меня за дверь. Кроме того, я не специалист.

“Я уверен, что это было бы не лучшим образом для души Джимми в любом случае”, - серьезно сказал Кит. “Он склонен размышлять о таких вещах, как шимми. Они только начали делать— максикс, не так ли, Джимми? — когда он стал монахом, и это преследовало его весь первый год. Вы бы видели его, когда он чистил картошку, обхватив ведро рукой и делая ногами нерелигиозные движения”.

Раздался общий смех, к которому присоединилась Лоис.

“Пожилая леди, которая приходит сюда на Мессу, прислала Киту это мороженое, ” прошептал Джарвис, прикрываясь смехом, - потому что она слышала, что ты придешь. Это довольно вкусно, не так ли?”

В глазах Лоис дрожали слезы.

IV

Затем, полчаса спустя, в часовне все вдруг пошло наперекосяк. Прошло несколько лет с тех пор, как Лоис была на “Бенедиктионе”, и сначала она была взволнована сверкающим чудовищем с белым пятном в центре, воздухом, насыщенным и тяжелым от благовоний, и солнцем, сияющим сквозь витражное окно Святого Франциска Ксаверия над головой и падающим теплым красным узором на сутану человека, стоящего перед ней, но при первых звуках "О Салютарис Гостия", казалось, что на ее душу опустился тяжелый груз. Кит сидел справа от нее, а юный Джарвис слева, и она украдкой бросила на них тревожный взгляд

Что со мной такое? нетерпеливо подумала она.

Она посмотрела еще раз. Не было ли в профилях обоих какой—то холодности, которой она раньше не замечала, - бледности вокруг рта и странного застывшего выражения глаз? Она слегка вздрогнула: они были похожи на мертвецов.

Она почувствовала, как ее душа внезапно отделилась от души Кита. Это был ее брат - этот, этот неестественный человек. Она поймала себя на том, что чуть не рассмеялась.

- Что со мной такое? - спросил я.

Она провела рукой по глазам, и тяжесть увеличилась. От запаха ладана ее затошнило, а случайная, рваная нота одного из теноров в хоре резанула по уху, как скрип грифельной доски. Она заерзала и, подняв руку к волосам, коснулась лба, обнаружив на нем влагу.

- Здесь жарко, чертовски жарко.

Она снова подавила слабый смешок, а затем в одно мгновение тяжесть на сердце внезапно сменилась холодным страхом… Это была та свеча на алтаре. Все это было неправильно. Почему никто этого не видел? В этом что-то было. Что-то исходило из этого, приобретало форму и очертания над ним.

Она пыталась подавить подступающую панику, говорила себе, что это из-за фитиля. Если фитиль был неровным, свечи что—то делали - но они не делали этого! С неисчислимой быстротой внутри нее собиралась сила, огромная, поглощающая сила, черпающая из каждого чувства, из каждого уголка ее мозга, и когда она поднялась внутри нее, она почувствовала огромное ужасающее отвращение. Она прижала руки к бокам, подальше от Кита и Джарвиса.

Что-то было в этой свече… она наклонилась вперед — в следующий момент ей показалось, что она пойдет прямо туда — неужели никто этого не видел?… кто-нибудь?

“Фу!”

Она почувствовала свободное пространство рядом с собой, и что-то подсказало ей , что Джарвис ахнул и очень внезапно сел… затем она опустилась на колени, и когда пылающее чудовище медленно покинуло алтарь в руках священника, она услышала сильный раскатистый шум в ушах — звон колоколов был подобен ударам молота ... а затем в мгновение, которое казалось вечным, огромный поток захлестнул ее сердце - там были крики и плеск, как от волн...

... Она звала, чувствовала, что зовет Кита, ее губы произносили слова, которые не могли сорваться с губ:

“ Кит! Боже мой! Кит!”

Внезапно она осознала новое присутствие, нечто внешнее, перед ней, завершенное и выраженное теплым красным узором. Затем она поняла. Это было окно святого Франциска Ксаверия. Ее разум ухватился за это, наконец уцепился за это, и она почувствовала, что снова зовет себя бесконечно, бессильно — Кит—Кит!

Затем в полной тишине раздался голос:

“Да будет благословен Бог”.

Постепенным рокотом прозвучал ответ, тяжело прокатившийся по часовне:

“Да будет благословен Бог”.

Эти слова мгновенно запели в ее сердце; благовония таинственно и сладостно умиротворяюще разлились в воздухе, и свеча на алтаре погасла.

“Да будет благословенно Его Святое Имя”.

“Да будет благословенно Его Святое Имя”.

Все расплылось в колышущемся тумане. Издав звук наполовину вздоха, наполовину крика, она покачнулась на ногах и отшатнулась назад, во внезапно протянутые руки Кита.

V

- Лежи спокойно, дитя мое.

Она снова закрыла глаза. Она лежала на траве снаружи, опираясь на руку Кита, а Риган промокала ей голову холодным полотенцем.

- Со мной все в порядке, - тихо сказала она.

“Я знаю, но просто полежи еще минутку. Там было слишком жарко. Джарвис тоже это почувствовал”.

Она рассмеялась, когда Риган снова осторожно коснулась ее полотенцем.

- Со мной все в порядке, - повторила она.

Но хотя теплый покой снизошел на ее разум и сердце, она чувствовала себя странно разбитой и наказанной, как будто кто-то обнял ее обнаженную душу и посмеялся.

VI

Полчаса спустя она шла, опираясь на руку Кита, по длинной центральной дорожке к воротам.

- День был таким коротким, - вздохнул он, - и мне так жаль, что ты заболела, Лоис.

- Кит, сейчас я чувствую себя прекрасно, правда; я бы хотела, чтобы ты не волновался.

“ Бедняжка. Я и не подозревал, что Благословение будет долгим служением для тебя после твоей жаркой поездки сюда и всего остального.

Она весело рассмеялась.

“Думаю, правда в том, что я не очень привык к Благословениям. Месса - это предел моих религиозных усилий”.

Она сделала паузу, а затем быстро продолжила:

“Я не хочу шокировать тебя, Кит, но я не могу сказать тебе, насколько— насколько неудобно быть католиком. Похоже, это действительно больше не применимо. Что касается морали, то некоторые из самых необузданных парней, которых я знаю, - католики. А самые способные мальчики — я имею в виду тех, кто много думает и читает, - похоже, больше ни во что не верят ”.

“ Расскажи мне об этом. Автобус будет здесь только через полчаса.

Они сели на скамейку у дорожки.

Например, Джеральд Картер опубликовал роман. Он буквально ревет, когда люди упоминают бессмертие. И тогда Хова — ну, другой человек, которого я хорошо знал в последнее время, который был Фи Бета Каппа в Хазарде, говорит, что ни один разумный человек не может верить в сверхъестественное христианство. Хотя он говорит, что Христос был великим социалистом. Я тебя шокирую?”

Она внезапно замолчала.

Кит улыбнулся.

“ Монаха не шокируешь. Он профессиональный амортизатор.

“Ну, ” продолжила она, - вот, пожалуй, и все. Это кажется таким — таким узким. Например, церковные школы. Теперь больше свободы в вещах, которые недоступны католикам, например, в контроле над рождаемостью ”.

Кит вздрогнул, почти незаметно, но Лоис это заметила.

“О, - быстро сказала она, - сейчас все говорят обо всем”.

- Наверное, так будет лучше.

“ О да, намного лучше. Ну, вот и все, Кит. Я просто хотел сказать тебе, почему я сейчас немного...равнодушен.

“Я не шокирован, Лоис. Я понимаю лучше, чем ты думаешь. Мы все проходим через это. Но я знаю, что все будет хорошо, дитя мое. У нас с тобой есть дар веры, который поможет нам преодолеть все трудности ”.

С этими словами он поднялся, и они снова зашагали по тропинке.

“Я хочу, чтобы ты иногда молилась за меня, Лоис. Я думаю, твои молитвы были бы о том, в чем я нуждаюсь. Я думаю, потому, что за эти несколько часов мы подошли очень близко.

Ее глаза внезапно засияли.

“О, у нас есть, у нас есть!” - воскликнула она. “Сейчас я чувствую себя ближе к тебе, чем к кому-либо в мире”.

Он внезапно остановился и указал в сторону от тропинки.

— Мы могли бы...минуточку...

Это была пьета, статуя Пресвятой Девы в натуральную величину, установленная в полукруге скал.

Чувствуя себя немного неловко, она упала на колени рядом с ним и предприняла безуспешную попытку помолиться.

Она закончила только наполовину, когда он поднялся. Он снова взял ее за руку.

“Я хотел поблагодарить Ее за то, что позволила нам провести этот день вместе”, - просто сказал он.

Лоис внезапно почувствовала комок в горле, и ей захотелось сказать что-нибудь, что объяснило бы ему, как много это значило и для нее. Но она не находила слов.

“ Я всегда буду помнить это, ” продолжил он, его голос слегка дрожал, - этот чудесный день с тобой. Это было именно то, чего я ожидал. Ты именно такая, как я и ожидал, Лоис.

- Я ужасно рад, Кит.

“Видишь ли, когда ты была маленькой, мне постоянно присылали твои снимки, сначала младенцем, потом ребенком в носках, играющим на пляже с ведром и лопаткой, а потом вдруг задумчивой маленькой девочкой с удивленными, чистыми глазами — и я строил мечты о тебе. У человека должно быть что-то живое, за что можно цепляться. Я думаю, Лоис, что именно твою маленькую белую душу я пытался удержать рядом с собой — даже когда жизнь была в самом разгаре и каждая интеллектуальная идея о Боге казалась откровенной насмешкой, а желание, любовь и миллион других вещей поднимались ко мне и говорили: ’Посмотри сюда, на меня! Видишь, я и есть Жизнь. Ты отворачиваешься от нее!’ На всем пути сквозь эту тень, Лоис, я всегда видел твою детскую душу, порхающую впереди меня, очень хрупкую, чистую и чудесную ”.

Лоис тихо плакала. Они подошли к воротам, она оперлась на них локтем и яростно промокнула глаза.

“А потом, позже, дитя мое, когда ты заболела, я всю ночь стояла на коленях и просила Бога пощадить тебя для меня - потому что тогда я знала, что хочу большего; Он научил меня хотеть большего. Я хотел знать, что ты двигался и дышал в одном мире со мной. Я видел, как ты взрослел, как твоя белая невинность превращалась в пламя и горела, чтобы дать свет другим, более слабым душам. А потом мне захотелось когда-нибудь посадить твоих детей к себе на колени и услышать, как они называют старого сварливого монаха дядей Китом”.

Теперь, когда он говорил, казалось, что он смеется.

“О, Лоис, Лоис, тогда я просила Бога о большем. Я хотела, чтобы ты писала мне письма и чтобы у меня было место за твоим столом. Я очень многого хотел, Лоис, дорогая.

“ У тебя есть я, Кит, ” всхлипнула она. - ты знаешь это, скажи, что знаешь. О, я веду себя как ребенок, но я не думала, что ты будешь таким, и я... о, Кит—Кит”

Он взял ее за руку и нежно погладил.

“ Вот и автобус. Ты ведь приедешь еще?

Она положила руки ему на щеки и, притянув его голову к себе, прижалась мокрым от слез лицом к его лицу.

“О, Кит, брат, когда-нибудь я тебе кое-что расскажу”.

Он помог ей сесть в автобус, увидел, как она сняла носовой платок и храбро улыбнулась ему, когда водитель щелкнул кнутом, и автобус тронулся с места. Затем вокруг него поднялось густое облако пыли, и она исчезла.

Несколько минут он стоял на дороге, держась рукой за косяк ворот, его губы приоткрылись в улыбке.

- Лоис, - произнес он вслух с каким-то удивлением, - Лоис, Лоис.

Позже несколько проходивших мимо стажеров заметили его стоящим на коленях перед пьетой, а вернувшись через некоторое время, обнаружили, что он все еще там. И он был там до тех пор, пока не спустились сумерки, и вежливые деревья не стали болтливыми над головой, и сверчки не принялись за свое пение в темной траве.

VII

Первый клерк в телеграфной будке Балтиморского вокзала свистнул сквозь торчащие зубы второму клерку:

“В чем дело?”

“ Видишь ту девушку — нет, хорошенькую, с большими черными точками на вуали. Слишком поздно — она ушла. Ты кое-что пропустил.

- А что насчет нее? - спросил я.

“ Ничего. Кроме того, что она чертовски привлекательна. Вчера зашла сюда и послала телеграмму какому-то парню, чтобы он с ней где-нибудь встретился. А минуту назад она вошла с полностью написанной телеграммой и стояла там, собираясь отдать ее мне, как вдруг передумала или что-то в этом роде и внезапно порвала ее.

“Хм”.

Первый клерк обошел стойку и, подняв с пола два листка бумаги, лениво сложил их вместе. Второй клерк прочитал их через его плечо и подсознательно пересчитал слова по ходу чтения. Их было всего тринадцать.


“ Это что-то вроде окончательного прощания. Я бы предложил Италию. Лоис.


“Порвал его, да?” - спросил второй клерк.

OceanofPDF.com


Дэлиримпл идет не так (1920)

Содержание


Я

II

III

IV

V

ВИ

VII

VIII

Я

В наступающем тысячелетии гений образования напишет книгу, которую вручат каждому молодому человеку в день его разочарования. Эта работа будет иметь привкус эссе Монтеня и записных книжек Сэмюэля Батлера, а также немного Толстого и Марка Аврелия. Она не будет ни веселой, ни приятной, но будет содержать множество отрывков с поразительным юмором. Поскольку первоклассные умы никогда ни во что не верят сильно, пока не испытают это на собственном опыте, ее ценность будет чисто относительной… все люди старше тридцати назовут это “угнетающим”.

Это вступление относится к истории молодого человека, который жил, как и мы с вами, до появления этой книги.

II

Поколение, к которому принадлежал Брайан Дэлиримпл, вышло из подросткового возраста и увлеклось могучими фанфарами труб. Брайан сыграл звезду в романе, который включал в себя пистолет Льюиса и девятидневную возню в тылу отступающих немецких войск, так что торжествующая удача или разгул чувств наградили его рядом медалей, а по прибытии в Штаты ему сказали, что он второй по значимости после генерала Першинга и сержанта Йорка. Это было очень весело. Губернатор его штата, случайный конгрессмен и гражданский комитет одарили его широчайшими улыбками и возгласами “Ей-богу, господа” на пристани в Хобокене; были газетные репортеры и фотографы, которые спрашивали “не могли бы вы?” и “если бы вы только могли”; а в его родном городе были пожилые дамы, у которых покраснели уголки глаз, когда они разговаривали с ним, и девушки, которые не помнили его так хорошо с тех пор, как бизнес его отца пошел ко дну. в тысяча девятьсот двенадцатом.

Но когда крики стихли, он понял, что целый месяц был гостем в доме мэра, что у него всего четырнадцать долларов во всем мире и что “имя, которое навсегда останется в анналах и легендах этого штата”, уже живет там очень тихо и незаметно.

Однажды утром он допоздна пролежал в постели и прямо за дверью услышал, как горничная наверху разговаривает с кухаркой. Горничная наверху сказала, что миссис Хокинс, жена мэра, целую неделю пыталась намекнуть Дэлиримпл на то, что она должна покинуть дом. Он ушел в одиннадцать часов в невыносимом смятении, попросив отправить его чемодан в пансион миссис Биб.

Дэлиримплу было двадцать три, и он никогда не работал. Его отец отдал ему два года учебы в Государственном университете и скончался примерно во время девятидневных странствий своего сына, оставив после себя кое-какую мебель в викторианском стиле и тонкую пачку сложенной бумаги, которая оказалась счетами за продукты. У молодого Дэлиримпла были очень проницательные серые глаза, ум, восхищавший армейских экспертов-психологов, умение читать это — что бы это ни было - некоторое время назад, и хладнокровие в горячей ситуации. Но все это не спасло его от последнего, неподписанного вздоха, когда он понял, что ему нужно идти на работу — прямо сейчас.

Было уже за полдень, когда он вошел в офис Терона Г. Мэйси, владельца крупнейшей оптовой бакалейной лавки в городе. Пухлый, преуспевающий, с приятной, но совершенно невеселой улыбкой, Терон Г. Мэйси тепло поприветствовал его.

“ Ну, как поживаешь, Брайан? Что у тебя на уме?

Для Дэлиримпла, напрягшегося с признанием, его собственные слова, когда они прозвучали, прозвучали как мольба арабского нищего о подаянии.

“Почему — этот вопрос о работе”. (“Этот вопрос о работе” казалось каким-то более облекательным, чем просто “работа”.)

“ Работа? Почти незаметный ветерок пробежал по лицу мистера Мэйси.

“ Видите ли, мистер Мэйси, ” продолжал Дэлиримпл, - я чувствую, что зря трачу время. Я хочу с чего-нибудь начать. Около месяца назад у меня было несколько шансов, но, похоже, все они ... пропали...”

“ Давайте посмотрим, ” перебил мистер Мэйси. - Что это были за слова?

“ Ну, только в самом начале губернатор сказал что-то о вакансии в своем штате. Я вроде как рассчитывал на это какое-то время, но я слышал, что он отдал его Аллену Греггу, ну, вы знаете, сыну Джи Пи Грегга. Он вроде как забыл, что сказал мне — просто разговаривал, я думаю.

“Тебе следовало бы поднажать на эти вещи”.

“Потом была эта инженерная экспедиция, но они решили, что им нужен человек, разбирающийся в гидравлике, поэтому они не могли использовать меня, пока я не оплачу все сам”.

- Вы проучились в университете всего год?

“ Два. Но я не брал ни естественные науки, ни математику. Ну, в тот день, когда батальон проходил парад, мистер Питер Джордан сказал что-то о вакансии в его магазине. Я ходил туда сегодня и выяснил, что он имел в виду что-то вроде уборщика полов, а потом вы как—то сказали кое—что, — он сделал паузу и подождал, пока пожилой мужчина ответит на его вопрос, но, заметив лишь легкое поморщивание, продолжил: - насчет должности, поэтому я решил прийти и повидаться с вами.

“ Была вакансия, ” неохотно признался мистер Мэйси, “ но с тех пор мы ее заполнили. Он снова откашлялся. - Ты довольно долго ждал.

“ Да, полагаю, что так. Все говорили мне, что спешить некуда, и я получал множество предложений.

Мистер Мэйси произнес абзац о современных возможностях, который Дэлиримпл совершенно упустила из виду.

- У вас был какой-нибудь опыт ведения бизнеса?

- Я два лета проработал наездником на ранчо.

“Ну что ж”, - мистер Мэйси аккуратно пренебрег этим, а затем продолжил: “Как ты думаешь, чего ты стоишь?”

- Я не знаю.

- Что ж, Брайан, говорю тебе, я готов подчеркнуть свою правоту и дать тебе шанс.

Дэлиримпл кивнула.

“Ваша зарплата будет небольшой. Вы начнете с изучения акций. Затем вы поработаете некоторое время в офисе. Затем вы отправитесь в путешествие. Когда вы могли бы начать?

- Как насчет завтра? - спросил я.

“ Хорошо. Явитесь к мистеру Хэнсону на склад. Он начнет с вас.

Он продолжал пристально рассматривать Дэлиримпла, пока тот, поняв, что беседа окончена, неловко не поднялся.

- Что ж, мистер Мэйси, я, безусловно, очень признателен.

“ Все в порядке. Рад помочь тебе, Брайан.

После мгновения нерешительности Дэлиримпл оказался в холле. Его лоб покрылся испариной, а в комнате было совсем не жарко.

“ Какого дьявола я благодарил этого сукина сына? пробормотал он.

III

На следующее утро мистер Хэнсон холодно сообщил ему о необходимости каждое утро заводить часы в семь и передал его для инструктажа в руки своего коллеги по работе, некоего Чарли Мура.

Чарли было двадцать шесть, и от него исходил тот слабый мускусный запах слабости, который часто принимают за запах зла. Не требовалось психологической экспертизы, чтобы решить, что он впал в потворство своим желаниям и лень так же небрежно, как впал в жизнь, и должен был выплыть из нее. Он был бледен, от его одежды пахло дымом; он наслаждался бурлескными шоу, бильярдом и Робертом Сервисом и всегда вспоминал свою последнюю интригу или предвкушал следующую. В юности его пристрастие было к кричащим галстукам, но теперь оно, казалось, поблекло, как и его жизнерадостность, и выражалось в бледно-сиреневых картуз и неопределенных серых воротничках. Чарли вяло вел ту беспроигрышную борьбу с умственной, моральной и физической анемией, которая постоянно происходит в низших слоях среднего класса.

В первое утро он растянулся на картонных коробках из-под хлопьев и внимательно изучил ограничения компании "Терон Г. Мэйси".

“Это организация копилок. Боже мой! Посмотри, что они мне дают. Я увольняюсь через пару месяцев. Черт возьми! Я останусь с этой компанией!”

Чарли Муры всегда собираются сменить работу в следующем месяце. Они делают это один или два раза за свою карьеру, после чего сидят и сравнивают свою прошлую работу с нынешней, бесконечно принижая последнюю.

“Что ты получаешь?” - с любопытством спросила Дэлиримпл.

“ Я? Мне шестьдесят. Это довольно вызывающе.

- Вы начали в шестьдесят?

“ Я? Нет, я начал в тридцать пять. Он сказал, что отправит меня в турне после того, как я освою профессию. Вот что он им говорит a1l”.

- Как долго вы здесь? - спросила Дэлиримпл с замиранием сердца.

“ Я? Четыре года. И мой последний год тоже, можешь не сомневаться.

Дэлиримпла скорее возмутило присутствие инспектора магазина, чем его возмутили часы, и он почти сразу же вступил с ним в контакт из-за правила, запрещающего курение. Это правило было занозой в его боку. Он привык выкуривать по три-четыре сигареты за утро, и после трех дней без сигареты он последовал за Чарли Муром кружным путем вверх по черной лестнице на маленький балкон, где они предавались покою. Но это продолжалось недолго. Однажды на второй неделе его работы детектив встретил его в укромном уголке лестницы, когда он спускался, и строго сказал, что в следующий раз о нем доложат мистеру Мэйси. Дэлиримпл чувствовал себя заблудшим школьником.

Ему стали известны неприятные факты. В подвале жили “пещерные жители”, которые проработали там десять или пятнадцать лет за шестьдесят долларов в месяц, катая бочки и перенося ящики по сырым коридорам с цементными стенами, теряясь в этой гулкой полутьме с семи до половины шестого и, как и он сам, вынужденные несколько раз в месяц работать до девяти вечера.

В конце месяца он отстоял очередь и получил сорок долларов. Он заложил портсигар и полевой бинокль и сумел выжить — поесть, поспать и покурить. Однако это была небольшая передряга; поскольку пути и средства экономии были для него закрытой книгой, а второй месяц не принес увеличения прибыли, он выразил свою тревогу.

“Если ты не ладишь со стариной Мэйси, может быть, он тебя повысит”, - был обескураживающий ответ Чарли. “Но он не растил меня, пока я не пробыл здесь почти два года”.

“Я должен жить”, - просто сказал Дэлиримпл. “Я мог бы получать больше, работая рабочим на железной дороге, но, черт возьми, я хочу чувствовать, что нахожусь там, где есть шанс продвинуться вперед”.

Чарльз скептически покачал головой, и ответ мистера Мэйси на следующий день был столь же неудовлетворительным.

Дэлиримпл ушла в офис перед самым закрытием.

- Мистер Мэйси, я хотел бы поговорить с вами.

“Почему—да”. Появилась невеселая улыбка. В голосе прозвучала легкая обида.

“Я хочу поговорить с вами о повышении зарплаты”.

Мистер Мэйси кивнул.

“ Ну, - сказал он с сомнением, - я не совсем понимаю, что вы делаете. Я поговорю с мистером Хансоном.

Он точно знал, что делает Дэлиримпл, и Дэлиримпл знал, что он знает.

- Я нахожусь в кладовой, и, сэр, пока я здесь, я хотел бы спросить вас, сколько еще мне придется там оставаться.

“ Почему— я точно не уверен. Конечно, требуется некоторое время, чтобы освоить запас.

- Ты сказал мне, что прошло два месяца, когда я начинал.

“ Да. Хорошо, я поговорю с мистером Хансоном.

Дэлиримпл остановилась в нерешительности.

- Благодарю вас, сэр.

Два дня спустя он снова появился в офисе с результатами подсчета, о которых просил мистер Хессе, бухгалтер. Мистер Хессе был занят, и Дэлиримпл в ожидании начала лениво листать бухгалтерскую книгу на столе стенографистки.

Почти бессознательно он перевернул страницу — увидел свое имя — это был список заработной платы:


“Дейлиримпл”

“Демминг”

“Донахью”

“Эверетт”


Его взгляд остановился —


“Эверетт"........................$60”


Итак, Том Эверетт, племянник Мэйси со слабым подбородком, начал в шестьдесят и через три недели перешел из упаковочной в офис.

Так вот оно что! Он должен был сидеть и видеть, как им помыкают один за другим: сыновья, кузены, сыновья друзей, независимо от их способностей, в то время как он был брошен в качестве пешки, а перед его глазами болталось “отправиться в путь”, дополненное обычным замечанием: “Я посмотрю, я разберусь с этим”. Возможно, в сорок лет он был бы бухгалтером, как старина Гессе, усталым, вялым Гессе, с унылой рутиной своей службы и скучным фоном для разговоров в пансионе.

Это был момент, когда гению следовало вложить ему в руку книгу для разочарованных молодых людей. Но книга еще не была написана.

В нем поднялся сильный протест, перерастающий в бунт. Полузабытые идеи, хаотично воспринятые и ассимилированные, заполнили его разум. Преуспевать — таково было правило жизни, и это все. Не имело значения, как он это делал, но быть Гессе или Чарли Муром.

- Я не буду! - громко закричал он.

Бухгалтер и стенографистки удивленно подняли головы.

-Что? -спросиля

Секунду Дэлиримпл смотрела на него, затем подошла к столу.

“Вот эти данные”, - отрывисто сказал он. “Я не могу больше ждать”.

Лицо мистера Хессе выразило удивление.

Не имело значения, что он делал — просто он выбрался из этой колеи. Во сне он вышел из лифта в складское помещение и, подойдя к неиспользуемому проходу, сел на ящик, закрыв лицо руками.

Его мозг гудел от ужасающей мысли обнаружить для себя банальность.

“Я должен выбраться из этого”, — сказал он вслух, а затем повторил: “Я должен выбраться” - и он имел в виду не только оптовый магазин Macy's.

Когда он вышел в половине шестого, шел проливной дождь, но он направился в противоположную сторону от своего пансиона, почувствовав при первой прохладной влаге, которая просочилась сквозь его старый костюм, странное ликование и свежесть. Он хотел жить в мире, подобном прогулке под дождем, хотя и не мог видеть далеко перед собой, но судьба забросила его в мир свинцовых кладовых и коридоров мистера Мэйси. Сначала им овладела просто непреодолимая потребность в переменах, затем в его воображении начали формироваться полупланы.

“Я поеду на Восток — в большой город — встречу людей — больших людей — людей, которые помогут мне. Интересная работа где-нибудь. Боже мой, должно быть.

С тошнотворной правдивостью ему пришло в голову, что его возможности знакомиться с людьми были ограничены. Из всех мест именно здесь, в его родном городе, он должен был быть известен, был известен — знаменит — до того, как вода забвения захлестнула его.

Нужно было срезать углы, вот и все. Фиктивные отношения—богатые браки —

На протяжении нескольких миль непрерывное повторение этого занимало его, а затем он заметил, что дождь стал гуще и непрозрачнее в густых серых сумерках и что дома исчезают из виду. Миновали квартал из целых кварталов, затем из больших домов, затем из разбросанных маленьких, и с обеих сторон открылись широкие просторы туманной местности. Идти здесь было тяжело. Тротуар сменился грунтовой дорогой, испещренной яростными коричневыми ручейками, которые плескались и хлюпали вокруг его ботинок.

Срезая углы, слова начали распадаться, образуя любопытные фразы — маленькие освещенные кусочки самих себя. Они складывались в предложения, каждое из которых звучало странно знакомо.

Срезать углы означало отказаться от старых детских принципов о том, что успех приходит от верности долгу, что зло обязательно наказывается, а добродетель обязательно вознаграждается, что честная бедность счастливее продажного богатства.

Это означало быть жестким.

Эта фраза понравилась ему, и он повторял ее снова и снова. Это было как—то связано с мистером Мэйси и Чарли Муром - отношениями, методами каждого из них.

Он остановился и ощупал свою одежду. Он промок до нитки. Он огляделся и, выбрав место в ограде, где его прикрывало дерево, устроился там.

В мои доверчивые годы, — думал он, — мне говорили, что зло - это своего рода грязный оттенок, такой же определенный, как испачканный воротничок, но мне кажется, что зло - это всего лишь разновидность тяжелого везения, или наследственности и окружающей среды, или "разоблачения”. Это скрывается в колебаниях таких людей, как Чарли Мур, так же определенно, как и в нетерпимости Мэйси, и если это когда-нибудь станет гораздо более ощутимым, то станет просто произвольным ярлыком, который наклеивают на неприятные вещи в жизни других людей.

На самом деле, — заключил он, — не стоит беспокоиться о том, что является злом, а что нет. Добро и зло не являются для меня никакими стандартами - и они могут быть чертовски серьезной помехой, когда я чего-то хочу. Когда я хочу чего—то достаточно сильно, здравый смысл подсказывает мне пойти и взять это - и не попасться.

И тут Дэлиримпл внезапно понял, чего он хочет в первую очередь. Он хотел пятнадцать долларов, чтобы оплатить просроченный счет за питание.

С бешеной энергией он спрыгнул с забора, сорвал с себя пальто и отрезал ножом от его черной подкладки кусок площадью около пяти дюймов. Он проделал две дырочки у ее края, а затем закрепил ее на лице, натянув шляпу пониже, чтобы удержать ее на месте. Она гротескно хлопала крыльями, а затем намокла и прилипла к его лбу и щекам.

Теперь… Сумерки слились в густые сумерки ... Черные как смоль. Он быстро зашагал обратно в город, не дожидаясь, пока снимут маску, но с трудом следя за дорогой сквозь неровные отверстия для глаз. Он не ощущал никакой нервозности.… единственное напряжение было вызвано желанием сделать это как можно скорее.

Он добрался до первого тротуара, продолжал идти, пока не увидел живую изгородь вдали от фонарных столбов, и свернул за нее. Через минуту он услышал несколько шагов — он подождал — это была женщина, и он затаил дыхание, пока она не прошла ... А затем мужчина, рабочий. Он чувствовал, что следующий прохожий будет тем, кто ему нужен.… шаги рабочего затихли далеко на залитой водой улице ... Другие шаги приближались и внезапно стали громче.

Дэлиримпл собрался с духом.

“Поднимите руки!”

Мужчина остановился, издал какое-то нелепое мычание и воздел пухлые руки к небу.

Дэлиримпл порылась в жилете.

“ А теперь, ты, креветка, ” сказал он, многозначительно прикладывая руку к собственному заднему карману, “ беги и топай — громко! Если я услышу, что твои шаги остановятся, я выстрелю тебе вслед!”

Затем он застыл на месте, внезапно разразившись неконтролируемым смехом, когда послышались испуганные шаги, удаляющиеся в ночь.

Через мгновение он сунул пачку банкнот в карман, сорвал маску и, быстро перебежав улицу, бросился в переулок.

IV

И все же, как бы Дэлиримпл ни оправдывал себя интеллектуально, в течение нескольких недель, последовавших сразу за его решением, у него было много неприятных моментов. Огромное давление чувств и унаследованных амбиций продолжало возмущать его отношение. Он чувствовал себя морально одиноким.

В полдень после своего первого предприятия он обедал в маленькой закусочной с Чарли Муром и, наблюдая, как тот разворачивает газету, ждал замечания по поводу вчерашней задержки. Но либо о задержании не упоминалось, либо Чарли это не заинтересовало. Он вяло повернулся к спортивному листу, прочитал "Урожай приправленных бромидов" доктора Крейна, с приоткрытым ртом прочитал передовицу об амбициях, а затем перешел к Матту и Джеффу.

Бедный Чарли — с его слабой аурой зла и разумом, который отказывался фокусироваться, раскладывая безжизненный пасьянс с отброшенным озорством.

И все же Чарли принадлежал к тем, кто находился по другую сторону баррикад. В нем могли пробудиться все вспышки гнева и порицания праведности; он оплакивал утраченную добродетель сценической героини, он мог стать высокомерным и презрительным при мысли о бесчестии.

На моей стороне, подумал Дэлиримпл, нет никаких мест отдыха; человек, который является сильным преступником, охотится и за слабыми преступниками, так что здесь все сводится к партизанской войне.

Что все это сделает со мной? Думает он с непрекращающейся усталостью. Лишит ли это жизнь красок вместе с честью? Рассеет ли это мое мужество и притупит ли мой разум? — полностью лишит меня духовности — означает ли это в конечном итоге бесплодие, в конечном итоге раскаяние, неудачу?

В сильном порыве гнева он бросал свой разум на барьер — и стоял там со сверкающим штыком своей гордости. Другие люди, нарушавшие законы справедливости и милосердия, лгали всему миру. Он, во всяком случае, не стал бы лгать самому себе. Теперь он был больше, чем Байроном: не духовным бунтарем, Доном Хуаном; не философским бунтарем, Фаустом; но новым психологическим бунтарем своего века, бросающим вызов сентиментальным априорным формам своего собственного разума.

Счастье было тем, чего он хотел, — медленно растущей шкалой удовлетворения обычных аппетитов, — и у него было твердое убеждение, что материалы, если не источник вдохновения для счастья, можно купить за деньги.

V

Наступила ночь, которая вынудила его предпринять второе предприятие, и, шагая по темной улице, он почувствовал в себе большое сходство с кошкой — некую гибкую, раскачивающуюся походку. Его мускулы плавно и гладко перекатывались под худощавой, здоровой плотью — у него возникло абсурдное желание скакать по улице, петлять среди деревьев, кататься “колесом” по мягкой траве.

Он не был хрустящим, но в воздухе витал слабый намек на терпкость, скорее вдохновляющую, чем леденящую.

“Луна зашла — я не слышал боя часов!”

Он рассмеялся от восторга, услышав строчку, которую раннее воспоминание придало приглушенной устрашающей красоте.

Через четверть мили он миновал человека, потом еще одного.

Теперь он был на Филмор-стрит, и было очень темно. Он благословил городской совет за то, что тот не установил новые фонарные столбы, как рекомендовалось в недавнем бюджете. Здесь была резиденция Стернера из красного кирпича, которая отмечала начало авеню; здесь был дом Джордонов, Эйзенхауров, Дентов, Маркхэмов, Фрейзеров; дом Хокинсов, где он был гостем; дом Уиллоуби, дом Эвереттов, оформленный в колониальном стиле; маленький коттедж, где жили старые девы Уоттс, между внушительными фасадами домов Маки и Крупштадтов; дом Крейгов...

А!… вот! Он остановился, сильно покачнулся — далеко по улице виднелось пятно, идущий мужчина, возможно, полицейский. Спустя вечную секунду он обнаружил, что следует за расплывчатой, рваной тенью фонарного столба через лужайку, очень низко пригнувшись. Затем он стоял напряженный, не дыша и не нуждаясь в этом, в тени своей известняковой добычи.

Он слушал бесконечно долго — в миле от него выла кошка, в сотне ярдов от него другая с демоническим рычанием подхватила гимн, и он почувствовал, как его сердце упало и подпрыгнуло, действуя как амортизатор для его разума. Были и другие звуки: слабейший обрывок песни вдалеке; резкий смех сплетников с заднего крыльца наискосок через аллею; и сверчки, сверчки, поющие в подстриженной, узорчатой, залитой лунным светом траве двора. В доме, казалось, царила зловещая тишина. Он был рад, что не знает, кто здесь живет.

Его легкая дрожь превратилась в сталь; сталь смягчилась, а нервы стали податливыми, как кожа; сжав руки, он с благодарностью обнаружил, что они податливые, и, достав нож и плоскогубцы, принялся за экран.

Он был настолько уверен, что за ним никто не наблюдал, что высунулся из столовой, где через минуту оказался, и осторожно поднял ширму на место, балансируя так, чтобы она случайно не упала и не стала серьезным препятствием для внезапного выхода.

Затем он положил открытый нож в карман пальто, достал карманный фонарик и на цыпочках обошел комнату.

Здесь не было ничего, что он мог бы использовать — столовая никогда не входила в его планы, поскольку городок был слишком мал, чтобы можно было распоряжаться серебром.

На самом деле его планы были самыми расплывчатыми. Он обнаружил, что с таким умом, как у него, способным приносить прибыль благодаря интеллекту, интуиции и молниеносным решениям, лучше всего иметь лишь скелет кампании. Эпизод с пулеметом научил его этому. И он боялся, что предвзятый метод даст ему две точки зрения в кризисной ситуации — а две точки зрения означали колебания.

Он слегка споткнулся о стул, затаил дыхание, прислушался, пошел дальше, нашел холл, нашел лестницу, начал подниматься; седьмая ступенька заскрипела под его шагами, девятая, четырнадцатая. Он автоматически считал их. При третьем скрипе он снова остановился больше чем на минуту — и в эту минуту почувствовал себя более одиноким, чем когда-либо прежде. Во время патрулирования, даже когда он был один, за его спиной стояла моральная поддержка полумиллиарда человек; теперь он был один, столкнувшийся с тем же моральным давлением — бандит. Он никогда не испытывал такого страха, но в то же время никогда не испытывал такого ликования.

Лестница закончилась, приблизился дверной проем; он вошел и прислушался к ровному дыханию. Его ноги экономно делали шаги, а тело иногда покачивалось при потягивании, когда он шарил по бюро, рассовывая по карманам все многообещающие предметы — он не смог бы перечислить их и через десять секунд. Он пошарил на стуле в поисках возможных брюк, нашел мягкую одежду, женское белье. Уголки его рта механически улыбнулись.

Другая комната… то же дыхание, оживленное одним жутким всхлипом, от которого его сердце снова пустилось в странствие. Круглый предмет — часы; цепочка; пачка банкнот; булавки; два кольца — он вспомнил, что взял кольца из другого бюро. Он вздрогнул, когда перед ним вспыхнуло слабое свечение. Боже! — это сверкнули его собственные наручные часы на вытянутой руке.

Вниз по лестнице. Он перепрыгнул через две крошащиеся ступеньки, но нашел еще одну. Теперь с ним все было в порядке, практически в безопасности; приближаясь к подножию, он почувствовал легкую скуку. Он добрался до столовой - посмотрел на серебро — и снова решил не делать этого.

Вернувшись в свою комнату в пансионе, он осмотрел пристройки к своему личному имуществу:


Шестьдесят пять долларов банкнотами.

Платиновое кольцо с тремя бриллиантами среднего размера, стоимостью, наверное, около семисот долларов. Бриллианты дорожали.

Дешевое позолоченное кольцо с инициалами O. S. и датой внутри - ’03 — вероятно, школьное. Стоит несколько долларов. Не подлежит продаже.

Футляр из красной ткани с набором вставных зубов.

Серебряные часы.

Золотая цепочка стоит больше, чем часы.

Пустая коробочка для колец.

Маленький китайский божок из слоновой кости —вероятно, настольное украшение.

Доллар и шестьдесят два цента с мелочью.


Он положил деньги под подушку, а остальные вещи - в носок пехотного ботинка, заправив поверх них чулок. Затем в течение двух часов его разум метался, как мощный двигатель, туда-сюда по его жизни, прошлому и будущему, сквозь страх и смех. Со смутным, неподходящим желанием жениться он погрузился в глубокий сон около половины шестого.

VI

Хотя в газетном отчете о краже со взломом не упоминались вставные зубы, они сильно обеспокоили его. Картина человека, просыпающегося на прохладном рассвете и тщетно пытающегося нащупать их, мягкого завтрака без зубов, странного, глухого, шепелявящего голоса, звонящего в полицейский участок, утомленных, унылых визитов к дантисту вызвала в нем огромную отеческую жалость.

Пытаясь определить, принадлежат ли они мужчине или женщине, он осторожно вынул их из футляра и поднес ко рту. Он пробовал двигать своими челюстями; он измерял их пальцами; но так и не смог решить: они могли принадлежать либо женщине с большим ртом, либо мужчине с маленьким ртом.

Поддавшись порыву, он завернул их в коричневую бумагу со дна своего армейского чемодана и корявыми карандашными буквами напечатал на упаковке "ВСТАВНЫЕ ЗУБЫ". Затем, на следующий вечер, он прошел по Филмор-стрит и бросил сверток на лужайку так, чтобы он был поближе к двери. На следующий день в газете объявили, что у полиции появилась зацепка — они знали, что грабитель был в городе. Однако они не упомянули, что это была за зацепка.

VII

В конце месяца “Взломщик Билл из Серебряного района” был дежурной медсестрой для пугающих детей. Ему приписывали пять краж со взломом, но хотя Дэлиримпл совершил только три, он посчитал, что это принадлежит большинству, и присвоил титул себе. Однажды его видели — “большое обрюзгшее существо с самым подлым лицом, какое вы когда-либо видели”. Миссис Генри Коулман, проснувшаяся в два часа ночи от света электрического фонарика, ударившего ей в глаз, вряд ли могла узнать Брайана Дэлиримпла, которому она махала флагами четвертого июля прошлого года и которого она описала как “совсем не смельчака, как вы думаете?”

Когда Дэлиримпл доводил свое воображение до белого каления, ему удавалось прославлять собственное отношение, свое освобождение от мелких угрызений совести - но стоит ему хоть раз позволить своей мысли блуждать без защиты, как его настигнут великие неожиданные ужасы и депрессии. Затем, для уверенности, ему пришлось вернуться и обдумать все заново. Он обнаружил, что в целом лучше перестать считать себя бунтарем. Было гораздо утешительнее думать обо всех остальных как о дураках.

Его отношение к мистеру Мэйси изменилось. Он больше не чувствовал смутной враждебности и неполноценности в его присутствии. К концу четвертого месяца работы в магазине он поймал себя на том, что относится к своему работодателю почти по-братски. У него было смутное, но очень твердое убеждение, что сокровенная душа мистера Мэйси поддержала бы его и одобрила. Он больше не беспокоился о своем будущем. У него было намерение накопить несколько тысяч долларов, а затем уехать на восток, обратно во Францию, в Южную Америку. Полдюжины раз за последние два месяца он собирался прекратить работу, но боязнь привлечь внимание к тому, что у него проблемы с деньгами, удерживала его. Итак, он продолжал работать, уже не в апатии, а с презрительным весельем.

VIII

Затем с поразительной внезапностью произошло нечто, что изменило его планы и положило конец его кражам со взломом.

Как-то днем мистер Мэйси послал за ним и, напустив на себя вид веселой таинственности, спросил, не назначен ли он на этот вечер. Если нет, не мог бы он, пожалуйста, зайти к мистеру Альфреду Дж. Фрейзеру в восемь часов. Удивление Дэлиримпл смешивалось с неуверенностью. Он спорил сам с собой, не было ли это сигналом к тому, чтобы первым же поездом уехать из города. Но через час размышлений он решил, что его опасения были необоснованны, и в восемь часов прибыл в большой дом Фрейзеров на Филмор-авеню.

Обычно считалось, что мистер Фрейзер оказывает самое большое политическое влияние в городе. Его брат был сенатором Фрейзером, его зять - конгрессменом Деммингом, и его влияние, хотя и не использовалось таким образом, чтобы сделать его нежелательным начальником, тем не менее было сильным.

У него было большое, раскосое лицо, глубоко посаженные глаза и верхняя губа, напоминающая амбарную дверцу, меланж, достигающий достойной кульминации при длинной профессиональной челюсти.

Во время разговора с Дэлиримплом выражение его лица постоянно приближалось к улыбке, достигало жизнерадостного оптимизма, а затем возвращалось к невозмутимости.

“ Как поживаете, сэр? ” сказал он, протягивая руку. “ Садитесь. Полагаю, вам интересно, зачем вы мне понадобились. Садись.

Дэлиримпл села.

- Мистер Дэлиримпл, сколько вам лет?

- Мне двадцать три.

“ Вы молоды. Но это не значит, что вы глупы. Мистер Дэлиримпл, то, что я хочу сказать, не займет много времени. Я собираюсь сделать вам предложение. Начнем с самого начала: я наблюдаю за вами с четвертого июля прошлого года, когда вы произнесли ту речь в ответ на ”Кубок любви".

- Пренебрежительно пробормотал Дэлиримпл, но Фрейзер жестом велел ему замолчать.

“Это была речь, которую я запомнил. Это была умная речь, прямо от плеча, и она задела каждого в той толпе. Я знаю. Я наблюдал за толпами в течение многих лет. Он прочистил горло, как будто хотел отвлечься от своих знаний о толпах, затем продолжил. “Но, мистер Дэлиримпл, я видел слишком много молодых людей, которые блестяще обещали, но потерпели неудачу из-за отсутствия устойчивости, слишком большого количества мощных идей и недостаточного желания работать. Поэтому я ждал. Я хотел посмотреть, что ты будешь делать. Я хотел посмотреть, пойдешь ли ты на работу и будешь ли придерживаться того, что начал ”.

Дэлиримпл почувствовал, как его окутывает жар.

“Итак, ” продолжил Фрейзер, - когда Терон Мэйси сказал мне, что вы начали работать у него, я продолжал наблюдать за вами и через него отслеживал ваш послужной список. В первый месяц я какое-то время боялся. Он сказал мне, что ты становишься беспокойным, слишком хорош для своей работы, намекаешь на прибавку...

Дэлиримпл вздрогнула.

“— Но он сказал, что после этого ты, очевидно, решила заткнуться и придерживаться этого. Вот что мне нравится в молодых людях! Это то, что побеждает. И не думай, что я не понимаю. Я знаю, насколько тебе было тяжело после всей той глупой лести, которой тебя осыпали многие старые женщины. Я знаю, какая это, должно быть, была битва ...

Лицо Дэлиримпл ярко пылало. Оно казалось молодым и странно простодушным.

“Дэлиримпл, у тебя есть мозги, и в тебе есть все необходимое - и это то, чего я хочу. Я собираюсь выдвинуть тебя в Сенат штата.

- Что?

- В Сенат штата. Нам нужен молодой человек с мозгами, но солидный и не бездельник. И когда я говорю "Сенат штата", я на этом не останавливаюсь. Мы столкнулись с этим здесь, Дэлиримпл. Мы должны привлечь в политику несколько молодых людей — вы же знаете старую кровь, которая из года в год течет в партийных билетах ”.

Дэлиримпл облизал губы.

- Вы будете баллотироваться от меня в Сенат штата?

- Я выдвину тебя в Сенат штата.

Выражение лица мистера Фрейзера теперь достигло точки, близкой к улыбке, и Дэлиримпл в счастливом легкомыслии почувствовал, что мысленно подталкивает его к этому, — но оно остановилось, замкнулось и ускользнуло от него. Дверь сарая и челюсть были разделены линией, тонкой, как гвоздь. Дэлиримпл с усилием вспомнила, что это рот, и заговорила с ним.

“Но с меня хватит”, - сказал он. “Моя известность умерла. Люди сыты мной по горло”.

“Эти штуки, ” ответил мистер Фрейзер, - механические. Линотип - это средство восстановления репутации. Подожди, пока не увидишь ”Геральд“, начиная со следующей недели ... то есть, если ты будешь с нами ... то есть, — и его голос слегка ожесточился, — если у тебя самого не слишком много идей о том, как следует вести дела.

“Нет”, - сказала Дэлиримпл, откровенно глядя ему в глаза. “Сначала тебе придется дать мне много советов”.

“ Очень хорошо. Тогда я позабочусь о твоей репутации. Просто держись по правую сторону баррикад.

Дэлиримпл вздрогнул от повторения фразы, о которой так много думал в последнее время. Внезапно раздался звонок в дверь.

“ Вот и Мэйси, ” заметил Фрейзер, вставая. “ Пойду впущу его. Слуги легли спать.

Он оставил Дэлиримпл там во сне. Мир внезапно открылся - Сенат штата, Сенат Соединенных Штатов, — так что, в конце концов, жизнь была такой — срезать углы — здравый смысл, это было правилом. Больше никаких глупых рисков, если только не вызовет необходимость — но главное было быть твердым — Никогда не позволять угрызениям совести или самобичеванию лишить его ночного сна - пусть его жизнь будет мечом храбрости — никакой платы не было — все это чушь—чушь.

Он вскочил на ноги, сжав руки в кулаки в каком-то триумфе.

- Ну, Брайан, - сказал мистер Мэйси, выходя из-за портьеры.

Двое мужчин постарше улыбнулись ему своими полуулыбками.

- Ну, Брайан, - снова сказал мистер Мэйси.

Дэлиримпл тоже улыбнулась.

- Здравствуйте, мистер Мэйси?

Ему стало интересно, не телепатия ли между ними сделала возможным это новое понимание — какое-то невидимое осознание...

Мистер Мэйси протянул руку.

“Я рад, что мы участвуем в этой схеме - я всегда был рядом с тобой, особенно в последнее время. Я рад, что мы оказались по одну сторону баррикад”.

“Я хочу поблагодарить вас, сэр”, - просто сказал Дэлиримпл. Он почувствовал, как на глаза наворачиваются странные слезы.

OceanofPDF.com

Майра встречает Свою семью (1920)

Содержание


Я

II

III

IV

V

Я

Наверное, каждый мальчик, посещавший восточный колледж за последние десять лет, встречался с Майрой с полдюжины раз, потому что Майры питаются восточными колледжами, как котята теплым молоком. Когда Майра молода, ей семнадцать или около того, ее называют “чудесным ребенком”; в расцвете сил — скажем, в девятнадцать — ей делают тонкий комплимент, называя ее только по имени; и после этого она “бегунья с выпускного бала” или “знаменитая Майра, путешествующая от побережья к побережью”.

Вы можете увидеть ее практически в любой зимний день, если прогуливаетесь по вестибюлю Билтмора. Она будет стоять в группе второкурсниц, только что приехавших из Принстона или Нью-Хейвена, пытаясь решить, стоит ли коротать веселые часы в Club de Vingt или Plaza Red Room. Потом один из второкурсников отвезет ее в театр и пригласит на февральский выпускной, а затем нырнет в такси, чтобы успеть на последний поезд обратно в колледж.

Неизменно у нее есть сонная мать, которая делит с ней номер на одном из верхних этажей.

Когда Майре около двадцати четырех, она вспоминает всех милых парней, за которых могла бы выйти замуж в то или иное время, слегка вздыхает и делает все, что в ее силах. Но, пожалуйста, без замечаний! Она отдала тебе свою молодость; она благоухала во многих бальных залах, отдавая дань нежности многих глаз; она пробудила странный прилив романтики в сотнях юных грудей язычниц; и кто скажет, что она не в счет?

Конкретная Майра, о которой пойдет речь в этой истории, заслуживает отдельного абзаца в истории. Я покончу с этим как можно быстрее.

Когда ей было шестнадцать, она жила в большом доме в Кливленде и посещала школу Дерби в Коннектикуте, и именно там она начала ходить на танцы в подготовительной школе и выпускные вечера в колледже. Она решила провести войну в колледже Смита, но в январе первого курса, страстно влюбившись в молодого пехотного офицера, провалила все экзамены за год обучения и с позором уехала в Кливленд. Молодой пехотный офицер прибыл примерно через неделю.

Как раз в тот момент, когда она почти решила, что все-таки не любит его, ему приказали уехать за границу, и в великом порыве чувств она вместе с матерью поспешила в порт посадки, чтобы попрощаться с ним. Она писала ему ежедневно в течение двух месяцев, затем два месяца еженедельно, а затем еще раз. Этого последнего письма он так и не получил, потому что однажды дождливым июльским утром пулеметная пуля пробила ему голову. Возможно, это было и к лучшему, потому что в письме сообщалось, что все это было ошибкой, и что что-то подсказывало ей, что они никогда не будут счастливы вместе, и так далее.

Это “нечто” носило сапоги и серебряные крылья, было высоким и темноволосым. Майра была совершенно уверена, что наконец-то это было по-настоящему, но когда в середине августа на Келли Филд у него в груди взорвался двигатель, у нее так и не было возможности это выяснить.

Вместо этого она снова приехала на Восток, немного похудев, с возрастающей бледностью и новыми тенями под глазами, и в течение всего года перемирия оставляла окурки сигарет по всему Нью-Йорку на маленьких фарфоровых подносчиках с надписями “Midnight Frolic”, “Coconut Grove” и “Palais Royal”. Сейчас ей был двадцать один год, и жители Кливленда говорили, что матери следовало бы забрать ее домой — что Нью-Йорк ее балует.

Вам придется приложить к этому все усилия. История должна была начаться давным-давно.


Сентябрьским днем она отменила свидание в театре, чтобы выпить чаю с юной миссис Артур Элкинс, когда-то ее соседкой по комнате в школе.

“ Хотела бы я, - начала Майра, когда они изящно уселись, “ быть сеньоритой, или мадемуазель, или кем-нибудь в этом роде. Боже мой! Что тебе здесь делать, когда ты выйдешь отсюда, кроме как жениться и уйти на пенсию!”

Лайле Элкинс уже приходилось сталкиваться с подобной формой скуки.

“Ничего, - холодно ответила она. - сделай это”.

“Кажется, мне это неинтересно, Лайла”, - сказала Майра, серьезно наклоняясь вперед. “Я так много игралась, что даже когда я целую мужчину, мне просто интересно, как скоро он мне надоест. Я никогда не увлекаюсь, как раньше”.

- Сколько тебе лет, Майра?

- Прошлой весной исполнился двадцать один.

“Что ж, ” самодовольно сказала Лайла, “ поверь мне, не выходи замуж, пока тебе окончательно не надоест играть по кругу. Знаешь, это означает отказаться от очень многого”.

“До конца! Я сыт по горло всем своим бессмысленным существованием. Забавно, Лайла, но я действительно чувствую себя древней. Прошлой весной в Нью-Хейвене со мной танцевали мужчины, которые казались мне маленькими мальчиками, а однажды я услышала, как девушка сказала в гримерке: ’Вот Майра Харпер! Она приезжает сюда уже восемь лет ’. Конечно, у нее был трехлетний перерыв, но это навело на меня тоску по календарю ”.

— Мы с тобой пошли на наш первый выпускной, когда нам было по шестнадцать, пять лет назад.

“ Боже мой! ” вздохнула Майра. “ И теперь некоторые мужчины боятся меня. Разве это не странно? Одни из самых милых мальчиков. Один мужчина бросил меня, как горячий пирожок, после того, как я приехала из Морристауна на три уик-энда подряд. Какой-то добрый друг сказал ему, что в этом году я ищу мужа, и он побоялся увязнуть слишком глубоко ”.

- Ну, ты же ищешь мужа, не так ли?

“ Полагаю, что да - в некотором роде. Майра сделала паузу и довольно осторожно огляделась. “ Вы когда-нибудь встречались с Ноултоном Уитни? Ты же знаешь, какой он знаток внешности, а говорят, его отец стоит целое состояние. Ну, я заметила, что при первой встрече он вздрогнул, услышав мое имя, и смутился — и, Лайла, дорогая, я не такой уж древний и невзрачный, не так ли?”

“ Конечно, нет! ” рассмеялась Лайла. “И вот мой совет: выберите лучшее, что есть в поле зрения, — человека, обладающего всеми нужными вам умственными, физическими, социальными и финансовыми качествами, а затем набросьтесь на него с молотком и щипцами - как мы привыкли. Заполучив его, не говорите себе: "Ну, он не может петь, как Билли’ или ’Я бы хотел. чтобы он лучше играл в гольф’. Вы не можете иметь все. Закрой глаза и отключи свое чувство юмора, и тогда, когда ты выйдешь замуж, все будет совсем по-другому, и ты будешь очень рада ”.

- Да, - рассеянно ответила Майра. - Я уже слышала этот совет раньше.

“Легко увлечься романтикой, когда тебе восемнадцать, - с нажимом продолжала Лайла, - но через пять лет твоя способность к этому просто иссякает”.

“ У меня были такие приятные времена, ” вздохнула Майра, “ и такие милые мужчины. Сказать вам по правде, я решил пойти за одним человеком”.

-Кто?-спросиля.

“ Ноултон Уитни. Поверь мне, может, я и немного пресная, но я все равно могу заполучить любого мужчину, которого захочу.

- Ты действительно хочешь его?

“ Да, так сильно, как я никогда никого не захочу. Он умен, как хлыст, и застенчив — довольно мило застенчив, — и говорят, у его семьи самый красивый дом в округе Вестчестер.

Лайла допила чай и взглянула на свои наручные часы.

- Мне нужно разрыдаться, дорогая.

Они вместе поднялись и, не спеша, вышли на Парк-авеню, ловя такси.

- Я ужасно рад, Майра, и я знаю, что ты тоже будешь рада.

Майра перескочила небольшую лужицу и, добравшись до своего такси, балансировала на подножке, как балерина.

“ Привет, Лайла. Скоро увидимся.

“ Прощай, Майра. Удачи!

Зная Майру, Лайла почувствовала, что ее последнее замечание было явно излишним.

II

По сути, это и послужило причиной того, что однажды вечером в пятницу, шесть недель спустя, Ноултон Уитни оплатил счет за такси в размере семи долларов десяти центов и со смешанным чувством остановился рядом с Майрой на ступеньках Билтмора.

Внешняя поверхность его сознания была безумно счастливой, но прямо под ней медленно затаивался страх перед тем, что он натворил. Он, защищенный с первого курса Гарварда от сетей очаровательных охотников за приданым, оторванный от нескольких милых юных созданий за покладистый загривок, воспользовался отсутствием своей семьи на Западе, чтобы настолько запутаться в трудностях, что было трудно сказать, где трудс, а где он.

День был похож на сон: ноябрьские сумерки на Пятой авеню после дневного спектакля, и они с Майрой смотрели на бурлящую толпу из романтического уединения кеба — причудливого устройства, - потом чай в "Ритце", и ее белая рука, поблескивающая на подлокотнике кресла рядом с ним; и вдруг быстрые отрывистые слова. После этого последовал поход к ювелиру и безумный ужин в каком-то маленьком итальянском ресторанчике, где он написал “А вы?” на обороте билетной кассы и пододвинул ее к ней, чтобы она добавила всегда чудесное “Ты же знаешь, что я хочу!” И вот теперь, в конце дня, они остановились на ступеньках Билтмора.

- Скажи это, - прошептала Майра ему на ухо.

Он сказал это. Ах, Майра, сколько призраков, должно быть, промелькнуло тогда в твоей памяти!

- Ты сделал меня такой счастливой, дорогой, - мягко сказала она.

“ Нет, ты сделала меня счастливым. Разве ты не знаешь, Майра...

- Я знаю.

-Навсегда?

“ Навсегда. Как видишь, у меня есть это. И она поднесла солитер с бриллиантами к губам. Она знала, как все делать, Майра.

- Спокойной ночи.

“ Спокойной ночи. Спокойной ночи.

Словно фея-паутинка в мерцающем розовом платье, она взбежала по широкой лестнице, и ее щеки пылали, когда она позвонила в лифт.

Через две недели она получила от него телеграмму, в которой говорилось, что его семья вернулась с Запада и ожидает ее в округе Вестчестер с недельным визитом. Майра отправила телеграмму о времени отхода поезда, купила три новых вечерних платья и упаковала свой чемодан.

Когда она приехала, был прохладный ноябрьский вечер, и, выйдя из поезда в поздних сумерках, она слегка поежилась и нетерпеливо огляделась в поисках Ноултона. Платформа вокзала на мгновение заполнилась мужчинами, возвращающимися из города; послышались крики жен и шоферов и громкое фырканье автомобилей, когда они сдавали назад, разворачивались и отъезжали. Затем, прежде чем она осознала это, платформа была совершенно пуста, и не осталось ни одного из роскошных вагонов. Ноултон, должно быть, ожидал, что она сядет на другой поезд.

С почти неслышным “Черт!” она направилась к елизаветинскому вокзалу, чтобы позвонить, как вдруг к ней подошел очень грязный, оборванный мужчина, который дотронулся до своей древней кепки и обратился к ней надтреснутым, ворчливым голосом.

- Вы скучаете по Харпер?

“ Да, ” призналась она, несколько удивленная. Не был ли этот неприличный тип, случайно, шофером?

“ Шофер заболел, ” продолжал он высоким голосом. - Я его сын.

Майра ахнула.

- Вы имеете в виду шофера мистера Уитни?

“Да, после войны у него остался только один. Отличный экономист - регелар Гувер”. Он нервно затопал ногами и стукнул друг о друга огромными латными перчатками. “ Что ж, нет смысла ждать здесь, болтая на холоде. Давай возьмем тебя за руку.

Слишком изумленная, чтобы говорить, и немало встревоженная, Майра последовала за своим проводником к краю платформы, где тщетно искала глазами вагон. Но ей не пришлось долго раздумывать, потому что незнакомец подвел ее к старому потрепанному чемодану, где лежала ее ручка.

“Большая машина сломалась”, - объяснил он. “Придется воспользоваться этим или идти пешком”.

Он открыл перед ней входную дверь и кивнул.

- Заходи.

- Полагаю, я сяду сзади, если вы не возражаете.

“ Самое верное, что ты знаешь, ” хихикнул он, открывая заднюю дверь. - Я подумал, что грохочущий багажник сзади может заставить тебя нервничать.

- Какой сундук? - спросил я.

“Твой”.

— О, мистер Уитни, неужели вы не можете совершить две поездки?

Он упрямо покачал головой.

”Не допустил бы этого. После войны - нет. Богатые люди должны подавать пример; так говорит мистер Уитни. Давайте ваш чек, пожалуйста.

Когда он исчез, Майра тщетно пыталась представить себе шофера, если это был его сын. После загадочного спора с агентом станции он вернулся, тяжело дыша, с чемоданом за спиной. Он положил его на заднее сиденье и забрался на переднее рядом с ней.

Было совсем темно, когда они свернули с дороги и поехали по длинной темной подъездной дорожке к Уитни-плейс, где освещенные окна отбрасывали большие пятна веселого желтого света на гравий, траву и деревья. Даже сейчас она могла разглядеть, что он был очень красив, что его размытые очертания были выдержаны в георгианском колониальном стиле, а с обеих сторон раскинулись огромные тенистые сады-скверы. Машина резко остановилась перед квадратным каменным дверным проемом, сын шофера выбрался вслед за ней и распахнул наружную дверцу.

- Просто заходи прямо сейчас, - хихикнул он; и, переступая порог, она услышала, как он тихо закрыл дверь, отгородившись от себя и темноты.

Майра огляделась. Она находилась в большом мрачном холле, обшитом панелями из старого английского дуба и освещенном тусклыми абажурами, висящими, как светящиеся желтые черепахи, через равные промежутки вдоль стены. Перед ней была широкая лестница, а по обеим сторонам - несколько дверей, но не было видно ни малейших признаков жизни, и напряженная тишина, казалось, непрерывно поднималась от темно-красного ковра.

Она, должно быть, прождала там целую минуту, прежде чем у нее появилось безошибочное ощущение, что кто-то смотрит на нее. Она заставила себя небрежно обернуться.

Невысокий мужчина землистого цвета, лысый и чисто выбритый, опрятно одетый в сюртук и белые гетры, стоял в нескольких ярдах от нее, вопросительно глядя на нее. Ему, должно быть, было по меньшей мере пятьдесят, но еще до того, как он пошевелился, она заметила в нем странную настороженность — что-то в его позе, обещавшее, что она была принята мгновенно и через мгновение мгновенно изменится. Его крошечные ручки и ножки и странный изгиб бровей придавали ему слегка эльфийское выражение, и у нее возникло одно из тех смутных мимолетных ощущений, что она видела его раньше, много лет назад.

С минуту они молча смотрели друг на друга, а затем она слегка покраснела и почувствовала желание сглотнуть.

“ Полагаю, вы мистер Уитни. Она слабо улыбнулась и сделала шаг к нему. “Я Майра Харпер”.

Еще мгновение он оставался безмолвным и неподвижным, и у Майры мелькнула мысль, что, возможно, он глухой; затем внезапно он ожил, точно механическая игрушка, заводящаяся нажатием кнопки.

“ Ну, конечно— Ну, естественно. Я знаю— ах! ” взволнованно воскликнул он высоким эльфийским голосом. Затем, приподнявшись на цыпочки в каком-то сдержанном экстазе энтузиазма и улыбаясь сморщенной улыбкой, он семенящей походкой направился к ней по темному ковру.

Она покраснела соответствующим образом.

- Это ужасно мило со стороны...

“ Ах! ” продолжал он. “ Вы, должно быть, устали; шаткое, покрытое золой, ужасное путешествие, я знаю. Усталый, голодный и измученный жаждой, без сомнения, без сомнения! Он с негодованием огляделся. - Слуги в этом доме ужасно неэффективны!

Майра не знала, что на это ответить, поэтому ничего не ответила. После мгновенной рассеянности мистер Уитни со своей бешеной энергией подошел к ней и нажал кнопку; затем, словно танцуя, он снова оказался рядом с ней, делая тонкие пренебрежительные жесты руками.

“ Минутку, - заверил он ее, ” шестьдесят секунд, едва ли больше. Вот!

Он внезапно бросился к стене, с некоторым усилием поднял большое резное кресло в стиле Людовика Четырнадцатого и осторожно поставил его в геометрическом центре ковра.

“ Присядь— ладно? Присядь! Я принесу тебе что-нибудь. Максимум шестьдесят секунд.

Она слабо запротестовала, но он продолжал повторять “Сядь!” таким обиженным, но обнадеживающим тоном, что Майра села. Ее хозяин мгновенно исчез.

Она просидела так пять минут, и на нее навалилось чувство подавленности. Из всех приемов, которые она когда—либо получала, этот был определенно самым странным - потому что, хотя она где-то читала, что Ладлоу Уитни считался одной из самых эксцентричных фигур в финансовом мире, встретить желтоватого, похожего на эльфа маленького человечка, который, когда ходил, танцевал, было скорее ударом по ее чувству формы. Пошел ли он за Ноултоном? Она описывала большими пальцами бесконечные концентрические круги.

Затем она нервно вздрогнула, услышав быстрое покашливание у своего локтя. Это снова был мистер Уитни. В одной руке он держал стакан молока, а в другой - синюю кухонную миску, полную тех самых твердых крекеров кубической формы, из которых готовят суп.

“Проголодалась с дороги!” - воскликнул он сочувственно. “Бедная девочка, бедная маленькая девочка, умираю с голоду!” Последнее слово он произнес с таким ударением, что немного молока мягко выплеснулось через край стакана.

Майра покорно взяла закуски. Она не была голодна, но у него ушло десять минут на то, чтобы их принести, поэтому отказываться показалось невежливым. Она осторожно отхлебнула молока и съела крекер, смутно соображая, что сказать. Мистер Уитни, однако, решил проблему за нее, снова исчезнув — на этот раз на широкой лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки, и его лысый затылок на мгновение странно блеснул в полумраке.

Шли минуты. Майру разрывало между обидой и недоумением от того, что она должна сидеть на высоком неудобном стуле посреди этого большого зала и жевать крекеры. По какому коду приезжую невесту когда-либо принимали таким образом!

Ее сердце подпрыгнуло от облегчения, когда она услышала знакомый свист на лестнице. Наконец это был Ноултон, и когда он появился в поле зрения, то ахнул от изумления.

- Майра! - позвал я

Она осторожно поставила чашу и стакан на ковер и встала, улыбаясь.

“Почему? - воскликнул он. - Они не сказали мне, что ты здесь!”

— Твой отец... приветствовал меня.

“ Боже мой! Он, должно быть, поднялся наверх и совсем забыл об этом. Он настаивал, чтобы ты съел эту гадость? Почему ты просто не сказала ему, что ничего не хочешь?

— Почему - я не знаю.

“Ты не должна обращать внимания на отца, дорогая. Он забывчивый и немного нетрадиционный в некоторых отношениях, но ты к нему привыкнешь”.

Он нажал кнопку, и появился дворецкий.

“ Проводите мисс Харпер в ее комнату и прикажите отнести наверх ее сумку - и сундук, если его там еще нет. Он повернулся к Майре. “Дорогая, мне ужасно жаль, я не знала, что ты здесь. Как долго ты ждала?”

- О, всего несколько минут.

Прошло по меньшей мере двадцать, но она не видела смысла подчеркивать это. Тем не менее, это вызвало у нее странное чувство дискомфорта.

Полчаса спустя, когда она в последний раз присматривалась к своему вечернему платью, раздался стук в дверь.

- Это Ноултон, Майра; если ты почти готова, мы зайдем к маме на минутку перед обедом.

Она бросила последний одобрительный взгляд на свое отражение в зеркале и, выключив свет, присоединилась к нему в холле. Он провел ее по центральному коридору, который вел в другое крыло дома, и, остановившись перед закрытой дверью, распахнул ее и провел Майру в самую странную комнату, на которой когда-либо останавливались ее юные глаза.

Это был большой роскошный будуар, отделанный, как и нижний холл, панелями из темного английского дуба и освещенный несколькими лампами в мягком оранжевом свете, который придавал каждому его очертанию туманно-янтарный оттенок. В огромном кресле, заваленном подушками и задрапированном шелковой тканью с причудливым рисунком, полулежала очень крепкая пожилая леди с ярко-белыми волосами, тяжелыми чертами лица и таким видом, словно она прожила здесь много лет. Она сонно откинулась на подушки, ее глаза были полузакрыты, ее огромный бюст поднимался и опускался под черным пеньюаром.

Но было кое-что еще, что делало комнату примечательной, и взгляд Майры едва задержался на женщине, настолько поглощенной она была другой чертой своего окружения. На ковре, на стульях и диванах, на огромной кровати с балдахином и на мягком ангорском коврике перед камином сидело, растянувшись, и спало огромное количество белых пуделей. Их было, должно быть, почти две дюжины, кудрявые волосы спадали на задумчивые глаза, а на шеях красовались широкие желтые банты. Когда Майра и Ноултон вошли, среди собак поднялся переполох; они подняли двадцать один холодный черный нос в воздух, и из двадцати маленьких глоток вырвался громкий отрывистый лай, пока комната не наполнилась таким шумом, что Майра в тревоге отступила назад.

Но от этого шума глаза сонной толстухи дрогнули, и низким хриплым голосом, который сам по себе странно походил на лай, она рявкнула: “Тише, этот шум!” - и стук мгновенно прекратился. Два или три пуделя у камина укоризненно переглянулись шелковистыми глазами и, улегшись с тихими вздохами на белый ангорский коврик, затихли; взъерошенный комочек на коленях леди уткнулся носом в сгиб локтя и снова заснул, и, если бы не клочья белой шерсти, разбросанные по комнате, Майра подумала бы, что все это ей приснилось.

- Мама, - сказал Ноултон после секундной паузы, - это Майра.

С губ леди сорвалось одно низкое хриплое слово: “Майра?”

- Я же говорил тебе, она у нас в гостях.

Миссис Уитни подняла большую руку и устало провела ладонью по лбу.

— Дитя мое! — воскликнула она, и Майра вздрогнула, потому что голос снова был похож на низкое рычание. - Ты хочешь выйти замуж за моего сына Ноултона?

Майра почувствовала, что это ставит контейнер выше радиатора, но кивнула. “ Да, миссис Уитни.

“ Сколько тебе лет? Это очень неожиданно.

“ Мне двадцать один, миссис Уитни.

“А—а, так вы из Кливленда?” Это было похоже на серию членораздельных криков.

“ Да, миссис Уитни.

“А...”

Майра не была уверена, было ли это последнее восклицание разговором или просто стоном, поэтому она не ответила.

“ Вы извините меня, если я не появлюсь внизу, ” продолжала миссис Уитни: “но когда мы бываем на Востоке, я редко покидаю эту комнату и моих дорогих маленьких собачек”.

Майра кивнула, и обычный вопрос о здоровье уже готов был сорваться с ее губ, когда она поймала предостерегающий взгляд Ноултона и сдержалась.

“ Что ж, ” сказала миссис Уитни с видом завершительницы, - вы кажетесь мне очень милой девушкой. Заходите еще.

“ Спокойной ночи, мама, ” сказал Ноултон. ’ Спокойной ночи! “ рявкнула миссис Уитни погрузилась в сон, и ее глаза постепенно закрылись, когда ее голова снова откинулась на подушки.

Ноултон придержал дверь открытой, и Майра, чувствуя себя немного опустошенной, вышла из комнаты. Когда они шли по коридору, она услышала позади себя взрыв ярости; шум закрывающейся двери снова разбудил пуделей.

Когда они спустились вниз, мистер Уитни уже сидел за обеденным столом.

“Совершенно очаровательно, совершенно восхитительно!” - воскликнул он, нервно сияя. “Одна большая семья, и ты - ее жемчужина, моя дорогая”.

Майра улыбнулась, Ноултон нахмурился, а мистер Уитни хихикнул.

“Здесь было одиноко, ” продолжал он, - безлюдно, только мы трое. Мы ожидаем, что вы принесете солнечный свет и тепло, особое сияние и расцвет молодости. Это будет восхитительно. Вы поете?”

“ Почему— у меня есть. То есть, есть, немного.

Он восторженно захлопал в ладоши.

“ Великолепно! Великолепно! Что вы поете? Оперу? Баллады? Популярную музыку?

- Ну, в основном популярная музыка.

“ Хорошо; лично я предпочитаю популярную музыку. Кстати, сегодня вечером танцы.

- Отец, - угрюмо спросил Ноултон, - ты пошел и пригласил сюда целую толпу?

“Я попросил Монро позвонить нескольким людям — просто нескольким соседям”, - объяснил он Майре. “Мы все здесь очень дружелюбны; постоянно устраиваем неформальные встречи. О, это просто восхитительно.

Майра поймала взгляд Ноултона и бросила на него сочувственный взгляд. Было очевидно, что в этот первый вечер он хотел побыть с ней наедине и был очень расстроен.

“Я хочу, чтобы они познакомились с Майрой”, - продолжал его отец. “Я хочу, чтобы они знали, какую восхитительную драгоценность мы добавили в наше маленькое хозяйство”.

- Отец, - внезапно сказал Ноултон, - со временем, конечно, мы с Майрой захотим жить здесь, с тобой и мамой, но первые два-три года, я думаю, нам больше подошла бы квартира в Нью-Йорке.

Грохот! Мистер Уитни провел пальцами по скатерти и смел столовое серебро в звенящую кучу на полу.

“Чушь!” - яростно закричал он, указывая крошечным пальчиком на своего сына. “Не говори эту несусветную чушь! Ты будешь жить здесь, ты меня понимаешь? Сюда! Что за дом без детей?”

-Но, отец...

От волнения мистер Уитни встал, и слабый неестественный румянец залил его желтоватое лицо.

“ Молчать! ” взвизгнул он. “ Если вы ждете от меня хоть малейшей помощи, вы можете получить ее под моей крышей — нигде больше! Это ясно? Что касается вас, моя восхитительная юная леди, ” продолжил он, указывая дрожащим пальцем на Майру, “ вам лучше понять, что лучшее, что вы можете сделать, - это решить поселиться прямо здесь. Это мой дом, и я намерен сохранить его таким”.

Затем он с минуту постоял на цыпочках, бросая яростно-возмущенные взгляды то на одного, то на другого, а затем внезапно повернулся и вприпрыжку выбежал из комнаты.

- Ну, - ахнула Майра, в изумлении поворачиваясь к Ноултону. - что ты об этом знаешь!

III

Несколько часов спустя она забралась в постель в состоянии сильного беспокойства и неудовлетворенности. Одно она знала точно — она не собиралась жить в этом доме. Ноултону придется убедить своего отца в необходимости предоставить им квартиру в городе. Она была уверена, что этот желтоватый человечек заставлял ее нервничать. Собаки Уитни преследовали ее во снах, а общая небрежность шофера, дворецкого, горничных и даже гостей, с которыми она познакомилась в ту ночь, ни в малейшей степени не совпадала с ее представлениями об управлении большим поместьем.

Она пролежала так, наверное, около часа, когда ее вывел из задумчивости резкий крик, который, как ей показалось, донесся из соседней комнаты. Она села в постели и прислушалась, и через минуту это повторилось. Это звучало в точности как плач уставшего ребенка, которого быстро останавливают, зажав ему рот рукой. В мрачной тишине ее замешательство постепенно сменилось тревогой. Она ждала, что крик повторится, но, напрягая слух, услышала только напряженную тишину трех часов. Ей стало интересно, где спит Ноултон, и она вспомнила, что его спальня находилась в другом крыле, сразу за спальней его матери. Она была здесь одна — или была?

С легким вздохом она снова скользнула в постель и лежала, прислушиваясь. С детства она не боялась темноты, но непредвиденное присутствие кого-то по соседству напугало ее и заставило ее воображение разыграться во множестве таинственных историй, которые в тот или иной момент коротали долгий день.

Она услышала, как часы пробили четыре, и обнаружила, что очень устала. Перед ее воображением медленно опустился занавес, и, изменив позу, она внезапно заснула.

На следующее утро, прогуливаясь с Ноултоном под покрытыми инеем кустами в одном из голых садов, она почувствовала себя совершенно беззаботной и удивилась своей вчерашней депрессии. Вероятно, все семьи казались странными, когда кто-то посещал их в первый раз в таком интимном качестве. И все же ее решимость в том, что они с Ноултоном будут жить где-то еще, кроме белых собак и нервного маленького человечка, не ослабла. И если общество соседнего округа Вестчестер олицетворяла холодная толпа, с которой она познакомилась на танцах ...

“ Эта семья, ” сказал Ноултон, “ должно быть, кажется вам довольно необычной. Полагаю, я вырос в странной атмосфере, но мама на самом деле вполне нормальная, если не считать ее склонности к пуделям в огромных количествах, а отец, несмотря на свою эксцентричность, кажется, занимает надежное положение на Уолл-стрит ”.

- Ноултон, - внезапно спросила она, - кто живет в комнате по соседству со мной?

Он вздрогнул и слегка покраснел — или это ей показалось?

“ Потому что, - нарочито медленно продолжила она, - я почти уверена, что слышала, как кто-то плакал там ночью. Это звучало как детский Ноултон.

“ Там никого нет, ” решительно сказал он. “ Либо тебе показалось, либо ты что-то съел. Или, возможно, заболела одна из горничных.

Казалось, что он без труда отмахнулся от этого вопроса, но он сменил тему.

День пролетел быстро. За обедом мистер Уитни, казалось, забыл о своем вчерашнем настроении; он был таким же нервно-восторженным, как всегда; и, наблюдая за ним, у Майры снова возникло впечатление, что она где-то видела его раньше. Они с Ноултоном нанесли еще один визит миссис Уитни — и снова пудели беспокойно зашевелились и подняли лай, который был мгновенно заглушен грубым горловым голосом. Разговор был коротким и носил характер любопытства. Он был прерван, как и прежде, сонными веками леди и прощальным стоном собак.

Вечером она узнала, что мистер Уитни настоял на организации неформального соседского водевиля. В бальном зале была установлена сцена, и Майра сидела рядом с Ноултоном в первом ряду и с любопытством наблюдала за происходящим. Две стройные и надменные леди спели, мужчина показал несколько старинных карточных фокусов, девушка подражала им, а затем, к удивлению Майры, появился мистер Уитни и исполнил довольно эффектный танец "кувыркаясь". Было что-то невыразимо странное в движениях известного финансиста, торжественно порхающего взад-вперед по "оленю" на своих крошечных ножках. И все же он танцевал хорошо, с непринужденной грацией и неожиданной гибкостью, и был вознагражден бурей аплодисментов.

В полутьме дама слева от нее внезапно заговорила с ней.

- Мистер Уитни передает, что хочет видеть вас за кулисами.

Озадаченная Майра встала и поднялась по боковой лестнице, ведущей на приподнятую платформу. Хозяин дома с нетерпением ждал ее.

“Ах, - усмехнулся он, - великолепно!”

Он протянул руку, и она с удивлением пожала ее. Прежде чем она поняла его намерение, он наполовину вывел, наполовину увлек ее на сцену. Яркий свет прожектора омыл их, и гул разговоров, омывающий аудиторию, прекратился. Лица перед ней казались бледными пятнами в полумраке, и она почувствовала, как у нее горят уши, пока она ждала, что скажет мистер Уитни.

“Леди и джентльмены, - начал он, - большинство из вас знают мисс Майру Харпер. Вы имели честь познакомиться с ней вчера вечером. Она восхитительная девушка, уверяю вас. Я в таком положении, что могу знать. Она намерена стать женой моего сына.

Он сделал паузу, кивнул и начал хлопать в ладоши. Зрители немедленно захлопали, а Майра застыла в ужасе, охваченная самым сильным замешательством в своей жизни.

Писклявый голос продолжал: “Мисс Харпер не только красива, но и талантлива. Вчера вечером она призналась мне, что поет. Я спросил, что она предпочитает - оперу, балладу или популярную песню, и она призналась, что ей больше по вкусу последнее. Мисс Харпер сейчас порадует нас популярной песней”.

А потом Майра осталась стоять на сцене одна, оцепенев от смущения. Ей казалось, что на лицах перед ней она видит критическое ожидание, скуку, ироническое неодобрение. Конечно, это было верхом дурного тона — бросить неподготовленного гостя в такой ситуации.

В первой паузе она обдумала пару слов, объясняющих, что мистера Уитни неправильно поняли, но затем ей на помощь пришел гнев. Она вскинула голову, и стоявшие впереди увидели, как резко сжались ее губы.

Подойдя к краю платформы, она лаконично спросила дирижера оркестра: “У вас есть ”Wave That Wishbone"?"

“ Дай-ка посмотреть. Да, мы поняли.

- Ладно. Поехали!

Она поспешно припомнила слова, которые совершенно случайно выучила на скучной домашней вечеринке прошлым летом. Возможно, это была не та песня, которую она выбрала бы для своего первого публичного выступления, но она должна была сойти. Она лучезарно улыбнулась, кивнула руководителю оркестра и начала куплет легким чистым альтом.

По мере того, как она пела, ею постепенно овладевал дух ироничного юмора - желание дать им всем побегать за их деньгами. И она это сделала. Она вкладывала рычание ист-сайда в каждое слово сленга; она дралась; она покачивалась, она делала па-па, которому научилась когда-то в любительской музыкальной комедии; и в порыве вдохновения закончила в позе Эла Джолсона, стоя на коленях с руками, протянутыми к аудитории в синкопированном призыве.

Затем она встала, поклонилась и покинула сцену.

На мгновение воцарилась тишина, тишина холодной могилы; затем, наверное, с полдюжины рук соединились в слабых, небрежных аплодисментах, которые через секунду полностью стихли.

“Боже мой!” - подумала Майра. “Неужели все было так плохо? Или я их шокировала?”

Мистер Уитни, однако, казался довольным. Он ждал ее за кулисами и, схватив за руку, с энтузиазмом пожал ее.

“ Просто замечательно! - усмехнулся он. “ Ты восхитительная маленькая актриса и будешь ценным дополнением к нашим маленьким пьесам. Не хотите ли выйти на бис?”

- Нет! - коротко ответила Майра и отвернулась.

В темном углу она подождала, пока толпа не разошлась в гневном нежелании встретиться с ними лицом к лицу сразу после того, как они отвергли ее попытку.

Когда бальный зал совсем опустел, она медленно поднялась по лестнице и там наткнулась в темном холле на Ноултона и мистера Уитни, которые, очевидно, были увлечены жарким спором.

Они замолчали, когда она появилась, и нетерпеливо посмотрели в ее сторону.

- Майра, - сказал мистер Уитни, - с тобой хочет поговорить Ноултон.

- Отец, - напряженно произнес Ноултон, - я прошу тебя...

“ Молчать! ” раздраженно крикнул отец. — Ты исполнишь свой долг - сейчас.

Ноултон бросил на него еще один умоляющий взгляд, но мистер Уитни только взволнованно покачал головой и, повернувшись, исчез, как призрак, поднимаясь по лестнице.

Ноултон с минуту постоял молча и, наконец, с выражением непреклонной решимости на лице взял ее за руку и повел в комнату, выходившую в дальний холл. Желтый свет падал через дверь вслед за ними, и она очутилась в темной просторной комнате, где едва различала на стенах большие квадратные фигуры, которые приняла за рамы. Ноултон нажал кнопку, и тотчас ожили сорок портретов — старые кавалеры колониальных времен, дамы в широкополых шляпках Гейнсборо, полные женщины с оборками и безмятежно сложенными руками.

Она вопросительно повернулась к Ноултону, но он подвел ее к ряду фотографий сбоку.

“ Майра, ” медленно и мучительно произнес он, “ я должен тебе кое-что сказать. Это, — он указал рукой на фотографии, — семейные портреты.

Их было семеро, трое мужчин и три женщины, все они принадлежали к периоду незадолго до Гражданской войны. Однако та, что находилась посередине, была скрыта малиновыми бархатными портьерами.

- Какой бы иронией это ни казалось, - невозмутимо продолжал Ноултон, - в этой рамке фотография моей прабабушки.

Протянув руку, он потянул за шелковый шнурок, и занавески раздвинулись, открыв портрет дамы, одетой как европейка, но с безошибочно узнаваемыми чертами китаянки.

- Видите ли, мой прадедушка был австралийским импортером чая. Он встретил свою будущую жену в Гонконге.

У Майры голова шла кругом. Ей вдруг представилось желтоватое лицо мистера Уитни, необычные брови, крошечные ручки и ножки — она вспомнила страшные истории, которые слышала о возвращении к типу китайских младенцев, — а затем с последним приливом ужаса подумала о том внезапном приглушенном крике в ночи. Она ахнула, ее колени, казалось, подогнулись, и она медленно опустилась на пол.

Через секунду руки Ноултона обвились вокруг нее.

“ Дорогая, любимая! - воскликнул он. “ Я не должен был тебе говорить! Я не должен был тебе говорить!

Когда он сказал это, Майра поняла определенно и безошибочно, что никогда не сможет выйти за него замуж, и когда она поняла это, то бросила на него дикий, полный жалости взгляд и впервые в жизни упала замертво в обморок.

IV

Когда она в следующий раз полностью пришла в сознание, то была в постели. Ей показалось, что ее разделасла горничная, потому что, включив настольную лампу, она увидела, что ее одежда аккуратно убрана. С минуту она лежала так, лениво прислушиваясь, пока часы в прихожей не пробили два, а затем ее перенапряженные нервы дрогнули от ужаса, когда она снова услышала детский плач из соседней комнаты. Утро внезапно показалось бесконечно далеким. Рядом с ней была какая-то призрачная тайна — ее воспаленное воображение рисовало китайского ребенка, выросшего здесь в полутьме.

В мгновенной панике она накинула неглиже и, распахнув дверь, проскользнула по коридору к комнате Ноултона. В другом крыле было очень темно, но когда она толкнула дверь в его комнату, то в слабом свете коридора увидела, что его кровать пуста и на ней никто не спал. Ее ужас усилился. Что могло задержать его в такой поздний час? Она направилась к миссис Она была в комнате Уитни, но при мысли о собаках и своих голых лодыжках обескураженно вскрикнула и прошла мимо двери.

Затем она внезапно услышала голос Ноултона, доносившийся из слабой полоски света далеко в конце коридора, и, охваченная радостью, побежала туда. Оказавшись в футе от двери, она обнаружила, что может видеть сквозь щель — и после одного взгляда все мысли о том, чтобы войти, покинули ее.

Перед открытым камином, склонив голову в позе крайнего уныния, стоял Ноултон, а в углу, закинув ноги на стол, сидел мистер Уитни в рубашке без пиджака, очень тихий и невозмутимый, с довольным видом затягиваясь огромной черной трубкой. На столе сидела часть миссис Уитни, то есть миссис Уитни без волос. Из знакомого большого бюста выступала миссис Голова Уитни, но она была лысой; на щеках у нее пробивалась легкая щетина, а во рту была большая черная сигара, которую она попыхивала с явным удовольствием.

“ Тысяча, - простонал Ноултон, словно отвечая на вопрос. - Скажите две с половиной тысячи, и вы будете ближе к истине. Сегодня я получил счет из питомника Грэхэмов за этих пуделей. Они платят мне двести долларов и говорят, что должны забрать их завтра ”.

“Что ж.” - сказала миссис Низким баритоном Уитни, - “отправьте их обратно. Мы с ними покончили”.

“ Это всего лишь пункт, ” мрачно продолжал Ноултон. “ Включая твое жалованье, и Эпплтона здесь, и того парня, который работал шофером, и семьдесят суперов за два вечера, и оркестр — это почти тысяча двести, и еще аренду костюмов, и этот чертов китайский портрет, и взятки слугам. Господи! Вероятно, в следующем месяце придут счета за то или иное”.

“ Ну, тогда, ” сказал Эпплтон, - ради всего святого, возьми себя в руки и доведи дело до конца. Поверьте мне на слово, этой девушки не будет в доме к двенадцати пополудни.

Ноултон опустился в кресло и закрыл лицо руками.

“О...”

“Соберись! Все кончено. Там, в холле, мне на минуту показалось, что ты собираешься воспротивиться этому китайскому делу.

“Именно водевиль выбил из меня дурноту”, - простонал Ноултон. “Это был, пожалуй, самый подлый трюк, который когда-либо проделывали с девушкой, и она была такой чертовски игривой!”

“ Она должна была быть такой, ” цинично сказала миссис Уитни.

“О, Келли, если бы ты могла видеть, как девушка смотрела на меня сегодня вечером, как раз перед тем, как упасть в обморок перед этой фотографией. Господи, я верю, что она любит меня! О, если бы вы могли ее видеть!”

Выйдя на улицу, Майра покраснела. Она наклонилась ближе к двери, прикусив губу, пока не почувствовала слегка горьковатый привкус крови.

“Если бы я мог что—нибудь сделать сейчас, - продолжал Ноултон, - что угодно в мире, что могло бы сгладить ситуацию, я бы сделал это”.

Келли грузно подошел, его лысая блестящая голова нелепо выделялась над женственным неглиже, и положил руку Ноултону на плечо.

— Послушай, мой мальчик, твоя проблема - просто нервы. Посмотри на это с другой стороны.: Ты предпринял кое-что, чтобы выпутаться из ужасной передряги. Очевидно, девушка охотилась за твоими деньгами — теперь ты победил ее в ее же игре и избавил себя от несчастливого брака, а свою семью от многих страданий. Не так ли, Эпплтон?”

“Абсолютно!” - решительно заявил Эпплтон. “Доведите это до конца”.

“ Ну, - сказал Ноултон с жалкой попыткой быть праведным, - если бы она действительно любила меня, она бы не позволила всему этому так сильно повлиять на нее. Она не выйдет замуж за мою семью”.

Эпплтон рассмеялся.

- Я думал, мы постарались сделать так, чтобы было совершенно очевидно, что это так.

- Ой, заткнись! - жалобно воскликнул Ноултон.

Майра увидела, как Эпплтон подмигнул Келли.

“Ат права, - сказал он. - Она показала, что охотилась за вашими деньгами”. Что ж, теперь нет причин отказываться от этого. Смотри сюда. С одной стороны, ты доказал, что она тебя не любила, и ты избавился от нее и свободен как воздух. Она уползет и никогда не скажет об этом ни слова — и твоя семья никогда ничего не узнает. С другой стороны, две с половиной тысячи брошенных на произвол судьбы, несчастный брак, девушка наверняка возненавидит тебя, как только узнает, и вся твоя семья распалась и, вероятно, отрекается от тебя за то, что ты женился на ней. Одна большая неразбериха, я расскажу всему миру”.

“ Вы правы, ” мрачно признал Ноултон. “ Полагаю, вы правы, но, о, выражение лица этой девушки! Она, наверное, сейчас там, лежит без сна и слушает ”китайскую крошку"...

Эпплтон встал и зевнул.

- Ну... - начал он.

Но Майра больше ничего не хотела слышать. Плотнее запахнув шелковое кимоно, она молниеносно промчалась по мягкому коридору и, затаив дыхание, стремглав нырнула в свою комнату.

“ Боже мой! ” воскликнула она, сжимая руки в темноте. - Боже мой!

V

Незадолго до рассвета Майра погрузилась в беспорядочный сон, который, казалось, длился бесконечно долго. Она проснулась около семи и вяло лежала, свесив одну руку с синими венами с края кровати. Она, танцевавшая на рассвете на многих выпускных балах, очень устала.

Часы за ее дверью пробили час, и от ее нервного вздоха что—то, казалось, рухнуло внутри нее - она перевернулась на другой бок и начала яростно рыдать в подушку, ее спутанные волосы темным ореолом растеклись вокруг головы. С ней, Майрой Харпер, этот дешевый вульгарный трюк проделал мужчина, которого она считала застенчивым и добрым.

Ему не хватило смелости подойти к ней и сказать правду, и он отправился на большую дорогу и нанял людей, чтобы напугать ее.

Между своими лихорадочными прерывистыми рыданиями она тщетно пыталась постичь работу ума, который мог бы постичь это во всей тонкости. Гордость не позволяла ей думать об этом как о преднамеренном плане Ноултона. Вероятно, эту идею подал этот маленький актер Эпплтон или толстяк Келли со своими ужасными пуделями. Но все это было невыразимо — немыслимо. Это вызвало у нее острое чувство стыда.

Но когда она вышла из своей комнаты в восемь часов и, пренебрегая завтраком, вышла в сад, она была очень самообладающей молодой красавицей с сухими, холодными глазами, лишь слегка затененными. Земля была твердой и морозной, предвещая зиму, и она нашла серое небо и унылый воздух смутно успокаивающими и соответствующими ее настроению. Это был день для размышлений, и ей нужно было подумать.

А затем, внезапно повернув за угол, она увидела Ноултона, сидящего на каменной скамье, обхватив голову руками, в позе глубокого уныния. На нем была вчерашняя одежда, и было совершенно очевидно, что он не ложился спать.

Он не слышал ее, пока она не подошла совсем близко, а затем, когда сухая ветка хрустнула у нее под каблуком, устало поднял глаза. Она увидела, что ночь подействовала на него опустошающе — его лицо было мертвенно-бледным, а глаза розовыми, опухшими и усталыми. Он вскочил с выражением, очень похожим на ужас.

- Доброе утро, - тихо поздоровалась Майра.

“ Сядьте, ” нервно начал он. “ Сядьте, я хочу с вами поговорить.- Мне нужно с тобой поговорить.

Майра кивнула и, присев рядом с ним на скамейку, обхватила колени руками и полузакрыла глаза.

-Майра, ради всего святого, сжалься надо мной!

Она перевела на него удивленный взгляд.

- Что вы имеете в виду?

Он застонал.

“Майра, я совершил ужасную вещь — с тобой, со мной, с нами. Мне нечего сказать в свою защиту — я был просто отвратителен. Я думаю, что это было своего рода безумие, которое охватило меня ”.

- Вам придется объяснить мне, о чем вы говорите.

“Майра—Майра" — как и всем крупным людям, его признание, казалось, было трудно придать импульсу — “Майра—мистер Уитни не мой отец.

- Ты хочешь сказать, что тебя удочерили?

— Нет, я имею в виду, Ладлоу Уитни - мой отец, но этот человек, которого вы встретили, не Ладлоу Уитни.

“ Я знаю, ” холодно ответила Майра. - Это Уоррен Эпплтон, актер.

Ноултон вскочил на ноги.

- Как, черт возьми...

“ О, ” легко солгала Майра, “ я узнала его в первый же вечер. Я видела его пять лет назад в ”Швейцарском грейпфруте".

При этих словах Ноултон, казалось, совершенно потерял сознание. Он безвольно опустился на скамейку.

- Ты знал? - спросил я.

“Конечно! Что я мог поделать? Это просто заставило меня задуматься, что все это значит”.

С огромным усилием он попытался взять себя в руки.

- Я собираюсь рассказать тебе всю историю, Майра.

-Я весь внимание.

“ Ну, все начинается с моей матери — моей настоящей, а не с женщины с этими идиотскими собаками; она инвалид, а я ее единственный ребенок. Единственной ее идеей в жизни всегда было найти мне подходящую пару, а ее представление о подходящей паре основано на социальном положении в Англии. Ее самым большим разочарованием было то, что я не была девушкой, чтобы выйти замуж за титулованного человека, вместо этого она хотела затащить меня в Англию — выдать замуж за сестру графа или дочь герцога. Прежде чем позволить мне остаться здесь одному этой осенью, она взяла с меня обещание, что я не буду встречаться ни с одной девушкой больше двух раз. А потом я встретил тебя.

Он помолчал секунду и серьезно продолжил: “Ты была первой девушкой в моей жизни, на которой я когда-либо думал жениться. Ты опьянила меня, Майра. Это было так, как будто какая-то невидимая сила заставляла меня любить тебя”.

- Была, - пробормотала Майра.

“ Ну, это первое опьянение длилось неделю, а потом однажды пришло письмо от мамы, в котором говорилось, что она приводит домой какую-то замечательную англичанку, леди Хелену Или что-то в этом роде. И в тот же день мужчина сказал мне, что он слышал, что я была поймана самой известной охотницей за мужьями в Нью-Йорке. Ну, между этими двумя вещами я чуть с ума не сошла. Я приехал в город, чтобы повидаться с тобой и отменить все — дошел до входа в Билтмор и не решился. Я начал бродить по Пятой авеню как сумасшедший, а потом встретил Келли. Я рассказал ему всю историю, и в течение часа мы разработали этот ужасный план. Это был его план — со всеми деталями. Его театральный инстинкт взял верх над ним, и он заставил меня думать, что это самый добрый выход ”.

- Заканчивай, - решительно скомандовала Майра.

“Что ж, как нам показалось, все прошло великолепно. Все — встреча на вокзале, сцена ужина, крик в ночи, водевиль — хотя я думал, что это немного чересчур, — пока... пока ... О, Майра, когда ты упала в обморок под этой фотографией, а я держал тебя в своих объятиях, беспомощную, как младенец, я знал, что люблю тебя. Тогда я пожалел об этом, Майра.

Последовала долгая пауза, пока она сидела неподвижно, все еще обхватив колени руками, — затем он разразился дикой мольбой, полной страстной искренности.

“Майра! ” закричал он. “Если по какой-либо возможной случайности ты сможешь заставить себя простить и забыть, я выйду за тебя замуж, когда ты скажешь, пусть моя семья катится к дьяволу, и буду любить тебя всю свою жизнь”.

Она долго размышляла, а Ноултон встал и начал нервно расхаживать взад-вперед по проходу среди голых кустов, засунув руки в карманы, его усталые глаза теперь были жалкими и полными тупой мольбы. И тогда она пришла к решению.

“ Ты совершенно уверен? спокойно спросила она.

-Да.

-Очень хорошо, я выйду за тебя замуж сегодня же.

С ее словами атмосфера прояснилась, и все его проблемы, казалось, спали с него, как рваный плащ. Солнце бабьего лета выглянуло из-за серых облаков, и сухие кусты мягко зашуршали на ветерке.

“Это была ужасная ошибка, ” продолжала она, “ но если ты уверен, что любишь меня сейчас, это главное. Сегодня утром мы поедем в город, получим права, и я позвоню своему двоюродному брату, который служит в Первой пресвитерианской церкви. Сегодня вечером мы можем отправиться на Запад”.

“ Майра! ” ликующе воскликнул он. “ Ты чудо, а я не гожусь для того, чтобы завязывать шнурки на твоих ботинках. Я собираюсь загладить свою вину перед тобой, дорогая девочка.

И, обняв ее гибкое тело, он покрыл поцелуями ее лицо.

Следующие два часа пролетели как один миг. Майра подошла к телефону и позвонила своей кузине, а затем помчалась наверх собирать вещи. Когда она спустилась, сверкающий родстер чудесным образом поджидал ее на подъездной дорожке, и к десяти часам они уже счастливо катили в сторону Города.

Они на несколько минут остановились у ратуши, потом у ювелира, а затем оказались в доме преподобного Уолтера Грегори на шестьдесят девятой улице, где их радушно принял ханжа с горящими глазами и легким заиканием и уговорил позавтракать яичницей с беконом перед церемонией.

По дороге на станцию они остановились ровно настолько, чтобы телеграфировать отцу Ноултона, а потом уже сидели в своем купе на "Бродвей Лимитед".

“ Черт! ” воскликнула Майра. “ Я забыла свою сумку. В суматохе оставила ее у кузена Уолтера.

“ Неважно. Мы можем приобрести совершенно новый наряд в Чикаго.

Она взглянула на свои наручные часы.

- У меня есть время позвонить ему, чтобы он отправил это дальше.

Она встала.

- Не задерживайся, дорогая.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

“ Ты же знаешь, что я не смог. Две минуты, милая.

Выйдя на улицу, Майра быстро пробежала по платформе и поднялась по стальной лестнице в большой зал ожидания, где ее встретил мужчина с горящими глазами и легким заиканием.

- Как д-все прошло, м-майра?

“ Прекрасно! О, Уолтер, ты был великолепен! Я почти жалею, что ты не присоединился к министерству, чтобы исполнять обязанности, когда я все-таки выйду замуж.

— Ну, я п-репетировал полчаса после того, как п-получил твой телефонный звонок.

“ Жаль, что у нас не было больше времени. Я бы попросила его снять квартиру и купить мебель.

“Хм”, - усмехнулся Уолтер. “Интересно, как далеко он зайдет в свой медовый месяц”.

“ О, он будет думать, что я в поезде, пока не доберется до Элизабет. Она погрозила маленьким кулачком огромному контуру мраморного купола. “О, он слишком легко отделался — слишком легко!”

— Я так и не п—понял, что этот п—парень с тобой сделал, м-майра.

- Надеюсь, ты никогда этого не сделаешь.

Они свернули на боковую дорожку, и он остановил ей такси.

“ Ты ангел! ” просияла Майра. - И я не знаю, как тебя отблагодарить.

— Что ж, я могу быть полезен тебе в любое время ... Кстати, что ты собираешься делать со всеми кольцами?

Майра со смехом посмотрела на свою руку.

“Вот в чем вопрос”, - сказала она. “ Я могу послать их леди Хелене Как-нибудь... и... ну, у меня всегда была сильная склонность к сувенирам. Скажи водителю ”Билтмор", Уолтер.

OceanofPDF.com

Мистер Ики (1920)

Содержание


Сцена происходит снаружи коттеджа в Западном Иссакшире отчаянно аркадским августовским днем. МИСТЕР ИКИ, причудливо одетый в костюм крестьянина елизаветинской эпохи, возится среди горшков и додов. Он старик, далеко вышедший из расцвета жизни, уже немолод. Исходя из того факта, что в его речи слышны нотки и что он по рассеянности надел пальто изнаночной стороной наружу, мы предполагаем, что он либо выше, либо ниже обычной поверхностности жизни.


Рядом с ним на траве лежит ПИТЕР, маленький мальчик. ПИТЕР, конечно, подпирает подбородок ладонью, как на фотографиях молодого сэра Уолтера Рэли. У него полный набор черт лица, включая серьезные, мрачные, даже похоронные, серые глаза — и он излучает тот манящий вид, будто никогда не ел пищу. Лучше всего эту атмосферу можно излучать в послевкусии от ужина с говядиной. Он зачарованно смотрит на МИСТЕРА ИКИ.


Тишина… Пение птиц.


ПИТЕР: Часто по ночам я сижу у окна и смотрю на звезды. Иногда мне кажется, что это мои звезды.…(Серьезно) Думаю, когда-нибудь я стану звездой...


МИСТЕР ИКИ: (Капризно) Да, да... да...


ПИТЕР: Я знаю их всех: Венеру, Марс, Нептун, Глорию Свенсон.


МИСТЕР ИКИ: Я не разбираюсь в астрономии.… Я думал о Лунноне, парень. И вспоминаю свою дочь, которая мечтала стать пишущей машинкой… (Он вздыхает.)


ПИТЕР: Мне нравилась Ульса, мистер Ики; она была такой пухленькой, такой круглой, такой пышнотелой,


МИСТЕР ИКИ: Не стоит той бумаги, которой она была набита, парень. (Спотыкается о груду горшочков и додов.)


ПИТЕР: Как у вас с астмой, мистер Ики?


МИСТЕР ИКИ: Слава богу, хуже!… (Мрачно.) Мне сто лет.… Я становлюсь хрупкой.


ПИТЕР: Полагаю, жизнь наладилась с тех пор, как ты отказался от мелких поджогов.


Мистер ИКИ: Да... да… Видишь ли, Питер, парень, когда мне было пятьдесят, я однажды исправился — в тюрьме.


ПИТЕР: Ты снова ошибся?


МИСТЕР ИКИ: Хуже того. За неделю до истечения моего срока они настояли на передаче мне желез здорового молодого заключенного, которого они казнили.


ПИТЕР: И это тебя обновило?


МИСТЕР ИКИ: Обновил меня! Это вернуло мне Прежнее имя! Этот молодой преступник, очевидно, был грабителем из пригорода и клептоманом. Что было маленьким игривым поджогом по сравнению с этим!


ПИТЕР: (С благоговением) Какой ужас! Наука - это чушь собачья.


МИСТЕР ИКИ: (Вздыхает) Теперь я его довольно хорошо усмирил. Не каждому приходится за свою жизнь загонять две пары желез. Я бы не взял еще один набор за всю живость духа в сиротском приюте.


ПИТЕР: (Обдумывая) Я не думаю, что вы стали бы возражать против милого тихого старого священника.


МИСТЕР ИКИ: У священнослужителей нет желез — у них есть душа.


(За сценой раздается низкий, звучный сигнал, указывающий на то, что в непосредственной близости остановился большой автомобиль. Затем на сцену выходит молодой человек, красиво одетый во фрак и шелковую шляпу из лакированной кожи. Он очень приземленный. Его контраст с духовностью двух других заметен даже в первом ряду балкона. Это РОДНИ ДИВАЙН.)


ДИВАЙН : Я ищу Ульсу Ики.


(Мистер ИКИ встает и, дрожа, стоит между двумя модами.)


МИСТЕР ИКИ: Моя дочь в Ланноне.


ДИВАЙН: Она покинула Лондон. Она едет сюда. Я последовал за ней.


(Он лезет в маленькую перламутровую сумочку, которая висит у него на боку, за сигаретами. Он выбирает одну и, чиркая спичкой, подносит ее к сигарете. Сигарета мгновенно загорается.)


ДИВАЙН: Я буду ждать.


(Он ждет. Проходит несколько часов. Не слышно ни звука, кроме случайного кудахтанья или шипения додов, когда они ссорятся между собой. Здесь можно представить несколько песен, или несколько карточных фокусов в исполнении ДИВАЙН, или акробатический номер, по желанию.)


ДИВАЙН: Здесь очень тихо.


МИСТЕР ИКИ: Да, очень тихий...


(Внезапно появляется кричаще одетая девушка; она очень светская. Это УЛЬСА МЕРЗКАЯ. На ней одно из тех бесформенных лиц, характерных для ранней итальянской живописи.)


УЛЬСА: (Грубым, светским голосом) Фейтер! Я здесь! Что сделал Ульса?


МИСТЕР ИКИ: (Дрожащим голосом) Ульса, маленькая Ульса.


(Они обнимают друг друга за плечи.)


МИСТЕР АЙСИ: (С надеждой) Ты вернулся, чтобы помочь с пахотой.


УЛЬСА: (Угрюмо) Нет, фейтер, пахать - это так себе занятие. Я бы на вашем месте этого не сделал.


(Хотя у нее сильный акцент, содержание ее речи приятное и чистое.)


БОЖЕСТВЕННЫЙ: (Примирительно) Смотри сюда, Ульса. Давайте придем к взаимопониманию.


(Он приближается к ней грациозной, ровной походкой, которая сделала его капитаном команды по бегу в кембридже.)


УЛЬСА: Ты все еще говоришь, что это был бы Джек?


МИСТЕР ИКИ: Что она имеет в виду?


ДИВАЙН: (Любезно) Моя дорогая, конечно, это был бы Джек. Это не мог быть Фрэнк.


МИСТЕР ИКИ: Какой Фрэнк?


УЛЬСА: Это было бы откровенно!


(Здесь можно привести какую-нибудь рискованную шутку.)


МИСТЕР ИКИ: (Капризно) Бесполезная драка ... Бесполезная драка...


ДИВАЙН: (Протягивает руку, чтобы погладить ее по руке мощным движением, которое сделало его одним из лучших в Оксфорде) Тебе лучше выйти за меня замуж.


УЛЬСА: (Презрительно) Да ведь они не пустили бы меня в ваш дом через служебный вход,


ДИВАЙН:(Сердито) Они бы не стали! Не бойся — ты войдешь через служебный вход.


УЛЬСА: Сэр!


ДИВОТ: (В замешательстве) Прошу прощения. Ты понимаешь, что я имею в виду?


МИСТЕР ИКИ: (Страдая от каприза) Ты хочешь жениться на моей маленькой Ульсе?..


ДИТОЗ: Да.


МИСТЕР ИКИ: Ваше досье чисто.


ДИВАЙН: Превосходно. У меня лучшее телосложение в мире -


УЛЬСА: И худшие подзаконные акты.


ДИВАЙН: В Итоне я был членом Pop; в Регби я принадлежал к Near-beer. Будучи младшим сыном, я был предназначен для службы в полиции ...


МИСТЕР ИКИ: Пропустим это.… У тебя есть деньги?...


ДИВАЙН: Целыми пачками. Я ожидал, что Ульса каждое утро будет разъезжать по городу по частям — на двух "роллс-ройсах". У меня также есть детская машинка и переделанный танк. У меня есть места в опере -


УЛЬСА: (Угрюмо) Я могу спать только в коробке. И я слышал, что тебя уволили из твоего клуба.


МИСТЕР ИКИ: Кассир?..


ДИВАЙН: (Повесив голову) Меня уволили.


УЛЬСА: Зачем?


БОЖЕСТВЕННЫЙ: (Почти неслышно) Однажды я шутки ради спрятал мячи для поло.


МИСТЕР ИКИ: Ваш разум в хорошей форме?


ДИВАЙН: (Мрачно) Справедливо. В конце концов, что такое блеск? Просто такт сеять, когда никто не смотрит, и жать, когда смотрят все.


МИСТЕР ИКИ: Будь осторожен… Я не выдам свою дочь замуж за эпиграмму...


ДИВАЙН: (Более мрачно) Уверяю вас — я просто банальна. Я часто опускаюсь до уровня врожденной идеи.


УЛЬСА: (Тупо) Ничто из того, что ты говоришь, не матирует. Я не могу выйти замуж за мужчину, который думает, что это будет Джек. Почему Фрэнк...


ДИВАЙН: (Перебивая) Чепуха!


УЛЬСА: (Выразительно) Ты дурак!


МИСТЕР ИКИ: Тут-тут!… Не следует осуждать… Благотворительность, девочка моя. Как там сказал Нерон? — “Со злобой ни к кому, с милосердием ко всем...”


ПИТЕР: Это был не Неро. Это был Джон Дринкуотер.


МИСТЕР ИКИ: Подойдите! Кто такой этот Фрэнк? Кто такой этот Джек?


ДИВАЙН: (Угрюмо) Понятно.


УЛЬСА: Демпси.


ДИВАЙН: Мы спорили о том, что если бы они были смертельными врагами и были заперты вместе в комнате, кто из них вышел бы живым. Теперь я утверждал, что Джек Демпси возьмет один ...


УЛЬСА: (Сердито) Гниль! У него не было бы...


ДИВАЙН: (Быстро) Ты победил.


УЛЬСА: Тогда я снова люблю тебя.


МИСТЕР ИКИ: Итак, я потеряю свою маленькую дочь ...


УЛЬСА: У тебя все еще полный дом детей.


(ЧАРЛЬЗ, брат УЛЬСЫ, выходит из коттеджа. Он одет так, словно собирается выйти в море; через плечо у него перекинут моток веревки, а с шеи свисает якорь.)


ЧАРЛЬЗ: (Не видя их) Я ухожу в море! Я ухожу в море!


(В его голосе звучит торжество.)


МИСТЕР ИКИ : (Печально) Вы давно пошли на посев.


ЧАРЛЬЗ: Я читал “Кофтрад”.


ПИТЕР: (Мечтательно) “Конрад”, ах! “За два года до мачты” Генри Джеймса.


ЧАРЛЬЗ: Что?


ПИТЕР: Версия “Робинзона Крузо” Уолтера Патера.


ЧАРЛЬЗ: (своему другу) Я не могу оставаться здесь и гнить с тобой. Я хочу жить своей жизнью. Я хочу охотиться на угрей.


МИСТЕР ИКИ: Я буду здесь … когда ты вернешься ...


ЧАРЛЬЗ: (Презрительно) Да ведь черви уже облизываются, когда слышат твое имя.


(Следует заметить, что некоторые персонажи некоторое время не разговаривали. Это улучшит технику, если они смогут исполнить энергичный номер для саксофона.)


МИСТЕР ИКИ: (Скорбно) Эти долины, эти холмы, эти комбайны McCormick harvesters — они ничего не значат для моих детей. Я понимаю.


ЧАРЛЬЗ: (Более мягко) Тогда ты будешь думать обо мне по-доброму, фейтер. Понять - значит простить.


МИСТЕР ИКИ: Нет ... нет … Мы никогда не прощаем тех, кого можем понять … Мы можем простить только тех, кто причиняет нам боль без всякой причины...


ЧАРЛЬЗ: (Нетерпеливо) Меня ужасно тошнит от твоей фразы о человеческой природе. И, в любом случае, я ненавижу здешние часы работы.


(Еще несколько десятков детей МИСТЕРА ИКИ выбегают из дома, спотыкаются о траву, спотыкаются о горшки и стручки. Они бормочут: “Мы уходим” и “Мы покидаем вас.”)


МИСТЕР ИКИ: (С разбитым сердцем) Они все бросают меня. Я был слишком добр. Пожалей удочку и испортишь веселье. О, ради желез Бисмарка.


(Снаружи раздается гудок — вероятно, шоферу ДИВАЙНА становится не терпится увидеть своего хозяина.)


МИСТЕР ИКИ: (В отчаянии) Они не любят землю! Они были неверны Великой картофельной традиции! (Он страстно набирает горсть земли и растирает ее по своей лысой голове. Волосы растут дыбом.) О, Вордсворт, Вордсворт, как верно ты сказал!


Теперь у нее нет ни движения, ни силы;

Она не слышит и не чувствует;

Вращался бы по суточному курсу земли

В чьем-то “Олдсмобиле".


(Все они стонут и, выкрикивая “Жизнь” и “Джаз”, медленно направляются к кулисам.)


ЧАРЛЬЗ: Вернуться к земле, да! Я пытался повернуться спиной к земле в течение десяти лет!


ДРУГОЙ РЕБЕНОК: Фермеры могут быть опорой страны, но кто хочет быть опорой?


ДРУГОЙ РЕБЕНОК : Мне все равно, кто в моей стране чистит салат, лишь бы я мог есть этот салат!


ВСЕ: Жизнь! Психические исследования! Джаз!


МИСТЕР ИКИ: (Борясь с собой) Я, должно быть, чудак. Это все, что есть. Важна не жизнь, а то, что ты привносишь в нее необычность...


ВСЕ: Мы собираемся прокатиться по Ривьере. У нас есть билеты на площадь Пикадилли. Жизнь! Джаз!


МИСТЕР ИКИ: Подождите. Позвольте мне прочитать вам отрывок из Библии. Позвольте мне открыть его наугад. Всегда можно найти что-то, что имеет отношение к ситуации.


(Он находит Библию, лежащую в одном из ящиков, и, открыв ее наугад, начинает читать.)


(“Анаб, Истемо и Аним, Госон, Олон и Гило - одиннадцать городов и их деревень. Араб, и Рума, и Исаан...”)


ЧАРЛЬЗ: (Жестоко) Купи еще десять колец и попробуй снова.


МИСТЕР ИКИ: (Пытается снова) “Как ты прекрасна, любовь моя, как ты прекрасна! Твои глаза - глаза голубки, помимо того, что скрыто внутри. Твои волосы подобны стадам коз, которые поднимаются с горы Галаад—” Хм! Довольно грубый отрывок ...


(Его дети грубо смеются над ним, крича “Джаз!” и “Вся жизнь в первую очередь наводит на размышления!”)


МИСТЕР ИКИ: (Уныло) Сегодня это не сработает. (Надеюсь) Может быть, там сыро. (Он чувствует это) Да, она влажная… В мо была вода… Это не сработает.


ВСЕ: Здесь сыро! Это не сработает! Джаз!


ОДИН Из ДЕТЕЙ: Пойдем, мы должны успеть на поезд в шесть тридцать.


(Здесь может быть вставлена любая другая подсказка)


МК. ИКИ: До свидания...


(Все они выходят. Мистер ИКИ остается один. Он вздыхает, подходит к ступенькам коттеджа, ложится и закрывает глаза.


Спустились сумерки, и сцена залита таким светом, какого никогда не было ни на суше, ни на море. Не слышно ни звука, кроме того, что вдалеке жена пастуха играет на губной гармошке арию из Десятой симфонии Бетховена. Большие белые и серые мотыльки слетаются вниз и садятся на старика, пока он полностью не покрывается ими. Но он не шевелится.


Занавес поднимается и опускается несколько раз, обозначая, что прошло несколько минут. Хорошего комедийного эффекта можно добиться, если пригласить Мистера ИКИ цепляются за занавеску и поднимаются и опускаются вместе с ней. На этом этапе также можно использовать светлячков или фей на проволоках.


Затем появляется ПИТЕР с выражением почти идиотской нежности на лице. В руке он что-то сжимает и время от времени поглядывает на это в порыве экстаза. После борьбы с самим собой он кладет его на тело старика, а затем тихо уходит.


Мотыльки щебечут между собой, а затем во внезапном испуге разбегаются. И когда сгущается ночь, там все еще сверкает, маленький, белый и круглый, обдуваемый тонким ароматом западно—исаакширского бриза, любовный подарок ПИТЕРА - шарик мотылька.


(На этом игра может закончиться или продолжаться бесконечно.)

OceanofPDF.com


Спина верблюда (1920)

Содержание


Я

II

III

IV

V

Я

Остекленевший взгляд усталого читателя, остановившийся на секунду на вышеприведенном названии, сочтет его просто метафорой. Истории о чашке, губе, плохом пенни и новой метле редко имеют какое-либо отношение к чашкам, губам, пенни или метлам. Эта история - исключение. Это связано с материальной, видимой и большой, как в натуре, верблюжьей спиной.

Начиная с шеи, мы перейдем к хвосту. Я хочу представить вам мистера Перри Паркхерста, двадцати восьми лет, юриста, уроженца Толедо. У Перри красивые зубы, диплом Гарварда, волосы зачесаны на пробор посередине. Вы встречали его раньше — в Кливленде, Портленде, Сент-Поле, Индианаполисе, Канзас-Сити и так далее. Компания Baker Brothers, Нью-Йорк, делает паузу в своей полугодовой поездке по Западу, чтобы одеть его; компания Montmorency & Co. каждые три месяца в срочном порядке отправляет молодого человека проверять, правильно ли прорезано количество маленьких проколов на его ботинках. Сейчас у него есть отечественный родстер, будет французский родстер, если он проживет достаточно долго, и, несомненно, китайский танк, если он войдет в моду. Он похож на рекламу молодого человека, который натирает свою грудь цвета заката мазью и раз в два года ездит на Восток на встречу выпускников.

Я хочу познакомить тебя со своей Любовью. Ее зовут Бетти Медилл, и она бы хорошо снялась в кино. Ее отец дает ей триста долларов в месяц на одежду, и у нее рыжевато-коричневые глаза, волосы и веера из перьев пяти цветов. Я также представлю ее отца, Сайруса Медилла. Хотя, судя по всему, он из плоти и крови, как ни странно, в Толедо он широко известен как Алюминиевый человек. Но когда он сидит у окна своего клуба с двумя или тремя Железными Людьми, Человеком из Белой Сосны и Медным Человеком, они выглядят очень похоже на нас с вами, только еще больше, если вы понимаете, что я имею в виду.

Итак, во время рождественских каникул 1919 года в Толедо, если считать только людей, выделенных курсивом "the", состоялся сорок один званый ужин, шестнадцать танцев, шесть обедов, мужского и женского пола, двенадцать чаепитий, четыре мальчишника, две свадьбы и тринадцать вечеринок в бридж. Совокупный эффект всего этого подтолкнул Перри Паркхерста двадцать девятого декабря к принятию решения.

Эта девушка из Медилла хотела выйти за него замуж, но не вышла. Она так хорошо проводила время, что ей не хотелось делать такой решительный шаг. Тем временем их тайная помолвка затянулась так надолго, что казалось, в любой день она может разорваться под собственной тяжестью. Маленький человечек по имени Уорбертон, который все это знал, убедил Перри стать суперменом, получить разрешение на брак, пойти в Медилл-хаус и сказать ей, что она должна выйти за него замуж немедленно или расторгнуть брак навсегда. Итак, он предъявил себя, свое сердце, свою вольность и свой ультиматум, и через пять минут они были в эпицентре ожесточенной ссоры, вспышки спорадических открытых боев, какие случаются ближе к концу всех долгих войн и сражений. Это привело к одному из тех ужасных провалов, когда два влюбленных человека резко останавливаются, хладнокровно смотрят друг на друга и думают, что все это было ошибкой. После этого они обычно целуются от души и уверяют другого человека, что это все их вина. Скажи, что это все была моя вина! Скажи, что так и было! Я хочу услышать, как ты это скажешь!

Но пока примирение витало в воздухе, пока каждый в какой-то мере оттягивал его, чтобы более сладострастно и сентиментально насладиться им, когда оно наступит, их постоянно прерывал двадцатиминутный телефонный звонок Бетти от болтливой тетушки. По истечении восемнадцати минут Перри Паркхерст, подгоняемый гордостью, подозрительностью и оскорбленным достоинством, надел свое длинное меховое пальто, взял светло-коричневую мягкую шляпу и вышел за дверь.

“Все кончено”, - сокрушенно пробормотал он, пытаясь втиснуть свою машину в первую очередь. “Все кончено - будь ты проклят, если мне придется душить тебя целый час!” Последнее адресовано машине, которая уже некоторое время стояла и была довольно холодной.

Он поехал в центр города — то есть попал в снежную колею, которая привела его в центр города. Он сидел, очень низко ссутулившись на своем стуле, слишком подавленный, чтобы заботиться о том, куда он идет.

Перед отелем "Кларендон" его окликнул с тротуара плохой человек по имени Бейли, у которого были большие зубы, который жил в отеле и никогда не был влюблен.

“ Перри, - мягко сказал плохой человек, когда “родстер" затормозил рядом с ним у тротуара, - у меня есть шесть кварт самого крепкого шампанского, которое ты когда-либо пробовал. Треть его твоя, Перри, если ты поднимешься наверх и поможешь нам с Мартином Мэйси выпить его.

“ Бейли, ” напряженно сказал Перри, “ я выпью твое шампанское. Я выпью его до последней капли. Мне все равно, даже если это убьет меня”.

“ Заткнись, псих! ” мягко сказал плохой человек. “ Древесный спирт в шампанское не добавляют. Это вещество доказывает, что миру более шести тысяч лет. Оно настолько древнее, что пробка окаменела. Тебе придется вытаскивать его с помощью каменного сверла”.

“Отведи меня наверх“, - угрюмо сказал Перри. “Если эта пробка увидит мое сердце, оно выпадет от чистого унижения“.

Комната наверху была полна невинных гостиничных фотографий маленьких девочек, поедающих яблоки, сидящих на качелях и разговаривающих с собаками. Другими украшениями были галстуки и розовый мужчина, читающий розовую газету, посвященную дамам в розовых колготках.

- Когда вам приходится выезжать на шоссе и закоулки... - сказал розовый человечек, укоризненно глядя на Бейли и Перри.

- Привет, Мартин Мэйси, - коротко сказал Перри. - где это шампанское каменного века?

“ К чему такая спешка? Это не операция, поймите. Это вечеринка.

Перри уныло сел и неодобрительно посмотрел на все эти галстуки.

Бейли неторопливо открыл дверцу шкафа и достал шесть красивых бутылок.

“Сними эту чертову шубу!” - сказал Мартин Мэйси Перри. “Или, может быть, ты захочешь, чтобы мы открыли все окна”.

- Налей мне шампанского, - попросил Перри.

- Идешь сегодня вечером на бал цирка у Таунсендов?

“Нет!”

-“Зачтенный”?

“Угу”.

- Почему бы тебе не пойти?

“О, я устал от вечеринок”, - воскликнул Перри. “Я устал от них. Я побывал в стольких местах, что меня от них тошнит”.

- Может быть, ты идешь на вечеринку к Говарду Тейтсу?

- Нет, говорю тебе, они мне надоели.

- Ну, - утешающе сказала Мэйси, - дом Тейтов в любом случае предназначен только для студентов колледжа.

- Говорю тебе...

“ Я думал, ты все равно пойдешь на одно из них. Судя по газетам, в это Рождество ты не пропустил ни одного.

- Хм, - угрюмо буркнул Перри.

Он больше никогда не ходил ни на какие вечеринки. В его голове крутились классические фразы — эта сторона его жизни была закрыта, заперта. Теперь, когда мужчина вот так говорит “закрыто, закрыто“, вы можете быть почти уверены, что какая-то женщина закрыла его, так сказать, дважды. Перри также думал о другой классической мысли, о том, насколько трусливым является самоубийство. Благородная мысль — теплая и вдохновляющая. Подумайте обо всех прекрасных людях, которых мы потеряли бы, если бы самоубийство не было таким трусливым!

Час спустя было шесть часов, и Перри потерял всякое сходство с молодым человеком из рекламы мази. Он был похож на черновик для буйной карикатуры. Они пели — импровизированную песню в исполнении Бейли:

Один Комок Перри, салонная змея,

Известен на весь город тем, как он пьет чай;

Играет с этим, забавляется с этим,

При этом не издает никакого шума,

Балансировал на салфетке на своем хорошо тренированном колене...


“Проблема в том, - сказал Перри, который только что причесался расческой Бейли и повязывал вокруг волос оранжевый галстук, чтобы создать эффект Юлия Цезаря, - что вы, ребята, ни черта не умеете петь. Скоро я покину эфир и начну петь тенором, ты тоже начинай петь тенором”.

“Я прирожденный тенор”, - серьезно сказал Мэйси. “Голосу не хватает воспитания, вот и все. "У меня должен быть естественный голос", - говаривал м'онт. От природы хороший певец”.

“ Певцы, певицы, все хорошие певцы, ” заметил Бейли, разговаривавший по телефону. - Нет, не в кабаре, я хочу "найт эгг". Я имею в виду, что у какого-то чертового клерка есть еда — еда! Я хочу...”

“ Юлий Цезарь, ” объявил Перри, отворачиваясь от зеркала. - Человек железной воли и сурового нрава.

“ Заткнись! ” заорал Бейли. “ Послушайте, это мистер Бейли. Приготовьте обильный ужин. Судите сами. Прямо сейчас”.

Он с некоторым трудом соединил трубку с крючком, а затем, сжав губы и с выражением серьезной сосредоточенности в глазах, подошел к нижнему ящику своего комода и выдвинул его.

“ Смотрите! ” скомандовал он. В руках он держал укороченное одеяние из розовой ткани.

“ Штаны! ” воскликнул он серьезно. - Смотри!

Это была розовая блузка, красный галстук и яркий коричневый воротничок.

“ Смотрите! ” повторил он. “ Костюм для циркового бала у Таунсендов. Я маленький мальчик, который носит воду для слонов”.

Невольно Перри был впечатлен.

“Я собираюсь стать Юлием Цезарем”, - объявил он после минутного сосредоточения.

- Я думал, ты не пойдешь! - сказал Мэйси.

“ Я? Конечно, я пойду. Никогда не пропускаю вечеринки. Полезно для нервов — как сельдерей.

“Цезарь!” - фыркнул Бейли. “Не может быть Цезарем! Он не о цирке. Цезарь - это Шекспир. Стань клоуном”.

Перри покачал головой.

- Нет, Цезарь.

-Цезарь?

“ Конечно. Колесница.

До Бейли дошло.

“ Совершенно верно. Хорошая идея.

Перри испытующе оглядел комнату.

- Ты одолжишь мне халат и этот галстук, - сказал он наконец.

Бейли задумался.

- Ничего хорошего.

“ Конечно, это все, что мне нужно. Цезарь был дикарем. Они не смогут ударить, если я приду как цезарь, если он был дикарем”.

“Нет”, - сказал Бейли, медленно качая головой. “Купите костюм у костюмера. Там, у Нолака.

“Закрыто”.

- Выясни.

После пяти минут, проведенных у телефона, тихий усталый голос сумел убедить Перри, что это говорит мистер Нолак и что они будут открыты до восьми из-за бала у Таунсендов. Уверенный таким образом, Перри съел огромное количество филе-миньон и выпил третью бутылку шампанского из последней. В восемь пятнадцать мужчина в высокой шляпе, стоящий перед "Кларендоном", застал его пытающимся завести свой родстер.

“Замерзла”, - мудро заметил Перри. “Замерзла от холода. Холодный воздух”.

“Застыл, да?”

“ Да. Холодный воздух заморозил его.

“Не можешь завести?”

- Неа. Пусть постоит здесь до лета. В один из этих жарких августовских дней оно совсем разморозится.

- Собираешься оставить все как есть?

“ Конечно. Дай ей постоять. Найди горячего вора, чтобы украсть это. Gemme taxi.”

Мужчина в высокой шляпе вызвал такси.

- Куда едем, мистер?

“Иди к парню в костюмах Нолака”.

II

Миссис Нолак была невысокой и неполноценной на вид, а по окончании мировой войны некоторое время принадлежала к одной из новых национальностей. Из-за неустроенных европейских условий она с тех пор никогда не была до конца уверена, кто она такая. Магазин, в котором они с мужем ежедневно работали, был тусклым и призрачным, заполненным доспехами, китайскими мандаринами и огромными птицами из папье-маше, подвешенными к потолку. На неясном заднем плане множество рядов масок безглазо смотрели на посетителя, и были стеклянные витрины, полные корон и скипетров, драгоценных камней и огромных животов, красок, креповых волос и париков всех цветов.

Когда Перри неторопливо вошел в магазин, миссис Нолак складывала последние хлопоты напряженного дня, как она думала, в ящик, полный розовых шелковых чулок.

- Тебе что-нибудь принести? - пессимистично спросила она.

- Хочу костюм Юлия Гура, возничего.

Миссис Нолак сожалела, но все до последней нитки "возницы" были давно взяты напрокат. Это было для циркового бала у Таунсендов?

Так оно и было.

“Извините, - сказала она, - но я не думаю, что осталось что-то по-настоящему цирковое”.

Это было препятствием.

“Хм”, - сказал Перри. Внезапно его осенила идея. - Если у тебя есть кусок брезента, я мог бы поставить палатку.

“Извините, но у нас нет ничего подобного. Вам придется пойти в хозяйственный магазин. У нас есть несколько очень хороших солдат Конфедерации”.

“ Нет. Никаких солдат.

- А у меня очень красивый король.

Он покачал головой.

“Некоторые джентльмены, ” с надеждой продолжила она, “ носят шляпы-дымоходы и фраки с ласточкиными хвостами и выступают в роли распорядителей манежа, но у всех нас нет высоких шляп. Я могу позволить тебе немного креповых волос для усов.

“Хочу чего-нибудь вонючего”.

“ Что—нибудь... Давай посмотрим. Ну, у нас есть голова льва, и гуся, и верблюда...

“ Верблюд? Эта идея захватила воображение Перри, захватила его неистово.

- Да, но для этого нужны два человека.

“Кэмел". В этом идея. Дай мне посмотреть.

Верблюд был извлечен из своего укрытия на верхней полке. На первый взгляд казалось, что он полностью состоит из очень изможденной, похожей на труп головы и значительного горба, но когда его разложили, оказалось, что у него темно-коричневое, нездорового вида тело, сделанное из толстой хлопчатобумажной ткани.

“Вы видите, что для этого нужны два человека”, - объяснила миссис Нолак, с искренним восхищением протягивая верблюда. “Если у вас есть друг, он мог бы поучаствовать в этом. Вы видите, что есть что-то вроде штанов для двоих. Одна пара для парня спереди, а другая пара для парня сзади. Парень впереди смотрит наружу вот этими глазами, а парень сзади, он просто должен наклониться и следовать за тем, кто впереди ”.

- Надень это, - скомандовал Перри.

Миссис Нолак послушно просунула свою полосатую кошачью мордочку внутрь головы верблюда и яростно повертела ее из стороны в сторону.

Перри был очарован.

“Какой шум издает верблюд?”

“ Что? ” спросила миссис Нолак, когда появилось ее лицо, несколько размытое. “ О, что за шум? Да ведь он вроде как ревет.

-Дай мне посмотреть на это в зеркало.

Перед широким зеркалом Перри примерила прическу и оценивающе повертела головой из стороны в сторону. В тусклом свете эффект был явно приятным. Морда верблюда представляла собой образец пессимизма, украшенный многочисленными ссадинами, и следует признать, что его шерсть была в том состоянии общей небрежности, которое свойственно верблюдам — фактически, его нужно было почистить и погладить, — но отличительным он, безусловно, был. Он был величествен. Он привлек бы внимание на любом сборище, хотя бы своим меланхоличным выражением лица и голодным взглядом, затаившимся в темных глазах.

- Видите ли, вам нужны два человека, - снова сказала миссис Нолак.

Перри осторожно поднял туловище и лапы и обернул их вокруг себя, обвязав задние лапы в качестве пояса вокруг талии. Эффект в целом был плачевным. Это было даже непочтительно — как на одной из средневековых картин, изображающих монаха, превращенного в зверя с помощью сатаны. В лучшем случае ансамбль напоминал горбатую корову, сидящую на корточках среди одеял.

- Ты вообще ни на что не похож, - мрачно возразил Перри.

“Нет, - сказала миссис Нолак. - видите ли, вам нужны два человека”.

Решение пришло в голову Перри.

- У тебя сегодня свидание? - спрашиваю я.

- О, я никак не могу...

“ Да ладно тебе, ” ободряюще сказал Перри. - Конечно, сможешь. Вот! Будь умницей и заберись на эти задние лапы”.

С трудом он обнаружил их и заискивающе расширил их зияющие глубины. Но миссис Нолак, казалось, была недовольна. Она упрямо попятилась.

-О, нет...

“Начинаю! Ты можешь быть впереди, если хочешь. Или мы подбросим монетку”.

-О, нет...

“Сделай так, чтобы это стоило твоих усилий”.

Миссис Нолак твердо сжала губы.

“Теперь ты просто прекрати!” - сказала она без тени застенчивости. “Никто из джентльменов никогда раньше не вел себя подобным образом. Мой муж...

“ У тебя есть муж? - спросил Перри. - Где он? - спросил я.

- Он дома.

“Чей номер телефона?”

После долгих переговоров он раздобыл номер телефона, относящийся к пенатам Нолак, и связался с тем тихим усталым голосом, который он уже слышал однажды в тот день. Но мистер Нолак, хотя и был застигнут врасплох и несколько сбит с толку блестящим потоком логики Перри, твердо стоял на своем. Он твердо, но с достоинством отказался помогать мистеру Паркхерсту в качестве задней части верблюда.

Повесив трубку, вернее, после того, как ему позвонили, Перри сел на трехногий табурет, чтобы все обдумать. Он назвал про себя тех друзей, которым мог бы позвонить, а затем его разум остановился, когда имя Бетти Медилл смутно и печально всплыло в его памяти. У него возникла сентиментальная мысль. Он попросит ее. Их любовный роман закончился, но она не могла отказать в этой последней просьбе. Конечно, она просила не так уж много - помочь ему выполнить свои социальные обязательства на одну короткую ночь. И если она будет настаивать, она может быть передней частью верблюда, а он пойдет сзади. Его великодушие понравилось ему. Его мысли даже обратились к розовым мечтам о нежном примирении внутри верблюда - там, спрятанном от всего мира...

- А теперь тебе лучше принять решение прямо сейчас.

Буржуазный голос миссис Нолак прервал его сладкие размышления и побудил к действию. Он подошел к телефону и позвонил в Медилл-хаус. Мисс Бетти не было дома; она ушла обедать.

Затем, когда казалось, что все потеряно, верблюжья спина с любопытством забрел в магазин. Он был ветхим человеком с простудой в голове и общей тенденцией к упадку. Его кепка была низко надвинута на голову, а подбородок опущен низко на грудь, пальто свисало до самых ботинок, он выглядел потрепанным, с опущенными пятками и — в отличие от Армии спасения — опущенным. Он сказал, что был водителем такси, которое джентльмен нанял в отеле "Кларендон". Ему было велено подождать снаружи, но он прождал некоторое время, и у него возникло подозрение, что джентльмен вышел через черный ход с намерением обмануть его — джентльмены иногда так и поступают, — поэтому он вошел. Он опустился на трехногий табурет.

“ Хочешь пойти на вечеринку? строго спросил Перри.

“Я должен работать”, - мрачно ответил таксист. “Я должен сохранить свою работу”.

“Это очень хорошая вечеринка”.

- Это очень хорошая работа.

“ Давай! ” подбадривал Перри. “ Будь хорошим парнем. Посмотри — это красиво! Он поднял camel, и таксист цинично посмотрел на него.

“Ха!”

Перри лихорадочно рылся в складках ткани.

“Смотрите!” - восторженно воскликнул он, показывая подборку складок. “Это ваша роль. Вам даже не нужно говорить. Все, что вам нужно делать, это ходить и время от времени присаживаться. Вы все время сидите. Подумайте об этом. Я все время на ногах, и вы можете иногда присаживаться. Я могу сесть, только когда мы лежим, а ты можешь сесть, когда ... о, в любое время. Видишь?”

“Что это за штука?” с сомнением спросил незнакомец. “Саван?”

“Вовсе нет”, - возмутился Перри. “Это верблюд”.

-Что?-спросиля.

Затем Перри упомянул сумму денег, и разговор покинул сферу ворчания и приобрел практический оттенок. Перри и таксист примерили camel перед зеркалом.

“Ты этого не видишь, ” объяснил Перри, с тревогой выглядывая через отверстия для глаз, “ но, честно говоря, старина, ты выглядишь просто великолепно! Честно!”

Хрюканье горба подтвердило этот несколько сомнительный комплимент.

“ Честное слово, ты выглядишь великолепно! ” с энтузиазмом повторил Перри. - Подвинься немного.

Задние ноги выдвинулись вперед, создавая эффект огромной кошки-верблюда, сгорбившего спину, готовясь к прыжку.

- Нет, отойди в сторону.

Бедра верблюда аккуратно вышли из суставов; танцор хула скорчился бы от зависти.

“Вкусно, не правда ли?” - спросил Перри, поворачиваясь к миссис Нолак за одобрением.

“Выглядит прелестно”, - согласилась миссис Нолак.

- Мы возьмем это, - сказал Перри.

Сверток был засунут Перри под мышку, и они вышли из магазина.

- Иди на вечеринку! - скомандовал он, занимая свое место сзади.

- На какой вечеринке?

“Вечеринка в фэнзи-костюмах”.

- Где, примерно, это? - спросил я.

Это создало новую проблему. Перри попытался вспомнить, но имена всех, кто устраивал вечеринки во время каникул, расплывались у него перед глазами. Он мог бы спросить миссис Нолак, но, выглянув в окно, увидел, что в магазине темно. Миссис Нолак уже исчезла, превратившись в маленькое черное пятно далеко внизу на заснеженной улице.

“Поезжай в центр города”, - уверенно приказал Перри. “Если увидишь вечеринку, остановись. В противном случае я скажу тебе, когда мы туда доберемся.

Он погрузился в смутные грезы наяву, и его мысли снова вернулись к Бетти — он смутно вообразил, что у них возникли разногласия из-за того, что она отказалась пойти на вечеринку в качестве задней части верблюда. Он как раз погружался в холодную дрему, когда его разбудил таксист, открывший дверцу и тряхнувший его за руку.

- Может быть, вот мы и пришли.

Перри сонно выглянул наружу. Полосатый навес тянулся от тротуара до раскидистого серого каменного дома, из которого доносилось низкое барабанное завывание дорогого джаза. Он узнал дом Говарда Тейта.

“ Конечно, ” сказал он решительно. - “Вот и все!" Сегодня вечеринка у Тейта. Конечно, все уходят”.

“Послушайте, - встревоженно спросил человек, еще раз взглянув на навес, - вы уверены, что эти люди не накинутся на меня за то, что я пришел сюда?”

Перри выпрямился с достоинством.

- Если кто-нибудь тебе что-нибудь скажет, просто скажи, что ты часть моего костюма.

Представление о себе как о вещи, а не как о личности, казалось, успокаивало индивидуума.

- Ладно, - неохотно согласился он.

Перри вышел из-под навеса и начал разворачивать "кэмел".

- Пошли, - скомандовал он.

Несколько минут спустя можно было увидеть меланхоличного, голодного на вид верблюда, выпускающего клубы дыма изо рта и с кончика своего благородного горба, пересекающего порог резиденции Говарда Тейта, проходящего мимо испуганного лакея, даже не фыркнув, и направляющегося прямо к главной лестнице, ведущей в бальный зал. Зверь шел странной походкой, которая варьировалась между неуверенным шагом и паническим бегством, но лучше всего ее можно описать словом “остановка".“ У верблюда была нетвердая походка, и при ходьбе он попеременно вытягивался и сжимался, как гигантская гармошка.

III

Говарды Тейты, как известно каждому, кто живет в Толедо, самые грозные люди в городе. Миссис Говард Тейт была чикагской Тодд до того, как стала Толедской Тейт, и семья в целом отличается той сознательной простотой, которая стала отличительной чертой американской аристократии. Тейты достигли той стадии, когда они говорят о свиньях и фермах и смотрят на вас ледяными глазами, если вам не смешно. Они начали предпочитать слуг, а не друзей, в качестве приглашенных на обед, тратят много денег втихаря и, утратив всякое чувство соперничества, постепенно становятся довольно скучными.

Танцы в этот вечер были для маленькой Миллисент Тейт, и хотя были представлены танцоры всех возрастов, в основном из школы и колледжа — молодожены были на балу цирка Таунсендов в клубе "Таллихо". Миссис Тейт стояла прямо в бальном зале, провожая Миллисент глазами и сияя всякий раз, когда ловила ее взгляд. Рядом с ней стояли два подхалима средних лет, которые рассказывали, каким совершенно очаровательным ребенком была Миллисент. Именно в этот момент миссис Тейт крепко ухватили за юбку, а ее младшая дочь Эмили, одиннадцати лет, с криком “Уфф!” бросилась в объятия матери.

- Но, Эмили, в чем дело? - спросил я.

- Мама, - сказала Эмили с дикими глазами, но многословно, - там кто-то на лестнице.

-Что? -спросиля

“ Там, на лестнице, что-то есть, мама. Я думаю, это большая собака, мама, но она не похожа на собаку.

- Что ты имеешь в виду, Эмили?

Подхалимы сочувственно качали головами.

— Мама, он похож на... на верблюда.

Миссис Тейт рассмеялась.

- Ты увидела злую старую тень, дорогая, вот и все.

“Нет, я этого не делал. Нет, это была какая—то штука, очень большая. Я спускалась вниз посмотреть, нет ли еще людей, а этот пес или что-то в этом роде поднимался наверх. Такой забавный, мама, как будто он хромой. А потом он увидел меня и что-то вроде рычания, а потом поскользнулся на верхней площадке, и я побежал.

Смех миссис Тейт затих.

“Ребенок, должно быть, что-то видел”, - сказала она.

Подхалимы согласились, что ребенок, должно быть, что—то видел - и внезапно все три женщины инстинктивно отступили от двери, когда снаружи послышались приглушенные шаги.

А затем раздались три испуганных вздоха, когда темно-коричневая фигура завернула за угол, и они увидели то, что, по-видимому, было огромным зверем, жадно смотрящим на них сверху вниз.

- Уф! - воскликнула миссис Тейт.

- О-о-о! - хором воскликнули дамы.

Верблюд внезапно выгнул спину, и вздохи перешли в визг.

“О,смотрите!”

- В чем дело? - спросил я.

Танцы прекратились, но у спешащих танцоров сложилось совсем другое впечатление о захватчике; на самом деле, молодые люди сразу заподозрили, что это был трюк, нанятого артиста, пришедшего развлечь вечеринку. Мальчики в длинных брюках посмотрели на это довольно презрительно и неторопливо подошли, засунув руки в карманы, чувствуя, что оскорбляют их интеллект. Но девочки издали негромкие крики ликования.

“Это верблюд!”

“Ну, если он не самый забавный!”

Верблюд неуверенно постоял, слегка покачиваясь из стороны в сторону, и, казалось, окинул комнату внимательным, оценивающим взглядом; затем, словно придя к внезапному решению, повернулся и неторопливо вышел за дверь.

Мистер Говард Тейт только что вышел из библиотеки на нижнем этаже и стоял в холле, болтая с молодым человеком. Внезапно они услышали крики наверху, и почти сразу же последовала череда топающих звуков, за которыми у подножия лестницы стремительно появился большой коричневый зверь, который, казалось, куда-то очень спешил.

- Какого дьявола? - вздрогнув, спросил мистер Тейт.

Зверь не без достоинства поднялся и, напустив на себя вид крайней беспечности, словно только что вспомнил о важном деле, нетвердой походкой направился к входной двери. На самом деле, его передние ноги начали небрежно перебегать.

“ Теперь смотрите сюда, ” строго сказал мистер Тейт. “ Сюда! Хватайте, Баттерфилд! Хватайте!

Молодой человек обхватил верблюда сзади парой крепких рук, и, поняв, что дальнейшее передвижение невозможно, передняя часть подчинилась захвату и покорно стояла в состоянии некоторого возбуждения. К этому времени поток молодежи хлынул вниз, и мистер Тейт, подозревавший всех, от изобретательного взломщика до сбежавшего сумасшедшего, дал четкие указания молодому человеку: “Держите его! Веди его сюда, скоро увидим.

Верблюд согласился, чтобы его провели в библиотеку, и мистер Тейт, заперев дверь, достал из ящика стола револьвер и приказал молодому человеку отрубить твари голову. Затем он ахнул и вернул револьвер в тайник.

- Ну что, Перри Паркхерст! - воскликнул он в изумлении.

“ Попали не на ту вечеринку, мистер Тейт, ” застенчиво сказал Перри. - Надеюсь, я вас не напугал.

“Что ж, Перри, ты нас взволновал”. Его осенило. - Ты направляешься на бал цирка у Таунсендов.

- Такова общая идея.

“Позвольте мне представить мистера Баттерфилда, мистер Паркхерст. Затем повернулся к Перри: - Баттерфилд погостит у нас несколько дней.

“ Я немного запутался, ” пробормотал Перри. - Мне очень жаль.

“ Совершенно верно; самая естественная ошибка в мире. У меня есть клоунский костюм, и через некоторое время я сам спущусь туда. Он повернулся к Баттерфилду. “Лучше передумай и спускайся с нами”.

Молодой человек возразил. Он собирался идти спать. - Выпьешь, Перри? - предложил мистер Тейт.

-Спасибо, я так и сделаю.

“ И, послушайте, ” быстро продолжил Тейт, - я совсем забыл о вашем — друге. Он указал на заднюю часть верблюда. “Я не хотел показаться невежливым. Это кто-нибудь из моих знакомых? Приведите его”.

“ Это не друг, ” поспешно объяснил Перри. - Я просто взял его напрокат.

- Он пьет? - спросил я.

- Правда? - спросил Перри, мучительно поворачиваясь.

Послышался слабый звук согласия.

“ Конечно, знает! ” сердечно сказал мистер Тейт. “По-настоящему эффективный верблюд должен уметь пить столько, чтобы ему хватило на три дня”.

“ Говорю тебе, ” встревоженно сказал Перри, - он недостаточно наряден, чтобы выходить на улицу. Если ты отдашь мне бутылку, я верну ее ему, и он сможет забрать свою внутрь.

Из-под ткани послышалось восторженное причмокивание, навеянное этим предложением. Когда появился дворецкий с бутылками, стаканами и сифоном, одну из бутылок вернули; после этого было слышно, как молчаливый партнер с частыми интервалами пьет большими глотками.

Так прошел приятный час. В десять часов мистер Тейт решил, что им пора отправляться. Он надел свой клоунский костюм; Перри надел верблюжью голову, и бок о бок они прошли пешком единственный квартал между домом Тейт и клубом "Таллихо".

Цирковой бал был в самом разгаре. Внутри бального зала был разбит огромный шатер, а вдоль стен выстроились ряды кабинок, представляющих различные аттракционы циркового представления, но сейчас они были пусты, и по залу кишела кричащая, смеющаяся смесь молодежи и цветных — клоуны, бородатые дамы, акробаты, наездники без седел, распорядители манежа, татуированные мужчины и возничие. Таунсенды были полны решимости обеспечить успех своей вечеринки, поэтому из их дома тайком было принесено большое количество спиртного, и теперь оно лилось рекой. Зеленая лента тянулась вдоль стены, полностью опоясывающей бальный зал, с указывающими стрелками вдоль нее и знаками, которые предписывали непосвященным “Следовать за зеленой линией!” Зеленая линия вела вниз, к бару, где ждали чистый пунш и злой пунш, а также простые темно-зеленые бутылки.

На стене над баром была еще одна стрелка, красная и очень волнистая, а под ней надпись: “Теперь следуйте этому!”

Но даже среди роскоши костюмов и приподнятого настроения, представленных там, появление верблюда вызвало некоторый переполох, и Перри немедленно был окружен любопытной, смеющейся толпой, пытающейся разгадать личность этого животного, которое стояло у широкого дверного проема, разглядывая танцующих голодным, меланхоличным взглядом.

А потом Перри увидел Бетти, стоящую перед будкой и разговаривающую с комичным полицейским. Она была одета в костюм египетской заклинательницы змей: ее рыжевато-каштановые волосы были заплетены в косу и продеты через медные кольца, эффект венчала сверкающая восточная тиара. Ее прекрасное лицо было окрашено в теплый оливковый цвет, а на руках и полумесяце спины извивались нарисованные змеи с единственными ядовито-зелеными глазами. Ее ноги были обуты в сандалии, а юбка с разрезами до колен, так что, когда она шла, можно было разглядеть другие тонкие змеи, нарисованные прямо над ее голыми лодыжками. На ее шее была обвита сверкающая кобра. В целом очаровательный костюм — тот, который заставлял более нервных женщин постарше шарахаться от нее, когда она проходила мимо, а более беспокойных - заводить громкие разговоры о том, что “этого нельзя допускать” и “совершенно позорно”.

Но Перри, вглядываясь неуверенными глазами верблюда, видел только ее лицо, сияющее, оживленное и пылающее от возбуждения, а также ее руки и плечи, чьи подвижные, выразительные жесты всегда делали ее выдающейся фигурой в любой группе. Он был очарован, и это очарование оказало на него отрезвляющее действие. С растущей ясностью вернулись события дня — в нем поднялась ярость, и с наполовину сформировавшимся намерением увести ее подальше от толпы он направился к ней - или, скорее, слегка вытянулся, поскольку забыл отдать подготовительную команду, необходимую для передвижения.

Но в этот момент непостоянная Судьба, которая целый день жестоко и сардонически играла с ним, решила сполна вознаградить его за то развлечение, которое он ей доставил. Судьба перевела золотисто-карие глаза заклинательницы змей на верблюда. Судьба заставила ее наклониться к мужчине рядом с ней и спросить: “Кто это? Этот верблюд?”

- Будь я проклят, если знаю.

Но маленький человечек по имени Уорбертон, знавший все это, счел необходимым высказать свое мнение: “Это пришло вместе с мистером Тейтом. Я думаю, что отчасти это, вероятно, Уоррен Баттерфилд, архитектор из Нью-Йорка, который гостит у Тейтов ”.

Что—то шевельнулось в Бетти Медилл - извечный интерес провинциальной девушки к приезжему мужчине.

- О, - небрежно произнесла она после небольшой паузы.

В конце следующего танца Бетти и ее партнер финишировали в нескольких футах от верблюда. С непринужденной дерзостью, которая была ключевой нотой вечера, она протянула руку и нежно потерла верблюжий нос.

-Привет, старый верблюд.

Верблюд беспокойно зашевелился.

“ Ты боишься меня? ” спросила Бетти, укоризненно подняв брови. “ Не стоит. Видишь ли, я заклинатель змей, но я также неплохо разбираюсь в верблюдах.

Верблюд низко поклонился, и кто-то произнес очевидное замечание о красавице и чудовище.

Миссис Таунсенд подошла к группе.

- Ну, мистер Баттерфилд, - услужливо сказала она, - я бы вас не узнала.

Перри снова поклонился и радостно улыбнулся под своей маской.

- А кто это с тобой? - спросила она.

“О, ” сказал Перри, его голос был приглушен плотной тканью и совершенно неузнаваем, - он не парень, миссис Таунсенд. Он просто часть моего костюма”.

Миссис Таунсенд рассмеялась и отошла. Перри снова повернулся к Бетти.

“Так вот, - подумал он, - вот как сильно она заботится! В тот самый день, когда мы окончательно расстались, она начинает флирт с другим мужчиной — абсолютно незнакомым”.

Повинуясь импульсу, он слегка подтолкнул ее плечом и многозначительно махнул головой в сторону зала, давая понять, что хочет, чтобы она оставила своего партнера и последовала за ним.

“ Ну-ну, Рас, ” крикнула она своему напарнику. “ Этот старый верблюд меня достал. Куда мы идем, Принц Зверей?

Благородное животное ничего не ответило, но важно прошествовало в направлении укромного уголка у боковой лестницы.

Там она уселась, и верблюд после нескольких секунд замешательства, которое включало грубые приказы и звуки жаркого спора, происходившего у него внутри, устроился рядом с ней, неловко вытянув задние ноги на две ступеньки.

- Ну, старина, - весело сказала Бетти, - как тебе нравится наша веселая вечеринка?

Старый эгг показал, что ему это нравится, восторженно закатив головой и радостно брыкая копытами.

— Это первый раз, когда я встречаюсь один на один с мужским камердинером, — она указала на задние лапы, — или что это там такое.

- О, - пробормотал Перри, - он глух и слеп.

— Я бы подумал, что ты будешь чувствовать себя несколько обездвиженным - ты не сможешь ходить, даже если захочешь.

Верблюд скорбно опустил голову.

“ Я бы хотела, чтобы ты что-нибудь сказал, ” сладко продолжала Бетти. “ Скажи, что я тебе нравлюсь, кэмел. Скажи, что считаешь меня красивой. Скажи, что ты хотел бы принадлежать хорошенькой заклинательнице змей.

Верблюд бы так и сделал.

- Ты потанцуешь со мной, верблюд?

Верблюд попытался бы.

Бетти посвятила верблюду полчаса. Она уделяла не менее получаса всем приходящим мужчинам. Обычно этого было достаточно. Когда она приближалась к новому мужчине, нынешние девушки привыкли разбегаться направо и налево, как сомкнутая колонна, разворачивающаяся перед пулеметом. И вот Перри Паркхерсту выпала уникальная привилегия видеть свою любовь такой, какой ее видели другие. С ним яростно флиртовали!

IV

В этот хрупкий райский уголок ворвались звуки общего входа в бальный зал; начинался котильон. Бетти и верблюд присоединились к толпе, ее смуглая рука легко легла ему на плечо, вызывающе символизируя ее полное принятие его.

Когда они вошли, парочки уже рассаживались за столиками вдоль стен, и миссис Таунсенд, великолепный наездник без седла со слишком пухлыми икрами, стоял в центре вместе с инспектором манежа, отвечающим за организацию соревнований. По сигналу оркестра все встали и начали танцевать.

“ Ну разве это не круто! ” вздохнула Бетти. - Как ты думаешь, ты сможешь танцевать?

Перри с энтузиазмом кивнул. Внезапно он почувствовал прилив сил. В конце концов, он был здесь инкогнито, разговаривая со своей любовью — он мог покровительственно подмигивать всему миру.

Итак, Перри станцевал котильон. Я говорю "танцевал", но это растягивает слово далеко за пределы самых смелых мечтаний самого джазового терпсихорейца. Он позволил своей партнерше положить руки на его беспомощные плечи и таскать его туда-сюда по полу, в то время как он покорно свесил свою огромную голову ей на плечо и совершал бесполезные манекенные движения ногами. Его задние лапы танцевали сами по себе, главным образом подпрыгивая сначала на одной ноге, а затем на другой. Никогда не будучи уверенным, продолжаются танцы или нет, задние лапы перестраховывались, выполняя серию шагов всякий раз, когда начинала играть музыка. Поэтому часто представлялось зрелище, когда передняя часть верблюда стоит непринужденно, а задняя часть совершает постоянные энергичные движения, рассчитанные на то, чтобы вызвать сочувствие у любого мягкосердечного наблюдателя.

Ему часто оказывали благосклонность. Сначала он танцевал с высокой дамой, покрытой соломой, которая весело объявила, что она тюк сена, и застенчиво попросила его не есть ее.

“Я бы с удовольствием, ты такой милый”, - галантно ответил верблюд.

Каждый раз, когда директор манежа выкрикивал свой клич “Мужчины наверх!”, он яростно бросался к Бетти с картонной сосиской, или фотографией бородатой дамы, или с чем угодно еще, в чем оказывалась эта услуга. Иногда он добегал до нее первым, но обычно его порывы оказывались безуспешными и приводили к ожесточенным внутренним спорам.

“Ради всего святого, ” яростно рычал Перри сквозь стиснутые зубы, “ приди в себя! Я мог бы заполучить ее в тот раз, если бы ты взял себя в руки.

- Что ж, дай мне небольшое предупреждение!

- Я так и сделал, черт бы тебя побрал.

- Я здесь ни черта не вижу.

- Все, что тебе нужно делать, это следовать за мной. Это все равно что тащить с собой кучу песка.

- Может быть, ты хочешь попробовать вернуться сюда?

“ Ты заткнись! Если бы эти люди нашли тебя в этой комнате, они бы устроили тебе самую страшную взбучку в твоей жизни. Они отберут у тебя лицензию на такси!”

Перри сам удивился легкости, с которой он произнес эту чудовищную угрозу, но, похоже, она оказала усыпляющее воздействие на его спутника, потому что он издал “ай гван” и погрузился в смущенное молчание.

Директор манежа взобрался на крышку пианино и взмахом руки призвал к тишине.

“ Призы! ” крикнул он. - Соберитесь вокруг!

“Да! Призы!”

Застенчиво круг качнулся вперед. Довольно симпатичная девушка, набравшаяся смелости прийти в образе бородатой леди, дрожала от возбуждения, думая, что будет вознаграждена за отвратительный вечер. Мужчина, который провел день, нанося на себя татуировки, прятался с краю толпы, яростно краснея, когда кто-нибудь говорил ему, что он обязательно их получит.

“ Леди и джентльмены-артисты этого цирка, - весело объявил директор манежа, - я уверен, мы все согласимся с тем, что все хорошо провели время. Теперь мы воздадим честь там, где это подобает чести, вручив призы. Миссис Таунсенд попросила меня вручить призы. А теперь, коллеги—исполнители, первый приз присуждается той даме, которая продемонстрировала сегодня вечером самый яркий, приличествующий случаю, — в этот момент бородатая дама покорно вздохнула, - и оригинальный костюм. Тут тюк сена навострил уши. “Теперь я уверен, что решение, которое было согласовано, будет единогласным со всеми здесь присутствующими. Первый приз достается мисс Бетти Медилл, очаровательной египетской заклинательнице змей”.

Раздался взрыв аплодисментов, в основном мужских, и мисс Бетти Медилл, красиво покрасневшая сквозь оливковый румянец, пропустили вперед, чтобы получить свою награду. С нежностью взглянув на инспектора манежа, он вручил ей огромный букет орхидей.

“ А теперь, ” продолжил он, оглядываясь по сторонам, - второй приз достанется тому мужчине, у которого будет самый забавный и оригинальный костюм. Этот приз, бесспорно, достается гостю среди нас, джентльмену, который приехал сюда с визитом, но чье пребывание, мы все надеемся, будет долгим и веселым, — короче говоря, благородному верблюду, который развлекал всех нас своим голодным взглядом и блестящими танцами на протяжении всего вечера ”.

Он умолк, и раздались неистовые хлопки и одобрительные возгласы, потому что это был популярный выбор. Приз, большая коробка сигар, была отложена для верблюда, поскольку он был анатомически неспособен принять ее лично.

“А теперь, - продолжил директор манежа, - мы завершим котильон сочетанием Веселья и Безумия!”

“Стройтесь для торжественного свадебного марша, прекрасная заклинательница змей и благородный верблюд впереди!”

Бетти весело подбежала к верблюду и обвила его оливковой рукой за шею. За ними образовалась процессия маленьких мальчиков, маленьких девочек, деревенских жокеев, полных дам, худых мужчин, шпагоглотателей, дикарей с Борнео и безруких чудес, многие из них были в приподнятом настроении, все они были возбуждены, счастливы и ослеплены потоком света и красок вокруг них, и знакомыми лицами, странно незнакомыми под причудливыми париками и варварской раскраской. Сладострастные аккорды свадебного марша, исполненного в богохульной синкопе, прозвучали в бредовом сочетании тромбонов и саксофонов — и марш начался.

“ Разве ты не рад, кэмел? - приветливо спросила Бетти, когда они вышли. - Разве ты не рада, что мы поженимся и ты навсегда останешься принадлежать милому заклинателю змей?

Передние ноги верблюда задрыгали, выражая чрезмерную радость.

“Министр! Министр! Где министр?” - раздались голоса из зала. “Кто будет священником?”

Голова Джамбо, тучного негра, много лет работавшего официантом в клубе "Таллихо", опрометчиво появилась в приоткрытой двери буфетной.

“О, Джамбо!”

“Позови старину Джамбо. Он тот самый парень!”

“ Давай, Джамбо. Как насчет того, чтобы поженить нас?

“Да!”

Джамбо был схвачен четырьмя комиками, сорвал с себя фартук и отвел на возвышение в начале бала. Там его воротник был снят и заменен тыльной стороной вперед с церковным эффектом. Парад разделился на две шеренги, оставив проход для жениха и невесты.

- Лоуди, чувак, - взревел Джамбо, - у меня есть старая Библия и все такое, черт возьми.

Он достал из внутреннего кармана потрепанную Библию.

“ Ага! У Джамбо есть Библия!

- Держу пари, бритва тоже!

Заклинатель змей и верблюд вместе поднялись по ликующему проходу и остановились перед Джамбо.

“Где твои права, кэмел?”

Стоявший рядом мужчина ткнул Перри пальцем.

“ Дай ему лист бумаги. Подойдет что угодно.

Перри смущенно порылся в кармане, нашел сложенный листок бумаги и сунул его в рот "кэмел". Держа его вверх ногами, Джамбо притворился, что внимательно разглядывает его.

“Это специальная лицензия camel”, - сказал он. “Приготовь кольцо, кэмел”.

Внутри "кэмела" Перри обернулся и обратился к своей худшей половине.

“Дай мне кольцо, ради всего святого!”

- У меня их нет, - запротестовал усталый голос.

“ У тебя есть. Я видел это.

- Я не собираюсь снимать это со своей руки.

- Если ты этого не сделаешь, я убью тебя.

Послышался вздох, и Перри почувствовал, как ему в руку вложили огромное украшение из страз и латуни.

Его снова подтолкнули снаружи.

“Говори громче!”

- Я верю! - быстро воскликнул Перри.

Он слышал ответы Бетти, произносимые жизнерадостным тоном, и даже при таком пародийном звучании они приводили его в трепет.

Затем он просунул страз через прореху в верблюжьем пальто и надел его ей на палец, бормоча древние и исторические слова вслед за Джамбо. Он не хотел, чтобы кто-нибудь когда-либо узнал об этом. Его единственной идеей было ускользнуть, не раскрывая свою личность, поскольку мистер Тейт до сих пор хорошо хранил свою тайну. Достойный молодой человек, Перри, и это может повредить его зарождающейся юридической практике.

“Обними невесту!”

“Сними маску, верблюд, и поцелуй ее!”

Его сердце инстинктивно учащенно забилось, когда Бетти со смехом повернулась к нему и начала гладить картонный намордник. Он почувствовал, что теряет самообладание, ему захотелось заключить ее в объятия, заявить о себе и поцеловать эти губы, которые улыбались всего в футе от него, — как вдруг смех и аплодисменты вокруг них стихли, и в зале воцарилась странная тишина. Перри и Бетти удивленно подняли головы. Джамбо произнес громкое “Привет!” таким испуганным голосом, что все взгляды были устремлены на него.

“Привет! ” повторил он. Он перевернул брачное свидетельство кэмела, которое держал вверх ногами, достал очки и мучительно изучал его.

“Как же так”, - воскликнул он, и в воцарившейся тишине его слова были отчетливо услышаны каждым в комнате, - “Да, это полное разрешение на брак”.

-Что? -спросиля

-Что?-спросиля.

- Скажи это еще раз, Джамбо!

- Ты уверен, что умеешь читать?

Джамбо взмахом руки призвал их к тишине, и кровь вспыхнула в жилах Перри, когда он осознал, какой прорыв совершил.

“ Ясу! ” повторил Джамбо. “Да, это лицензия sho-nuff, и родители обеспокоены тем, что одна из них - эта молодая леди, мисс Бетти Медилл, а другая - Миста Перри Пакхерст”.

Раздался всеобщий вздох и низкий рокот, когда все взгляды обратились к верблюду. Бетти быстро отпрянула от него, в ее карих глазах вспыхнули искры ярости.

- Это ты Мистах Пакхерст, верблюд ты этакий?

Перри ничего не ответил. Толпа придвинулась ближе и уставилась на него. Он стоял, застыв от смущения, его картонное лицо все еще оставалось голодным и сардоническим, когда он рассматривал зловещего Джамбо.

“ Вам всем лучше говорить громче! ” медленно произнес Джамбо. - Да, это очень серьезный матта. Помимо своих обязанностей в этом клубе, ай работает служителем в церкви Firs ’Cullud Baptis’. Мне показалось, что вы все ушли и поженились”.

V

Сцена, которая последовала за этим, навсегда войдет в анналы клуба "Таллихо". Тучные матроны падали в обморок, стопроцентные американки ругались, танцовщицы с дикими глазами лепетали, молниеносно образуя группы и тут же распадаясь, и по хаотичному бальному залу разносился гул болтовни, ядовитой, но странно приглушенной. Разгоряченные молодые люди клялись, что убьют Перри, или Джамбо, или самих себя, или еще кого-нибудь, и баптистскую проповедь осаждала неистовая толпа крикливых юристов-любителей, которые задавали вопросы, угрожали, требовали прецедентов, приказывали аннулировать облигации и особенно пытались обнаружить любой намек на предварительную подготовку в том, что произошло.

В углу миссис Таунсенд тихо плакала на плече мистера Говарда Тейта, который тщетно пытался утешить ее; они многословно обменивались фразами “во всем виновата я”. Снаружи, на заснеженной дорожке, мистер Сайрус Медилл, Алюминиевый Человек, медленно расхаживал взад-вперед между двумя мускулистыми возничими, давая волю то череде неповторимых реплик, то диким мольбам о том, чтобы они просто позволили ему добраться до Джамбо. Для этого вечера он был забавно одет в роль дикаря с Борнео, и самый требовательный постановщик признал бы, что любое улучшение в подборе актеров на роль совершенно невозможно.

Тем временем два главных героя по-настоящему занимали центральное место на сцене. Бетти Медилл — или это была Бетти Паркхерст? — яростно бушевала, ее окружали девушки попроще — те, что покрасивее, были слишком заняты разговорами о ней, чтобы обращать на нее внимание, — а в другом конце зала стоял верблюд, все еще нетронутый, если не считать головного убора, который трогательно болтался у него на груди. Перри был искренне занят тем, что доказывал свою невиновность толпе разгневанных, озадаченных мужчин. Каждые несколько минут, как только он, по-видимому, доказывал свою правоту, кто-нибудь упоминал о свидетельстве о браке, и инквизиция начиналась снова.

Девушка по имени Мэрион Клауд, считавшаяся второй лучшей красавицей Толедо, изменила суть ситуации замечанием, которое она сделала Бетти.

“Ну, ” ехидно сказала она, “ все пройдет, дорогой. Суд аннулирует это без вопросов”.

Злые слезы Бетти чудесным образом высохли у нее на глазах, она плотно сжала губы и с каменным выражением лица посмотрела на Мэрион. Затем она встала и, расталкивая сочувствующих направо и налево, направилась прямо через комнату к Перри, который в ужасе уставился на нее. В комнате снова воцарилась тишина.

— У вас хватит порядочности уделить мне пять минут для разговора - или это не входило в ваши планы?

Он кивнул, не в силах произнести ни слова.

Холодно указав ему следовать за ней, она вышла в холл, вздернув подбородок, и направилась в уединение одной из маленьких комнат для игры в карты.

Перри двинулся за ней, но резко остановился из-за того, что его задние лапы перестали функционировать.

- Ты останешься здесь! - свирепо приказал он.

“Я не могу, - заныл голос с горба, - если ты не выйдешь первым и не позволишь мне выбраться”.

Перри заколебался, но, не в силах больше выносить взгляды любопытствующей толпы, пробормотал команду, и верблюд осторожно двинулся из комнаты на своих четырех ногах.

Бетти ждала его.

“ Ну, ” яростно начала она, - видишь, что ты наделал! Ты и эта сумасшедшая лицензия! Я же говорил тебе, что ты не должен был получать это!”

- Моя дорогая девочка, я...

Не говори мне ‘дорогая девочка’! Прибереги это для своей настоящей жены, если она у тебя когда-нибудь появится после этого позорного представления. И не пытайся притворяться, что это не все было подстроено. Ты знаешь, что дал тому цветному официанту деньги! Ты знаешь, что дал! Ты хочешь сказать, что не пытался жениться на мне?

—Нет, конечно...

“ Да, тебе лучше это признать! Ты пробовал, и что ты теперь собираешься делать? Ты знаешь, что мой отец почти сумасшедший? Поделом тебе, если он попытается тебя убить. Он возьмет свой пистолет и всадит в тебя немного холодной стали. Даже если этот брак можно будет аннулировать, он будет висеть надо мной всю оставшуюся жизнь!”

Перри не удержался и мягко процитировал: “О, верблюд, разве ты не хотел бы принадлежать прелестной заклинательнице змей, несмотря на все твои...”

- Заткнись! - крикнула Бетти.

Последовала пауза.

“Бетти, - наконец сказал Перри, - есть только одна вещь, которая действительно выведет нас отсюда. Это для того, чтобы ты вышла за меня замуж”.

-Выйти за тебя замуж!

“ Да. На самом деле это единственный...

“ Заткнись ты! Я бы не вышла за тебя замуж, если бы... если бы...

“ Я знаю. Будь я последним мужчиной на земле. Но если тебя хоть немного волнует твоя репутация...

“ Репутация! ” воскликнула она. “ Ты очень любезен, что сейчас думаешь о моей репутации. Почему ты не подумал о моей репутации, прежде чем нанять этого ужасного Джамбо, чтобы... чтобы...

Перри безнадежно всплеснул руками.

“ Очень хорошо. Я сделаю все, что ты захочешь. Господь свидетель, я отказываюсь от всех притязаний!

“Но, - сказал новый голос, - я не знаю”.

Перри и Бетти вздрогнули, а она прижала руку к сердцу.

- Ради всего святого, что это было? - спросил я.

“Это я”, - сказала верблюжья спина.

Через минуту Перри сорвал с себя верблюжью шкуру, и перед ними вызывающе предстал вялый объект в мокрой одежде, крепко сжимающий в руке почти пустую бутылку.

“ О! ” воскликнула Бетти. - Вы принесли сюда этот предмет, чтобы напугать меня! Ты сказал мне, что он был глухим — этот ужасный человек!”

Верблюжья спина опустился на стул со вздохом удовлетворения.

“ Не смей так говорить обо мне, леди. Я не человек. Я твой муж.

-Муж!-воскликнулая.

Крик вырвался одновременно у Бетти и Перри.

“ Ну, конечно. Я такой же твой муж, как этот придурок. Дым выдал тебя замуж не за переднюю часть верблюда. Он выдал тебя замуж за всего верблюда. Да ведь это мое кольцо у тебя на пальце!”

Слегка взвизгнув, она сорвала кольцо с пальца и яростно швырнула его на пол.

-Что все это значит? - ошеломленно спросил Перри.

“ Джес, тебе лучше вылечить меня, и вылечить как следует. Если ты этого не сделаешь, я буду иметь те же права, что и ты, на то, чтобы жениться на ней!”

“Это двоеженство”, - сказал Перри, серьезно поворачиваясь к Бетти.

Затем наступил кульминационный момент вечера Перри, последний шанс, ради которого он рискнул своим состоянием. Он встал и посмотрел сначала на Бетти, которая обессиленно сидела, ошеломленная этим новым осложнением, а затем на человека, который неуверенно, угрожающе раскачивался на своем стуле из стороны в сторону.

“Очень хорошо, ” медленно обратился Перри к этому человеку, “ ты можешь забрать ее. Бетти, я собираюсь доказать тебе, что, насколько я понимаю, наш брак был совершенно случайным. Я собираюсь полностью отказаться от своих прав на то, чтобы ты стала моей женой, и отдать тебя мужчине, чье кольцо ты носишь, — твоему законному мужу.

Наступила пауза, и четыре полных ужаса глаза обратились на него.

“ Прощай, Бетти, ” сказал он прерывисто. “ Не забывай меня в своем вновь обретенном счастье. Я собираюсь уехать на Дальний Запад утренним поездом. Думай обо мне хорошо, Бетти.

Бросив на них последний взгляд, он повернулся, его голова склонилась на грудь, а рука коснулась дверной ручки.

“ До свидания, ” повторил он. Он повернул ручку двери.

Но при этом звуке змеи, шелк и рыжевато-каштановые волосы яростно устремились к нему.

“ О, Перри, не оставляй меня! Перри, Перри, возьми меня с собой!

Ее слезы капали ему на шею. Он спокойно обнял ее.

“ Мне все равно! ” воскликнула она. “Я люблю тебя, и если ты сможешь разбудить священника в этот час и повторить это снова, я поеду с тобой на Запад”.

Через ее плечо передняя часть верблюда посмотрела на заднюю часть верблюда — и они обменялись особенно тонким, эзотерическим подмигиванием, которое могут понять только настоящие верблюды.

OceanofPDF.com


Бернис встряхивает волосами (1920)

Содержание


Я

II

III

IV

V

ВИ

Я

Субботним вечером, после наступления темноты, можно было стоять на первой площадке поля для гольфа и видеть из окон загородного клуба желтую гладь очень черного и волнистого океана. Волны этого океана, так сказать, были головами многих любопытных кэдди, нескольких наиболее изобретательных шоферов, глухой сестры профессионала гольфа - и обычно было несколько случайных, неуверенных в себе волн, которые могли бы закатиться внутрь, если бы захотели. Это была галерея.

Балкон находился внутри. Он состоял из круга плетеных кресел, которые стояли вдоль стены совмещенного клубного и бального зала. На этих субботних танцах было в основном по-женски; великое столпотворение дам средних лет с острыми глазами и ледяными сердцами за лорнетами и большой грудью. Основная функция балкона имела решающее значение. Иногда это выражало сдержанное восхищение, но никогда - одобрение, поскольку среди дам старше тридцати пяти хорошо известно, что, когда молодые танцуют летом, это делается с самыми худшими намерениями в мире, и, если их не обстреливать каменными взглядами, случайные пары будут танцевать странные варварские интермедии по углам, а более популярных и опасных девушек иногда целуют в припаркованных лимузинах ничего не подозревающих вдовствующих особ.

Но, в конце концов, этот критический круг находится недостаточно близко к сцене, чтобы разглядеть лица актеров и уловить более тонкую игру. Он может только хмуриться и наклоняться, задавать вопросы и делать удовлетворительные выводы из своего набора постулатов, таких как тот, который гласит, что каждый молодой человек с большим доходом ведет жизнь загнанной куропатки. Он никогда по-настоящему не оценивает драму изменчивого, полужесткого мира подросткового возраста. Нет; ложи, оркестровый круг, исполнители и хор представлены смесью лиц и голосов, которые раскачиваются в жалобном африканском ритме танцевального оркестра Дайера.

От шестнадцатилетнего Отиса Ормонда, которому осталось проучиться еще два года в школе Хилл, до Дж. Рис Стоддард, над чьим бюро дома висит диплом юриста Гарварда; от маленькой Мадлен Хог, волосы которой все еще странно и неудобно лежат на макушке, до Бесси Макрей, которая слишком долго была душой вечеринки — более десяти лет, — попурри не только в центре сцены, но и содержит единственных людей, способных беспрепятственно наблюдать за происходящим.

С размахом и грохотом музыка прекращается. Пары обмениваются искусственными, непринужденными улыбками, шутливо повторяют “Ла-де-да-да дум-дум”, а затем грохот молодых женских голосов перекрывает взрыв аплодисментов.

Несколько разочарованных оленей, застигнутых посреди танцпола, когда они уже собирались вмешаться, вяло отступили к стенам, потому что это не было похоже на буйные рождественские танцы — эти летние скачки считались просто приятно теплыми и волнующими, когда даже молодожены вставали и исполняли старинные вальсы и устрашающие фокстроты к терпимому веселью своих младших братьев и сестер.

Уоррен Макинтайр, случайно поступивший в Йель, будучи одним из неудачливых студентов, нащупал в кармане смокинга сигарету и вышел на широкую полутемную веранду, где за столиками сидели парочки, наполняя освещенную фонарями ночь невнятными словами и невнятным смехом. Он кивал то тут, то там менее поглощенным, и, проходя мимо каждой пары, в его голове прокручивался какой-то полузабытый фрагмент истории, потому что это был небольшой город, и каждый был Кто есть Кто для прошлого каждого другого. Там, например, были Джим Стрейн и Этель Деморест, которые были помолвлены в частном порядке в течение трех лет. Все знали, что, как только Джиму удастся продержаться на работе более двух месяцев, она выйдет за него замуж. И все же какими скучающими выглядели они оба, и как устало Этель иногда смотрела на Джима, словно недоумевая, зачем она вырастила лианы своей привязанности на таком раскачиваемом ветром тополе.

Уоррену было девятнадцать, и он испытывал жалость к тем своим друзьям, которые не поступили в колледж на Востоке. Но, как и большинство мальчиков, он безмерно хвастался девушками своего города, когда был вдали от него. Была Женевьева Ормонд, которая регулярно посещала танцы, домашние вечеринки и футбольные матчи в Принстоне, Йеле, Уильямсе и Корнелле; была черноглазая Роберта Диллон, которая была так же известна своему поколению, как Хайрам Джонсон или Тай Кобб; и, конечно, была Марджори Харви, которая, помимо волшебного личика и ослепительного, сбивающего с толку языка, уже по праву прославилась тем, что провернула пять кругов подряд во время последнего танца в туфельках в Нью-Хейвене.

Уоррен, выросший через дорогу от Марджори, долгое время был “без ума от нее”. Иногда ей казалось, что она отвечает ему взаимностью со слабой благодарностью, но она подвергла его своему безошибочному испытанию и серьезно сообщила, что не любит его. Ее проверка заключалась в том, что, находясь вдали от него, она забывала его и заводила романы с другими мальчиками. Уоррена это обескураживало, тем более что Марджори все лето совершала небольшие поездки, и в первые два-три дня после каждого приезда домой он видел на столе в холле Харви огромные кипы почты, адресованной ей разными мужскими почерками. Что еще хуже, весь август ее навещала двоюродная сестра Бернис из О-Клер, и казалось невозможным увидеться с ней наедине. Всегда было необходимо искать кого-то, кто позаботился бы о Бернис. По мере того, как август шел на убыль, это становилось все труднее.

Как бы Уоррен ни боготворил Марджори, он должен был признать, что кузина Бернис была в некотором роде безмозглой. Она была хорошенькой, с темными волосами и ярким румянцем, но на вечеринке с ней было невесело. Каждый субботний вечер он танцевал с ней долгий утомительный дежурный танец, чтобы доставить удовольствие Марджори, но в ее обществе ему всегда было только скучно.

“Уоррен”, — тихий голос рядом с ним прервал его размышления, и, обернувшись, он увидел Марджори, раскрасневшуюся и сияющую, как обычно. Она положила руку ему на плечо, и по нему почти незаметно пробежал румянец.

“ Уоррен, ” прошептала она, “ сделай кое-что для меня — потанцуй с Бернис. Она застряла с маленьким Отисом Ормондом почти на час.

Сияние Уоррена померкло.

—Ну...конечно, - без особого энтузиазма ответил он.

“ Ты ведь не возражаешь? Я прослежу, чтобы ты не застрял.

- Все в порядке.

Марджори улыбнулась — той улыбкой, которая была достаточной благодарностью.

- Ты ангел, и я тебе очень обязан.

Вздохнув, ангел оглядел веранду, но Бернис и Отиса нигде не было видно. Он вернулся внутрь и там, перед женской раздевалкой, обнаружил Отиса в центре группы молодых людей, которые сотрясались от смеха. Отис размахивал подобранным им куском дерева и что-то многословно рассуждал.

“ Она ушла поправить прическу, ” возбужденно объявил он. - Я жду, чтобы потанцевать с ней еще час.

Их смех возобновился.

“ Почему бы кому-нибудь из вас не вмешаться? ” возмущенно воскликнул Отис. - Она любит больше разнообразия.

“Ну, Отис, - предположил друг, - ты же едва успел к ней привыкнуть”.

- Почему два на четыре, Отис? - улыбаясь, спросил Уоррен.

“Два на четыре"? Ах, это? Это клуб. Когда она выйдет, я ударю ее по голове и снова вырублю”.

Уоррен рухнул на диван и завыл от ликования.

“ Не бери в голову, Отис, ” наконец произнес он. - На этот раз я тебя сменяю.

Отис изобразил внезапный приступ обморока и протянул палку Уоррену.

- Если тебе это нужно, старина, - хрипло сказал он.

Независимо от того, насколько красивой или блестящей может быть девушка, репутация того, что на нее не часто обращают внимания, делает ее положение на танцах неудачным. Возможно, мальчики предпочитают ее общество обществу бабочек, с которыми они танцуют по дюжине раз за вечер, но молодежь этого взращенного на джазе поколения темпераментно беспокойна, и мысль о том, чтобы танцевать фокстрот более одного раза с одной и той же девушкой, неприятна, если не сказать отвратительна. Когда дело доходит до нескольких танцев и перерывов между ними, она может быть совершенно уверена, что молодой человек, получив облегчение, больше никогда не наступит ей на пятки.

Следующий полный танец Уоррен протанцевал с Бернис и, наконец, поблагодарив за перерыв, подвел ее к столику на веранде. На мгновение воцарилось молчание, пока она проделывала невпечатляющие вещи со своим веером.

“Здесь жарче, чем в О-Клер”, - сказала она.

Уоррен подавил вздох и кивнул. Возможно, это все, что он знал или заботился. Он лениво размышлял, была ли она плохой собеседницей, потому что не привлекала внимания, или не привлекала внимания, потому что была плохой собеседницей.

“ Ты собираешься пробыть здесь еще долго? - спросил он и слегка покраснел. Она могла заподозрить причины его вопроса.

- Еще неделю, - ответила она и уставилась на него так, словно собиралась отреагировать на его следующее замечание, когда оно сорвется с его губ.

Уоррен заерзал. Затем, поддавшись внезапному порыву милосердия, решил испытать часть своей реплики на ней. Он повернулся и посмотрел ей в глаза.

- У тебя ужасно аппетитные губы, - тихо начал он.

Это было замечание, которое он иногда делал девушкам на выпускных вечерах в колледже, когда они разговаривали в такой же полумраке, как этот. Бернис отчетливо подпрыгнула.

Она некрасиво покраснела и стала неловко обмахиваться веером. Никто никогда раньше не делал ей такого замечания.

“Свежая!” — это слово вырвалось у нее прежде, чем она осознала его, и она прикусила губу. Слишком поздно она решила позабавиться и одарила его взволнованной улыбкой.

Уоррен был раздосадован. Хотя он и не привык, чтобы это замечание принимали всерьез, все же обычно оно вызывало смех или сентиментальный стеб. И он терпеть не мог, когда его называли свежим, разве что в шутку. Его благотворительный порыв угас, и он сменил тему.

“Джим Стрейн и Этель Деморест сидят как обычно”, - прокомментировал он.

Это было больше в духе Бернис, но легкое сожаление смешалось в ней с облегчением, когда тема разговора сменилась. Мужчины не говорили с ней о губах, которые хочется целовать, но она знала, что они говорили нечто подобное другим девушкам.

“О да”, - сказала она и рассмеялась. “Я слышала, они годами слонялись без гроша в кармане. Разве это не глупо?”

Отвращение Уоррена возросло. Джим Стрейн был близким другом его брата, и в любом случае он считал дурным тоном насмехаться над людьми за то, что у них нет денег. Но Бернис не собиралась насмехаться. Она просто нервничала.

II

Вернувшись домой в половине первого ночи, Марджори и Бернис пожелали друг другу спокойной ночи на верхней площадке лестницы. Хотя они и были двоюродными сестрами, близкими подругами они не были. На самом деле у Марджори не было близких друзей женского пола — она считала девушек глупыми. Напротив, Бернис на протяжении всего этого визита, организованного родителями, страстно желала обменяться теми откровениями, приправленными хихиканьем и слезами, которые она считала незаменимым фактором в любом женском общении. Но в этом отношении она находила Марджори довольно холодной; почему-то ей было так же трудно разговаривать с ней, как и с мужчинами. Марджори никогда не хихикала, никогда не пугалась, редко смущалась и на самом деле обладала очень немногими качествами, которые Бернис считала уместными и благословенно женственными.

Этим вечером, занимаясь зубной щеткой и пастой, Бернис в сотый раз задавалась вопросом, почему на нее никто не обращал внимания, когда она была вдали от дома. То, что ее семья была самой богатой в О-Клер; что ее мать устраивала грандиозные приемы, устраивала небольшие ужины для дочери перед всеми танцами и купила ей собственную машину, на которой она могла разъезжать по городу, никогда не приходило ей в голову как фактор социального успеха в ее родном городе. Как и большинство девочек, она воспитывалась на теплом молоке, приготовленном Энни Феллоуз Джонстон, и на романах, в которых женщин любили за некие таинственные женские качества. всегда упоминается, но никогда не отображается.

Бернис почувствовала смутную боль оттого, что в настоящее время она не занимается тем, чтобы быть популярной. Она не знала, что, если бы не предвыборная кампания Марджори, она бы танцевала весь вечер с одним мужчиной; но она знала, что даже в О-Клер другие девушки с меньшим положением и меньшей привлекательностью получали гораздо больше удовольствия. Она приписывала это чему-то неуловимо беспринципному в этих девушках. Это никогда не беспокоило ее, а если бы и беспокоило, мать заверила бы ее, что другие девушки принижают себя и что мужчины действительно уважают таких девушек, как Бернис.

Она выключила свет в ванной и, повинуясь внезапному порыву, решила зайти и немного поболтать со своей тетей Джозефиной, у которой все еще горел свет. Мягкие тапочки бесшумно пронесли ее по устланному ковром коридору, но, услышав голоса внутри, она остановилась у приоткрытой двери. Затем она услышала свое собственное имя и, без какого—либо определенного намерения подслушивать, задержалась - и нить разговора, происходящего внутри, резко пронзила ее сознание, как будто ее протянули иглой.

“ Она абсолютно безнадежна! Это был голос Марджори. “ О, я знаю, что ты собираешься сказать! Так много людей говорили тебе, какая она красивая и миловидная, и как она умеет готовить! Что из этого? Она бездельничает. Она не нравится мужчинам ”.

“Что такое небольшая дешевая популярность?”

Голос миссис Харви звучал раздраженно.

“ Это все, когда тебе восемнадцать, ” решительно заявила Марджори. - Я сделала все, что могла. Я был вежлив и заставлял мужчин танцевать с ней, но они просто не выносят скуки. Когда я думаю о том, что этот великолепный цвет кожи был потрачен впустую на такую дурочку, и думаю, что Марта Кэри могла бы с ним сделать — о!”

- В наши дни нет никакой вежливости.

Голос миссис Харви подразумевал, что современные ситуации были для нее непосильны. Когда она была девочкой, у всех юных леди из хороших семей были славные времена.

“Ну, - сказала Марджори, “ ни одна девушка не может постоянно поддерживать неприветливого посетителя, потому что в наши дни каждая девушка сама за себя. Я даже пытался намекнуть ей насчет одежды и прочего, и она была в ярости — бросала на меня самые забавные взгляды. Она достаточно чувствительна, чтобы понимать, что ей многое не сойдет с рук, но я готов поспорить, она утешает себя мыслью, что она очень добродетельна, а я слишком веселый и непостоянный и плохо кончу. Все непопулярные девушки так думают. Кислый виноград! Сара Хопкинс называет Женевьеву, Роберту и меня "девушками гардении"! Держу пари, она отдала бы десять лет своей жизни и свое европейское образование, чтобы стать девушкой из гардении, чтобы в нее влюбились трое или четверо мужчин и чтобы ее подкарауливали на танцах через каждые несколько футов.

“ Мне кажется, ” довольно устало перебила миссис Харви, “ что вы должны быть в состоянии что-нибудь сделать для Бернис. Я знаю, что она не очень жизнерадостна.

Марджори застонала.

“ Жизнерадостный! Боже мой! Я никогда не слышал, чтобы она что-нибудь говорила мальчику, кроме того, что здесь жарко, или на полу тесно, или что в следующем году она поедет в школу в Нью-Йорке. Иногда она спрашивает их, какая у них машина, и рассказывает, какая у нее. Захватывающе!”

Наступило короткое молчание, а затем миссис Харви подхватила свой припев:

Все, что я знаю, - это то, что другие девушки, и вполовину не такие милые и привлекательные, находят партнеров. Марта Кэри, например, полная и шумная, а ее мать явно заурядна. Роберта Диллон в этом году настолько похудела, что выглядит так, будто Аризона - место для нее. Она танцует до смерти ”.

“ Но, мама, ” нетерпеливо возразила Марджори, “ Марта веселая, ужасно остроумная и ужасно ловкая девушка, а Роберта великолепно танцует. Она была популярна целую вечность!”

Миссис Харви зевнула.

“Я думаю, в Бернис течет сумасшедшая индейская кровь”, - продолжила Марджори. “Может быть, у нее возврат к типу. Индианки просто сидели кругом и ничего не говорили”.

“ Иди спать, глупый ребенок, ” засмеялась миссис Харви. - Я бы не сказала тебе этого, если бы думала, что ты это запомнишь. И я думаю, что большинство твоих идей совершенно идиотские, - сонно закончила она.

Последовало еще одно молчание, пока Марджори размышляла, стоит ли убеждать мать. Людей старше сорока редко удается убедить в чем-либо надолго. В восемнадцать лет наши убеждения - это холмы, с которых мы смотрим; в сорок пять они - пещеры, в которых мы прячемся.

Приняв это решение, Марджори пожелала спокойной ночи. Когда она вышла в холл, там было совершенно пусто.

III

На следующий день, когда Марджори поздно завтракала, Бернис вошла в комнату с довольно официальным пожеланием доброго утра, села напротив, пристально посмотрела на нее и слегка облизнула губы.

- Что у тебя на уме? - несколько озадаченно спросила Марджори.

Бернис помедлила, прежде чем бросить ручную гранату.

- Я слышал, что ты сказал обо мне своей матери прошлой ночью.

Марджори была поражена, но лишь слегка покраснела, и ее голос был совершенно ровным, когда она заговорила.

- Где ты был? - спросил я.

“ В холле. Я не хотел слушать... сначала.

Невольно бросив на Марджори презрительный взгляд, она опустила глаза и с большим интересом принялась вертеть на пальце рассыпавшиеся кукурузные хлопья.

“ Думаю, мне лучше вернуться в О—Клер, если я такая надоедливая. Нижняя губа Бернис сильно задрожала, и она продолжила на дрожащей ноте: “Я пыталась быть милой, и ... и мной сначала пренебрегли, а потом оскорбили. Никто никогда не навещал меня и не получал такого обращения”.

Марджори молчала.

“ Но я, как вижу, стою у тебя на пути. Я тебе обуза. Я не нравлюсь твоим друзьям. ” Она сделала паузу, а затем вспомнила еще одну из своих обид. “Конечно, я была в ярости на прошлой неделе, когда ты попытался намекнуть мне, что это платье тебе не идет. Неужели ты думаешь, что я сама не знаю, как одеваться?

- Нет, - едва слышно пробормотала Марджори.

-Что? -спросиля

“ Я ни на что не намекала, ” лаконично ответила Марджори. “Я сказала, насколько помню, что лучше надеть подходящее платье три раза подряд, чем чередовать его с двумя пугающими”.

- Ты думаешь, это было очень мило с твоей стороны?

“ Я не пытался быть милым. Затем, после паузы: - Когда ты хочешь поехать?

Бернис резко втянула в себя воздух.

“О!” Это был тихий полуплакок.

Марджори удивленно подняла глаза.

- Разве ты не сказал, что уезжаешь?

- Да, но...

- О, вы всего лишь блефовали!

Какое-то время они смотрели друг на друга через стол. Перед глазами Бернис плыли туманные волны, в то время как на лице Марджори было то довольно жесткое выражение, которое у нее появлялось, когда слегка подвыпившие студенты занимались с ней любовью.

- Значит, ты блефовал, - повторила она, как будто именно этого и следовало ожидать.

Бернис признала это, разразившись слезами. В глазах Марджори читалась скука.

“ Ты моя кузина, ” всхлипнула Бернис. “ Я в-в-навещаю тебя. Я должен был остаться на месяц, и если я вернусь домой, моя мать узнает и будет удивляться...

Марджори подождала, пока поток отрывистых слов не превратился в тихое шмыганье носом.

“ Я отдам тебе свое месячное содержание, ” холодно сказала она, - и ты сможешь потратить эту последнюю неделю, где захочешь. Там есть очень хороший отель...

Рыдания Бернис переросли в звуки флейты, и, внезапно вскочив, она выбежала из комнаты.

Час спустя, когда Марджори была в библиотеке, поглощенная составлением одного из тех ни к чему не обязывающих, удивительно неуловимых писем, которые может написать только молодая девушка, Бернис появилась снова, с очень красными глазами и подчеркнуто спокойной. Она не взглянула на Марджори, но взяла наугад книгу с полки и села, как будто собираясь читать. Марджори, казалось, была поглощена своим письмом и продолжала писать. Когда часы показали полдень, Бернис со щелчком захлопнула книгу.

- Полагаю, мне лучше взять свой железнодорожный билет.

Это было не начало речи, которую она отрепетировала наверху, но поскольку Марджори не понимала ее намеков — не убеждала ее быть разумной; все это ошибка — это было лучшее начало, на которое она была способна.

“ Подожди, пока я дочитаю это письмо, - сказала Марджори, не оборачиваясь. - Я хочу отправить его со следующей почтой.

Еще через минуту, в течение которой она деловито царапала ручкой, она повернулась и расслабилась с видом “к вашим услугам”. И снова Бернис пришлось заговорить.

- Ты хочешь, чтобы я пошел домой?

“ Что ж, ” сказала Марджори, подумав, “ полагаю, если тебе невесело проводить время, тебе лучше уйти. Нет смысла быть несчастным”.

- Тебе не кажется, что обычная доброта...

“ О, пожалуйста, не цитируй Маленьких женщин! ” нетерпеливо воскликнула Марджори. - Это не в моде.

- Ты так думаешь?

“ Боже мой, да! Какая современная девушка могла бы жить так, как эти глупые самки?

“Они были образцами для подражания нашим матерям”.

Марджори рассмеялась.

“ Да, они были— нет! Кроме того, все наши матери были по-своему очень хороши, но они очень мало знают о проблемах своих дочерей”.

Бернис выпрямилась.

- Пожалуйста, не говори о моей матери.

Марджори рассмеялась.

- По-моему, я не упоминал о ней.

Бернис почувствовала, что ее уводят от темы разговора.

- Как ты думаешь, ты очень хорошо обращался со мной?

“Я сделал все, что мог. С тобой довольно сложно работать”.

Веки Бернис покраснели.

- Я думаю, что ты жестокая и эгоистичная, и в тебе нет ни капли женственности.

“ О господи! ” в отчаянии воскликнула Марджори. - Ах ты, маленькая дурочка! Такие девушки, как вы, ответственны за все эти утомительные бесцветные браки, за всю ту ужасную неэффективность, которая выдается за женские качества. Каким это, должно быть, ударом, когда мужчина с воображением женится на красивой куче одежды, вокруг которой он выстраивал идеалы, и обнаруживает, что она всего лишь слабая, ноющая, трусливая масса жеманства!”

Рот Бернис приоткрылся.

“ Женственная женщина! ” продолжала Марджори. “Вся ее ранняя жизнь была занята жалобной критикой таких девушек, как я, которые действительно хорошо проводят время”.

Челюсть Бернис опустилась еще ниже, когда Марджори повысила голос.

“ Есть какое-то оправдание для нытья некрасивой девочки. Если бы я была безвозвратно уродливой, я бы никогда не простила своих родителей за то, что они произвели меня на свет. Но ты начинаешь жизнь без каких—либо препятствий... ” Маленький кулачок Марджори сжался. “ Если ты ожидаешь, что я буду плакать вместе с тобой, ты будешь разочарован. Уходи или оставайся, как тебе больше нравится. И, взяв свои письма, она вышла из комнаты.

Бернис сослалась на головную боль и не явилась на ленч. На вторую половину дня у них был назначен дневной спектакль, но головная боль не проходила, и Марджори объяснилась с не очень удрученным мальчиком. Но когда она вернулась ближе к вечеру, то обнаружила, что Бернис со странно застывшим лицом ждет ее в своей спальне.

“ Я решила, - начала Бернис без предисловий, - что, возможно, ты во многом права, а возможно, и нет. Но если ты скажешь мне, почему твои друзья не... не интересуются мной, я посмотрю, смогу ли я сделать то, что ты хочешь.

Марджори стояла перед зеркалом, поправляя волосы.

- Ты это серьезно?

-Да.

“ Без оговорок? Ты будешь делать в точности то, что я скажу?

-Ну, я...

“ Ну, ничего! Ты сделаешь в точности, как я скажу?

- Если это разумные вещи.

“ Это не так! Ты не подходишь для разумных вещей.

— Вы собираетесь заставить... рекомендовать...

“ Да, все. Если я скажу тебе брать уроки бокса, тебе придется это делать. Напиши домой и скажи своей матери, что собираешься остаться еще на две недели”.

- Если ты скажешь мне...

“Хорошо, сейчас я просто приведу тебе несколько примеров. Во-первых, у тебя непростые манеры. Почему? Потому что ты никогда не уверен в своей внешности. Когда девушка чувствует, что она идеально ухожена и одета, она может забыть об этой части себя. Это очарование. Чем больше частей себя ты можешь позволить себе забыть, тем больше в тебе очарования”.

- Разве я плохо выгляжу?

“Нет; например, ты никогда не ухаживаешь за своими бровями. Они черные и блестящие, но из-за того, что они неровные, они становятся недостатком. Они были бы прекрасны, если бы ты заботился о них в течение одной десятой времени, которое проводишь, ничего не делая. Ты будешь расчесывать их, чтобы они росли прямыми ”.

Бернис вопросительно подняла брови.

- Ты хочешь сказать, что мужчины обращают внимание на брови?

“ Да, подсознательно. И когда ты придешь домой, тебе следует немного подправить зубы. Это почти незаметно, и все же...

- Но я думала, - в замешательстве перебила Бернис, - что ты презираешь подобные изящные женские штучки.

“Я ненавижу утонченные умы”, - ответила Марджори. “Но девушка должна быть утонченной лично. Если она выглядит на миллион долларов, она может говорить о России, пинг-понге или Лиге Наций, и ей это сойдет с рук ”.

- Что еще? - спросил я

“ О, я только начинаю! А вот и твои танцы.

“Разве я плохо танцую?”

“Нет, ты не— Ты опираешься на мужчину; да, ты опираешься — совсем чуть-чуть. Я заметила это, когда мы вчера танцевали вместе. И ты танцуешь стоя прямо, вместо того, чтобы немного наклоняться. Вероятно, какая-нибудь пожилая леди на боковой линии однажды сказала тебе, что так ты выглядишь очень достойно. Но за исключением случаев с очень маленькой девочкой, мужчине гораздо труднее, а он единственный, кто имеет значение ”.

- Продолжай. - У Бернис голова шла кругом.

“Ну, тебе нужно научиться быть милой с мужчинами, которые - грустные птички. Ты выглядишь так, словно тебя оскорбляли всякий раз, когда тебя бросали с кем-нибудь, кроме самых популярных парней. Почему, Бернис, я попадаюсь на каждом шагу - и кто делает большую часть этого? Почему, эти очень грустные птицы. Ни одна девушка не может позволить себе пренебрегать ими. Они составляют значительную часть любой компании. Маленькие мальчики, слишком застенчивые, чтобы говорить, - лучшая разговорная практика. Неуклюжие мальчики - лучшая танцевальная практика. Если ты сможешь следовать за ними и при этом выглядеть грациозно, то сможешь следовать за детенышем-аквариумом по небоскребу из колючей проволоки ”.

Бернис глубоко вздохнула, но Марджори еще не закончила.

“Если вы идете на танцы и действительно забавляете, скажем, трех грустных птичек, которые танцуют с вами; если вы так хорошо разговариваете с ними, что они забывают, что привязаны к вам, вы что-то сделали. Они вернутся в следующий раз, и постепенно с тобой будет танцевать так много грустных птиц, что привлекательные мальчики увидят, что им не грозит застревание, — тогда они будут танцевать с тобой ”.

“ Да, ” слабым голосом согласилась Бернис. - Кажется, я начинаю понимать.

“И, наконец, - заключила Марджори, “ просто придут самообладание и обаяние. Однажды утром ты проснешься, зная, что достигла этого, и мужчины тоже это узнают”.

Бернис поднялась.

“Это было ужасно любезно с вашей стороны, но никто никогда раньше не разговаривал со мной в таком тоне, и я чувствую себя немного напуганной”.

Марджори ничего не ответила, но задумчиво посмотрела на свое отражение в зеркале.

- Ты молодец, что помогла мне, - продолжала Бернис.

Марджори по-прежнему не отвечала, и Бернис подумала, что она выглядела чересчур благодарной.

- Я знаю, ты не любишь сантиментов, - робко сказала она.

Марджори быстро повернулась к ней.

“О, я не думал об этом. Я раздумывал, не лучше ли нам подстричь твои волосы”.

Бернис рухнула навзничь на кровать.

IV

В следующую среду вечером были танцы на ужине в загородном клубе. Когда гости собрались, Бернис с легким раздражением нашла свою карточку с местом. Хотя справа от нее сидел Джи. Рис Стоддард, самый желанный и выдающийся молодой холостяк, самое важное место слева занимал только Чарли Полсон. Чарли не хватало роста, красоты и социальной проницательности, и в своем новом озарении Бернис решила, что его единственное право быть ее партнером заключалось в том, что он никогда не был привязан к ней. Но это чувство раздражения ушло вместе с последней тарелкой супа, и до нее дошли конкретные инструкции Марджори. Проглотив свою гордость, она повернулась к Чарли Полсону и нырнула.

- Как вы думаете, мистер Чарли Полсон, не следует ли мне подстричься?

Чарли удивленно поднял голову.

-Почему? -спросиля

“ Потому что я подумываю об этом. Это такой надежный и простой способ привлечь к себе внимание.

Чарли приятно улыбнулся. Он не мог знать, что это было отрепетировано. Он ответил, что не очень разбирается в короткой стрижке. Но Бернис была рядом, чтобы сказать ему.

“Видите ли, я хочу быть светским вампиром”, - холодно объявила она и сообщила ему, что короткая стрижка была необходимой прелюдией. Она добавила, что хотела спросить его совета, потому что слышала, что он так критично относился к девушкам.

Чарли, который знал о психологии женщин столько же, сколько и о душевных состояниях буддийских отшельников, почувствовал себя слегка польщенным.

“Итак, я решила, ” продолжала она, слегка повысив голос, “ что в начале следующей недели я пойду в парикмахерскую отеля "Севьер", сяду в первое попавшееся кресло и подстригу волосы”. Она запнулась, заметив, что люди рядом с ней прервали свой разговор и прислушались; но через секунду замешательства наставления Марджори подсказали, и она закончила свой абзац, посвященный окрестностям в целом. “Конечно, я беру плату за вход, но если вы все спуститесь и подбодрите меня, я выдам пропуска на внутренние места”.

Раздался одобрительный смех, и под прикрытием этого Дж. Рис Стоддард быстро наклонился и сказал ей на ухо: “Я возьму коробку прямо сейчас”.

Она встретилась с ним взглядом и улыбнулась, как будто он сказал что-то чрезвычайно блестящее.

“Вы верите в короткую стрижку?” - спросил Джи Рис тем же вполголоса.

“ Я думаю, это аморально, ” серьезно подтвердила Бернис. “Но, конечно, людей нужно либо развлекать, либо кормить, либо шокировать”. Марджори почерпнула это из Оскара Уайльда. Это было встречено взрывом смеха со стороны мужчин и серией быстрых, пристальных взглядов со стороны девушек. А потом, как будто она ничего не говорила об остроумии или моменте, Бернис снова повернулась к Чарли и доверительно заговорила ему на ухо.

“ Я хочу спросить ваше мнение о нескольких людях. Полагаю, вы прекрасно разбираетесь в людях.

Чарли слегка взволновался — сделал ей тонкий комплимент, опрокинув стакан с водой.

Два часа спустя, когда Уоррен Макинтайр пассивно стоял в очереди за оленями, рассеянно наблюдая за танцующими и гадая, куда и с кем исчезла Марджори, к нему начало медленно подкрадываться не связанное с этим осознание — осознание того, что Бернис, двоюродная сестра Марджори, несколько раз прерывалась за последние пять минут. Он закрыл глаза, открыл их и посмотрел снова. Несколько минут назад она танцевала с приезжим парнем, что легко объяснимо; приезжий парень не знал бы ничего лучшего. Но теперь она танцевала с кем-то другим, и к ней направлялся Чарли Полсон с восторженной решимостью во взгляде. Забавно — Чарли редко танцевал более чем с тремя девушками за вечер.

Уоррен был явно удивлен, когда после того, как обмен был произведен, человеком, которого сменили, оказался не кто иной, как сам Дж. Рис Стоддард. И Джи Рис, казалось, совсем не радовался освобождению. В следующий раз, когда Бернис танцевала рядом, Уоррен пристально посмотрел на нее. Да, она была хорошенькой, определенно хорошенькой, и сегодня вечером ее лицо казалось по-настоящему оживленным. У нее был тот взгляд, который ни одна женщина, какой бы искусной она ни была, не сможет успешно подделать — она выглядела так, словно хорошо проводила время. Ему понравилось, как она уложила волосы, и он подумал, не бриллиант ли заставляет их так блестеть. И это платье шло ей — темно-красное, оттеняющее темные глаза и яркий цвет лица. Он вспомнил, что считал ее хорошенькой, когда она впервые приехала в город, до того, как понял, что она скучная. Жаль, что она была скучной — скучные девушки невыносимы — хотя, безусловно, хорошенькие.

Его мысли зигзагом вернулись к Марджори. Это исчезновение будет похоже на другие исчезновения. Когда она появится снова, он спросит, где она была, и получит категорический ответ, что это не его дело. Как жаль, что она была так уверена в нем! Она наслаждалась сознанием того, что ни одна другая девушка в городе не интересовала его; она бросала ему вызов, заставляя влюбиться в Женевьеву или Роберту.

Уоррен вздохнул. Путь к привязанности Марджори был поистине лабиринтом. Он поднял глаза. Бернис снова танцевала с приходящим мальчиком. Наполовину бессознательно он сделал шаг в ее сторону от шеренги оленей и заколебался. Затем он сказал себе, что это из милосердия. Он направился к ней — и внезапно столкнулся с Джи. Рис Стоддард.

- Прошу прощения, - сказал Уоррен.

Но Джи. Рис не остановился, чтобы извиниться. Он снова перебил Бернис.


В тот вечер в час ночи Марджори, держа руку на выключателе электрического света в холле, обернулась, чтобы в последний раз взглянуть в сияющие глаза Бернис.

- Значит, это сработало?

- О, Марджори, да! - воскликнула Бернис.

- Я видел, что ты весело проводишь время.

“ Да! Единственная проблема заключалась в том, что около полуночи у меня закончились разговоры. Мне пришлось повторяться — с разными мужчинами, конечно. Я надеюсь, что они не будут сравнивать свои впечатления ”.

— Мужчины так не поступают, - сказала Марджори, зевая, - а если бы и поступили, это не имело бы значения - они бы подумали, что ты еще хитрее.

Она выключила свет, и, когда они начали подниматься по лестнице, Бернис с благодарностью ухватилась за перила. Впервые в жизни она почувствовала усталость от танца.

“Видите ли, ” сказала Марджори наверху лестницы, - один мужчина видит, как другой мужчина врывается внутрь, и думает, что там что-то есть. Что ж, завтра мы приготовим кое-что новое. Спокойной ночи.

- Спокойной ночи.

Укладывая волосы, Бернис мысленно подводила итоги прошедшего вечера. Она в точности следовала инструкциям. Даже когда Чарли Полсон вмешалась в разговор в восьмой раз, она симулировала восторг и, очевидно, была одновременно заинтересована и польщена. Она не говорила ни о погоде, ни о "О Клер", ни об автомобилях, ни о своей школе, а ограничила разговор мной, тобой и нами.

Но за несколько минут до того, как она заснула, в ее мозгу сонно зародилась мятежная мысль — в конце концов, это сделала она. Марджори, конечно, передала ей свою беседу, но ведь Марджори многое почерпнула из того, что прочитала. Бернис купила красное платье, хотя никогда не ценила его высоко, пока Марджори не достала его из своего сундука — и ее собственный голос произнес эти слова, ее собственные губы улыбнулись, ее собственные ноги затанцевали. Марджори милая девушка—хотя и тщеславная—приятный вечер—приятные мальчики—вроде Уоррена—Уоррен—Уоррен—как-там-его—зовут-Уоррен - Она уснула.

V

Для Бернис следующая неделя стала откровением. Вместе с ощущением, что людям действительно нравится смотреть на нее и слушать, появился фундамент уверенности в себе. Конечно, поначалу было много ошибок. Она не знала, например, что Дрейкотт Дейо учился в министерстве; она не знала, что он вмешался в ее жизнь, потому что считал ее тихой, сдержанной девушкой. Если бы она знала все это, то не стала бы угощать его репликой, которая начиналась “Привет, контузия!” и продолжалась историей о ванне— “Летом требуется ужасно много энергии, чтобы привести в порядок волосы — их так много, — поэтому я всегда сначала их причесываю, пудрю лицо и надеваю шляпу; затем я залезаю в ванну, а потом одеваюсь. Тебе не кажется, что это лучший план?

Хотя Дрейкотт Дейо испытывал трудности, связанные с крещением погружением, и, возможно, увидел бы связь, следует признать, что он этого не сделал. Он считал женское купание аморальной темой и поделился с ней некоторыми своими идеями о порочности современного общества.

Но чтобы компенсировать этот прискорбный случай, на счету Бернис было несколько заметных успехов. Маленький Отис Ормонд отказался от поездки на Восток и предпочел вместо этого последовать за ней со щенячьей преданностью, к удовольствию своей толпы и раздражению Джи. Рис Стоддард, несколько дневных звонков которого Отис полностью испортил отвратительной нежностью взглядов, которые он бросал на Бернис. Он даже рассказал ей историю о "два на четыре" и раздевалке, чтобы показать ей, как ужасно ошибался он и все остальные в своем первоначальном суждении о ней. Бернис рассмеялась над этим инцидентом с легким замиранием сердца.

Из всех разговоров Бернис, пожалуй, самой известной и всеми одобренной была реплика о том, как она коротко подстригает волосы.

“О, Бернис, когда ты собираешься подстричься?”

“Может быть, послезавтра”, - отвечала она, смеясь. “Ты придешь навестить меня? Потому что я рассчитываю на тебя, ты же знаешь.

- А мы будем? Ты знаешь! Но тебе лучше поторопиться.

Бернис, чьи намерения принять постриг были сугубо бесчестными, снова рассмеялась бы.

“ Теперь уже довольно скоро. Ты будешь удивлен.

Но, пожалуй, самым значительным символом ее успеха была серая машина сверхкритичного Уоррена Макинтайра, ежедневно припарковывавшаяся перед домом Харви. Сначала горничная была явно удивлена, когда он попросил позвать Бернис, а не Марджори; через неделю она сказала кухарке, что мисс Бернис пришлось подержать у себя лучшего парня мисс Марджори.

И мисс Бернис это сделала. Возможно, все началось с желания Уоррена возбудить ревность в Марджори; возможно, дело было в знакомой, хотя и непризнанной нотке Марджори в разговоре Бернис; возможно, дело было и в том, и в другом, и в чем-то еще, кроме искреннего влечения. Но каким-то образом коллективный разум более молодой компании уже через неделю понял, что самый надежный кавалер Марджори сделал потрясающее лицо и, бесспорно, рвался к гостье Марджори. Вопрос момента заключался в том, как Марджори воспримет это. Уоррен звонил Бернис по телефону дважды в день, отправлял ей записки, и их часто видели вместе в его "родстере", явно поглощенных одним из тех напряженных, многозначительных разговоров о том, искренен он или нет.

Марджори, когда над ней подшутили, только рассмеялась. Она сказала, что очень рада, что Уоррен наконец нашел человека, который оценил его по достоинству. Так что ребята помоложе тоже рассмеялись и догадались, что Марджори это безразлично, и оставили все как есть.

Однажды днем, когда до ее приезда оставалось всего три дня, Бернис ждала в холле Уоррена, с которым собиралась на вечеринку по игре в бридж. Она была в довольно блаженном настроении, и когда Марджори, тоже направлявшаяся на вечеринку, появилась рядом с ней и принялась небрежно поправлять шляпку перед зеркалом, Бернис оказалась совершенно не готовой к чему-либо похожему на столкновение. Марджори выполняла свою работу очень холодно и лаконично, в трех предложениях.

- Можешь с таким же успехом выбросить Уоррена из головы, - холодно сказала она.

“ Что? Бернис была совершенно ошеломлена.

“ С таким же успехом ты можешь перестать выставлять себя дурой из-за Уоррена Макинтайра. Ему на тебя наплевать.

Какое-то напряженное мгновение они смотрели друг на друга — Марджори презрительно, отчужденно; Бернис изумленно, наполовину сердито, наполовину испуганно. Затем к дому подъехали две машины, и раздалось громкое гудение. Они оба слегка ахнули, повернулись и бок о бок поспешили к выходу.

На протяжении всей партии в бридж Бернис тщетно пыталась справиться с растущим беспокойством. Она оскорбила Марджори, сфинкса из сфинксов. С самыми благими и невинными намерениями в мире она украла собственность Марджори. Внезапно она почувствовала себя ужасно виноватой. После игры в бридж, когда они сели в неформальный круг и разговор стал общим, буря постепенно утихла. Маленький Отис Ормонд непреднамеренно ускорил ее.

“Когда ты вернешься в детский сад, Отис?” - спросил кто-то.

“ Я? День, когда Бернис постригут.

“ Тогда твое образование окончено, ” быстро сказала Марджори. “ Это всего лишь ее блеф. Я должен был думать, что ты уже понял.

“ Это факт? - спросил Отис, бросив на Бернис укоризненный взгляд.

Уши Бернис горели, когда она пыталась придумать эффектный ответ. Перед лицом этой прямой атаки ее воображение было парализовано.

“ В мире много блефов, ” довольно любезно продолжила Марджори. - Мне казалось, ты достаточно молод, чтобы понимать это, Отис.

“ Что ж, - сказал Отис, - может, и так. Но боже мой! С такими словами, как у Бернис...

“ Правда? Марджори зевнула. - Какая у нее последняя приятная новость?

Казалось, никто не знал. На самом деле, Бернис, пошутив с кавалером своей музы, в последнее время не сказала ничего запоминающегося.

- Это действительно была всего лишь реплика? - с любопытством спросила Роберта.

Бернис колебалась. Она чувствовала, что от нее требуется остроумие в той или иной форме, но под внезапно ставшим холодным взглядом кузины она была совершенно недееспособна.

- Я не знаю, - запнулась она.

“ Флаш! ” воскликнула Марджори. - Признайся!

Бернис увидела, что взгляд Уоррена оторвался от гавайской гитары, с которой он возился, и вопросительно уставился на нее.

“ О, я не знаю! ” настойчиво повторила она. Ее щеки пылали.

- Брызги! - снова заметила Марджори.

“ Проходи, Бернис, ” попросил Отис. - Скажи ей, где выйти.

Бернис снова огляделась — казалось, она не могла отвести глаз от Уоррена.

- Мне нравятся коротко подстриженные волосы, - поспешно сказала она, как будто он задал ей вопрос, - и я собираюсь подстричь свои.

- Когда? - спросила Марджори.

- В любое время.

- Сейчас самое неподходящее время, - предположила Роберта.

Отис вскочил на ноги.

“Отличная штука!” - воскликнул он. “Мы устроим летнюю вечеринку по прыжкам в воду. Кажется, вы сказали, в парикмахерской отеля ”Севьер".

В одно мгновение все были на ногах. Сердце Бернис бешено заколотилось.

- Что? - выдохнула она.

Из толпы донесся голос Марджори, очень четкий и презрительный.

“Не волнуйся — она откажется!”

- Пошли, Бернис! - крикнул Отис, направляясь к двери.

Четыре глаза — Уоррена и Марджори - уставились на нее, бросая вызов. Еще секунду она дико колебалась.

- Ладно, - быстро сказала она, - мне все равно, даже если и так.

Спустя целую вечность минут, когда ближе к вечеру они ехали по центру города рядом с Уорреном, а остальные ехали в машине Роберты чуть позади, Бернис испытала все ощущения Марии-Антуанетты, направляющейся на гильотину в тележке. Она смутно удивлялась, почему не закричала, что все это было ошибкой. Все, что она могла сделать, это не вцепиться обеими руками в волосы, чтобы защитить их от внезапно ставшего враждебным мира. И все же она не сделала ни того, ни другого. Даже мысль о матери теперь не была сдерживающим фактором. Это было высшим испытанием ее спортивного мастерства; ее права безраздельно парить в звездном раю популярных девушек.

Уоррен угрюмо молчал, а когда они подъехали к отелю, притормозил у тротуара и кивнул Бернис, чтобы она выходила первой. Машина Роберты высадила смеющуюся толпу в магазине, который представлял собой две яркие витрины с зеркальным стеклом, выходящие на улицу.

Бернис стояла на тротуаре и смотрела на вывеску "Парикмахерская Севье". Это действительно была гильотина, и палачом был первый парикмахер, который, одетый в белый халат и курящий сигарету, небрежно прислонился к первому стулу. Должно быть, он слышал о ней; должно быть, он ждал всю неделю, куря вечные сигареты рядом с тем зловещим, слишком часто упоминаемым первым креслом. Они завязали бы ей глаза? Нет, но они повязали бы ей на шею белую тряпку, чтобы ни один из ее волос — ерунда—с кровью — не попал на ее одежду.

- Хорошо, Бернис, - быстро сказал Уоррен.

Вздернув подбородок, она пересекла тротуар, толкнула вращающуюся сетчатую дверь и, не обращая внимания на шумную толпу, занимавшую скамейку ожидания, подошла к первому парикмахеру.

- Я хочу, чтобы ты подстриг мне волосы.

Рот первого парикмахера слегка приоткрылся. Его сигарета упала на пол.

-Что?-спросиля.

“Мои волосы — подстриги их!”

Отказавшись от дальнейших прелюдий, Бернис заняла свое место наверху. Мужчина, сидевший в кресле рядом с ней, повернулся на бок и бросил на нее взгляд, наполовину восторженный, наполовину изумленный. Один парикмахер затеял и испортил ежемесячную стрижку маленького Вилли Шунемана. Мистер О'Рейли, сидевший на последнем стуле, хрюкнул и музыкально выругался на древнем гэльском, когда бритва впилась ему в щеку. Двое чистильщиков ботинок вытаращили глаза и бросились к ее ногам. Нет, Бернис не любила блеска.

Прохожий на улице остановился и уставился на него; к нему присоединилась парочка; полдюжины мальчишеских носов ожили, прижавшись к стеклу; и обрывки разговоров, приносимые летним ветерком, долетали через сетчатую дверь.

“Посмотри, какие длинные волосы у ребенка!”

“ Откуда у тебя эти штучки? - У бородатой дамы, которую он только что закончил брить.

Но Бернис ничего не видела и не слышала. Ее единственное живое чувство подсказывало ей, что этот человек в белом халате снял сначала одну черепаховую расческу, потом другую; что его пальцы неуклюже возились с незнакомыми шпильками; что эти волосы, эти ее чудесные волосы, распадаются — она никогда больше не почувствует их длинного сладострастного натяжения, когда они спадают темно-каштановым великолепием ей на спину. На секунду она была близка к срыву, а затем картина перед ней механически всплыла — рот Марджори скривился в легкой ироничной улыбке, как бы говоря: “Сдавайся и ложись! Ты пытался обмануть меня, и я разгадал твой блеф. Видишь, у тебя нет молитвы.

И какая-то последняя энергия поднялась в Бернис, потому что она сжала руки под белой тканью, и ее глаза странно сузились, что Марджори заметила кому-то много позже.

Двадцать минут спустя парикмахер развернул ее лицом к зеркалу, и она вздрогнула, осознав всю степень нанесенного ущерба. Ее волосы не были вьющимися, и теперь они лежали ровными безжизненными прядями по обе стороны ее внезапно побледневшего лица. Это было уродливо— как грех - она знала, что это будет уродливо, как грех. Главным очарованием ее лица была простота, присущая Мадонне. Теперь это ушло, и она была ... ну, ужасно посредственной — не театральной, а просто смешной, как жительница Гринвич Вилладж, которая забыла дома очки.

Слезая со стула, она попыталась улыбнуться — с треском провалилась. Она увидела, как две девушки обменялись взглядами; заметила, как губы Марджори изогнулись в легкой насмешке, и что глаза Уоррена внезапно стали очень холодными.

— Видишь ли, — ее слова прервала неловкая пауза, -я сделала это.

“Да, ты... сделал это”, — признал Уоррен.

- Тебе это нравится?

Раздалось нерешительное “Конечно” двух или трех голосов, еще одна неловкая пауза, а затем Марджори быстро и по-змеиному напряженно повернулась к Уоррену.

“ Не могли бы вы отвезти меня в химчистку? - Спросила она. “ Мне просто нужно отнести туда платье перед ужином. Роберта едет прямо домой и может забрать остальных.

Уоррен рассеянно уставился на какую-то бесконечную точку за окном. Затем на мгновение его взгляд холодно остановился на Бернис, прежде чем повернуться к Марджори.

- С удовольствием, - медленно произнес он.

VI

Бернис не до конца осознавала, в какую возмутительную ловушку ее заманили, пока не встретила изумленный взгляд своей тети незадолго до ужина.

- Почему, Бернис?!

- Я подстригла их, тетя Джозефина.

“Почему, дитя мое?”

- Тебе это нравится?

- Почему, Бернис?!

- Полагаю, я вас шокировал.

“ Нет, но что подумает миссис Дейо завтра вечером? Бернис, тебе следовало подождать до окончания танца Дейос — тебе следовало подождать, если ты хотела это сделать.

“ Это было неожиданно, тетя Джозефина. В любом случае, почему это так важно для миссис Дейо?

“ Ну, дитя мое, - воскликнула миссис Харви, - в своей статье ”Слабости молодого поколения“, которую она читала на последнем заседании Клуба по четвергам, она посвятила пятнадцать минут короткой стрижке. Это ее любимая мерзость. И танец для тебя и Марджори!”

- Мне очень жаль.

“ О, Бернис, что скажет твоя мама? Она подумает, что я позволил тебе это сделать.

- Мне очень жаль.

Ужин превратился в мучение. Она поспешно воспользовалась щипцами для завивки и обожгла палец и большую часть волос. Она видела, что ее тетя была одновременно обеспокоена и опечалена, а дядя продолжал повторять: “Ну, будь я проклят!” снова и снова обиженным и слегка враждебным тоном. А Марджори сидела очень тихо, прячась за слабой улыбкой, слегка насмешливой.

Каким-то образом она пережила этот вечер. Позвонили трое мальчиков; Марджори исчезла с одним из них, а Бернис предприняла вялую, безуспешную попытку развлечь двух других — благодарно вздохнула, поднимаясь по лестнице в свою комнату в половине одиннадцатого. Что за день!

Когда она разделась на ночь, дверь открылась, и вошла Марджори.

“Бернис, - сказала она, - мне ужасно жаль по поводу танца Дейо. Даю вам слово чести, я совсем забыл об этом.

“ Все в порядке, ” коротко ответила Бернис. Стоя перед зеркалом, она медленно провела расческой по своим коротким волосам.

“ Завтра я отвезу тебя в центр, ” продолжала Марджори, - и парикмахер сделает тебе прическу, чтобы ты выглядела прилизанной. Я и представить не могла, что ты пойдешь на это. Мне действительно очень жаль.

“О, все в порядке!”

- Все равно это твоя последняя ночь, так что, полагаю, это не будет иметь большого значения.

Затем Бернис вздрогнула, когда Марджори перекинула свои волосы за плечи и начала медленно заплетать их в две длинные светлые косы, пока в своем кремовом неглиже не стала похожа на изящное изображение какой-нибудь саксонской принцессы. Завороженная, Бернис наблюдала, как растут косички. Они были тяжелыми и роскошными, шевелились под гибкими пальцами, как беспокойные змеи, — и для Бернис оставались и эта реликвия, и щипцы для завивки, и будущее, полное глаз. Она могла видеть Джи. Рис Стоддард, которому она нравилась, напустил на себя гарвардские манеры и сказал своему партнеру по ужину, что Бернис не следовало разрешать так часто ходить в кино; она видела, как Дрейкотт Дейо обменялся взглядами со своей матерью, а затем проявил добросовестную благотворительность по отношению к ней. Но тогда, возможно, к завтрашнему дню миссис Дейо услышала бы новости; разослала бы ледяную записочку с просьбой не появляться — и за ее спиной все посмеялись бы, узнав, что Марджори выставила ее дурочкой; что ее шанс стать красавицей был принесен в жертву ревнивой прихоти эгоистичной девчонки. Она внезапно села перед зеркалом, прикусив внутреннюю сторону щеки.

“ Мне это нравится, ” сказала она с усилием. - Думаю, это будет к лицу.

Марджори улыбнулась.

“ Все выглядит нормально. Ради всего святого, пусть это тебя не беспокоит!

-Я не буду.

- Спокойной ночи, Бернис.

Но как только дверь закрылась, что-то оборвалось внутри Бернис. Она стремительно вскочила на ноги, сжав руки в кулаки, затем быстро и бесшумно подошла к своей кровати и вытащила из-под нее чемодан. В него она бросила туалетные принадлежности и смену одежды. Затем она повернулась к своему сундуку и быстро набила два ящика бельем и летними платьями. Она двигалась бесшумно, но с убийственной эффективностью, и через три четверти часа ее чемодан был заперт и пристегнут ремнями, а сама она была полностью одета в новый дорожный костюм, который помогла ей выбрать Марджори.

Сев за стол, она написала короткую записку миссис Харви, в которой кратко изложила причины своего отъезда. Она запечатала письмо, надписала адрес и положила его на подушку. Она взглянула на часы. Поезд отходил в час, и она знала, что если дойдет пешком до отеля "Марборо" в двух кварталах отсюда, то легко поймает такси.

Внезапно она резко втянула воздух, и в ее глазах мелькнуло выражение, которое опытный читатель персонажей мог бы смутно связать с застывшим взглядом, который был у нее в парикмахерском кресле, — каким-то образом это проявление. Это был совершенно новый образ для Бернис, и это имело последствия.

Она крадучись подошла к бюро, взяла лежавшую там статью и, выключив весь свет, тихо стояла, пока ее глаза не привыкли к темноте. Она тихонько приоткрыла дверь в комнату Марджори. Она услышала тихое, ровное дыхание спящей безмятежной совести.

Теперь она была у кровати, очень рассудительная и спокойная. Она действовала быстро. Наклонившись, она нашла одну из косичек Марджори, провела по ней рукой до того места, которое было ближе всего к голове, а затем, держа ее немного ослабленной, чтобы спящая не почувствовала натяжения, она протянула ножницы и отрезала ее. Держа в руке косичку, она затаила дыхание. Марджори что-то пробормотала во сне. Бернис ловко отрезала вторую косу, на мгновение замерла, а затем быстро и бесшумно упорхнула обратно в свою комнату.

Спустившись вниз, она открыла большую входную дверь, осторожно закрыла ее за собой и, чувствуя себя странно счастливой и приподнятой, шагнула с крыльца в лунный свет, помахивая тяжелой ручищей, как хозяйственной сумкой. Через минуту быстрой ходьбы она обнаружила, что ее левая рука все еще держит две светлые косички. Она неожиданно рассмеялась — ей пришлось крепко зажать рот, чтобы не разразиться громким смехом. Сейчас она проходила мимо дома Уоррена и, поддавшись внезапному порыву, поставила свой багаж и, размахивая косами, как кусками веревки, швырнула их на деревянное крыльцо, где они приземлились с легким стуком. Она снова рассмеялась, больше не сдерживаясь.

“ Ха! ” она дико захихикала. - Сними скальп с этой эгоистичной твари!

Затем, подхватив чемодан, она перешла на бег по залитой лунным светом улице.

OceanofPDF.com

Ледяной дворец (1920)

Содержание


Я

II

III

IV

V

ВИ

Я

Солнечный свет струился по дому, как золотая краска по баночке для рисования, и разбегающиеся тут и там веснушчатые тени только усиливали суровость светового купания. Дома Баттеруортов и Ларкинов, стоявшие по бокам, были укрыты за большими раскидистыми деревьями; только Хаппер-хаус принимал все солнечные лучи и весь день смотрел на пыльную проезжую часть с терпимым, добродушным терпением. Это был город Тарлтон на юге Джорджии, сентябрьский полдень.

Стоя у окна своей спальни, Салли Кэррол Хаппер положила девятнадцатилетний подбородок на подоконник пятидесятидвухлетней давности и смотрела, как древний "Форд" Кларка Дэрроу сворачивает за угол. Машина была горячей — будучи частично металлической, она сохраняла все тепло, которое поглощала или выделяла, — и у Кларка Дэрроу, сидевшего прямо за рулем, было страдальческое, напряженное выражение лица, как будто он считал себя запасной деталью, которая, скорее всего, сломается. Он с трудом преодолел две пыльные колеи, колеса возмущенно заскрипели при столкновении, а затем с ужасающим выражением лица в последний раз повернул рулевое устройство гаечным ключом и поставил себя и машину примерно перед ступеньками Хаппера. Раздался жалобный вздыхающий звук, предсмертный хрип, за которым последовала короткая тишина; а затем воздух разорвал пронзительный свист.

Салли Кэррол сонно посмотрела вниз. Она начала было зевать, но, обнаружив, что это совершенно невозможно, если только она не оторвет подбородок от подоконника, передумала и продолжала молча разглядывать машину, владелец которой сидел блестяще, хотя и небрежно, по стойке смирно, ожидая ответа на свой сигнал. Через мгновение свисток снова разрезал пыльный воздух.

“Приятного аппетита”.

Кларк с трудом развернул свое высокое тело и устремил искаженный взгляд в окно.

- Не горюй, Салли Кэррол.

- Разве это не достаточно точно?

- Чем ты занимаешься в’?

“Ем яблоко”.

“Давай поплаваем — хочешь?”

- Думаю, да.

- Как насчет того, чтобы поторопиться?

- Вполне уверен.

Салли Кэррол протяжно вздохнула и с поразительной инерцией поднялась с пола, где была занята тем, что попеременно ломала дольки зеленого яблока и раскрашивала бумажные верхушки для своей младшей сестры. Она подошла к зеркалу, с мольбой и приятной томностью оглядела свое выражение лица, нанесла два пятнышка румян на губы и капельку пудры на нос и надела на коротко подстриженные волосы цвета кукурузы шляпку от солнца, усыпанную розами. Затем она опрокинула воду с картины, сказала: “О, черт!” — но оставила ее лежать — и вышла из комнаты.

- Как дела, Кларк? - спросила она минуту спустя, проворно перелезая через борт машины.

“Великолепно, Салли Кэррол”.

- Куда мы пойдем купаться?

“ В бассейн Уолли. Сказал Мэрилин, что мы заедем за ней и Джо Юингом.

Кларк был смуглым и худощавым, а при ходьбе склонен был сутулиться. Его глаза были зловещими, а выражение лица несколько раздраженным, за исключением тех случаев, когда его поразительно озаряла одна из его частых улыбок. У Кларка был “доход” — ровно столько, чтобы содержать себя в покое и свою машину на бензине, — и он провел два года с тех пор, как окончил Технологический институт Джорджии, бездельничая на ленивых улицах своего родного города, обсуждая, как ему лучше всего вложить свой капитал, чтобы сразу разбогатеть.

Болтаться поблизости оказалось совсем не трудно; толпа маленьких девочек прекрасно выросла, и среди них была потрясающая Салли Кэррол; и им нравилось, когда с ними плавали, танцевали и занимались любовью летними вечерами, наполненными цветами, - и всем им безмерно нравился Кларк. Когда женское общество надоедало, находилось с полдюжины других молодых людей, которые всегда были готовы чем-нибудь заняться, а пока были вполне готовы сыграть с ним пару лунок в гольф, или партию в бильярд, или выпить кварту “хард йелла ликер”. Время от времени кто—нибудь из этих современников наносил прощальный визит, прежде чем отправиться в Нью-Йорк, Филадельфию или Питтсбург, чтобы заняться бизнесом, но в основном они просто оставались в этом томном параде мечтательных небес, огненных вечеров и шумных уличных ярмарок ниггеров - и особенно милых девушек с мягким голосом, которые выросли на воспоминаниях, а не на деньгах.

"Форд", в котором Кларк и Салли Кэррол вели какую-то беспокойную, полную обид жизнь, покатился по Вэлли-авеню на Джефферсон-стрит, где пыльная дорога превратилась в тротуар; по опиатной Миллисент-Плейс, где стояло с полдюжины процветающих, солидных особняков; и дальше в центр города. Водить машину здесь было опасно, потому что было время покупок; население лениво переходило улицы, и стадо тихо мычащих волов тащилось впереди безмятежного трамвая; даже магазины, казалось, только приоткрывали свои двери и моргали окнами на солнце, прежде чем погрузиться в состояние полной и окончательной комы.

- Салли Кэррол, - внезапно сказал Кларк, - это правда, что вы помолвлены?

Она быстро взглянула на него.

- Где ты это услышал? - спросил я.

- Вы, конечно, помолвлены?

“Хороший вопрос!”

- Девушка сказала мне, что ты был помолвлен с янки, с которым познакомился прошлым летом в Эшвилле.

Салли Кэррол вздохнула.

“Никогда не видел такого старого города для слухов”.

“ Не выходи замуж за янки, Салли Кэррол. Ты нужна нам здесь.

Салли Кэррол на мгновение замолчала.

- Кларк, - внезапно потребовала она ответа, - за кого, ради всего святого, мне выйти замуж?

- Я предлагаю свои услуги.

“Милый, ты не смог бы содержать жену”, - весело ответила она. - В любом случае, я слишком хорошо тебя знаю, чтобы влюбиться в тебя.

- “At” не означает, что ты должна выходить замуж за янки, - настаивал он.

- А если я его полюблю?

Он покачал головой.

“ Ты не смог бы. Он бы сильно отличался от нас, во всех отношениях.

Он замолчал, остановив машину перед беспорядочным, полуразрушенным домом. В дверях появились Мэрилин Уэйд и Джо Юинг.

- Привет, Салли Кэррол.

“Привет!”

“Как вы-все?”

- Салли Кэррол, - спросила Мэрилин, когда они снова тронулись в путь, - ты помолвлена?

“Лоуди, с чего все это началось? Разве я не могу посмотреть на мужчину, которого все в городе помолвили со мной?”

Кларк уставился прямо перед собой на болт на дребезжащем ветровом щитке.

- Салли Кэррол, - сказал он с необычной настойчивостью, - мы тебе не нравимся?

-Что? -спросиля

- Мы здесь, внизу?

“ Ну, Кларк, ты же знаешь, что люблю. Я обожаю всех вас, мальчики.

- Тогда почему ты обручилась с янки?

“Кларк, я не знаю. Я не уверен, что буду делать, но — ну, я хочу побывать в разных местах и повидаться с людьми. Я хочу, чтобы мой разум развивался. Я хочу жить там, где все происходит в большом масштабе”.

- Что ты имеешь в виду?

- О, Кларк, я люблю тебя, и я люблю Джо, и Бена Аррота, и вас — всех, но ты... ты будешь...

“Мы все станем неудачниками?”

“Да. Я имею в виду не только финансовые неудачи, но и своего рода... безрезультатность и печаль, и ... о, как я могу вам сказать?”

- Ты имеешь в виду, потому что мы остаемся здесь, в Тарлтоне?

“Да, Кларк; и потому что тебе это нравится, и ты никогда не хочешь что-то менять, думать или идти вперед”.

Он кивнул, и она потянулась и пожала его руку.

“ Кларк, ” мягко сказала она, “ я бы ни за что на свете не изменила тебя. Ты такой милый, какой есть. То, из—за чего ты терпишь неудачу, я всегда буду любить - жизнь прошлым, твои ленивые дни и ночи, всю твою беспечность и щедрость ”.

- Но ты уезжаешь? - спросил я.

“ Да— потому что я никогда не смог бы жениться на тебе. В моем сердце для тебя есть место, которого никто другой никогда не смог бы занять, но, привязанный здесь, я бы стал беспокойным. Я бы чувствовал, что— трачу себя впустую. Видишь ли, у меня есть две стороны. Это старая сонная сторона, которую ты любишь; и это своего рода энергия — чувство, которое заставляет меня совершать дикие поступки. Это та часть меня, которая может где-то пригодиться, которая сохранится, когда я перестану быть красивой ”.

Она замолчала с характерной внезапностью и вздохнула: “О, милая кухарка!” - когда ее настроение изменилось.

Полуприкрыв глаза и откинув голову назад, пока она не откинулась на спинку сиденья, она позволила приятному ветерку обдуть ее глаза и растрепать пушистые завитки коротко подстриженных волос. Теперь они были за городом, торопливо пробираясь между спутанными зарослями ярко-зеленой рощицы, травы и высоких деревьев, от которых брызги листвы приветливо нависали над дорогой. То тут, то там они проходили мимо обшарпанных негритянских хижин, самый старый седовласый обитатель которых курил трубку из кукурузного початка у двери, и с полдюжины бедно одетых пиканинок, выставлявших напоказ потрепанных кукол на заросшей траве перед входом. Дальше простирались ленивые хлопковые поля, где даже работники казались неосязаемыми тенями, посланными солнцем земле не для тяжелого труда, а для того, чтобы скоротать время по какой-то вековой традиции на золотых сентябрьских полях. И вокруг этой сонной живописности, над деревьями, лачугами и мутными реками, разливалось тепло, никогда не враждебное, а только успокаивающее, как огромная теплая питательная грудь для новорожденной земли.

“Салли Кэррол, мы здесь!”

“Бедный чили уже спит”.

- Милая, ты наконец-то избавилась от чистой лени?

“ Воды, Салли Кэррол! Тебя ждет прохладная вода!

Она сонно открыла глаза.

- Привет! - пробормотала она, улыбаясь.

II

В ноябре Гарри Беллами, высокий, широкоплечий и энергичный, приехал из своего Северного города, чтобы провести там четыре дня. Его намерением было уладить дело, которое не давало покоя с тех пор, как он и Салли Кэррол встретились в Эшвилле, Северная Каролина, в середине лета.

Урегулирование заняло всего лишь тихий день и вечер у пылающего камина, потому что у Гарри Беллами было все, чего она хотела; и, кроме того, она любила его — любила той своей стороной, которую берегла специально для любви. У Салли Кэрролл было несколько довольно четко очерченных сторон.

В его последний день они гуляли, и она обнаружила, что их шаги почти бессознательно ведут к одному из ее любимых мест - кладбищу. Когда он показался в поле зрения, серо-белый и золотисто-зеленый под веселыми лучами заходящего солнца, она в нерешительности остановилась у железных ворот.

“ Ты печален по натуре, Гарри? спросила она со слабой улыбкой.

“ Скорбный? Не я.

“Тогда давай зайдем сюда. Некоторых это угнетает, но мне нравится”.

Они прошли через ворота и пошли по тропинке, которая вела через волнистую долину могил — пыльно-серых и заплесневелых для пятидесятых; причудливо украшенных цветами и вазами для семидесятых; вычурных и отвратительных для девяностых, с толстыми мраморными херувимами, спящими на каменных подушках, и огромными, невозможными зарослями безымянных гранитных цветов. Иногда они видели коленопреклоненную фигуру с поникшими цветами, но над большинством могил царила тишина и увядшие листья источали только аромат, который их собственные смутные воспоминания могли пробудить в умах живых.

Они добрались до вершины холма, где перед ними стояло высокое круглое надгробие, покрытое темными пятнами сырости и наполовину заросшее виноградными лозами.

“Марджери Ли, - прочитала она, “ 1844-1873. Разве она не была милой? Она умерла, когда ей было двадцать девять. Дорогая Марджери Ли, ” мягко добавила она. - Разве ты не видишь ее, Гарри?

- Да, Салли Кэррол.

Он почувствовал, как маленькая ручка скользнула в его ладонь.

- Я думаю, она была темноволосой; и она всегда носила волосы, перевязанные лентой, и великолепные юбки с обручем цвета “Элис блю” и "олд роуз".

-Да.

“ О, она была милой, Гарри! И она была из тех девушек, которые рождены, чтобы стоять на широком крыльце с колоннами и приветствовать гостей. Я думаю, возможно, многие мужчины ушли на войну, намереваясь вернуться к ней; но, возможно, никто из них так и не вернулся.

Он наклонился поближе к камню, ища какие-нибудь свидетельства о браке.

- Здесь нечего показывать.

“ Конечно, нет. Что может быть лучше, чем просто ”Марджери Ли" и эта красноречивая дата?

Она придвинулась к нему ближе, и неожиданный комок подступил к его горлу, когда ее желтые волосы коснулись его щеки.

- Ты понимаешь, какой она была, не так ли, Гарри?

“ Понимаю, ” мягко согласился он. “ Я вижу твоими драгоценными глазами. Ты сейчас прекрасна, так что я знаю, что она, должно быть, была такой.

Они стояли молча, прижавшись друг к другу, и он чувствовал, как слегка дрожат ее плечи. Легкий ветерок пронесся вверх по холму и шевельнул полями ее широкополой шляпы.

“Давай спустимся туда!”

Она указывала на ровный участок по другую сторону холма, где вдоль зеленого дерна тянулись бесконечными упорядоченными рядами тысячи серовато-белых крестов, похожих на сложенные руки батальона.

“Это погибшие конфедераты”, - просто сказала Салли Кэррол.

Они шли и читали надписи, всегда только имя и дату, иногда совершенно неразборчивые.

“Последний ряд самый печальный — смотрите, ’вон там. На каждом крестике только дата и слово ”Неизвестно".

Она посмотрела на него, и ее глаза наполнились слезами.

— Я не могу передать тебе, насколько это реально для меня, дорогая, если ты сама не знаешь.

“То, что ты чувствуешь по этому поводу, прекрасно для меня”.

“Нет, нет, это не я, это они — то старое время, которое я пытался оживить во мне. Это были просто люди, очевидно, неважные, иначе они не были бы `неизвестными’; но они погибли за самое прекрасное, что есть в мире, — мертвый Юг. Видишь ли, ” продолжала она все еще хриплым голосом, в глазах блестели слезы, “ у людей есть мечты, которые они воплощают в жизнь, и я всегда росла с этой мечтой. Это было так легко, потому что все это было мертво, и ко мне не приходило никаких разочарований. Я пытался жить в соответствии с теми прошлыми стандартами благородства, которые обязывают — знаете, от них остались лишь последние остатки, как розы в старом саду, увядающие вокруг нас, — проблески странной учтивости и рыцарства в некоторых из этих мальчиков, и истории, которые я слышал от солдата Конфедерации, жившего по соседству, и нескольких старых негров. О, Гарри, что-то было, что-то было! Я никогда не мог заставить тебя понять, но это было там.

- Я понимаю, - снова тихо заверил он ее.

Салли Кэррол улыбнулась и вытерла глаза кончиком носового платка, торчащего из его нагрудного кармана.

“ Ты ведь не чувствуешь себя подавленным, правда, любимый? Даже когда я плачу, я счастлива здесь, и это придает мне сил”.

Держась за руки, они повернулись и медленно пошли прочь. Найдя мягкую траву, она усадила его рядом с собой, прислонив их спинами к остаткам низкой разрушенной стены.

“ Жаль, что эти три старухи не убрались отсюда, - пожаловался он. - Я хочу поцеловать тебя, Салли Кэррол.

-Я тоже.

Они нетерпеливо ждали, пока три согнувшиеся фигуры удалятся, а затем она целовала его до тех пор, пока небо, казалось, не померкло, а все ее улыбки и слезы не исчезли в экстазе вечных секунд.

Потом они медленно пошли обратно вместе, пока на поворотах сумерки играли в сонные черно-белые шашки с окончанием дня.

“Ты встанешь примерно в середине января, ” сказал он, “ и тебе придется остаться по крайней мере на месяц. Все будет гладко. Сейчас идет зимний карнавал, и если вы никогда по-настоящему не видели снега, это будет похоже на сказочную страну для вас. Там будут кататься на коньках, лыжах, санях и санках, а также всевозможные факельные шествия на снегоступах. У них его не было уже много лет, так что они собираются сделать его нокаутирующим ”.

“ Мне будет холодно, Гарри? внезапно спросила она.

“ Конечно, нет. Ты можешь отморозить нос, но не будешь дрожать от холода. Она твердая и сухая, ты же знаешь.

“Наверное, я дитя лета. Мне не нравится ни один холод, который я когда-либо видел”.

Она замолчала, и они оба помолчали с минуту.

— Салли Кэррол, - очень медленно произнес он, - что ты скажешь о...Марше?

“Я говорю, что люблю тебя”.

-Маршировать?

- Марш, Гарри.

III

Всю ночь в пульмановском вагоне было очень холодно. Она позвонила носильщику, чтобы попросить еще одно одеяло, и когда он не смог его ей дать, она тщетно пыталась вжаться в дно своей койки и сложить вдвое постельное белье, чтобы урвать несколько часов сна. Утром она хотела выглядеть как можно лучше.

Она встала в шесть и, неловко натягивая одежду, поплелась в закусочную выпить чашечку кофе. Снег просочился в вестибюли и покрыл пол скользким налетом. Это было интригующе, этот холод, он проникал повсюду. Ее дыхание было хорошо заметно, и она с неподдельным наслаждением втягивала воздух. Сидя в закусочной, она смотрела в окно на белые холмы и долины и разбросанные сосны, каждая ветка которых была зеленым блюдом для холодного снежного пира. Иногда мимо пролетал одинокий фермерский дом, уродливый, унылый и одинокий на белой равнине; и с каждым таким она испытывала мгновение холодного сострадания к душам, запертым там в ожидании весны.

Выйдя из закусочной и покачиваясь, возвращаясь в "Пуллман", она ощутила прилив энергии и задалась вопросом, чувствует ли она бодрящий воздух, о котором говорил Гарри. Это был Север, Север — теперь ее земля!


Тогда дуйте, ветры, хайго!

Я пойду бродяжничать,


ликующе напевала она себе под нос.

- В чем дело? - вежливо осведомился портье.

- Я сказал: “Отмахнись от меня”.

Длинные провода телеграфных столбов раздваивались; рядом с поездом тянулись две колеи - третья, четвертая; показался ряд домов с белыми крышами, мелькнул троллейбус с матовыми стеклами, улицы — еще улицы — город.

Она ошеломленно постояла на морозной станции, прежде чем увидела три закутанные в меха фигуры, спускающиеся к ней.

- Вот и она! - крикнул я.

“О, Салли Кэррол!”

Салли Кэррол уронила свою сумку.

“Привет!”

Смутно знакомое ледяное лицо поцеловало ее, а затем она оказалась в группе лиц, все они, очевидно, испускали огромные клубы тяжелого дыма; она пожимала руку. Там были Гордон, невысокий энергичный мужчина лет тридцати, выглядевший как модель-любитель для Гарри, и его жена Майра, вялая дама с льняными волосами из-под меховой автомобильной шапочки. Почти сразу Салли Кэрролл подумала о ней как о чем-то отдаленно скандинавском. Жизнерадостный шофер принял у нее сумку, и под обрывки фраз, восклицаний и небрежных вялых “мои дорогие” от Майры они увезли друг друга со станции.

Затем они оказались в седане, мчащемся по извилистой череде заснеженных улиц, где десятки маленьких мальчиков цепляли санки за продуктовые фургоны и автомобили.

“О, ” воскликнула Салли Кэррол, “ я хочу это сделать! Мы сможем, Гарри?”

“ Это для детей. Но мы могли бы...

“Это похоже на цирк”, - с сожалением сказала она.

Домом был ветхий каркасный дом, стоящий на белом снежном круге, и там она встретила крупного седовласого мужчину, который ей понравился, и леди, похожую на яйцо, и которая поцеловала ее — это были родители Гарри. Это был захватывающий, неописуемый час, заполненный полусловами, горячей водой, яичницей с беконом и неразберихой; а после этого она осталась с Гарри наедине в библиотеке и спросила его, можно ли ей закурить.

Это была большая комната с Мадонной над камином и рядами книг в переплетах светло-золотистого, темно-золотистого и блестяще-красного цветов. У всех кресел были маленькие кружевные квадратики, на которые полагалось класть голову, диван был просто удобным, книги выглядели так, словно их кто—то читал, и Салли Кэррол на мгновение представила старую домашнюю библиотеку с огромными медицинскими книгами ее отца, картинами маслом трех ее двоюродных дедушек и старым диваном, который ремонтировали сорок пять лет и на котором по-прежнему можно было мечтать. Эта комната не показалась ей ни привлекательной, ни особенно какой-либо другой. Это была просто комната с множеством довольно дорогих вещей, которым на вид было лет пятнадцать.

“Что ты думаешь об этом здесь, наверху?” нетерпеливо спросил Гарри. “Тебя это удивляет? Я имею в виду, это то, чего ты ожидал?

- Это ты, Гарри, - тихо сказала она и протянула к нему руки.

Но после короткого поцелуя он, казалось, стремился вызвать у нее энтузиазм.

“ Я имею в виду город. Тебе он нравится? Ты чувствуешь бодрость в воздухе?

“О, Гарри, ” рассмеялась она, “ тебе придется дать мне время. Ты не можешь просто забрасывать меня вопросами”.

Она затянулась сигаретой с удовлетворенным вздохом.

“Я хочу спросить вас кое о чем, — начал он несколько извиняющимся тоном. - вы, южане, придаете большое значение семье и всему прочему - не то чтобы это не совсем нормально, но здесь вы обнаружите, что все немного по-другому. Я имею в виду — ты заметишь много вещей, которые поначалу покажутся тебе чем-то вроде вульгарной показухи, Салли Кэррол; но просто помни, что в этом городе живут три поколения. У каждого есть отец, и примерно у половины из нас есть дедушки. Назад мы не возвращаемся ”.

- Конечно, - пробормотала она.

“ Видите ли, наши деды основали это место, и многим из них пришлось выполнять довольно странную работу, пока они основывали компанию. Например, есть одна женщина, которая в настоящее время является социальной моделью для города; ну, ее отец был первым общественным деятелем — что-то в этом роде ”.

- Почему, - озадаченно спросила Салли Кэррол, - вы решили, что я собираюсь делать замечания о людях?

“ Вовсе нет, ” перебил Гарри. “ и я ни за кого не извиняюсь. Просто— ну, прошлым летом сюда приезжала девушка с Юга и наговорила неприятных вещей, и — О, я просто подумала, что должна тебе рассказать.

Салли Кэррол внезапно возмутилась, как будто ее несправедливо отшлепали, но Гарри, очевидно, счел тему закрытой, потому что продолжил с большим приливом энтузиазма.

“ Знаешь, сейчас время карнавала. Первый за десять лет. И сейчас они строят ледовый дворец, который стал первым с восемьдесят пятого. Построены из блоков самого чистого льда, который они смогли найти, — в огромных масштабах.

Она встала, подошла к окну, раздвинула тяжелые турецкие портьеры и выглянула наружу.

“ О! ” вдруг воскликнула она. “ Там два маленьких мальчика лепят снежного человека! Гарри, как ты думаешь, я могу выйти и ” помочь " им?

“ Ты мечтаешь! Иди сюда и поцелуй меня.

Она отошла от окна довольно неохотно.

“Я не думаю, что этот климат очень подходит для поцелуев, не так ли? Я имею в виду, что из-за этого тебе не хочется сидеть сложа руки, не так ли?

“ Мы и не собираемся. На первую неделю твоего пребывания здесь у меня отпуск, а сегодня вечером танцы за ужином.

“ О, Гарри, ” призналась она, сворачиваясь калачиком наполовину у него на коленях, наполовину в подушках, “ я действительно чувствую себя сбитой с толку. Я понятия не имею, понравится мне это или нет, и я не знаю, чего ожидают люди или вообще чего-либо. Тебе придется рассказать мне, милая.

- Я расскажу тебе, - мягко сказал он, - если ты просто скажешь мне, что рада быть здесь.

“ Рада— просто ужасно рада! ” прошептала она, по-своему устраиваясь в его объятиях. - Для меня дом там, где ты, Гарри.

И когда она говорила это, у нее почти впервые в жизни возникло ощущение, что она играет роль.

В тот вечер, на званом ужине при мерцающих свечах, где, казалось, мужчины вели большую часть разговоров, в то время как девушки сидели надменно и отчужденно, даже присутствие Гарри слева от нее не помогло ей почувствовать себя как дома.

“Они симпатичная публика, тебе не кажется?” требовательно спросил он. “Просто оглянись. Вот Спад Хаббард, тэкл в Принстоне в прошлом году, и Джуни Мортон — он и рыжеволосый парень рядом с ним оба были капитанами йельского хоккейного клуба; Джуни училась в моем классе. Да ведь лучшие спортсмены мира приезжают сюда из этих Штатов. Говорю вам, это страна мужчин. Посмотрите на Джона Дж. Фишберна!”

- Кто он? - невинно спросила Салли Кэрол.

- А ты разве не знаешь?

- Я слышал это имя.

“Величайший специалист по выращиванию пшеницы на Северо-западе и один из величайших финансистов в стране”.

Она внезапно обернулась на голос справа от себя.

“ Кажется, нас забыли представить. Меня зовут Роджер Паттон.

- Меня зовут Салли Кэрол Хаппер, - любезно представилась она.

“ Да, я знаю. Гарри сказал мне, что ты придешь.

- Вы родственник? - спросил я.

- Нет, я профессор.

-О, - рассмеялась она.

“ В университете. Вы с Юга, не так ли?

- Да, Тарлтон, Джорджия.

Он сразу ей понравился — рыжевато-каштановые усы под водянисто-голубыми глазами, в которых было что-то такое, чего не хватало этим другим глазам, какое-то оценивающее качество. За ужином они обменялись несколькими фразами, и она решила увидеться с ним снова.

После кофе ее представили множеству симпатичных молодых людей, которые танцевали с осознанной точностью и, казалось, считали само собой разумеющимся, что она не хочет говорить ни о чем, кроме Гарри.

“Боже мой, — подумала она, - они говорят так, как будто моя помолвка сделала меня старше, чем они есть на самом деле, - как будто я расскажу о них их матерям!”

На Юге помолвленная девушка, даже молодая замужняя женщина, ожидала такого же количества наполовину ласковой подколки и лести, которые были бы свойственны подружке невесты, но здесь все это казалось под запретом. Один молодой человек, после того как хорошо разобрался в глазах Салли Кэрролл и в том, как они привлекали его с тех пор, как она вошла в комнату, пришел в сильное замешательство, когда узнал, что она гостит у Беллами — была невестой Гарри. Казалось, он почувствовал, что допустил какую-то рискованную и непростительную ошибку, сразу же стал официальным и оставил ее при первой возможности.

Она была даже рада, когда Роджер Паттон прервал ее и предложил им немного посидеть.

- Ну, - спросил он, весело моргая, - как Кармен с Юга?

“ Отлично. Как— как поживает опасный Дэн Макгрю? Извини, но он единственный северянин, о котором я много знаю.

Казалось, ему это нравилось.

“Конечно, - признался он, - как профессору литературы я не должен был читать Опасного Дэна МакГрю”.

- Вы местный? - спросил я.

“ Нет, я филадельфийка. Меня привезли из Гарварда преподавать французский. Но я здесь уже десять лет.

- На девять лет и триста шестьдесят четыре дня дольше меня.

- Нравится здесь?

“Ага. Конечно, хочу!”

-Неужели?

“Ну, почему бы и нет? Разве я не выгляжу так, будто хорошо провожу время?”

— Я видел, как минуту назад ты выглянула в окно и вздрогнула.

“Это просто мое воображение”, - засмеялась Салли Кэррол. “Я привык, что на улице все тихо, и иногда я выглядываю наружу и вижу шквал снега, и мне кажется, что там движется что-то мертвое”.

Он одобрительно кивнул.

- Ты когда-нибудь раньше бывал на Севере?

“Провел два июля в Эшвилле, Северная Каролина”.

- Приятная публика, не правда ли? - предположил Паттон, указывая на кружащийся пол.

Салли Кэррол вздрогнула. Это было замечание Гарри.

“ Конечно! Они ... собачьи.

-Что? -спросиля

Она покраснела.

“ Мне очень жаль, это прозвучало хуже, чем я имел в виду. Видите ли, я всегда думаю о людях как о кошачьих или собачьих, независимо от пола ”.

- Кто вы такой? - спросил я.

“Я - кошка. Как и ты. Как и большинство мужчин с Юга и большинство здешних девушек”.

-Что такое Гарри? - спросиля.

“ Гарри явно собачий. Все мужчины, которых я встретила сегодня вечером, кажутся мне собачьими.

“ Что означает `собачий’? Определенная осознанная мужественность в противовес утонченности?

“ Думаю, да. Я никогда не анализировал это - просто я просто смотрю на людей и сразу говорю "собачий" или "кошачий". Я думаю, это прямо абсурдно.

“ Вовсе нет. Мне интересно. Раньше у меня была теория насчет этих людей. Я думаю, они замерзают.

-Что? -спросиля

“Я думаю, они растут как шведы - в ибсеновском стиле, знаете ли. Очень постепенно становятся мрачными и меланхоличными. Все из-за этих долгих зим. Ты когда-нибудь читал Ибсена?

Она покачала головой.

“Что ж, вы обнаруживаете в его персонажах определенную задумчивую жесткость. Они праведны, узки и безрадостны, у них нет бесконечных возможностей для великой печали или радости”.

“Без улыбок или слез?”

“ Совершенно верно. Это моя теория. Видите ли, здесь тысячи шведов. Я полагаю, они приезжают, потому что климат очень похож на их собственный, и происходит постепенное смешение. Сегодня здесь, вероятно, не полдюжины человек, но ... у нас было четыре шведских губернатора. Я тебе наскучил?"

- Мне очень интересно.

“Твоя будущая невестка наполовину шведка. Лично мне она нравится, но моя теория такова, что шведы довольно плохо реагируют на нас в целом. Вы знаете, что у скандинавов самый высокий уровень самоубийств в мире”.

“Почему ты живешь здесь, если это так угнетает?”

“О, это меня не касается. Я довольно замкнутая, и, полагаю, книги в любом случае значат для меня больше, чем люди”.

“ Но все писатели говорят о трагичности Юга. Ну, вы знаете — испанские сеньориты, черные волосы, кинжалы и завораживающая музыка.

Он покачал головой.

“Нет, северные расы — трагические расы, они не позволяют себе такой ободряющей роскоши, как слезы”.

Салли Кэррол подумала о своем кладбище. Она предположила, что именно это она смутно имела в виду, когда сказала, что это ее не угнетает.

“Итальянцы, пожалуй, самые веселые люди в мире, но это скучная тема”, - оборвал он себя. - В любом случае, я хочу сказать тебе, что ты выходишь замуж за очень хорошего человека.

Салли Кэррол была тронута импульсом доверия.

“Я знаю. Я из тех людей, которые хотят, чтобы обо мне заботились после определенного момента, и я уверен, что обо мне позаботятся”.

“ Потанцуем? Знаешь, - продолжил он, когда они поднялись, - отрадно встретить девушку, которая знает, ради чего выходит замуж. Девять десятых из них думают об этом как о чем-то вроде прогулки навстречу закату в кино ”.

Она рассмеялась, и он ей безмерно понравился.

Два часа спустя по дороге домой она уютно устроилась рядом с Гарри на заднем сиденье.

“О, Гарри, - прошептала она, - это так по-взрослому!”

- Но здесь тепло, дорогая девочка.

- Но на улице холодно, и о, этот воющий ветер!

Она зарылась лицом поглубже в его меховую шубу и невольно задрожала, когда его холодные губы поцеловали кончик ее уха.

IV

Первая неделя ее визита пролетела как один миг. Она, как и обещала, прокатилась на санях на заднем сиденье автомобиля в холодных январских сумерках. Закутанная в меха, она отправилась утром кататься на санках по холму загородного клуба; даже попробовала покататься на лыжах, восхитительно проплыть по воздуху, а затем приземлиться, свернувшись смеющимся комочком, на мягкий сугроб. Ей нравились все зимние виды спорта, за исключением прогулки на снегоступах по ослепительной равнине под бледно—желтым солнцем, но вскоре она поняла, что все это для детей - что над ней потешаются и что окружающее ее удовольствие было лишь отражением ее собственного.

Сначала семья Беллами озадачила ее. Мужчины были надежными, и они ей нравились; особенно мистер Беллами, с его седыми волосами и энергичным достоинством, сразу понравился ей, как только она узнала, что он родился в Кентукки; это сделало его связующим звеном между старой жизнью и новой. Но по отношению к женщинам она чувствовала явную враждебность. Майра, ее будущая невестка, казалась воплощением бездуховной условности. Ее разговор был настолько лишен индивидуальности, что Салли Кэррол, приехавшая из страны, где определенная доля очарования и уверенности в себе в женщинах считалась чем-то само собой разумеющимся, была склонна презирать ее.

“Если эти женщины не красивы, - подумала она, “ то они ничто. Они просто тускнеют, когда на них смотришь. Они прославленные домашние хозяйки. Мужчины - центр любой смешанной группы”.

Наконец, была миссис Беллами, которую Салли Кэррол терпеть не могла. Впечатление первого дня о яйце подтвердилось — яйце с надтреснутым, жилистым голосом и такой неуклюжей осанкой, что Салли Кэрролл почувствовала, что если она хоть раз упадет, то наверняка разобьется. Кроме того, миссис Беллами, казалось, олицетворяла для этого города врожденную враждебность к незнакомцам. Она называла Салли Кэрролл “Салли”, и ее никак не удавалось убедить в том, что это двойное имя было чем-то большим, чем скучное нелепое прозвище. Для Салли Кэррол это сокращение ее имени было все равно что представить ее публике полуодетой. Она любила “Салли Кэррол”; она ненавидела “Салли”. Она также знала, что мать Гарри не одобряла ее короткую стрижку; и она никогда не осмеливалась курить внизу после того первого дня, когда миссис Беллами вошла в библиотеку, яростно принюхиваясь.

Из всех мужчин, которых она встречала, она предпочитала Роджера Паттона, который был частым гостем в их доме. Он больше никогда не упоминал об ибсеновской склонности населения, но когда однажды пришел и застал ее свернувшейся калачиком на диване над “Пер Гюнтом”, он рассмеялся и сказал ей забыть о том, что он сказал — что все это чушь.

И вот однажды днем на второй неделе ее работы они с Гарри балансировали на грани опасной ссоры. Она считала, что он полностью ускорил процесс, хотя обвиняемым в данном случае был неизвестный мужчина, у которого не были выглажены брюки. Они возвращались домой между насыпями снега и под солнцем, которое Салли Кэрролл едва узнавала. Они прошли мимо маленькой девочки, закутанной в серую шерсть до такой степени, что она напоминала маленького плюшевого мишку, и Салли Кэррол не смогла удержаться от вздоха материнской признательности.

“ Смотри! Гарри!

-Что? -спросиля

— Та маленькая девочка - ты видел ее лицо?

- Да, а что?

“Оно было красным, как маленькая клубничка. О, она была прелестной!”

“ Да ведь у тебя самого лицо уже почти такое же красное! Здесь все здоровы. Мы выходим на холод, как только становимся достаточно взрослыми, чтобы ходить. Чудесный климат!”

Она посмотрела на него и вынуждена была согласиться. Он выглядел очень здоровым; как и его брат. И в то же утро она заметила новый румянец на своих собственных щеках.

Внезапно их взгляды встретились, и они на мгновение уставились на угол улицы перед собой. Там стоял мужчина, согнув колени, его глаза смотрели вверх с напряженным выражением, как будто он собирался совершить прыжок к холодному небу. И тут они оба разразились громким смехом, потому что, подойдя ближе, обнаружили, что это была нелепая минутная иллюзия, вызванная крайней мешковатостью брюк мужчины.

- Думаю, это на нашей совести, - рассмеялась она.

- Судя по этим брюкам, он, должно быть, южанин, - озорно предположил Эрри.

- Почему, Гарри?! - воскликнуля.

Ее удивленный вид, должно быть, разозлил его.

“Эти чертовы южане!”

Глаза Салли Кэррол вспыхнули.

“Не называй их так!”

“Прости, дорогая, ” сказал Гарри злорадно извиняющимся тоном, “ но ты знаешь, что я о них думаю. Они в некотором роде дегенераты — совсем не такие, как старые южане. Они так долго жили там, внизу, со всеми цветными людьми, что стали ленивыми и бездельничающими”.

- Заткни свой рот, Гарри! - сердито крикнула она.

“Это не так! Они могут быть ленивыми — любой был бы ленив в таком климате, — но они мои лучшие друзья, и я не хочу слышать, как их критикуют в такой резкой форме. Некоторые из них - лучшие люди в мире.

“ О, я знаю. С ними все в порядке, когда они приезжают на Север учиться в колледже, но из всех прихлебателей, плохо одетых, неряшливых людей, которых я когда-либо видел, южане из маленького городка - худшие!”

Салли Кэррол стиснула руки в перчатках и яростно закусила губу.

“Ну, — продолжал Гарри, - в моем классе в Нью-Хейвене был один, и мы все думали, что наконец-то нашли истинный тип южного аристократа, но оказалось, что он вовсе не аристократ - просто сын саквояжника с Севера, которому принадлежал почти весь хлопок в Мобиле”.

- Южанка не стала бы говорить так, как ты сейчас, - ровным голосом произнесла она.

“У них нет сил!”

- Или что-то еще.

- Прости, Салли Кэррол, но я слышал, ты сама говорила, что никогда не выйдешь замуж...

“Это совсем другое дело. Я говорил тебе, что не хотел бы связывать свою жизнь ни с кем из парней, которые сейчас окружают Тарлтона, но я никогда не делал никаких поспешных выводов.

Они шли молча.

“ Салли Кэррол, я, наверное, слишком густо намазал. Прости.

Она кивнула, но ничего не ответила. Пять минут спустя, когда они стояли в коридоре, она внезапно обняла его.

“ О, Гарри, ” воскликнула она, и ее глаза наполнились слезами, “ давай поженимся на следующей неделе. Я боюсь подобной суеты. Я боюсь, Гарри. Если бы мы были женаты, все было бы по-другому.

Но Гарри, будучи неправ, все еще был раздражен.

“Это было бы идиотизмом. Мы выбрали март”.

Слезы в глазах Салли Кэррол исчезли; выражение ее лица слегка посуровело.

— Очень хорошо, полагаю, мне не следовало этого говорить.

Гарри растаял.

“ Милая орешечка! - воскликнул он. - Подойди, поцелуй меня, и давай забудем.

В тот же вечер в конце водевильного представления оркестр сыграл “Дикси", и Салли Кэррол почувствовала, как что-то более сильное и стойкое, чем ее дневные слезы и улыбки, переполняет ее душу. Она наклонилась вперед, вцепившись в подлокотники кресла, пока ее лицо не стало пунцовым.

- Вроде как понял тебя, дорогая? - прошептал Гарри.

Но она его не слышала. Под энергичную пульсацию скрипок и вдохновляющий бой литавр ее собственные старые призраки маршировали мимо и дальше в темноту, и когда флейты засвистели и вздохнули в негромком "бисе", они, казалось, так скоро скрылись из виду, что она могла бы помахать им рукой на прощание.

Прочь, Прочь,

Далеко на юге, в Дикси!

Прочь, прочь,

Далеко на юге, в Дикси!

V

Это была особенно холодная ночь. Внезапная оттепель почти расчистила улицы накануне, но теперь они снова были покрыты порошкообразной пеленой рыхлого снега, который волнистыми линиями несся под ногами ветра и наполнял нижний воздух мелкодисперсным туманом. Неба не было — только темный, зловещий шатер, раскинувшийся над крышами улиц и на самом деле представлявший собой огромную приближающуюся армию снежинок, — в то время как над всем этим, лишая уюта коричнево-зеленое сияние освещенных окон и заглушая ровный топот лошади, тянущей сани, нескончаемо дул северный ветер. В конце концов, это был унылый город, подумала она, унылый.

Иногда по ночам ей казалось, что здесь никто не живет — все они давным-давно ушли, оставив освещенные дома, которые со временем покрылись могильными кучами мокрого снега. О, если бы на ее могиле был снег! Всю зиму лежать под огромными кучами снега, где даже ее надгробие было бы легкой тенью на фоне легких теней. Ее могила — могила, которая должна быть усыпана цветами и омыта солнцем и дождем.

Она снова подумала о тех уединенных загородных домиках, мимо которых проезжал ее поезд, и о жизни там долгой зимой — непрерывном ярком свете в окнах, корке, образующейся на мягких снежных сугробах, наконец, о медленном, безрадостном таянии и суровой весне, о которой ей рассказывал Роджер Паттон. Ее весна — потерять ее навсегда — с ее сиренью и ленивой сладостью, которую она пробудила в ее сердце. Она откладывала ту весну — потом она отложит эту сладость.

С постепенной настойчивостью разразилась буря. Салли Кэррол почувствовала, как снежинки быстро тают у нее на ресницах, а Гарри протянул пушистую руку и снял с нее замысловатую фланелевую шапочку. Затем мелкие хлопья полетели строем, и конь терпеливо склонил шею, когда на его шерсти на мгновение появилось прозрачное белое пятно.

- О, Гарри, он холодный, - быстро сказала она.

“ Кто? Лошадь? О, нет, это не он. Ему это нравится!

Еще через десять минут они завернули за угол и увидели пункт назначения. На высоком холме, ярко-зеленым пятном выделявшемся на фоне зимнего неба, стоял ледяной дворец. Он был трехэтажным, с зубчатыми стенами и амбразурами, с узкими окнами, покрытыми льдом, а бесчисленные электрические лампы внутри придавали великолепную прозрачность большому центральному залу. Салли Кэррол сжала руку Гарри под меховой накидкой.

“Это прекрасно!” - взволнованно воскликнул он. “Боже мой, это прекрасно, не так ли? У них здесь не было ни одного с восемьдесят пятого года!

Почему-то мысль о том, что его не было с восьмидесяти пяти лет, угнетала ее. Айс был призраком, и этот особняк, несомненно, был населен теми оттенками восьмидесятых, с бледными лицами и расплывчатыми, заснеженными волосами.

- Пойдем, дорогая, - сказал Гарри.

Она вышла вслед за ним из саней и подождала, пока он запряжет лошадь. Компания из четырех человек — Гордон, Майра, Роджер Паттон и еще одна девушка — подъехала к ним с громким звоном колокольчиков. Там уже собралась целая толпа, закутанных в меха или овчины, которые кричали и окликали друг друга, пробираясь по снегу, который теперь был таким густым, что людей едва можно было различить на расстоянии нескольких ярдов.

- Его высота сто семьдесят футов, - говорил Гарри закутанной фигуре рядом с ним, пока они тащились ко входу. - Он занимает шесть тысяч квадратных ярдов.

Она уловила обрывки разговора: “Один главный зал” — “стены толщиной от двадцати до сорока дюймов”— “а в ледяной пещере почти миля...” - “Этот канак, который ее построил ...”

Они вошли внутрь, и, ошеломленная магией огромных хрустальных стен, Салли Кэррол обнаружила, что снова и снова повторяет две строчки из “Кубла хана”:

Это было чудо редкого устройства,

Солнечный развлекательный комплекс с ледяными пещерами!


В огромной сверкающей пещере, где царила полная темнота, она села на деревянную скамью, и вечернее угнетение рассеялось. Гарри был прав — это было красиво; и ее взгляд прошелся по гладкой поверхности стен, блоки для которых были выбраны из-за их чистоты и просвечивания, чтобы получить этот опалесцирующий, полупрозрачный эффект.

“ Смотрите! Вот и мы — о боже! - воскликнул Гарри.

Оркестр в дальнем углу заиграл “Привет, привет, вся банда в сборе!”, и это эхом донеслось до них в дикой неразберихе акустики, а затем свет внезапно погас; тишина, казалось, потекла по ледяным стенам и захлестнула их. Салли Кэрролл все еще могла видеть свое белое дыхание в темноте и смутный ряд бледных лиц по ту сторону.

Музыка стихла до жалобного вздоха, и снаружи донеслось громкое звучное пение марширующих клубов. Он становился громче, как будто кто—то из племени викингов пересекал древнюю дикую местность; он нарастал - они приближались; затем появился ряд факелов, потом еще и еще, и в такт их обутым в мокасины ногам ворвалась длинная колонна фигур в серых макино, со снегоступами на плечах, факелы парили и мерцали, а их голоса разносились вдоль огромных стен.

Серая колонна закончилась, за ней последовала другая, на этот раз зловещий свет падал на красные шапочки-тобогганы и пылающие малиновые макино, и, войдя, они подхватили припев; затем появился длинный взвод сине-белых, зеленых, бело-коричневых и желтых.

“Эти белые - клуб Вакута”, - нетерпеливо прошептал Гарри. - Это те мужчины, с которыми ты встречалась на танцах.

Громкость голосов нарастала; огромная пещера превратилась в фантасмагорию факелов, колышущихся в огромных сгустках огня, красок и ритма шагов, обтянутых мягкой кожей. Ведущая колонна развернулась и остановилась, взвод развертывался перед взводом, пока вся процессия не превратилась в сплошной огненный флаг, а затем из тысяч голосов вырвался могучий крик, который наполнил воздух подобно раскату грома и заставил заколебаться факелы. Это было великолепно, это было потрясающе! Для Салли Кэррол это был Север, приносящий жертву на каком-то могучем алтаре серому языческому Богу Снега. Когда крик стих, оркестр снова заиграл, и снова послышалось пение, а затем долгие одобрительные возгласы со стороны каждого клуба. Она сидела очень тихо, прислушиваясь, пока отрывистые крики разрывали тишину; а потом она вздрогнула, потому что раздался взрыв, и огромные клубы дыма поднялись тут и там по пещере — это работали фотографы со вспышками, — и совет закончился. С оркестром во главе клубы снова построились в колонну, подхватили свою песнь и начали маршировать к выходу.

“ Пошли! ” крикнул Гарри. - Мы хотим увидеть лабиринты внизу, пока они не выключили свет!

Все они встали и направились к желобу — Гарри и Салли Кэррол впереди, ее маленькая варежка была спрятана в его большой меховой рукавице. На дне желоба была длинная пустая ледяная комната с таким низким потолком, что им приходилось наклоняться - и их руки были разведены в стороны. Прежде чем она поняла, что он задумал, Гарри метнулся по одному из полудюжины сверкающих проходов, ведущих в комнату, и стал всего лишь расплывчатым удаляющимся пятном на фоне зеленого мерцания.

- Гарри! - позвала она.

- Давай! - крикнул он в ответ.

Она оглядела пустую комнату; остальные члены компании, очевидно, решили разойтись по домам и уже были где-то снаружи, в снежной каше. Она поколебалась, а затем бросилась вслед за Гарри.

- Гарри! - крикнула она.

Она достигла точки поворота тридцатью футами ниже; она услышала слабый приглушенный ответ далеко слева и с оттенком паники бросилась к нему. Она миновала еще один поворот, еще два зияющих переулка.

-Гарри!-позваля

Ответа нет. Она бросилась бежать прямо вперед, а затем молниеносно развернулась и помчалась обратно тем же путем, каким пришла, охваченная внезапным ледяным ужасом.

Она дошла до поворота — это было здесь? — повернула налево и оказалась там, где должен был быть выход в длинную низкую комнату, но это был всего лишь еще один сверкающий коридор с темнотой в конце. Она позвала снова, но стены отозвались ровным, безжизненным эхом без каких-либо отражений. Вернувшись по своим следам, она завернула еще за один угол, на этот раз по широкому коридору. Это было похоже на зеленую полосу между расступившимися водами Красного моря, на сырой склеп, соединяющий пустые гробницы.

Теперь она немного поскользнулась при ходьбе, потому что на подошвах ее галош образовался лед; ей приходилось водить перчатками по наполовину скользким, наполовину липким стенам, чтобы сохранить равновесие.

-Гарри!-позваля

По-прежнему никакого ответа. Изданный ею звук издевательски разнесся до конца коридора.

Затем в одно мгновение свет погас, и она оказалась в полной темноте. Она тихонько, испуганно вскрикнула и осела маленькой холодной кучкой на лед. Она почувствовала, как ее левое колено что-то сделало, когда она падала, но едва заметила это, как какой-то глубокий ужас, гораздо больший, чем любой страх потеряться, овладел ею. Она была наедине с этим присутствием, пришедшим с Севера, с унылым одиночеством, которое исходило от скованных льдами китобоев в арктических морях, от бездымных, непроходимых пустошей, где были разбросаны побелевшие кости приключений. Это было ледяное дыхание смерти; оно низко стелилось по земле, чтобы вцепиться в нее.

С яростной, отчаянной энергией она снова поднялась и вслепую бросилась в темноту. Она должна выбраться. Она могла заблудиться здесь на несколько дней, замерзнуть насмерть и лежать, вмурованная в лед, как трупы, о которых она читала, прекрасно сохранившиеся до таяния ледника. Гарри, вероятно, подумал, что она ушла с остальными — он уже ушел; никто не узнает об этом до позднего вечера следующего дня. Она жалобно потянулась к стене. Сорок дюймов толщиной, сказали они, — сорок дюймов толщиной!

-О! -воскликнул

По обе стороны от нее, вдоль стен, она чувствовала, как ползают твари, влажные души, которые населяли этот дворец, этот город, этот Север.

— О, пошлите кого-нибудь, пошлите кого-нибудь! - громко закричала она.

Кларк Дэрроу — он бы понял; или Джо Юинг; ее нельзя было оставить здесь скитаться вечно - заморозить сердце, тело и душу. Эта она— эта Салли Кэррол! Да ведь она была счастливым созданием. Она была счастливой маленькой девочкой. Ей нравились тепло, лето и Дикси. Эти вещи были чужими — заграничными.

“Ты не плачешь”, - сказало что-то вслух. “Ты больше никогда не будешь плакать. Твои слезы просто замерзнут; здесь все слезы замерзают!”

Она растянулась во весь рост на льду.

-О Боже! - запинаясь, пробормотала она.

Прошла длинная череда минут, и с огромной усталостью она почувствовала, что ее глаза закрываются. Потом кто-то, казалось, сел рядом и взял ее лицо в теплые, мягкие ладони. Она с благодарностью подняла глаза.

“Да это же Марджери Ли”, - тихо промурлыкала она себе под нос. “Я знала, что ты придешь”. Это действительно была Марджери Ли, и она была именно такой, какой ее представляла Салли Кэррол, - с молодым белым лбом, большими приветливыми глазами и юбкой-обручем из какого-то мягкого материала, на котором было очень удобно лежать.

“Марджери Ли”.

Становилось все темнее и темнее — все эти надгробия, конечно, следовало бы перекрасить, только это, конечно, их испортило бы. И все же вы должны быть в состоянии их увидеть.

Затем, после череды мгновений, которые прошли быстро, а затем медленно, но, казалось, в конечном итоге превратились во множество размытых лучей, сходящихся к бледно-желтому солнцу, она услышала громкий треск, нарушивший ее вновь обретенную тишину.

Это было солнце, это был свет; факел, и еще один факел за ним, и еще один, и голоса; лицо обрело плоть под факелом, тяжелые руки подняли ее, и она почувствовала что—то на своей щеке - оно было влажным. Кто-то схватил ее и растирал лицо снегом. Как нелепо — снегом!

“ Салли Кэррол! Салли Кэррол!

Это был Опасный Дэн Макгрю и еще два незнакомых ей лица.

“ Дитя, дитя! Мы искали тебя два часа! Гарри наполовину спятил!

Все вернулось на свои места — пение, факелы, громкие крики марширующих клубов. Она извивалась в объятиях Паттона и издала долгий низкий крик.

“О, я хочу выбраться отсюда! Я возвращаюсь домой. Отвези меня домой, — ее голос поднялся до крика, от которого у Гарри похолодело сердце, когда он мчался по следующему коридору. — Завтра! - кричала она с безумной, безудержной страстью. — Завтра! Завтра! Завтра!”

VI

Обилие золотого солнечного света разливало довольно изнуряющее, но странно успокаивающее тепло по дому, который весь день выходил окнами на пыльный участок дороги. Две птички отлично справляли нужду в прохладном местечке, найденном среди ветвей соседнего дерева, а дальше по улице цветная женщина мелодично объявляла о себе как о поставщике клубники. Был апрельский полдень.

Салли Кэррол Хаппер, подперев подбородок рукой, а локоть - старым сиденьем у окна, сонно смотрела вниз, на усыпанную блестками пыль, откуда впервые этой весной поднимались волны жары. Она смотрела, как очень древний "Форд" поворачивает за опасный угол и, дребезжа и постанывая, резко останавливается у конца стены. Она не издала ни звука, и через минуту воздух пронзил знакомый свист. Салли Кэррол улыбнулась и заморгала.

“Приятного аппетита”.

Из-под крышки тележки внизу показалась голова.

“Не горюй”.

“Конечно!” - сказала она с притворным удивлением. “Наверное, нет”.

- Что ты делаешь? - спросил я

“Ем зеленый персик. ”Ожидаю смерти в любую минуту".

Кларк изогнулся на последнюю невозможную ступеньку, чтобы увидеть ее лицо.

“ Вода теплая, как пар в кеттле, Салли Кэррол. Хочешь поплавать?

- Ненавижу переезжать, - лениво вздохнула Салли Кэррол, - но думаю, что да.

OceanofPDF.com

Морской пират (1920)

Содержание


Я

II

III

IV

V

ВИ

Я

Эта невероятная история начинается на море, которое было голубой мечтой, разноцветной, как синие шелковые чулки, и под небом, таким же голубым, как радужная оболочка детских глаз. С западной половины неба солнце бросало на море маленькие золотые диски — если вглядеться достаточно пристально, то можно было увидеть, как они перепрыгивают с кончика волны на кончик волны, пока не соединятся с широким кольцом золотых монет, которое собиралось в полумиле отсюда и в конце концов должно было стать ослепительным закатом. Примерно на полпути между берегом Флориды и "Золотым воротником" стояла на якоре белая паровая яхта, очень молодая и грациозная, а на корме под бело-голубым тентом на плетеном диване полулежала желтоволосая девушка, читая "Восстание ангелов" Анатоля Франса.

Ей было около девятнадцати, стройная и податливая, с избалованным соблазнительным ртом и быстрыми серыми глазами, полными лучистого любопытства. Ее ноги, без чулок и скорее украшенные, чем обутые в синие атласные туфельки, которые небрежно свисали с пальцев ног, были примостлены на подлокотнике дивана, примыкающего к тому, который она занимала. И пока она читала, то и дело лакомилась, слегка прикладывая к языку половинку лимона, которую держала в руке. Другая половина, высосанная досуха, лежала на палубе у ее ног и очень мягко раскачивалась взад-вперед от почти незаметного движения прилива.

Вторая половинка лимона была почти без мякоти, а золотой воротник стал поразительно широким, когда внезапно дремотную тишину, окутавшую яхту, нарушил звук тяжелых шагов, и в начале трапа появился пожилой мужчина с аккуратными седыми волосами, одетый в костюм из белой фланели. Там он на мгновение остановился, пока его глаза не привыкли к солнцу, а затем, увидев девушку под навесом, издал протяжный, ровный звук неодобрения.

Если он намеревался таким образом добиться какого-либо повышения, то был обречен на разочарование. Девушка спокойно перевернула две страницы, перевернула одну обратно, машинально поднесла лимон на расстояние дегустации, а затем очень слабо, но совершенно безошибочно зевнула.

- Ардита! - строго окликнул седовласый мужчина.

Ардита издала тихий звук, ничего не означающий.

“ Ардита! ” повторил он. - Ардита!

Ардита лениво подняла лимон, позволив трем словам сорваться с ее языка, прежде чем они слетели с него.

- Ой, заткнись.

“Ардита!”

-Что? -спросиля

— Ты будешь меня слушать или мне придется позвать слугу, чтобы он подержал тебя, пока я буду с тобой разговаривать?

Лимон опускался медленно и презрительно.

- Изложите это письменно.

- У тебя хватит порядочности закрыть эту отвратительную книгу и выбросить этот чертов лимон на две минуты?

- О, ты не можешь оставить меня на секунду в покое?

- Ардита, я только что получил телефонограмму с берега...

“ Телефон? Она впервые проявила слабый интерес.

- Да, это было...

- Вы хотите сказать, - с удивлением перебила она, - “они разрешили вам провести здесь прослушку?”

- Да, и только что...

- А другие лодки не столкнутся с ним?

“ Нет. Он проходит по дну. Пять минут...

“Ну, будь я проклят! Черт возьми! Наука — это золото или что-то в этом роде, не так ли?”

- Вы позволите мне сказать то, с чего я начал?

“Стреляй!”

— Ну, кажется... ну, я здесь, наверху... - Он замолчал и несколько раз рассеянно сглотнул. “ О, да. Девушка, полковник Морленд снова звонил и просил меня обязательно пригласить вас на ужин. Его сын Тоби приехал из Нью-Йорка, чтобы встретиться с вами, и он пригласил еще нескольких молодых людей. В последний раз прошу тебя...

“ Нет, ” коротко ответила Ардита, “ я не буду. Я отправился в этот чертов круиз с единственной идеей побывать в Палм-Бич, и вы это знали, и я категорически отказываюсь встречаться с каким-либо чертовым старым полковником, или с каким-либо чертовым молодым Тоби, или с какими-либо чертовски старыми молодыми людьми, или ступать ногой в какой-либо другой чертов старый город в этом сумасшедшем штате. Так что ты либо отвезешь меня в Палм-Бич, либо заткнешься и уйдешь.

“ Очень хорошо. Это последняя капля. В своем увлечении этим человеком — человеком, печально известным своими эксцессами, человеком, которому ваш отец не позволил бы даже упоминать ваше имя, — вы скорее отражаете полусвет, чем круги, в которых вы, предположительно, выросли. С этого момента...”

“ Я знаю, ” иронично перебила Ардита, - с этого момента ты идешь своей дорогой, а я - своей. Я уже слышала эту историю раньше. Ты же знаешь, я не хотел бы ничего лучшего.

“ С этого момента, ” высокопарно объявил он, “ ты мне больше не племянница. Я...

“ О-о-о-о-о! Крик вырвался у Ардиты с агонией потерянной души. “ Перестань мне надоедать! Иди своей дорогой! Ты прыгнешь за борт и утонешь! Ты хочешь, чтобы я запустил в тебя этой книгой?”

- Если ты осмелишься сделать что-нибудь...

Чмок! "Восстание ангелов" пролетело по воздуху, пролетело мимо цели на длину короткого носа и бодро покатилось по трапу.

Седовласый мужчина инстинктивно сделал шаг назад, а затем два осторожных шага вперед. Ардита подскочила во весь рост и вызывающе уставилась на него, ее серые глаза сверкали.

“Отойди!”

-Как ты смеешь! - закричал он.

“Потому что я чертовски тебя прошу!”

“ Ты стал невыносим! Твой характер...

“Ты сделал меня таким! Ни у одного ребенка не бывает плохого характера, если только в этом не виновата его семья! Кем бы я ни был, ты сделал это”.

Пробормотав что-то себе под нос, ее дядя повернулся и, выйдя вперед, громким голосом скомандовал старт. Затем он вернулся к навесу, где Ардита снова уселась и снова занялась лимоном.

“ Я отправляюсь на берег, ” медленно произнес он. “ Я снова выйду в море в девять часов вечера. Когда я вернусь, мы отправимся обратно в Нью-Йорк, где я передам тебя твоей тете до конца твоей естественной, или, скорее, неестественной, жизни.

Он остановился и посмотрел на нее, и вдруг что-то в ее совершенно детской красоте, казалось, прокололо его гнев, как надутую шину, и сделало его беспомощным, неуверенным, совершенно бессмысленным.

“ Ардита, ” сказал он вполне дружелюбно, “ я не дурак. Я бывал. Я знаю мужчин. И, дитя мое, убежденные развратники не исправляются, пока не устанут — и тогда они не становятся самими собой — они становятся оболочкой самих себя. Он посмотрел на нее, словно ожидая согласия, но, не услышав ни звука, продолжил. “ Возможно, этот мужчина любит тебя — это возможно. Он любил многих женщин и полюбит еще многих. Меньше месяца назад, всего месяц, Ардита, он был вовлечен в печально известный роман с той рыжеволосой женщиной, Мими Меррил; обещал подарить ей бриллиантовый браслет, который российский царь подарил его матери. Ты же знаешь — ты же читаешь газеты.

“Волнующие скандалы от озабоченного дядюшки”, - зевнула Ардита. “Пусть это снимут. Злой член клуба строит глазки добродетельной хлопушке. Добродетельный хлопушка, окончательно опустошенный своим мрачным прошлым. Планирует встретиться с ним в Палм-Бич. Расстроен встревоженным дядей.”

- Может быть, ты скажешь мне, какого дьявола ты хочешь выйти за него замуж?

“ Я уверена, что не могу сказать, ” коротко ответила Ардита. “ Может быть, потому, что он единственный человек, хороший или плохой, у которого есть воображение и смелость отстаивать свои убеждения. Может быть, это для того, чтобы сбежать от молодых дураков, которые тратят свои бессмысленные часы, преследуя меня по всей стране. Но что касается знаменитого русского браслета, вы можете быть спокойны на этот счет. Он собирается подарить его мне в Палм—Бич, если ты проявишь немного ума.

— А как насчет... рыжеволосой женщины?

“ Он не видел ее шесть месяцев, ” сердито сказала она. “ Неужели ты думаешь, что у меня недостаточно гордости, чтобы позаботиться об этом? Разве ты до сих пор не понял, что я могу делать все, что захочу, с любым мужчиной, с которым захочу?

Она вздернула подбородок, как статуя Встревоженной Франции, а затем несколько испортила позу, подняв лимон для пущего эффекта.

“Вас очаровывает русский браслет?”

“ Нет, я просто пытаюсь привести вам аргументы такого рода, которые понравились бы вашему интеллекту. И я хочу, чтобы ты пошел своей дорогой, ” сказала она, снова выходя из себя. “ Ты же знаешь, я никогда не меняю своего решения. Ты надоедал мне три дня, пока я не сошла с ума. Я не сойду на берег! Не сойду! Ты слышишь? Не сойду!”

“ Очень хорошо, ” сказал он, “ и в Палм-Бич ты тоже не поедешь. Из всех эгоистичных, избалованных, неконтролируемых, неприятных, невозможных девушек, которые у меня есть...

Шлепок! Половинка лимона угодила ему в шею. Одновременно с этим откуда-то сбоку раздался оклик.

- Катер готов, мистер Фарнэм.

Слишком переполненный словами и яростью, чтобы говорить, мистер Фарнэм бросил на свою племянницу совершенно осуждающий взгляд и, повернувшись, быстро сбежал вниз по лестнице.

II

Пять часов скатились с солнца и беззвучно плюхнулись в море. Золотой ошейник расширился, превратившись в сверкающий остров, и слабый ветерок, игравший с краями навеса и раскачивавший одну из болтающихся голубых туфелек, внезапно наполнился песней. Это был мужской хор, исполнявшийся в полной гармонии и в идеальном ритме под аккомпанемент плеска весел, рассекающих голубые воды. Ардита подняла голову и прислушалась.


Морковь и горошек,

Бобы на коленях,

Морские свиньи,

Счастливчики!

Подуй нам ветерку,

Подуй нам ветерку,

Подуй нам ветерку,

Своими мехами.


Бровь Ардиты удивленно наморщилась. Сидя очень тихо, она жадно слушала, когда припев перешел ко второму куплету.


Лук и фасоль,

Маршалы и деканы,

Голдберги и Грины

И Костеллос.

Подуй нам ветерку,

Подуй нам ветерку,

Подуй нам ветерку,

Своими мехами.


С восклицанием она швырнула книгу на палубу, где та растянулась во весь рост, и поспешила к поручням. В пятидесяти футах от них приближалась большая гребная лодка с семью мужчинами, шестеро из них гребли, а один стоял на корме, отбивая ритм своей песне дирижерской палочкой.


Устрицы со льдом,

Опилки и носки,

Кто умел делать часы

Кончились виолончели?—


Взгляд ведущего внезапно остановился на Ардите, которая перегнулась через перила, охваченная любопытством. Он сделал быстрое движение своей палочкой, и пение мгновенно прекратилось. Она увидела, что он был единственным белым мужчиной в лодке — шестеро гребцов были неграми.


- Нарцисс, привет! - вежливо позвал он.

“ В чем смысл всех этих разногласий? - Почему? - весело спросила Ардита. “Это университетская команда с окружной ореховой фермы?”

К этому времени лодка уже царапала борт яхты, и огромный неповоротливый негр на носу обернулся и ухватился за трап. Вслед за этим командир покинул свое место на корме, и прежде чем Ардита поняла его намерение, он взбежал по трапу и, запыхавшись, остановился перед ней на палубе.

“ Женщины и дети будут спасены! ” отрывисто сказал он. “Все плачущие младенцы будут немедленно утоплены, а все мужчины закованы в двойные кандалы!”

Взволнованно засунув руки в карманы платья, Ардита уставилась на него, потеряв дар речи от изумления.

Это был молодой человек с презрительным ртом и ярко-голубыми глазами здорового ребенка на смуглом чувствительном лице. Его волосы были черными как смоль, влажными и вьющимися — волосы греческой статуи, ставшей брюнеткой. Он был стройно сложен, опрятно одет и грациозен, как проворный защитник.

“Ну, я буду сукиным сыном!” - ошеломленно сказала она.

Они холодно посмотрели друг на друга.

- Вы сдаете корабль? - спросил я.

“ Это что, вспышка остроумия? ” спросила Ардита. “Ты идиот — или просто проходишь посвящение в какое-то братство?”

- Я спросил вас, сдали ли вы корабль.

“Я думала, в стране сухо”, - презрительно сказала Ардита. “Ты пила эмаль для ногтей? Тебе лучше убраться с этой яхты!”

“ Что? Голос молодого человека выражал недоверие.

“ Убирайся с яхты! Ты меня слышал!

Он мгновение смотрел на нее, словно обдумывая то, что она сказала.

“Нет, ” медленно произнесли его презрительные губы, “ нет, я не сойду с яхты. Ты можешь выйти, если хочешь.

Подойдя к поручням, он отдал короткую команду, и немедленно команда гребной шлюпки вскарабкалась по трапу и выстроилась в шеренгу перед ним: угольно-черный и дородный смугляк на одном конце и миниатюрная мулатка ростом четыре фута девять дюймов на другом. Казалось, они были одинаково одеты в какие-то синие костюмы, украшенные пылью, грязью и лохмотьями; через плечо у каждого был перекинут маленький, тяжелый на вид белый мешок, а под мышками они несли большие черные футляры, очевидно, с музыкальными инструментами.

’ Тен-шан! ” скомандовал молодой человек, резко щелкнув каблуками. “ Направо, дрисс! Вперед! Выйди сюда, Детка!”

Самый маленький негр быстро шагнул вперед и отдал честь.

“Яс-су!”

“ Примите командование, спуститесь вниз, догоните команду и свяжите их — всех, кроме механика. Приведите его ко мне. Да, и сложи вон те сумки у поручней.

“Яс-су!”

Бейб снова отдал честь и, развернувшись, жестом приказал пятерым остальным собраться вокруг него. Затем, после короткого совещания шепотом, все они бесшумно спустились по трапу.

— А теперь, — жизнерадостно обратился молодой человек к Ардите, которая наблюдала эту последнюю сцену в гробовом молчании, - если ты поклянешься своей честью щеголяхи - которая, вероятно, немногого стоит, - что будешь держать свой маленький испорченный ротик на замке в течение сорока восьми часов, ты сможешь доплыть до берега в нашей шлюпке.

“Иначе что?”

- В противном случае ты отправишься в море на корабле.

С легким вздохом, как будто кризис благополучно миновал, молодой человек опустился на диван, который недавно освободила Ардита, и лениво вытянул руки. Уголки его рта одобрительно приподнялись, когда он оглядел богатый полосатый тент, полированную медь и роскошное убранство палубы. Его взгляд упал на книгу, а затем на выжатый лимон.

“Хм, ” сказал он, - Стонуолл Джексон утверждал, что лимонный сок прочистил ему мозги. У тебя в голове довольно ясно?”

Ардита не нашлась, что ответить.

“Потому что в течение пяти минут тебе придется принять четкое решение, уходить или оставаться”.

Он взял книгу и с любопытством раскрыл ее.

“Восстание ангелов". Звучит неплохо. По-французски, да? Он уставился на нее с новым интересом. - Вы француз?

“Нет”.

- Как тебя зовут? - спросил я.

“Фарнам”.

- Что такое Фарнам? - спросил я.

“Ардита Фарнам”.

“ Что ж, Ардита, нет смысла стоять там и пережевывать внутренности. Тебе следует избавиться от этих нервных привычек, пока ты молода. Подойди сюда и сядь.

Ардита достала из кармана резной нефритовый портсигар, достала сигарету и прикурила с подчеркнутой невозмутимостью, хотя знала, что рука у нее немного дрожит; затем она пересекла комнату своей гибкой, раскачивающейся походкой и, усевшись на другой диван, выпустила струю дыма под навес.

“ Ты не сможешь высадить меня с этой яхты, - твердо сказала она. - и у тебя не так уж много здравого смысла, если ты думаешь, что далеко на этом продвинешься. К половине седьмого мой дядя отправит беспроводные сети курсировать зигзагами по всему океану.

“Хм”.

Она быстро взглянула на его лицо, уловив тревогу, ясно отпечатавшуюся в едва заметной впадине уголков рта.

“ Мне все равно, ” сказала она, пожимая плечами. “ Это не моя яхта. Я не возражаю отправиться в круиз на пару часов. Я даже одолжу тебе эту книгу, чтобы тебе было что почитать на пароходе, который доставит тебя в Синг-Синг”.

Он презрительно рассмеялся.

“ Если это совет, то можете не беспокоиться. Это часть плана, разработанного еще до того, как я узнал о существовании этой яхты. Если бы это был не он, то следующий, мимо которого мы прошли, стоял бы на якоре у побережья.

“ Кто вы? ” внезапно спросила Ардита. - И кто вы?

- Вы решили не сходить на берег?

-Я даже отдаленно не задумывался об этом.

“Мы широко известны, - сказал он, - все семеро, как Кертис Карлайл и его шестеро чернокожих приятелей, ”Конец зимнего сада“ и ”Полуночная забава".

- Вы певцы? - спросиля.

“Так было до сегодняшнего дня. В настоящее время из-за этих белых сумок, которые вы видите там, мы скрываемся от правосудия, и если награда, предложенная за нашу поимку, к этому времени не достигла двадцати тысяч долларов, я ошибаюсь в своих предположениях.

- Что в пакетах? - с любопытством спросила Ардита.

“Что ж, — сказал он, — пока мы будем называть это грязью - флоридская грязь”.

III

Через десять минут после беседы Кертиса Карлайла с очень напуганным инженером яхта "Нарцисс" тронулась в путь, направляясь на юг сквозь благоухающие тропические сумерки. Маленькая мулатка Бейб, которая, казалось, пользовалась безоговорочным доверием Карлайла, полностью овладела ситуацией. Камердинер мистера Фарнэма и повар, единственные члены команды на борту, кроме механика, проявив стойкость, теперь передумывали, надежно привязанные ремнями к своим койкам внизу. Тромбоне Моуз, самый крупный негр, был занят тем, что баллончиком с краской стирал название "Нарцисс" с носа и заменял его названием "Хула-хула", а остальные собрались на корме и с увлечением играли в кости.

Распорядившись, чтобы в половине восьмого на палубе был приготовлен и подан обед, Карлайл вернулся к Ардите и, откинувшись на спинку дивана, полузакрыл глаза и погрузился в состояние глубокой рассеянности.

Ардита внимательно присмотрелась к нему — и сразу же определила его как романтическую фигуру. Он производил впечатление возвышающейся уверенности в себе, возведенной на хрупком фундаменте - прямо под поверхностью каждого его решения она различала нерешительность, которая резко контрастировала с высокомерным изгибом его губ.

“Он не такой, как я”, - подумала она. “Где-то есть разница”.

Будучи отъявленной эгоисткой, Ардита часто думала о себе; никогда ее эгоизм не подвергался сомнению, и она делала это совершенно естественно, нисколько не умаляя своего неоспоримого очарования. Хотя ей было девятнадцать, она производила впечатление не по годам развитого ребенка, и в теперешнем сиянии ее юности и красоты все мужчины и женщины, которых она знала, были всего лишь плавником на волнах ее темперамента. Она встречала других эгоистов — на самом деле она обнаружила, что эгоистичные люди надоедают ей гораздо меньше, чем бескорыстные, — но до сих пор не было ни одного, кого бы она в конце концов не победила и не поставила на ноги.

Но хотя она узнала эгоиста на диване рядом с собой, она не почувствовала ничего из того обычного запирания дверей в своем сознании, которое означало подготовку корабля к действию; напротив, ее инстинкт подсказывал ей, что этот мужчина каким-то образом вполне беременен и совершенно беззащитен. Когда Ардита бросала вызов условностям — а в последнее время это было ее главным развлечением, — это было вызвано сильным желанием быть самой собой, и она чувствовала, что этот мужчина, напротив, был озабочен своим собственным вызовом.

Он интересовал ее гораздо больше, чем ее собственное положение, и это подействовало на нее так же, как перспектива дневного спектакля может подействовать на десятилетнего ребенка. Она была безоговорочно уверена в своей способности позаботиться о себе при любых обстоятельствах.

Ночь сгущалась. Бледная молодая луна туманно улыбнулась морю, и когда берег смутно вырисовался, а темные облака, похожие на листья, разнесло ветром по далекому горизонту, огромная дымка лунного света внезапно окутала яхту и проложила аллею сверкающих почтовых отправлений на ее быстром пути. Время от времени ярко вспыхивала спичка, когда кто-нибудь из них прикуривал сигарету, но, за исключением низкого гула двигателей и равномерного плеска волн о корму, на яхте было тихо, как на лодке мечты, плывущей по звездному небу. Вокруг них витал запах ночного моря, принося с собой бесконечную истому.

Наконец Карлайл нарушил молчание.

— Счастливица, - вздохнул он. - Я всегда хотел разбогатеть и купить всю эту красоту.

Ардита зевнула.

“Я бы предпочла быть тобой”, - откровенно сказала она.

“ Ты бы так и сделал — примерно на день. Но, похоже, для щеголя ты обладаешь немалыми нервами.

- Я бы хотел, чтобы ты не называл меня так.

-Прошу прощения.

“ Что касается смелости, ” медленно продолжила она, - то это моя единственная отличительная черта. Я не боюсь ничего ни на небесах, ни на земле”.

“Хм, да”.

“ Чтобы бояться, - сказала Ардита, - человек должен быть либо очень великим и сильным, либо трусом. Я ни то, ни другое. Она на мгновение замолчала, и в ее голосе послышалось нетерпение. “ Но я хочу поговорить о тебе. Что, черт возьми, ты натворил — и как тебе это удалось?

“Почему?” - цинично спросил он. “Собираешься написать обо мне фильм?”

“ Продолжай, ” настаивала она. “ Солги мне при лунном свете. Расскажи сказочную историю.

Появился негр, включил несколько маленьких лампочек под навесом и начал накрывать плетеный столик к ужину. И пока они ели холодную нарезанную курицу, салат, артишоки и клубничный джем из богатой кладовой внизу, Карлайл начал рассказывать, сначала нерешительно, но охотно, когда увидел, что ей интересно. Ардита едва притронулась к еде, наблюдая за его смуглым молодым лицом — красивым, ироничным, слегка безразличным.

По его словам, он начал жизнь бедным ребенком в городке в Теннесси, таком бедном, что его родные были единственной белой семьей на их улице. Он никогда не помнил ни одного белого ребенка, но по его следу неизбежно тянулась дюжина пиканинни, страстных поклонников, которых он держал на буксире благодаря живости своего воображения и количеству неприятностей, в которые он их постоянно втягивал. И казалось, что эта ассоциация направила довольно необычный музыкальный дар в странное русло.

Была цветная женщина по имени Белл Поуп Кэлхун, которая играла на пианино на вечеринках, устраиваемых для белых детей — милых белых детей, которые прошли бы мимо Кертиса Карлайла с презрением. Но маленькая оборванка “по уайт” обычно часами сидела за своим пианино и пыталась взять альт на одном из тех казу, которые напевают мальчики. Еще до того, как ему исполнилось тринадцать, он извлекал живой дразнящий рэгтайм из потрепанной скрипки в маленьких кафе по всему Нэшвиллу. Восемь лет спустя по стране прокатилось повальное увлечение рэгтаймом, и он взял с собой шестерых негритят на автодром Orpheum circuit. Пятеро из них были мальчиками, с которыми он вырос; другой был маленьким мулатом, Бейб Дивайн, который работал негром на пристани в окрестностях Нью-Йорка, а задолго до этого работал рабочим на плантации на Бермудах, пока не воткнул восьмидюймовый стилет в спину своего хозяина. Почти прежде, чем Карлайл осознал свою удачу, он оказался на Бродвее, со всех сторон ему предлагали ангажементы и денег было больше, чем он когда-либо мечтал.

Примерно тогда во всем его поведении началась перемена, довольно любопытная, озлобляющая перемена. Именно тогда он понял, что проводит золотые годы своей жизни, болтая по сцене с кучей чернокожих мужчин. Его номер был хорош в своем роде — три тромбона, три саксафона и флейта Карлайла, — и все дело было в его собственном особом чувстве ритма; но он начал становиться странно чувствительным к этому, начал ненавидеть саму мысль о выступлении, боялся его изо дня в день.

Они зарабатывали деньги — каждый подписанный им контракт требовал большего, - но когда он пошел к менеджерам и сказал им, что хочет расстаться со своим секстетом и продолжить работу обычным пианистом, они посмеялись над ним и сказали, что он сумасшедший — это было бы артистическим самоубийством. Впоследствии он часто смеялся над фразой “художественное самоубийство”. Они все ее использовали.

Полдюжины раз они выступали на частных танцах по три тысячи долларов за вечер, и казалось, что в них выкристаллизовалось все его отвращение к своему образу жизни. Они проходили в клубах и домах, куда он не смог бы зайти днем. В конце концов, он всего лишь играл роль вечной обезьяны, своего рода возвышенного хориста. Его тошнило от самого запаха театра, пудры и румян, от болтовни в гримерке и покровительственного одобрения лож. Он больше не мог вкладывать в это душу. Мысль о медленном приближении к роскоши досуга сводила его с ума. Он, конечно, продвигался к этому, но, как ребенок, ел мороженое так медленно, что совсем не ощущал его вкуса.

Он хотел иметь много денег и времени, возможность читать и играть, а также таких мужчин и женщин вокруг себя, которых у него никогда не могло быть — таких, которые, если бы они вообще думали о нем, сочли бы его довольно презренным; короче говоря, он хотел всего того, что начинал относить к общей категории аристократии, аристократии, которую, казалось, можно купить почти за любые деньги, кроме денег, заработанных так, как он их зарабатывал. Тогда ему было двадцать пять, у него не было ни семьи, ни образования, ни каких-либо надежд на то, что он преуспеет в деловой карьере. Он начал бешено спекулировать и в течение трех недель потерял каждый сэкономленный цент.

Затем началась война. Он уехал в Платтсбург, и даже там его профессия последовала за ним. Бригадный генерал вызвал его в штаб и сказал, что он мог бы лучше послужить стране в качестве руководителя оркестра — так что он провел войну, развлекая знаменитостей в тылу со штабным оркестром. Это было не так уж плохо — за исключением того, что, когда пехота, прихрамывая, возвращалась из окопов, он хотел быть одним из них. Пот и грязь, в которые они были одеты, казались лишь одним из тех невыразимых символов аристократизма, которые вечно ускользали от него.

“Все дело было в приватных танцах. После того, как я вернулся с войны, началась старая рутина. У нас было предложение от синдиката отелей Флориды. Тогда это был только вопрос времени.

Он замолчал, и Ардита выжидающе посмотрела на него, но он покачал головой.

“Нет, ” сказал он, “ я не собираюсь тебе об этом рассказывать. Я слишком наслаждаюсь этим, и боюсь, что потеряю часть этого удовольствия, если разделю его с кем-нибудь еще. Я хочу сохранить те несколько захватывающих дух героических моментов, когда я выделялся перед всеми ними и давал им понять, что я был больше, чем чертовым подпрыгивающим и визжащим клоуном ”.

Откуда-то сверху внезапно донесся низкий звук пения. Негры собрались вместе на палубе, и их голоса сливались в завораживающую мелодию, которая пронзительными гармониями устремлялась к луне. И Ардита зачарованно слушала.


О, даун—

О, пригнись,

Мамочка хочет прокатить меня по млечному пути,

О, даун—

О, пригнись,

Папочка, скажи морре-а-а-а!

Но сегодня мама говорит:

Да, мама говорит сегодня!


Карлайл вздохнул и на мгновение замолчал, глядя на скопление звезд, мигающих, как дуговые фонарики, в теплом небе. Песня негров затихла, превратившись в жалобное гудение, и казалось, что с каждой минутой яркость и великая тишина увеличиваются, пока он почти не услышал полуночный туалет русалок, когда они расчесывали свои серебристые кудри под луной и сплетничали друг с другом о прекрасных развалюхах, в которых они жили на зеленых переливчатых аллеях внизу.

“ Видите ли, ” мягко сказал Карлайл, - это та красота, которая мне нужна. Красота должна быть поразительной, сногсшибательной — она должна ворваться в тебя, как мечта, как восхитительные глаза девушки”.

Он повернулся к ней, но она молчала.

— Ты понимаешь, не так ли, Анита... я имею в виду, Ардита?

Она снова ничего не ответила. Она уже некоторое время крепко спала.

IV

В залитый густым солнцем полдень следующего дня пятно в море перед ними случайно превратилось в серо-зеленый островок, по-видимому, состоящий из огромного гранитного утеса на северной оконечности, который наклонно уходил на юг через милю яркой рощи и травы к песчаному пляжу, лениво сливающемуся с прибоем. Когда Ардита, читавшая в своем любимом кресле, дошла до последней страницы "Восстания ангелов" и, захлопнув книгу, подняла глаза и увидела это, она вскрикнула от восторга и позвала Карлайла, который угрюмо стоял у перил.

“ Это оно? Ты туда направляешься?

Карлайл небрежно пожал плечами.

“У тебя есть я”. Он повысил голос и обратился к исполняющей обязанности шкипера: “О, детка, это твой остров?”

Миниатюрная головка мулатки показалась из-за угла рубки.

“Да-с! Да, это оно”.

Карлайл присоединился к Ардите.

- Выглядит довольно спортивно, не правда ли?

“Да, - согласилась она, - но он не выглядит достаточно большим, чтобы служить укрытием”.

- Ты все еще веришь в те беспроводные устройства, которые твой дядя собирался запустить в оборот?

“Нет”, - откровенно ответила Ардита. “Я полностью за тебя. Я бы действительно хотела посмотреть, как ты сбежишь”.

Он рассмеялся.

“ Ты наша Госпожа Удача. Полагаю, нам придется оставить тебя при себе в качестве талисмана — по крайней мере, пока.

“ Не мог же ты просить меня плыть обратно вплавь, ” холодно сказала она. “Если ты это сделаешь, я начну писать десятицентовые романы, основанные на той бесконечной истории твоей жизни, которую ты рассказала мне прошлой ночью”.

Он покраснел и слегка напрягся.

- Мне очень жаль, что я наскучил тебе.

“О, ты этого не делал — пока в самом конце не рассказал какую-нибудь историю о том, как ты был взбешен, потому что не мог танцевать с дамами, для которых играл музыку”.

Он сердито поднялся.

- У тебя чертовски подлый язычок.

— Извините, - сказала она, заливаясь смехом, - но я не привыкла, чтобы мужчины потчевали меня рассказами о своих жизненных амбициях, особенно если они вели такую смертельно платоническую жизнь.

“ Почему? Чем тебя обычно угощают мужчины?

“О, они говорят обо мне”, - зевнула она. “Они говорят мне, что я воплощение молодости и красоты”.

- И что ты им говоришь?

“О, я спокойно соглашаюсь”.

“Каждый ли мужчина, которого ты встречаешь, говорит тебе, что любит тебя?”

Ардита кивнула.

- А почему бы и нет? Вся жизнь — это просто продвижение к одной фразе, а затем спад от нее - ”Я люблю тебя".

Карлайл рассмеялся и сел.

“ Совершенно верно. Это—это неплохо. Ты это выдумал?

“Да, или— скорее, я узнал об этом. Это ничего особенного не значит. Это просто умно”.

“Такого рода замечания, - серьезно сказал он, - типичны для вашего класса”.

“ О, ” нетерпеливо перебила она, “ не начинай снова эту лекцию об аристократии! Я не доверяю людям, которые могут быть напряженными в этот утренний час. Это легкая форма безумия — что-то вроде пристрастия к еде на завтрак. Утро - время спать, плавать и быть беспечным ”.

Десять минут спустя они описали широкий круг, как будто собирались подойти к острову с севера.

“Здесь есть какой-то подвох”, - задумчиво прокомментировала Ардита. “Он не может просто встать на якорь у этого утеса”.

Теперь они направлялись прямо к твердой скале, которая, должно быть, была намного выше ста футов в высоту, и только когда они оказались в пятидесяти ярдах от нее, Ардита увидела их цель. Затем она восторженно захлопала в ладоши. В утесе был пролом, полностью скрытый любопытным скальным перекрытием, и через этот пролом яхта вошла и очень медленно пересекла узкий канал с кристально чистой водой между высокими серыми стенами. Затем они стояли на якоре в миниатюрном мире зелени и золота, в позолоченной бухте, гладкой, как стекло, и окруженной крошечными пальмами, в целом напоминавшими зеркальные озера и ветвистые деревья, которые дети сажают в кучки песка.

“ Не так уж и плохо! ” взволнованно воскликнул Карлайл. “Я думаю, этот маленький енот знает дорогу в этом уголке Атлантики”.

Его энтузиазм был заразителен, и Ардита пришла в восторг.

“Это абсолютно надежное укрытие!”

“Господи, да! Это остров, о котором вы читали”.

В золотое озеро спустили лодку, и они выбрались на берег.

- Пошли, - сказал Карлайл, когда они приземлились на мокрый песок. - Пойдем на разведку.

Бахрома пальм, в свою очередь, была окружена круглой милей плоской песчаной местности. Они проследовали по ней на юг и, миновав дальний край тропической растительности, вышли на жемчужно-серый девственный пляж, где Ардита сбросила свои коричневые туфли для гольфа — похоже, она навсегда забыла о чулках — и пошла вброд. Затем они неторопливо вернулись на яхту, где неутомимая Красотка приготовила для них ланч. Он поставил дозорного на высоком утесе к северу, чтобы наблюдать за морем с обеих сторон, хотя сомневался, что вход в утес был общеизвестен — он даже никогда не видел карты, на которой был отмечен остров.

—Как он называется? - спросила Ардита. - Я имею в виду остров?

“Не называй ее ”высокой", - усмехнулся Бейб. “Думаю, она просто ”островная", вот и все".

Ближе к вечеру они сидели, прислонившись спинами к большим валунам на самой высокой части утеса, и Карлайл в общих чертах излагал ей свои смутные планы.

Он был уверен, что к этому времени они уже охотились за ним по горячим следам. Общая сумма доходов от государственного переворота, который он осуществил и относительно которого по-прежнему отказывался ее просветить, оценивалась им чуть менее чем в миллион долларов. Он рассчитывал пролежать здесь несколько недель, а затем отправиться на юг, держась подальше от обычных маршрутов передвижения, обогнуть Горн и взять курс на Кальяо в Перу. Детали добычи угля и провизии он полностью предоставлял Бейбу, который, казалось, плавал по этим морям во всех качествах - от юнги на борту торговца кофе до фактического первого помощника на бразильском пиратском судне, шкипер которого давным-давно был повешен.

“Если бы он был белым, то давным-давно был бы королем Южной Америки”, - выразительно сказал Карлайл. “Когда дело доходит до разведки, он выставляет Букера Т. Вашингтона идиотом. В нем есть коварство всех рас и национальностей, чья кровь течет в его жилах, а таких полдюжины, или я лжец. Он боготворит меня, потому что я единственный человек в мире, который может играть рэгтайм лучше, чем он. Мы обычно сидели вместе на причалах нью-йоркской набережной, он с фаготом, а я с гобоем, и мы смешивали минорные тональности африканских гармоник тысячелетней давности, пока крысы не заползали по столбам и не садились кругом, стеная и попискивая, как собаки перед граммофоном ”.

- Взревела Ардита.

“Как ты можешь им говорить!”

Карлайл ухмыльнулся.

- Клянусь, это государственный...

- Что ты собираешься делать, когда доберешься до Кальяо? - перебила она.

“Сядьте на корабль и плывите в Индию. Я хочу быть раджой. Я серьезно. Моя идея состоит в том, чтобы отправиться куда-нибудь в Афганистан, купить дворец и репутацию, а затем примерно через пять лет появиться в Англии с иностранным акцентом и загадочным прошлым. Но сначала в Индию. Знаете, говорят, что все золото в мире очень постепенно возвращается обратно в Индию. Для меня в этом есть что-то завораживающее. И мне нужно свободное время, чтобы почитать — огромное количество”.

- А что будет после этого?

“Затем, ” вызывающе ответил он, “ приходит аристократия. Смейся, если хочешь, но, по крайней мере, тебе придется признать, что я знаю, чего хочу, и, полагаю, знаю больше, чем ты ”.

- Напротив, - возразила Ардита, доставая из кармана портсигар, - когда я встретила тебя, все мои друзья и родственники подняли шумиху, потому что я действительно знала, чего хочу.

- Что это было? - спросил я.

- Мужчина.

Он вздрогнул.

- Вы хотите сказать, что были помолвлены?

“ В некотором роде. Если бы ты не поднялся на борт, я твердо намеревался вчера вечером — а кажется, это было так давно — сойти на берег и встретиться с ним в Палм-Бич. Он ждет меня там с браслетом, который когда-то принадлежал Екатерине Русской. А теперь не бормочи ничего об аристократизме, ” быстро вставила она. “Он нравился мне просто потому, что у него было богатое воображение и абсолютная смелость его убеждений”.

- Но ваша семья не одобряла этого, да?

“ Что там еще есть - только глупый дядя и еще более глупая тетя. Кажется, он ввязался в какой-то скандал с рыжеволосой женщиной по имени Мими как-то там — это было ужасно преувеличено, сказал он, а мужчины мне не лгут — и в любом случае мне было все равно, что он сделал; главное - будущее. И я бы позаботилась об этом. Когда мужчина влюблен в меня, его не интересуют другие развлечения. Я сказал ему бросить ее, как горячую лепешку, и он бросил.

“Я чувствую некоторую ревность”, - сказал Карлайл, нахмурившись, а затем рассмеялся. “Думаю, я просто возьму тебя с собой, пока мы не доберемся до Кальяо. Тогда я одолжу тебе достаточно денег, чтобы вернуться в Штаты. К тому времени у тебя будет возможность еще немного поразмыслить над этим джентльменом.

“Не разговаривай со мной в таком тоне! ” вспылила Ардита. “ Я не потерплю родительского отношения ни от кого! Ты меня понимаешь?”

Он усмехнулся, а затем остановился, несколько смущенный, поскольку ее холодный гнев, казалось, окутал его и охладил.

- Простите, - неуверенно произнес он.

“ О, не извиняйся! Я терпеть не могу мужчин, которые говорят "Прости" таким мужественным, сдержанным тоном. Просто заткнись!”

Последовала пауза, которая показалась Карлайлу довольно неловкой, но которую Ардита, казалось, вообще не заметила, поскольку она сидела, с удовольствием затягиваясь сигаретой и глядя на сверкающее море. Через минуту она выползла на камень и легла, свесив лицо с края, глядя вниз. Карлайл, наблюдая за ней, размышлял о том, что для нее казалось невозможным вести себя нелюбезно.

“О, смотрите!” - воскликнула она. “Там внизу много каких-то выступов. Широкие, разной высоты”.

Он присоединился к ней, и они вместе посмотрели вниз с головокружительной высоты.

“ Мы пойдем купаться сегодня вечером! ” взволнованно сказала она. - При лунном свете.

- А ты не предпочел бы зайти на пляж с другой стороны?

“ Ни за что. Я люблю нырять. Ты можешь надеть купальный костюм моего дяди, только он будет сидеть на тебе, как пушечный мешок, потому что он очень дряблый мужчина. У меня есть цельный роман, который потряс местных жителей по всему атлантическому побережью от Биддефордского бассейна до Сент-Огастина. ”

- Я полагаю, ты акула.

“Да, я довольно хороша. И я тоже выгляжу мило. Прошлым летом скульптор из Рай сказал мне, что мои икры стоят пятьсот долларов.

На это, казалось, не было никакого ответа, поэтому Карлайл промолчал, позволив себе лишь сдержанную внутреннюю улыбку.

V

Когда темно-голубыми и серебристыми красками опустилась ночь, они переплыли мерцающий канал в лодке и, привязав ее к выступающей скале, вместе начали взбираться на утес. Первая полка была высотой в десять футов, шириной и представляла собой естественную платформу для ныряния. Там они сели в ярком лунном свете и стали наблюдать за слабым непрерывным прибоем на воде, который теперь почти успокоился, когда отлив устремился в море.

“ Ты счастлива? - внезапно спросил он.

Она кивнула.

“Всегда счастлива рядом с морем. Знаешь, ” продолжала она, - я весь день думала о том, что мы с тобой чем-то похожи. Мы оба бунтари - только по разным причинам. Два года назад, когда мне было всего восемнадцать, а тебе...

-Двадцатьпять.

“— ну, мы оба пользовались обычным успехом. Я была совершенно сногсшибательной дебютанткой, а ты преуспевающим музыкантом, только что призванным в армию...”

“Джентльмен по решению Конгресса”, - иронично вставил он.

“ Ну, во всяком случае, мы оба подошли друг другу. Если наши углы и не были стерты, то, по крайней мере, втянуты внутрь. Но глубоко в нас обоих было что-то, что заставляло нас требовать большего для счастья. Я не знала, чего хотела. Я переходил от человека к человеку, беспокойный, нетерпеливый, месяц за месяцем становясь все менее покладистым и все более неудовлетворенным. Иногда я сидел, покусывая внутренности своего рта, и думал, что схожу с ума — у меня было ужасное ощущение мимолетности. Я хотел всего сейчас —сейчас—сейчас! Вот я была... прекрасна... Я такая, не так ли?”

- Да, - неуверенно согласился Карлайл.

Ардита внезапно поднялась.

“ Подожди секунду. Я хочу попробовать это восхитительно выглядящее море.

Она дошла до конца уступа и взмыла над морем, сложившись вдвое в воздухе, а затем выпрямившись и войдя в воду прямой, как лезвие, в идеальном прыжке с перекладины.

Через минуту до него донесся ее голос.

“ Видите ли, раньше я читал весь день и большую часть ночи. Я начал возмущаться обществом ...

“ Поднимайся сюда, ” перебил он. - Что, черт возьми, ты делаешь?

“ Просто переворачиваюсь на спину. Я встану через минуту. Позволь мне сказать тебе. Единственное, что мне нравилось, - это шокировать людей; надеть что-то совершенно невозможное и совершенно очаровательное на костюмированную вечеринку, ходить по кругу с самыми быстрыми мужчинами Нью-Йорка и попадать в самые адские переделки, какие только можно вообразить ”.

Звуки плеска смешались с ее словами, а затем он услышал ее учащенное дыхание, когда она начала взбираться по склону к выступу.

- Заходи! - позвала она.

Он послушно поднялся и нырнул. Когда он вынырнул, весь мокрый, и поднялся наверх, то обнаружил, что ее больше нет на выступе, но через испуганную секунду услышал ее легкий смех с другой полки в десяти футах над собой. Там он присоединился к ней, и они оба некоторое время сидели тихо, обхватив руками колени, слегка запыхавшись после подъема.

“Семья была дикой”, - внезапно сказала она. “Они пытались выдать меня замуж. А потом, когда я начала чувствовать, что, в конце концов, жизнь едва ли стоит того, чтобы жить, я кое—что нашла, — ее глаза ликующе поднялись к небу, - я кое-что нашла!

Карлайл ждала, и ее слова полились потоком.

“Мужество — именно это; мужество как правило жизни и то, за что всегда нужно цепляться. Я начал укреплять эту огромную веру в себя. Я начал понимать, что во всех моих кумирах в прошлом меня бессознательно привлекало то или иное проявление мужества. Я начал отделять мужество от других вещей в жизни. Все виды мужества — избитый, окровавленный боец-призер, жаждущий большего — я заставляла мужчин брать меня с собой на призовые бои; деклассированная женщина, проплывающая сквозь кошачье гнездо и смотрящая на них так, словно они грязь у нее под ногами; любить то, что тебе нравится всегда; полное пренебрежение к мнению других людей - просто жить так, как мне всегда нравилось, и умереть по—своему — ты упомянул сигареты?”

Он протянул ей одну и молча поднес спичку.

“Тем не менее, ” продолжала Ардита, “ мужчины продолжали собираться — старики и молодые люди, большинство из них были ниже меня умственно и физически, но все они страстно желали заполучить меня — стать частью этой довольно великолепной гордой традиции, которую я создала вокруг себя. Ты видишь?”

“ Вроде того. Тебя никогда не били, и ты никогда не извинялся.

“Никогда!”

Она подпрыгнула к краю, на мгновение застыв, как распятая фигура на фоне неба; затем, описав темную параболу, без всплеска нырнула между двумя серебристыми волнами в двадцати футах внизу.

До него снова донесся ее голос.

А мужество для меня означало пробиваться сквозь тот унылый серый туман, который опускается на жизнь — не только подавляя людей и обстоятельства, но и подавляя унылость жизни. Своего рода настаивание на ценности жизни и преходящих вещах”.

Теперь она взбиралась наверх, и при ее последних словах ее голова с влажными желтыми волосами, симметрично зачесанными назад, оказалась на уровне его лица.

“Все это очень хорошо”, - возразил Карлайл. “Вы можете называть это мужеством, но на самом деле ваше мужество основано, в конце концов, на гордости за свое происхождение. Тебя воспитали в таком вызывающем отношении. В мои серые будни даже смелость - одна из вещей, которые кажутся серыми и безжизненными ”.

Она сидела на краю, обхватив колени руками и рассеянно глядя на белую луну; он был дальше, забившись, как гротескный бог, в нишу в скале.

“Я не хочу звучать как Поллианна, - начала она, - но ты еще не понял меня. Мое мужество — это вера, вера в мою вечную стойкость, в то, что радость вернется, а также надежда и спонтанность. И я чувствую, что до тех пор, пока это не произойдет, я должен держать губы сомкнутыми, подбородок высоко поднятым, а глаза широко раскрытыми — не обязательно глупо улыбаться. О, я довольно часто проходил через ад без нытья — и женский ад более смертоносен, чем мужской ”.

“Но предположим, - предположил Карлайл, - что до того, как радость, надежда и все остальное вернулось, занавес над вами опустился навсегда?”

Ардита встала и, подойдя к стене, с некоторым трудом взобралась на следующий выступ, еще на десять-пятнадцать футов выше.

“Ну, - крикнула она в ответ, - тогда бы я выиграла!”

Он отодвинулся так, чтобы видеть ее.

“ Лучше не ныряй оттуда! Ты сломаешь спину, - быстро сказал он.

Она рассмеялась.

“Только не я!”

Медленно она раскинула руки и застыла, как лебедь, излучая гордость за свое юное совершенство, которое зажгло тепло в сердце Карлайла.

“Мы летим сквозь черный воздух, широко раскинув руки, - крикнула она, - а ноги вытянем назад, как хвост дельфина, и будем думать, что никогда не коснемся серебра внизу, пока внезапно оно не станет теплым вокруг нас и полным маленьких целующих, ласкающих волн”.

Затем она оказалась в воздухе, и Карлайл невольно задержал дыхание. Он не осознавал, что высота падения составляла почти сорок футов. Казалось, прошла вечность, прежде чем он услышал быстрый сдавленный звук, когда она достигла моря.

И только с радостным вздохом облегчения, когда ее легкий водянистый смех донесся до его взволнованных ушей, он понял, что любит ее.

VI

Иллюстрация Скотта Фитцджеральда "Морской пират" из Saturday Evening Post 1920 года, опубликованная в "Тайм", не имея ничего общего, обрушилась на них три дня подряд. Когда через час после рассвета солнце заглянуло в иллюминатор каюты Ардиты, она бодро встала, надела купальный костюм и вышла на палубу. Негры бросали свою работу, когда видели ее, и толпились, посмеиваясь и болтая, у поручней, пока она, проворная мелкая рыбешка, плыла по поверхности чистой воды и под ней. И снова в полуденной прохладе она купалась, нежилась и курила с Карлайлом на утесе; или же они лежали на боку на песке южного пляжа, почти не разговаривая, но наблюдая, как красочный и трагичный день сменяется бесконечной истомой тропического вечера.

И с долгими солнечными часами представление Ардиты об этом эпизоде как о случайном, сумасбродном, веточке романтики в пустыне реальности постепенно покидало ее. Она боялась того времени, когда он двинется на юг; она боялась всех возможных событий, которые представали перед ней; мысли внезапно стали тревожными, а решения - отвратительными. Если бы молитвы нашли место в языческих ритуалах ее души, она просила бы у жизни только о том, чтобы ее какое-то время не беспокоили, лениво уступая готовому, наивному течению идей Карлайла, его живому мальчишескому воображению и той жилке мономании, которая, казалось, пронизывала его темперамент и окрашивала каждое его действие.

Но это не история о двоих на острове и не история о любви, порожденной изоляцией. Это всего лишь представление двух личностей, и его идиллическая обстановка среди пальм Гольфстрима совершенно случайна. Большинство из нас довольствуется существованием, размножением и борьбой за право делать и то, и другое, а доминирующая идея, заранее обреченная попытка контролировать свою судьбу, остается за немногими счастливчиками или несчастливцами. Для меня самое интересное в Ардите - это смелость, которая затмит ее красоту и молодость.

“Возьми меня с собой”, - сказала она однажды поздно вечером, когда они лениво сидели на траве под тенистыми раскидистыми пальмами. Негры принесли на берег свои музыкальные инструменты, и звуки странного рэгтайма мягко доносились с теплым дыханием ночи. “Я бы хотела снова появиться через десять лет сказочно богатой индианкой из высшей касты”, - продолжила она.

Карлайл быстро взглянул на нее.

- Ты можешь, ты же знаешь.

Она рассмеялась.

“ Это предложение руки и сердца? Дополнительно! Ардита Фарнам становится невестой пирата. Светская львица, похищенная грабителем банка в стиле рэгтайм”.

- Это был не банк.

“ Что это было? Почему ты мне не рассказываешь?

- Я не хочу разрушать твои иллюзии.

“Мой дорогой мужчина, у меня нет никаких иллюзий относительно вас”.

- Я имею в виду твои иллюзии относительно самого себя.

Она удивленно подняла глаза.

“ О себе! Какое, черт возьми, я имею отношение к тем случайным преступлениям, которые ты совершил?

- Это еще предстоит выяснить.

Она протянула руку и похлопала его по руке.

- Дорогой мистер Кертис Карлайл, - мягко сказала она, - вы влюблены в меня?

- Как будто это имело значение.

— Но это так, потому что я думаю, что влюблен в тебя.

Он посмотрел на нее с иронией.

“Таким образом, ваша январская сумма увеличится до полудюжины”, - предположил он. - Предположим, я разоблачу твой блеф и попрошу тебя поехать со мной в Индию?

- Должен ли я?

Он пожал плечами.

- Мы можем пожениться в Кальяо.

“Какую жизнь ты можешь мне предложить? Я не хочу сказать, что это жестоко, но серьезно: что будет со мной, если люди, которые хотят получить награду в двадцать тысяч долларов, когда-нибудь догонят тебя?”

- Я думал, ты не боишься.

“Я никогда не был таким, но я не собираюсь жертвовать своей жизнью только для того, чтобы показать одному мужчине, что я не такой”.

“ Жаль, что ты не была бедной. Просто маленькая бедная девочка, мечтающая перегнувшись через забор в теплой стране коров.

- Разве это не было бы здорово?

“ Мне бы понравилось удивлять тебя — наблюдать, как у тебя открываются глаза на вещи. Если бы ты только хотела вещей! Разве ты не понимаешь?

— Я знаю - как девушки, которые пялятся в витрины ювелирных магазинов.

“ Да, и хочу большие продолговатые часы из платины с бриллиантами по всему краю. Только вы решите, что это слишком дорого, и выберете одно из белого золота за сто долларов. Тогда я скажу: ‘Дорого? Я бы сказал, что нет!’ И мы заходили в магазин, и очень скоро платиновый браслет поблескивал у тебя на запястье ”.

— Это звучит так мило и вульгарно - и забавно, не правда ли? - пробормотала Ардита.

“ Не так ли? Разве ты не видишь, как мы разъезжаем по городу, тратим деньги направо и налево, как нам поклоняются коридорные и официанты? О, блаженны простые богачи, ибо они наследуют землю!”

- Честно говоря, я бы хотел, чтобы у нас все было именно так.

- Я люблю тебя, Ардита, - нежно сказал он.

На мгновение ее лицо утратило детское выражение и стало странно серьезным.

“ Я люблю быть с тобой, - сказала она, - больше, чем с любым мужчиной, которого я когда-либо встречала. И мне нравится твоя внешность, и твои старые темные волосы, и то, как ты переваливаешься через борт, когда мы сходим на берег. На самом деле, Кертис Карлайл, мне нравится все, что ты делаешь, когда ты совершенно естественен. Я думаю, у тебя есть мужество, и ты знаешь, как я к этому отношусь. Иногда, когда ты рядом, у меня возникает искушение внезапно поцеловать тебя и сказать, что ты был просто идеалистичным мальчиком с кучей кастовой чепухи в голове. Возможно, если бы я была немного старше и мне было бы немного скучнее, я бы поехала с тобой. Сейчас, я думаю, я вернусь и выйду замуж ... за того, другого мужчину ”.

По ту сторону серебряного озера фигуры негров корчились в лунном свете, подобно акробатам, которые, слишком долго бездействовав, должны выполнять свои трюки из чистого избытка энергии. Они маршировали гуськом, описывая концентрические круги, то запрокидывая головы, то склоняясь над своими инструментами, как фавны, играющие на дудочке. А из тромбона и саксафона безостановочно лилась смешанная мелодия, иногда буйная и ликующая, иногда навязчивая и жалобная, как танец смерти из сердца Конго.

“ Давайте потанцуем! ” воскликнула Ардита. - Я не могу усидеть на месте, когда звучит этот идеальный джаз.

Взяв ее за руку, он вывел на широкую полосу твердой песчаной почвы, которую луна заливала необычайным великолепием. Они порхали, как порхающие мотыльки, в ярком туманном свете, и по мере того, как фантастическая симфония плакала, ликовала, колебалась и впадала в отчаяние, последнее чувство реальности покинуло Ардиту, и она отдалась своему воображению мечтательным летним ароматам тропических цветов и бесконечным звездным просторам над головой, чувствуя, что если она откроет глаза, то обнаружит себя танцующей с призраком в стране, созданной ее собственной фантазией.

“Это то, что я бы назвал эксклюзивным приватным танцем”, - прошептал он.

“Я чувствую себя совершенно безумной — но восхитительно безумной!”

“Мы очарованы. Тени бесчисленных поколений каннибалов наблюдают за нами с высоты вон того склона утеса”.

- И я готова поспорить, что женщины-каннибалки говорят, что мы танцуем слишком близко и что с моей стороны было нескромно прийти без кольца в носу.

Они оба тихо рассмеялись — а потом их смех стих, когда по ту сторону озера они услышали, как тромбоны остановились посреди такта, а саксафоны испуганно застонали и смолкли.

- В чем дело? - крикнул Карлайл.

После минутного молчания они разглядели темную фигуру мужчины, бегущего вокруг серебряного озера. Когда он подошел ближе, они увидели, что это Бейб в состоянии необычного возбуждения. Он подъехал к ним и на одном дыхании выложил свои новости.

“ Корабль стоит примерно в полумиле от берега, сэр. Моуз, он был на вахте, он сказал, посмотри, закончила ли она якорь.

— Корабль ... что это за корабль? - с тревогой спросил Карлайл.

В его голосе прозвучала тревога, и сердце Ардиты внезапно сжалось, когда она увидела, как все его лицо внезапно поникло.

- Он сказал, что не знает, сэр.

- Они высаживают лодку? - спросил я.

-Нет, сэр.

- Мы поднимемся наверх, - сказал Карлайл.

Они поднялись на холм в молчании, рука Ардиты все еще лежала в руке Карлайла, как и тогда, когда они закончили танцевать. Время от времени она чувствовала, как они нервно сжимаются, как будто он не замечал этого контакта, но, хотя он причинил ей боль, она не сделала попытки убрать его. Казалось, прошел час подъема, прежде чем они достигли вершины и осторожно поползли по очерченному силуэтами плато к краю утеса. Бросив короткий взгляд, Карлайл невольно вскрикнул. Это было торговое судно с шестидюймовыми орудиями, установленными на носу и корме.

“ Они знают! - сказал он, прерывисто дыша. “ Они знают! Они где-то напали на след.

“ Ты уверен, что они знают о проливе? Возможно, они ждут только для того, чтобы утром взглянуть на остров. С того места, где они находятся, они не могли разглядеть отверстие в скале.

“ Они могли бы это сделать с полевыми биноклями, ” безнадежно сказал он. Он посмотрел на свои наручные часы. “ Уже почти два. Они ничего не предпримут до рассвета, это точно. Конечно, всегда есть слабая вероятность, что они ждут, когда к ним присоединится какой-нибудь другой корабль или угольщик.

- Я полагаю, мы можем с таким же успехом остаться здесь.

Проходили часы, а они лежали бок о бок, очень молча, подперев подбородки руками, как спящие дети. Позади них сидели на корточках негры, терпеливые, покорные, уступчивые, время от времени оглашая громким храпом, что даже присутствие опасности не может подавить их непобедимую африканскую тягу ко сну.

Незадолго до пяти часов Бейб подошел к Карлайлу. По его словам, на борту "Нарцисса" было с полдюжины винтовок. Было ли решено не оказывать сопротивления? "Можно было бы устроить неплохой бой, - подумал он, - если бы они разработали какой-нибудь план".

Карлайл рассмеялся и покачал головой.

“ Там не армия Спик, Детка. Это судно для сбора доходов. Это все равно что луком и стрелами сражаться с пулеметом. Если вы хотите где-нибудь закопать эти сумки и попытаться найти их позже, продолжайте и сделайте это. Но это не сработает — они перекопают этот остров от одного конца до другого. Это проигранная битва, Детка.

Бейб молча склонил голову и отвернулся, а голос Карлайла был хриплым, когда он повернулся к Ардите.

“Это лучший друг, который у меня когда-либо был. Он бы умер за меня и гордился бы этим, если бы я ему позволила”.

- Ты сдался? - спросил я.

- У меня нет выбора. Конечно, всегда есть один выход - верный способ, — но это может подождать. Я ни за что не пропущу свой судебный процесс — это будет интересный эксперимент по обретению дурной славы. ”Мисс Фарнэм свидетельствует, что пират всегда относился к ней как джентльмен".

“ Не надо! ” взмолилась она. - Мне ужасно жаль.

Когда небо померкло и тускло-голубой цвет сменился свинцово-серым, на палубе корабля началось движение, и они разглядели группу офицеров, одетых в белые мундиры, собравшихся у поручней. В руках у них были полевые бинокли, и они внимательно осматривали островок.

- Все кончено, - мрачно сказал Карлайл.

“ Черт! ” прошептала Ардита. Она почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза.

“ Мы вернемся на яхту, - сказал он. - Я предпочитаю это, чем быть затравленным здесь, как опоссум.

Покинув плато, они спустились с холма и, добравшись до озера, были доставлены на веслах к яхте молчаливыми неграми. Затем, бледные и усталые, они опустились на диваны и стали ждать.

Полчаса спустя в тусклом сером свете нос торгового судна показался в канале и остановился, очевидно, опасаясь, что залив может оказаться слишком мелким. Судя по мирному виду яхты, мужчине и девушке на диванчиках и неграм, с любопытством облокотившимся на поручни, они, очевидно, рассудили, что сопротивления не будет, поскольку за борт были небрежно спущены две шлюпки, в одной из которых находились офицер и шесть синих мундиров, а в другой - четверо гребцов и на корме двое седовласых мужчин во фланелевых костюмах для яхтинга. Ардита и Карлайл встали и почти бессознательно направились друг к другу. Затем он остановился и, внезапно сунув руку в карман, вытащил круглый блестящий предмет и протянул ей.

- Что это? - удивленно спросила она.

“Я не уверен, но, судя по русской надписи внутри, это твой обещанный браслет”.

— Где... где, черт возьми...

“ Это достали из одной из тех сумок. Видите ли, Кертис Карлайл и шесть его чернокожих приятелей посреди своего выступления в чайной комнате отеля в Палм-Бич внезапно заменили свои инструменты на автоматические и подняли шум толпы. Я взял этот браслет у хорошенькой, чрезмерно нарумяненной женщины с рыжими волосами”.

Ардита нахмурилась, а затем улыбнулась.

“ Так вот что ты сделал! У тебя хватит наглости!

Он поклонился.

“Хорошо известное буржуазное качество”, - сказал он.

А затем рассвет динамично скользнул по палубе и отбросил тени, шатающиеся по серым углам. Поднялась роса и превратилась в золотистый туман, тонкий, как сон, окутывающий их до тех пор, пока они не стали казаться тончайшими остатками поздней ночи, бесконечно скоротечной и уже увядающей. На мгновение море и небо затаили дыхание, и рассвет прижал розовую руку к юному рту жизни — затем с озера донесся скрип гребной лодки и плеск весел.

Внезапно на фоне золотой печи низко на востоке их две грациозные фигуры слились в одну, и он поцеловал ее избалованный юный рот.

- Это своего рода слава, - пробормотал он через секунду.

Она улыбнулась ему.

- Ты счастлив, да?

Ее вздох был благословением — восторженной уверенностью в том, что теперь она молода и красива настолько, насколько ей когда-либо доводилось знать. На какое—то мгновение жизнь стала лучезарной, время - призрачным, а их сила вечной - затем послышался глухой скребущий звук, когда гребная лодка ткнулась в борт.

По трапу вскарабкались двое седовласых мужчин, офицер и двое матросов, державших руки на револьверах. Мистер Фарнам скрестил руки на груди и стоял, глядя на свою племянницу.

- Итак, - сказал он, медленно кивая головой.

Со вздохом она убрала руки с шеи Карлайла, и ее взгляд, преображенный и отсутствующий, упал на абордажную команду. Дядя увидел, как ее верхняя губа медленно надулась, превратившись в ту надменную гримасу, которую он так хорошо знал.

“ Итак, ” свирепо повторил он. - Итак, это твое представление о — о романтике. Беглая интрижка с пиратом открытого моря.

Ардита бросила на него небрежный взгляд.

- Какой же ты старый дурак! - тихо сказала она.

- Это лучшее, что ты можешь сказать в свое оправдание?

“ Нет, - сказала она, словно раздумывая. “ Нет, есть кое-что еще. Есть хорошо известная фраза, которой я заканчивал большинство наших бесед за последние несколько лет — ‘Заткнись!”

С этими словами она повернулась, окинула презрительным взглядом двух стариков, офицера и двух матросов и гордо зашагала по трапу.

Но если бы она подождала еще мгновение, то услышала бы звук, исходящий от дяди, совершенно незнакомый ей во время большинства их бесед. Он разразился искренним веселым смешком, к которому присоединился второй старик.

Последний быстро повернулся к Карлайлу, который наблюдал за этой сценой с видом загадочного веселья.

- Ну, Тоби, - добродушно сказал он, - ты, неизлечимый, безрассудный романтик, охотник за радугами, ты обнаружил, что она именно тот человек, который тебе нужен?

Карлайл уверенно улыбнулся.

“Ну, естественно”, - сказал он. “Я был совершенно уверен с тех пор, как впервые услышал о ее бурной карьере. Вот почему вчера вечером я попросил Бэйба запустить ракету ”.

“ Я рад, что вы это сделали, ” серьезно сказал полковник Морленд. “ Мы держались поближе к вам на случай, если у вас возникнут проблемы с этими шестью странными ниггерами. И мы надеялись, что застанем вас двоих в каком-нибудь таком компрометирующем положении, - вздохнул он. - Ну что ж, заводи ручку, чтобы поймать заводную!

Мы с твоим отцом не спали всю ночь, надеясь на лучшее — или, возможно, на худшее. Господь свидетель, ты всегда рад видеть ее, мой мальчик. Она сводит меня с ума. Ты отдал ей русский браслет, который мой детектив получил от той женщины Мими?

Карлайл кивнул.

“ Ш-ш-ш! - сказал он. - Она поднимается на палубу.

Ардита появилась в начале трапа и невольно бросила быстрый взгляд на запястья Карлайла. На ее лице промелькнуло недоумение. На корме негры начали петь, и прохладное озеро, свежее с рассветом, безмятежным эхом отзывалось на их низкие голоса.

- Ардита, - неуверенно произнес Карлайл.

Она, покачиваясь, сделала шаг к нему.

“ Ардита, - повторил он, затаив дыхание, - я должен сказать тебе— правду. Все это было подстроено, Ардита. Моя фамилия не Карлайл. Это Морленд, Тоби Морленд. Эта история была придумана, Ардита, придумана из воздуха Флориды”.

Она уставилась на него, сбитая с толку, изумление, неверие и гнев быстрыми волнами пробегали по ее лицу. Трое мужчин затаили дыхание. Морленд-старший сделал шаг к ней; рот мистера Фарнэма слегка приоткрылся, когда он, охваченный паникой, ожидал ожидаемого удара.

Но этого не произошло. Лицо Ардиты внезапно просияло, и, слегка рассмеявшись, она быстро подошла к молодому Морленду и посмотрела на него без тени гнева в своих серых глазах.

- Вы можете поклясться, - тихо спросила она, - что это был полностью продукт вашего собственного мозга?

- Клянусь, - с готовностью ответил молодой Морленд.

Она притянула его голову к себе и нежно поцеловала.

“ Какое воображение! ” сказала она тихо и почти с завистью. - Я хочу, чтобы ты лгал мне так сладко, как только умеешь, всю оставшуюся жизнь.

Голоса негров сонно доносились до нее, сливаясь с мелодией, которую она слышала раньше.


Время - вор;

Радость и горе

Цепляйся за лист

Когда оно желтеет...


- Что было в пакетах? - тихо спросила она.

“Флоридская грязь”, - ответил он. “Это была одна из двух правдивых вещей, которые я тебе сказал”.

“Возможно, я смогу угадать другого”, - сказала она и, приподнявшись на цыпочки, нежно поцеловала его на иллюстрации.

OceanofPDF.com

Хрустальная чаша (1920)

Содержание


Я

II

III

IV

Я

Был грубый каменный век, и гладкий каменный век, и бронзовый век, а много лет спустя - век граненого стекла. В эпоху граненого стекла, когда юные леди уговаривали молодых людей с длинными вьющимися усами жениться на них, они через несколько месяцев садились за стол и писали благодарственные записки за всевозможные подарки из граненого стекла - чаши для пунша, вазочки для пальцев, обеденные бокалы, фужеры для вина, вазочки для мороженого, конфетницы, графины и вазочки, - поскольку, хотя в девяностые годы граненое стекло не было чем-то новым, тогда оно было особенно востребовано, отражая ослепительный свет моды от Бэк—Бэй до цитаделей Среднего Запада.

После свадьбы чаши для пунша были расставлены в буфете с большой чашей в центре; бокалы расставлены в посудном шкафу; подсвечники расставлены по обоим краям — и тогда началась борьба за существование. Вазочка для конфет лишилась маленькой ручки и превратилась в поднос для булавок наверху; прогуливающаяся кошка сбила маленькую вазочку с буфета, а служанка расколола сахарницей вазочку среднего размера; затем бокалы для вина сломались от переломов ножек, и даже обеденные стаканы исчезли один за другим, как десять маленьких негритят, а последний, покрытый шрамами и искалеченный, превратился в подставку для зубной щетки среди других убогих предметов благородного обихода на полке в ванной. Но к тому времени, когда все это произошло, эпоха граненого стекла все равно закончилась.

Его первая слава давно миновала в тот день, когда любопытная миссис Роджер Фейрбоолт пришла навестить прекрасную миссис Гарольд Пайпер.

“Моя дорогая, ” сказала любопытная миссис Роджер Фейрбоолт, “ мне нравится ваш дом. Я думаю, он довольно художественный”.

“Я так рада, ” сказала прекрасная миссис Гарольд Пайпер, и в ее юных темных глазах появились огоньки. - и вы должны приходить почаще. Днем я почти всегда одна.

Миссис Фейрбоолт хотела бы заметить, что она вообще в это не верит и не понимает, чего от нее можно ожидать — по всему городу ходили слухи, что мистер Фредди Гедни заходил к миссис Пайпер пять раз в неделю после обеда в течение последних шести месяцев. Миссис Фейрбоолт была в том зрелом возрасте, когда она не доверяла всем красивым женщинам ...

“Больше всего я люблю столовую, - сказала она, - весь этот изумительный фарфор и огромную хрустальную чашу”.

Миссис Пайпер рассмеялась так мило, что затаенные сомнения миссис Фейрбоолт по поводу истории Фредди Гедни совершенно рассеялись.

“ О, эта большая миска! - губы миссис Пайпер, произносившие эти слова, были похожи на яркий розовый лепесток. “Есть история об этой чаше...”

“О...”

“ Ты помнишь молодого Карлтона Кэнби? Ну, одно время он был очень внимателен, и в ту ночь, когда я сказала ему, что выхожу замуж за Гарольда, семь лет назад, в девяносто втором, он выпрямился и сказал: "Эвелин, я собираюсь преподнести подарок, который такой же твердый, как ты, и такой же красивый, и такой же пустой, и его так же легко увидеть насквозь’. Он немного напугал меня — у него были такие черные глаза. Я думала, он собирается подарить мне дом с привидениями или что-то такое, что взорвется, если его открыть. Принесли чашу, и, конечно, она прекрасна. Его диаметр, или окружность, или что-то в этом роде составляет два с половиной фута, а может быть, и три с половиной. В любом случае, сервант действительно слишком мал для этого; он сильно торчит наружу ”.

“ Моя дорогая, разве это не странно? И примерно в это время он уехал из города, не так ли?” Миссис Фейрбоолт делала выделенные курсивом заметки в своей памяти: “жесткий, красивый, пустой, и его легко увидеть насквозь”.

“Да, он уехал на Запад, или на Юг, или еще куда—то”, — ответила миссис Пайпер, излучая ту божественную неопределенность, которая помогает вывести красоту из времени.

Миссис Фейрбоолт натянула перчатки, одобряя эффект простора, создаваемый открытой дверью из просторной музыкальной комнаты в библиотеку, открывающей часть столовой за ее пределами. Это был действительно самый милый дом поменьше в городе, и миссис Пайпер поговаривала о переезде в дом побольше на Деверо-авеню. Гарольд Пайпер, должно быть, зарабатывает деньги.

Когда она свернула на тротуар в сгущающихся осенних сумерках, на ее лице появилось то неодобрительное, слегка неприятное выражение, которое появляется на улице почти у всех успешных женщин сорока лет.

Если бы я была Гарольдом Пайпером, подумала она, я бы проводила чуть меньше времени в бизнесе и чуть больше дома. Какой-нибудь друг должен поговорить с ним.

Но если бы миссис Фейрбоолт считала этот день успешным, она назвала бы его триумфом, если бы подождала еще две минуты. Ибо пока она все еще была черной удаляющейся фигурой в сотне ярдов дальше по улице, очень симпатичный обезумевший молодой человек свернул на дорожку, ведущую к дому Пайперов. Миссис Пайпер сама открыла дверь и с несколько встревоженным выражением лица быстро провела его в библиотеку.

“Я должен был увидеть вас, ” начал он взволнованно. “ ваша записка сыграла со мной злую шутку. Гарольд напугал тебя до этого?

Она покачала головой.

“ С меня хватит, Фред, - медленно произнесла она, и никогда еще ее губы не казались ему так похожими на слезинки розы. “ Вчера вечером он вернулся домой больной. Чувство долга Джесси Пайпер было слишком велико для нее, поэтому она спустилась к нему в офис и рассказала ему. Он был ранен и — О, я не могу не смотреть на это его глазами, Фред. Он говорит, что все лето о нас ходили клубные сплетни, а он этого не знал, и теперь он понимает обрывки разговоров, которые ему удавалось уловить, и завуалированные намеки, которые люди бросали обо мне. Он очень сердит, Фред, и он любит меня, а я люблю его — скорее.

Гедни медленно кивнул и полуприкрыл глаза.

“Да, ” сказал он, “ да, моя проблема похожа на вашу. Я слишком ясно вижу точку зрения других людей”. Его серые глаза откровенно встретились с ее темными. “ Это благословенное событие закончилось. Боже мой, Эвелин, я весь день сижу в офисе и смотрю на внешнюю сторону твоего письма, и смотрю на него, и смотрю на него...”

“ Ты должен идти, Фред, ” твердо сказала она, и легкая нотка спешки в ее голосе стала для него новым толчком. “ Я дал ему честное слово, что не увижусь с тобой. Я знаю, как далеко я могу зайти с Гарольдом, и быть здесь с тобой этим вечером - одна из вещей, которые я не могу сделать ”.

Они все еще стояли, и, говоря это, она сделала легкое движение в сторону двери. Гедни с несчастным видом посмотрел на нее, пытаясь здесь, в конце, сохранить ее последнюю фотографию — и вдруг они оба застыли как вкопанные при звуке шагов на дорожке снаружи. Мгновенно ее рука потянулась к лацкану его пальто — наполовину подталкивая, наполовину втягивая его через большую дверь в темную столовую.

“ Я заставлю его подняться наверх, - прошептала она ему на ухо. - Не двигайся, пока не услышишь, как он поднимается по лестнице. Тогда выходи через главный вход.

Потом он остался один и слушал, как она здоровается с мужем в холле.

Гарольду Пайперу было тридцать шесть, на девять лет старше своей жены. Он был красив — с примечаниями на полях: это были слишком близко посаженные глаза и некоторая одеревенелость, когда его лицо было в покое. Его отношение к этому важному делу было типичным для всех его взглядов. Он сказал Эвелин, что считает тему закрытой и никогда не будет ни упрекать ее, ни намекать на это в какой-либо форме; и он сказал себе, что это довольно широкий взгляд на это — что она была немало впечатлена. И все же, как все люди, озабоченные собственной широтой, он был исключительно узок.

Этим вечером он приветствовал Эвелин с подчеркнутой сердечностью.

- Тебе придется поторопиться и одеться, Гарольд, - нетерпеливо сказала она. - мы едем к Бронсонам.

Он кивнул.

“ Мне не нужно много времени, чтобы одеться, дорогая, ” и, замолчав, он прошел в библиотеку. Сердце Эвелин громко застучало.

“ Гарольд... ” начала она с легкой дрожью в голосе и вошла вслед за ним. Он закуривал сигарету. - Тебе нужно поторопиться, Гарольд, - закончила она, стоя в дверях.

“ Почему? - ты еще не одета, Эви, - спросил он немного нетерпеливо.

Он растянулся в кресле фирмы "Моррис" и развернул газету. С замиранием сердца Эвелин поняла, что это заняло по меньшей мере десять минут — а Гедни, затаив дыхание, стоял в соседней комнате. Предположим, Гарольд решил, что перед тем, как подняться наверх, ему захочется выпить из графина на буфете. Затем ей пришло в голову предотвратить это непредвиденное обстоятельство, принеся ему графин и стакан. Она боялась каким-либо образом привлечь его внимание к столовой, но не могла рисковать другим шансом.

Но в тот же миг Гарольд встал и, отбросив газету, подошел к ней.

“Эви, дорогая, ” сказал он, наклоняясь и обнимая ее, “ Надеюсь, ты не думаешь о прошлой ночи... - Она, дрожа, придвинулась к нему поближе. “Я знаю, ” продолжил он, “ это была просто опрометчивая дружба с вашей стороны. Мы все совершаем ошибки”.

Эвелин едва слышала его. Ей было интересно, сможет ли она, просто цепляясь за него, вытащить его наружу и поднять по лестнице. Она подумала прикинуться больной и попросить, чтобы ее отнесли наверх — к сожалению, она знала, что он уложит ее на диван и принесет виски.

Внезапно ее нервное напряжение достигло последней невозможной отметки. Она услышала очень слабый, но совершенно безошибочный скрип пола в столовой. Фред пытался выбраться через черный ход.

Затем ее сердце подпрыгнуло, когда глухая звенящая нота, похожая на удар гонга, эхом разнеслась по дому. Рука Гедни ударилась о большую хрустальную чашу.

“ Что это? ” воскликнул Гарольд. - Кто там? - спросил я.

Она прильнула к нему, но он вырвался, и комната, казалось, оглушила ее. Она услышала, как распахнулась дверь кладовой, послышалась возня, скрежет оловянной кастрюли, и в диком отчаянии бросилась на кухню и включила газ. Рука ее мужа медленно убралась с шеи Гедни, и он стоял совершенно неподвижно, сначала в изумлении, затем с болью, отразившейся на его лице.

“Боже мой!” - сказал он в замешательстве, а затем повторил: “Боже мой!”

Он повернулся, словно собираясь снова прыгнуть на Гедни, остановился, его мышцы заметно расслабились, и он горько усмехнулся.

“ Вы, люди— вы, люди... ” Руки Эвелин обвились вокруг него, в ее глазах была отчаянная мольба, но он оттолкнул ее и ошеломленно опустился на кухонный стул, его лицо было как фарфоровое. “Ты что-то делала со мной, Эвелин. Ах ты, маленькая дьяволица! Ты, маленькая дьяволица!”

Ей никогда не было так жаль его; она никогда так сильно его не любила.

“ Это была не ее вина, ” довольно смиренно сказал Гедни. “ Я только что пришел. Но Пайпер покачал головой, и выражение его лица, когда он поднял глаза, было таким, как будто какой-то физический несчастный случай привел его разум к временной неспособности функционировать. Его взгляд, внезапно ставший жалким, задел глубокую, необоснованную струну в Эвелин - и одновременно в ней поднялся яростный гнев. Она почувствовала, как у нее горят веки; она яростно топнула ногой; ее руки нервно забегали по столу, словно в поисках оружия, а затем она дико бросилась на Гедни.

“ Убирайся! ” закричала она, ее темные глаза сверкали, маленькие кулачки беспомощно колотили по его вытянутой руке. “ Ты сделал это! Убирайся отсюда, убирайся, убирайся ! Убирайся!”

II

Относительно миссис Гарольд Пайпер в тридцать пять лет мнения разделились — женщины говорили, что она все еще красива; мужчины говорили, что она больше не красавица. И это, вероятно, произошло потому, что качества в ее красоте, которых боялись женщины и которым следовали мужчины, исчезли. Ее глаза были все такими же большими, темными и печальными, но загадка исчезла; их печаль больше не была вечной, только человеческой, и у нее появилась привычка, когда она была поражена или раздражена, хмурить брови и несколько раз моргать. Ее рот тоже изменился: румянец отступил, а легкий изгиб его уголков вниз, когда она улыбалась, который добавлял печали глазам и был смутно насмешливым и красивым, совсем исчез. Теперь, когда она улыбалась, уголки ее губ приподнимались. В те дни, когда она упивалась собственной красотой, Эвелин наслаждалась своей улыбкой — она подчеркивала ее. Когда она перестала подчеркивать это, оно исчезло, а вместе с ним и последняя часть ее тайны.

Эвелин перестала подчеркивать свою улыбку в течение месяца после дела Фредди Гедни. Внешне все шло почти так же, как и раньше. Но за те несколько минут, в течение которых она обнаружила, как сильно любит своего мужа, Эвелин поняла, какую неизгладимую боль причинила ему. В течение месяца она боролась с мучительным молчанием, дикими упреками и обвинениями — она умоляла его, занималась с ним тихой, жалкой любовью, а он горько смеялся над ней, — а потом она тоже постепенно погрузилась в молчание, и между ними опустился призрачный, непроницаемый барьер. Всплеск любви, который поднялся в ней, она расточала на Дональда, своего маленького мальчика, почти с удивлением воспринимая его как часть своей жизни.

На следующий год накопление общих интересов и обязанностей и какой-то случайный проблеск из прошлого снова свели мужа и жену вместе - но после довольно жалкого всплеска страсти Эвелин поняла, что ее прекрасная возможность упущена. Там просто ничего не осталось. Она могла бы быть юностью и любовью для обоих — но то время молчания медленно иссякло, и ее собственное желание снова испить из них умерло.

Она впервые начала искать подруг, отдавать предпочтение книгам, которые читала раньше, немного шила, где могла наблюдать за двумя своими детьми, которым была предана. Ее беспокоили мелочи — если она видела крошки на обеденном столе, ее мысли отвлекались от разговора: она постепенно приближалась к среднему возрасту.

Ее тридцать пятый день рождения был исключительно насыщенным, потому что в тот вечер они развлекались без предупреждения, и ближе к вечеру, стоя у окна своей спальни, она обнаружила, что очень устала. Десять лет назад она бы легла и уснула, но теперь у нее было чувство, что за вещами нужно следить: внизу убирались горничные, по всему полу были разбросаны безделушки, и наверняка были продавцы из бакалейной лавки, с которыми нужно было срочно поговорить, - а еще нужно было написать письмо Дональду, которому было четырнадцать и он учился в школе в первый год.

Тем не менее она уже почти решила лечь, когда внезапно услышала знакомый сигнал маленькой Джули внизу. Она сжала губы, ее брови сошлись на переносице, и она моргнула.

-Джули! - позвала она.

“ Ах—х—х-ой! ” жалобно протянула Джули. Затем с лестницы донесся голос Хильды, второй горничной.

- Она немного порезалась, мисс Пайпер.

Эвелин бросилась к своей корзинке для шитья, порылась в ней, пока не нашла порванный носовой платок, и поспешила вниз. Через мгновение Джулия плакала у нее на руках, ища порез, слабые, пренебрежительные следы которого появились на платье Джулии.

“ Мой ту-умб! - объяснила Джули. — О—х—х-х, пожалуйста.

“ Это была чаша, та самая, ” извиняющимся тоном сказала Хильда. “Он ждал на полу, пока я полировала буфет, а потом пришла Джули и начала с ним возиться. Она просто поцарапалась”.

Эвелин хмуро посмотрела на Хильду и, решительно крутанув Джули на коленях, начала рвать платок на полоски.

— А теперь... давай посмотрим, дорогая.

Джули подняла его, и Эвелин набросилась на него.

-Вот!-воскликнуля.

Джулия с сомнением посмотрела на свой забинтованный большой палец. Она согнула его; он покачивался. На ее залитом слезами лице появилось довольное, заинтересованное выражение. Она шмыгнула носом и снова помахала им.

“ Ты прелесть! ” воскликнула Эвелин и поцеловала ее, но, прежде чем выйти из комнаты, еще раз хмуро посмотрела на Хильду. Беспечные! В наши дни все слуги такие. Если бы она могла заполучить хорошую ирландку — но ты больше не можешь — и этих шведов...

В пять часов приехал Гарольд и, поднявшись в ее комнату, подозрительно веселым тоном пригрозил поцеловать ее тридцать пять раз в день рождения. Эвелин сопротивлялась.

“ Ты выпил, ” коротко сказала она, а затем добавила: “ немного. Ты знаешь, я ненавижу этот запах.

“Эви, ” сказал он после паузы, усаживаясь в кресло у окна, “ теперь я могу тебе кое-что сказать. Я полагаю, вы знали, что в центре города дела идут не совсем так, как надо.

Она стояла у окна и расчесывала волосы, но при этих словах обернулась и посмотрела на него.

“ Что ты имеешь в виду? Ты всегда говорил, что в городе найдется место не для одного оптового магазина скобяных изделий. В ее голосе слышалась тревога.

- Был, - многозначительно сказал Гарольд, - но этот Кларенс Ахерн умный человек.

- Я был удивлен, когда ты сказала, что он придет на ужин.

— Эви, - продолжил он, еще раз хлопнув себя по колену, - после первого января “Компания Кларенса Ахерна” становится “Компанией Ахерна, Пайпер”, а "Братья Пайпер" как компания прекращает свое существование.

Эвелин была поражена. Звучание его имени на втором месте почему-то показалось ей враждебным; и все же он казался ликующим.

- Я не понимаю, Гарольд.

“Ну, Эви, Ахерн дурачился с Марксом. Если бы эти двое объединились, мы были бы маленькими парнями, которые с трудом продвигались вперед, брали заказы поменьше, не рисковали. Это вопрос капитала, Эви, и у "Ахерна и Маркса" был бы такой же бизнес, как у "Ахерна и Пайпер" сейчас. ” Он сделал паузу и кашлянул, и небольшое облачко виски коснулось ее ноздрей. “ Сказать по правде, Эви, я подозревал, что к этому причастна жена Ахерна. Как мне сказали, амбициозная маленькая леди. Полагаю, она знала, что Марксы здесь мало чем смогут ей помочь.

— Она ... обычная? - спросила Эви.

“ Никогда не встречался с ней, я уверен, но я в этом не сомневаюсь. Имя Кларенса Ахерна упоминается в "Кантри Клаб” пять месяцев — никаких действий не предпринято. Он пренебрежительно махнул рукой. “Мы с Ахерном сегодня вместе обедали и почти договорились, поэтому я подумал, что было бы неплохо пригласить его и его жену сегодня вечером — всего девять человек, в основном семья. В конце концов, это большое событие для меня, и, конечно, мы должны будем увидеть что-нибудь из них, Эви ”.

- Да, - задумчиво произнесла Эви, - полагаю, так и будет.

Эвелин не беспокоила социальная сторона этого дела, но мысль о том, что “Братья Пайпер” превратятся в “Ахерн, Пайпер Компани”, поразила ее. Казалось, что это все равно что спускаться в мир иной.

Полчаса спустя, когда она начала одеваться к ужину, снизу донесся его голос.

“О, Эви, спускайся!”

Она вышла в холл и крикнула через перила:

- В чем дело? - спросил я.

- Я хочу, чтобы ты помогла мне приготовить немного пунша перед ужином.

Поспешно застегнув платье, она спустилась по лестнице и обнаружила, что он раскладывает все необходимое на обеденном столе. Она подошла к буфету и, взяв одну из мисок, отнесла ее туда.

“О нет, ” запротестовал он, “ давайте воспользуемся большим. Там будут Ахерн и его жена, и ты, и я, и Милтон, это пять, и Том, и Джесси, это семь, и твоя сестра, и Джо Эмблер, это девять. Ты не представляешь, как быстро это делается, когда ты его готовишь ”.

“Мы воспользуемся этой миской”, - настаивала она. “В нее влезет много. Ты же знаешь, какой Том”.

Том Лоури, муж Джесси, двоюродной сестры Гарольда, был склонен быстро заканчивать все, что начинал.

Гарольд покачал головой.

“ Не говори глупостей. В этом бокале всего три кварты, а нас девять, и слуги наверняка захотят немного — и это не крепкий пунш. Гораздо веселее пить много, Эви; нам не обязательно выпивать все до дна.

- Я говорю, маленький.

Он снова упрямо покачал головой.

- Нет, будь благоразумен.

“ Я разумна, ” коротко ответила она. - Я не хочу, чтобы в доме были пьяные мужчины.

-Кто сказал, что ты это сделал?

- Тогда используй маленькую миску.

- Итак, Эви...

Он схватил чашу поменьше, чтобы поднять ее. В тот же миг ее руки оказались на ней, удерживая. Последовала секундная борьба, а затем, с легким раздраженным ворчанием, он поднял свой бок, вынул его из ее пальцев и отнес к буфету.

Она посмотрела на него и попыталась изобразить презрение, но он только рассмеялся. Признав свое поражение, но отказавшись от всякого интереса к пуншу в будущем, она вышла из комнаты.

III

В половине восьмого, с пылающими щеками и высоко уложенными волосами, отливающими бриллиантами, Эвелин спустилась по лестнице. Миссис Ахерн, маленькая женщина, скрывающая легкую нервозность под рыжими волосами и платьем в стиле ампир, многословно поприветствовала ее. Эвелин она сразу невзлюбила ее, но мужа она скорее одобрила. У него были проницательные голубые глаза и природный дар нравиться людям, которые могли бы сделать его успешным в социальном плане, если бы он не совершил столь очевидную ошибку, женившись слишком рано в своей карьере.

“Я рад познакомиться с женой Пайпера”, - просто сказал он. “Похоже, что в будущем мы с вашим мужем будем часто видеться”.

Она поклонилась, любезно улыбнулась и повернулась, чтобы поприветствовать остальных: Милтона Пайпера, тихого, непритязательного младшего брата Гарольда; двух Лоури, Джесси и Тома; Айрин, ее собственную незамужнюю сестру; и, наконец, Джо Эмблера, закоренелого холостяка и постоянного кавалера Айрин.

Гарольд первым направился к столу.

“ У нас сегодня вечер пунша, — весело объявил он — Эвелин увидела, что он уже попробовал свое варево, - так что никаких коктейлей, кроме пунша, не будет. Это величайшее достижение моей жены, миссис. Ахерн, она даст вам рецепт, если хотите, но из-за небольшого” — он поймал взгляд жены и сделал паузу. — из-за небольшого недомогания я несу ответственность за эту порцию. Вот как!”

На протяжении всего ужина пили пунш, и Эвелин, заметив, что Ахерн, Милтон Пайпер и все женщины отрицательно качали головами, глядя на горничную, поняла, что та была права насчет миски; она была еще наполовину полна. Она решила предупредить Гарольда сразу после этого, но когда женщины вышли из-за стола, миссис Ахерн загнал ее в угол, и она поймала себя на том, что говорит о городах и портнихах с вежливым интересом.

“Мы много переезжали”, - щебетала миссис Ахерн, яростно мотая рыжей головой. “О да, мы никогда раньше так долго не задерживались в городе, но я надеюсь, что мы здесь навсегда. Мне здесь нравится, а тебе?”

- Ну, видите ли, я всегда жил здесь, так что, естественно...

“О, это правда”, - сказала миссис Ахерн и рассмеялась. “Кларенс всегда говорил мне, что у него должна быть жена, к которой он мог бы прийти домой и сказать: ‘Ну, завтра мы уезжаем жить в Чикаго, так что собирайся’. Я дошла до того, что никогда не думала, что буду где-то жить ”. Она снова рассмеялась своим тихим смехом; Эвелин подозревала, что это был ее светский смех.

- Я полагаю, ваш муж очень способный человек.

“О да”, - с готовностью заверила ее миссис Ахерн. “Он умный, Кларенс. Идеи и энтузиазм, знаете ли. Выясняет, чего он хочет, а потом идет и получает это”.

Эвелин кивнула. Ей было интересно, пьют ли мужчины еще пунш в столовой. Миссис История Ахерна продолжала излагаться отрывисто, но Эвелин уже перестала слушать. В комнату начал проникать первый запах перегаренных сигар. На самом деле это был небольшой дом, размышляла она; в такие вечера, как этот, библиотека иногда становилась синей от дыма, и на следующий день приходилось часами оставлять окна открытыми, чтобы выветрить тяжелую затхлость из-за штор. Возможно, это партнерство могло бы ...… она начала размышлять о новом доме ...

До нее донесся голос миссис Ахерн:

- Мне бы очень хотелось узнать рецепт, если он у вас где-нибудь записан...

Затем в столовой послышался звук отодвигаемых стульев, и вошли мужчины. Эвелин сразу поняла, что ее худшие опасения оправдались. Лицо Гарольда раскраснелось, и его слова сбивались в конце предложений, в то время как Том Лоури покачивался при ходьбе и едва не попал Айрин на колени, когда попытался опуститься на диван рядом с ней. Он сидел, ошеломленно моргая, глядя на компанию. Эвелин поймала себя на том, что моргает в ответ, но не увидела в этом ничего смешного. Джо Эмблер довольно улыбался и урчал своей сигарой. Только Ахерн и Милтон Пайпер казались невозмутимыми.

- Это довольно красивый город, Ахерн, - сказал Эмблер, - ты сам увидишь.

“Я нахожу, что это так”, - любезно ответили Впереди.

- Тебе это больше понравится, Ахерн, - сказал Гарольд, выразительно кивая. - Если я буду это делать.

Он разразился хвалебной речью в адрес города, и Эвелин с неловкостью подумала, всем ли это наскучило так, как ей. Очевидно, нет. Все они внимательно слушали. С первой паузой вмешалась Эвелин.

“ Где вы жили, мистер Ахерн? ” с интересом спросила она. Потом она вспомнила, что миссис Ахерн рассказала ей, но это не имело значения. Гарольд не должен так много болтать. Он был таким ослом, когда напивался. Но он сразу же плюхнулся обратно.

“ Вот что я тебе скажу, Ахерн. Сначала купи дом здесь, на холме. Купи Стерн-хаус или Риджуэй-хаус. Хочу, чтобы люди говорили: ‘Это Ахерн хаус ’. Солидный, знаете ли, эффект, который он дает ”.

Эвелин покраснела. Это прозвучало совсем не так. И все же Ахерн, казалось, не заметил ничего неладного, только серьезно кивнул.

- Ты искал... - Но ее слова так и не были услышаны, когда загремел голос Гарольда.

“Обзаведись домом — для начала. Затем ты знакомишься с людьми. Снобистский городок сначала относится к аутсайдеру, но вскоре узнает тебя. Такие люди, как вы, — он широким жестом указал на Ахерна и его жену, — все в порядке. Сердечный, как и всякий раз, когда обходишься первым баррер—баррер—баррер... - Он сглотнул, а затем сказал ”барьер“, мастерски повторив это.

Эвелин умоляюще посмотрела на своего шурина, но прежде чем он успел вмешаться, из Тома Лоури вырвалось невнятное бормотание, которому мешала потухшая сигара, которую он крепко сжимал зубами.

“Huma uma ho huma ahdy um——”

- Что? - серьезно спросил Гарольд.

Покорно и с трудом Том вытащил сигару, то есть он вытащил часть ее, а затем выдул остаток со свистящим звуком через всю комнату, где он жидко и безвольно приземлился в миссис Колени Ахерна.

“ Прошу прощения, ” пробормотал он и поднялся со смутным намерением пойти за ней. Рука Милтона вовремя схватила его за пальто, и миссис Ахерн небрежно стряхнула табак со своей юбки на пол, ни разу не взглянув на него.

“ Я хотел сказать, ” хрипло продолжал Том, - “до того, как это случилось”, — он извиняющимся жестом махнул рукой в сторону миссис Ахерн: “Я сказал, что слышал всю правду о том, что дело касается Загородного клуба”.

Милтон наклонился и что-то прошептал ему.

“ Дай мне одному, - сказал он раздраженно, “ знать, что я делаю. - Узнать, зачем они пришли.

Эвелин сидела в панике, пытаясь заставить свой рот произнести хоть слово. Она увидела сардоническое выражение лица своей сестры и миссис Лицо Ахерн стало ярко-красным. Ахерн смотрел на цепочку от своих часов, перебирая ее пальцами.

“ Я слышал, кто тебя сторожит, и он ничуть не лучше тебя. Я могу все исправить, черт возьми. Сделал бы раньше, но я тебя не знал. Хэрол сказал мне, что тебе было неловко из-за этого...

Милтон Пайпер внезапно и неуклюже поднялся на ноги. Через секунду все стояли напряженно, и Милтон что-то очень торопливо говорил о том, что должен уйти пораньше, а Ахерны слушали с напряженным вниманием. Затем миссис Ахерн сглотнул и с вымученной улыбкой повернулся к Джесси. Эвелин увидела, как Том наклонился вперед и положил руку на плечо Ахерна — и вдруг она услышала новый, встревоженный голос у своего локтя и, обернувшись, увидела Хильду, вторую горничную.

“Пожалуйста, мисс Пайпер, я думаю, что Юли отравили руку. Она вся распухла, и щеки у нее горячие, и она все стонет и стонет...

“ Джули здесь? Резко спросила Эвелин. Компания внезапно отступила. Она быстро обернулась, ища глазами миссис Ахерн скользнул к ней.

“ Если вы извините меня, миссис... ” Она на мгновение забыла имя, но продолжила: “ Моя маленькая девочка заболела. Я спущусь, когда смогу. Она повернулась и быстро взбежала по лестнице, сохранив смутное представление о клубах сигарного дыма и громкой дискуссии в центре комнаты, которая, казалось, перерастала в спор.

Включив свет в детской, она обнаружила, что Джули лихорадочно ворочается и издает странные негромкие вскрики. Она приложила руку к щекам. Они горели. С восклицанием она проследила за рукой под одеялом, пока не нашла кисть. Хильда была права. Весь большой палец распух до запястья, а в центре была небольшая воспаленная ранка. Заражение крови! ее разум вопил от ужаса. Повязка сорвалась с пореза, и в него что-то попало. Она разрезала его в три часа — сейчас было почти одиннадцать. Восемь часов. Заражение крови не могло развиться так быстро.

Она бросилась к телефону.

Доктора Мартина, жившего через улицу, не было дома. Доктор Фоулк, их семейный врач, не ответил. Она напрягла мозги и в отчаянии позвонила своему специалисту по горлу и яростно закусила губу, пока он искал телефоны двух врачей. В этот бесконечный момент ей показалось, что она слышит громкие голоса внизу, но теперь ей казалось, что она находится в другом мире. Через пятнадцать минут она нашла врача, который казался сердитым и угрюмым из-за того, что его подняли с постели. Она побежала обратно в детскую и, посмотрев на руку, обнаружила, что она еще больше распухла.

“ О Боже! ” воскликнула она и, опустившись на колени рядом с кроватью, начала снова и снова приглаживать волосы Джули. Со смутной мыслью о том, чтобы принести горячей воды, она встала и направилась к двери, но кружево ее платья зацепилось за спинку кровати, и она упала вперед на четвереньки. Она с трудом приподнялась и отчаянно дернула за кружево. Кровать зашевелилась, и Джули застонала. Затем, уже тише, но неожиданно дрожащими пальцами, она нащупала складку спереди, полностью сорвала с себя корзину и выбежала из комнаты.

В холле она услышала одинокий громкий, настойчивый голос, но, когда она достигла верхней площадки лестницы, он смолк, и хлопнула входная дверь.

В поле зрения появилась музыкальная комната. Там были только Гарольд и Милтон, первый прислонился к стулу, его лицо было очень бледным, воротник расстегнут, а губы слабо шевелились.

- В чем дело? - спросил я.

Милтон с тревогой посмотрел на нее.

- Произошла небольшая неприятность...

Тут Гарольд увидел ее и, с усилием выпрямившись, заговорил.

“ Посади моего собственного кузена в мой собственный дом. Будь проклят обычный нувориш. - Посади моего собственного кузена...

“У Тома были проблемы с Ахерном, и вмешался Гарольд”, - сказал Милтон.

- Милорд Милтон, - воскликнула Эвелин, - неужели вы не могли что-нибудь предпринять?

- Я пытался; я...

“ Джули больна, ” перебила она. - она отравилась. Уложите его в постель, если сможете.

Гарольд поднял голову.

-Джули заболела?

Не обращая внимания, Эвелин прошла через столовую, с приливом ужаса заметив большую чашу для пунша, все еще стоявшую на столе, с жидкостью от растаявшего льда на дне. Она услышала шаги на парадной лестнице — это Милтон помогал Гарольду подняться, — а затем пробормотала: “Ну, с Джули все в порядке”.

- Не пускай его в детскую! - крикнула она.

Часы превратились в сплошной кошмар. Врач прибыл незадолго до полуночи и в течение получаса перевязал рану. Он ушел в два, дав ей адреса двух медсестер, которым нужно позвонить, и пообещав вернуться в половине седьмого. У него было заражение крови.

В четыре, оставив Хильду у кровати, она пошла в свою комнату и, содрогнувшись, сбросила вечернее платье, швырнув его ногой в угол. Она надела домашнее платье и вернулась в детскую, а Хильда пошла варить кофе.

Только в полдень она смогла заставить себя заглянуть в комнату Гарольда, но когда она это сделала, то обнаружила, что он не спит и с несчастным видом смотрит в потолок. Он перевел на нее налитые кровью пустые глаза. На минуту она возненавидела его, не в силах вымолвить ни слова. С кровати донесся хриплый голос.

- Который час? - спросил я.

-Вполдень.

- Я свалял дурака...

“ Это не имеет значения, ” резко сказала она. “ У Джули заражение крови. Они могут, — она поперхнулась словами, — они думают, что ей придется лишиться руки.

-Что? -спросиля

— Она порезалась об эту... эту миску.

- Прошлой ночью?

“ О, какое это имеет значение? - воскликнул Си. “ У нее заражение крови. Ты что, не слышишь? Он растерянно посмотрел на нее, наполовину сев в постели.

- Я оденусь, - сказал он.

Ее гнев утих, и огромная волна усталости и жалости к нему накатила на нее. В конце концов, это была и его проблема тоже.

- Да, - вяло ответила она. - Полагаю, так будет лучше.

IV

Если красота Эвелин и поколебалась, когда ей перевалило за тридцать, то вскоре после этого она приняла внезапное решение и полностью покинула ее. Наметившаяся сеть морщин на ее лице внезапно углубилась, а на ногах, бедрах и руках быстро собралась плоть. Ее манера хмурить брови превратилась в выражение — это было привычным, когда она читала или разговаривала и даже когда спала. Ей было сорок шесть.

Как и в большинстве семей, чье состояние скорее пошло вниз, чем вверх, они с Гарольдом скатились к бесцветному антагонизму. В покое они смотрели друг на друга с терпимостью, которую могли бы испытывать к сломанным старым стульям; Эвелин немного волновалась, когда он болел, и изо всех сил старалась быть веселой, несмотря на изматывающую депрессию жизни с разочарованным мужчиной.

"Семейный мост" на этот вечер закончился, и она вздохнула с облегчением. Этим вечером она совершила больше ошибок, чем обычно, и ей было все равно. Ирен не следовало делать этого замечания о том, что пехота особенно опасна. Писем не было уже три недели, и, хотя в этом не было ничего необычного, она не переставала нервничать; естественно, она не знала, сколько клубов закрылось.

Гарольд поднялся наверх, и она вышла на крыльцо подышать свежим воздухом. Тротуары и газоны были залиты ярким лунным светом, и, наполовину зевнув, наполовину рассмеявшись, она вспомнила одно давнее лунное приключение своей юности. Было удивительно думать, что когда-то жизнь была суммой ее текущих любовных похождений. Теперь это была сумма ее текущих проблем.

Возникла проблема с Джули — Джули было тринадцать, и в последнее время она становилась все более и более чувствительной к своему уродству и предпочитала всегда сидеть в своей комнате и читать. Несколько лет назад ее пугала мысль о посещении школы, и Эвелин не могла заставить себя отправить ее в школу, поэтому она росла в тени своей матери, жалкой маленькой фигуркой с искусственной рукой, которой она даже не пыталась воспользоваться, а несчастно держала в кармане. В последнее время она брала уроки обращения с ним, потому что Эвелин боялась, что она совсем перестанет поднимать руку, но после уроков, если она не двигала ею, вяло повинуясь матери, маленькая ручка ползла обратно к карману ее платья. Какое-то время ее платья шили без карманов, но Джули весь месяц слонялась по дому в такой жалкой растерянности, что Эвелин ослабела и больше никогда не повторяла этот эксперимент.

Проблема Дональда с самого начала была иной. Она тщетно пыталась удержать его рядом с собой, как пыталась научить Джули меньше полагаться на нее — недавно проблема Дональда была вырвана из ее рук; его подразделение находилось за границей уже три месяца.

Она снова зевнула — жизнь - удел молодости. Какая, должно быть, у нее была счастливая молодость! Она вспомнила своего пони Бижу и поездку в Европу с матерью, когда ей было восемнадцать...

- Очень, очень сложно, - громко и строго сказала она луне и, войдя внутрь, уже собиралась закрыть дверь, когда услышала шум в библиотеке и вздрогнула.

Это была Марта, служанка средних лет: теперь у них была только одна.

- Боже мой, Марта! - удивленно воскликнула она.

Марта быстро обернулась.

“ О, я думала, ты наверху. Я просто...

- Что-нибудь случилось? - спросил я

Марта колебалась.

“ Нет, я... ” Она стояла, ерзая. - Это было письмо, миссис Пайпер, которое я куда-то положила.

“ Письмо? Твое собственное письмо? - спросила Эвелин.

“ Нет, оно было адресовано вам. Это было сегодня днем, миссис Пайпер, в последней почте. Почтальон отдал его мне, и тут раздался звонок в заднюю дверь. Письмо было у меня в руке, значит, я его куда-то засунула. Я подумал, что просто проскользну туда сейчас и найду его.

“ Какого рода письмо? От мистера Дональда?

“ Нет, возможно, это было объявление или деловое письмо. Насколько я помню, оно было длинным и узким.

Они начали обыскивать музыкальную комнату, осматривая подносы и каминные полки, а затем библиотеку, ощупывая верхние ряды книг. Марта в отчаянии замолчала.

“ Не могу вспомнить, где именно. Я пошел прямо на кухню. Может быть, в столовую. ” Она с надеждой направилась в столовую, но внезапно обернулась, услышав вздох позади себя. Эвелин тяжело опустилась в кресло фирмы "Моррис", ее брови были очень близко сведены, глаза яростно сверкали.

- Ты заболел? - спросил я

С минуту ответа не было. Эвелин сидела очень тихо, и Марта могла видеть, как быстро поднимается и опускается ее грудь.

- Ты заболел? - повторила она.

“ Нет, - медленно ответила Эвелин, - но я знаю, где письмо. Иди своей дорогой, Марта. Я знаю.

Удивленная Марта удалилась, а Эвелин все еще сидела там, только мышцы вокруг ее глаз двигались — сокращались, расслаблялись и снова сокращались. Теперь она знала, где письмо — знала так же хорошо, как если бы сама положила его туда. И она инстинктивно и несомненно почувствовала, что это за письмо. Она была длинной и узкой, как реклама, но в углу крупными буквами было написано “Военное министерство", а внизу более мелкими буквами - “Официальное дело”. Она знала, что он лежит там, в большой чаше, с ее именем, написанным чернилами снаружи, и смертью ее души внутри.

Неуверенно поднявшись, она направилась в столовую, ощупью пробираясь вдоль книжных шкафов и через дверной проем. Через мгновение она нашла свет и включила его.

Там была чаша, отражающая электрический свет малиновыми квадратами, окаймленными черными и желтыми квадратами, окаймленными синим, тяжелая и сверкающая, гротескно и торжествующе зловещая. Она сделала шаг вперед и снова остановилась; еще шаг, и она заглянула бы поверх вершины внутрь — еще шаг, и она увидела бы край белого — еще шаг — ее руки упали на шероховатую, холодную поверхность -

Через мгновение она уже разрывала его, возясь с неподатливой складкой, держа перед собой, пока машинописная страница выглядывала и поражала ее. Затем он вспорхнул, как птица, и опустился на пол. В доме, который еще минуту назад казался жужжащим, внезапно стало очень тихо; дуновение воздуха проникло в открытую входную дверь, принося с собой шум проезжающего мотора; она услышала слабые звуки наверху, а затем скрежет в трубе за книжными шкафами — ее муж поворачивал кран с водой...

И в тот момент казалось, что, в конце концов, это был не час Дональда, за исключением того, что он был вехой в коварном соперничестве, которое продолжалось внезапными всплесками и долгими, вялыми перерывами между Эвелин и этим холодным, злобным созданием красоты, подарком вражды от мужчины, лицо которого она давным-давно забыла. Со своей массивной, задумчивой пассивностью он лежал там, в центре ее дома, как лежал годами, отбрасывая льдистые лучи тысячи глаз, извращенный блеск сливался друг с другом, никогда не старея, никогда не меняясь.

Эвелин присела на край стола и зачарованно уставилась на него. Казалось, теперь оно улыбалось, очень жестокой улыбкой, как бы говоря:

“ Видишь ли, на этот раз мне не пришлось причинять тебе боль напрямую. Я не стал утруждать себя. Ты знаешь, что это я забрал твоего сына. Ты знаешь, какой я холодный, и какой жесткий, и какой красивый, потому что когда-то ты был таким же холодным, и жестким, и красивым”.

Чаша, казалось, внезапно перевернулась, а затем стала раздуваться, пока не превратилась в огромный балдахин, который сверкал и дрожал над комнатой, над домом, и, когда стены медленно растаяли, превратившись в туман, Эвелин увидела, что он все еще уходит, уходит и удаляется от нее, закрывая далекие горизонты, солнца, луны и звезды, за исключением чернильных клякс, слабо видневшихся сквозь него. И под ним ходили все люди, и свет, который проходил к ним, преломлялся и искажался, пока тень не сливалась со светом, а свет не казался тенью — пока все доспехи мира не изменились и не исказились под мерцающим небом чаши.

Затем раздался далекий, раскатистый голос, похожий на низкий, чистый звон колокола. Он выпрыгнул из центра чаши и спустился по широким стенкам на землю, а затем нетерпеливо подпрыгнул к ней.

“Видишь ли, я - судьба, - кричало оно, - и сильнее твоих жалких планов; и я - то, как все оборачивается, и я отличаюсь от твоих маленьких мечтаний, и я - бег времени, конец красоты и несбывшимся желаниям; все случайности, незаметности и маленькие минуты, которые формируют решающие часы, принадлежат мне. Я - исключение, которое доказывает отсутствие правил, пределы твоего контроля, приправа к блюду жизни”.

Гулкий звук прекратился; эхо прокатилось над обширной территорией к краю чаши, ограничивающей мир, вверх по огромным стенам и обратно к центру, где на мгновение загудело и замерло. Затем огромные стены начали медленно давить на нее, становясь все меньше и меньше, надвигаясь все ближе и ближе, словно собираясь раздавить ее; и когда она сжала руки в кулаки и приготовилась к быстрому удару холодного стекла, чаша внезапно дернулась и перевернулась — и осталась лежать на буфете, сияющая и непостижимая, отражая в сотне призм мириады разноцветных отблесков, пересечений и переплетений света.

Холодный ветер снова подул через входную дверь, и с отчаянной, неистовой энергией Эвелин обхватила чашу обеими руками. Она должна быть быстрой — она должна быть сильной. Она сжала руки до боли, напрягла тонкие полоски мышц под своей мягкой плотью и могучим усилием подняла его и удержала. Она почувствовала, как холодный ветер подул ей в спину в том месте, где от напряжения разошлось платье, и, почувствовав это, повернулась к нему и, пошатываясь под огромной тяжестью, вышла через библиотеку к входной двери. Она должна быть быстрой— она должна быть сильной. Кровь в ее руках тупо пульсировала, колени подкашивались, но прикосновение к прохладному стеклу было приятным.

Выйдя через парадную дверь, она, пошатываясь, подошла к каменным ступеням и там, собрав все фибры своей души и тела для последнего усилия, развернулась наполовину — на секунду, когда она пыталась высвободиться, ее онемевшие пальцы вцепились в шероховатую поверхность, и в эту секунду она поскользнулась и, потеряв равновесие, с отчаянным криком упала вперед, все еще обхватив чашу руками ... вниз...

По ту сторону дороги зажегся свет; далеко в конце квартала послышался грохот, и пешеходы с удивлением бросились навстречу; наверху усталый мужчина очнулся ото сна, и маленькая девочка захныкала в призрачной дремоте. И по всему залитому лунным светом тротуару вокруг неподвижной черной фигуры сотни призм, кубов и осколков стекла отражали свет маленькими проблесками синего и черного с желтым, желтого и малинового с черным.

OceanofPDF.com

Четыре кулака (1920)

Содержание


Я

II

III

IV

Я

В настоящее время ни у кого из моих знакомых нет ни малейшего желания ударить Сэмюэля Мередита; возможно, это связано с тем, что мужчина старше пятидесяти лет подвержен довольно серьезным травмам под ударом кулака противника, но, со своей стороны, я склонен думать, что все его атакующие качества совершенно исчезли. Но несомненно, что в разные периоды его жизни привлекательные черты проявлялись в его лице, так же точно, как привлекательные черты когда-либо таились в девичьих губах.

Я уверен, что каждый встречал такого человека, был небрежно представлен ему, даже подружился с ним, но чувствовал, что он из тех, кто вызывает страстную неприязнь, выражающуюся у одних в непроизвольном сжатии кулаков, а у других в бормотании о том, что “получил тычок” и “нанес быстрый удар в глаз”. В сочетании черт Сэмюэля Мередита это качество было настолько сильным, что повлияло на всю его жизнь.

Что это было? Конечно, не фигура, потому что с ранней юности он был приятным мужчиной: широкоплечий, с серыми глазами, которые смотрели открыто и дружелюбно. И все же я слышал, как он говорил в зале, полном репортеров, жаждущих услышать историю “успеха”, что ему было бы стыдно рассказать им правду, что они бы в это не поверили, что это была не одна история, а целых четыре, что публика не захотела бы читать о человеке, который добился известности.

Все началось в Академии Филлипса в Эндовере, когда ему было четырнадцать. Он вырос на диете из икры и ножек коридорных в половине европейских столиц, и ему просто повезло, что у его матери было нервное истощение, и ей пришлось передать его воспитание в менее нежные, менее предвзятые руки.

В Андовере ему дали соседку по комнате по имени Джилли Худ. Джилли было тринадцать, она была низкорослой и, скорее, школьной любимицей. С того сентябрьского дня, когда камердинер мистера Мередита сложил одежду Сэмюэля в лучшее бюро и, уходя, спросил: “Что-нибудь еще, мастер Сэмюэл?” Джилли закричал, что преподаватели обманули его. Он чувствовал себя разгневанной лягушкой, в миску которой положили золотую рыбку.

“Боже мой! ” жаловался он своим сочувствующим современникам. - Он чертовски заносчивый Вилли. Он спросил: ‘Здесь все джентльмены?’ и я ответил: ‘Нет, это мальчики’, а он сказал, что возраст не имеет значения, и я сказал: "Кто сказал, что это имеет значение?’ Дай ему поразвлечься со мной, этому старому пирожному!”

В течение трех недель Джилли молча сносила комментарии юного Сэмюэля по поводу одежды и привычек личных друзей Джилли, терпела французские фразы в разговоре, терпела сотни полуженщинных подлостей, которые показывают, что нервная мать может сделать с мальчиком, если будет держаться к нему достаточно близко, - затем в аквариуме разразилась буря.

Сэмюэля не было дома. Собралась толпа, чтобы послушать, как гневается Джилли по поводу последних грехов своего соседа по комнате.

“Он сказал: ”О, мне не нравится, когда окна открыты по ночам", - сказал он, - "разве что совсем чуть-чуть", - пожаловалась Джилли.

“Не позволяй ему командовать тобой”.

“Командовать мной? Держу пари, он не будет. Наверное, я открываю эти окна, но этот чертов дурак не хочет закрывать их утром по очереди.

- Заставь его, Джилли, почему бы тебе этого не сделать?

“ Я собираюсь. Джилли яростно закивал головой в знак согласия. “ Не волнуйся. Ему не нужно думать, что я какой-то старый дворецкий.

- Давай посмотрим, как ты его заставишь.

В этот момент чертов дурак вошел собственной персоной и одарил толпу одной из своих раздражающих улыбок. Двое мальчиков сказали: “Смотри, Мер'Дит”; остальные холодно посмотрели на него и продолжили разговаривать с Джилли. Но Сэмюэл, казалось, был недоволен.

- Вы не могли бы не садиться на мою кровать? - вежливо предложил он двум спутницам Джилли, которые расположились очень непринужденно.

-Что?-спросиля.

“ Моя кровать. Ты что, не понимаешь по-английски?

Это добавляло оскорбления к травме. Было несколько комментариев по поводу санитарного состояния кровати и признаков жизни животных внутри нее.

- Что случилось с твоей старой кроватью? - свирепо спросила Джилли.

— С кроватью все в порядке, но...

Джилли прервала эту фразу, поднявшись и подойдя к Сэмюэлю. Он остановился в нескольких дюймах от него и свирепо посмотрел на него.

“ Ты и твоя сумасшедшая старая кровать, - начал он. — Ты и твоя сумасшедшая...

- Займись этим, Джилли, - пробормотал кто-то.

—Покажи этому чертову дураку...

Сэмюэль холодно ответил на этот взгляд.

— Ну, - сказал он наконец, - это моя кровать...

Дальше он ничего не успел сделать, потому что Джилли рванулся вперед и сильно ударил его по носу.

“ Да! Джилли!

“Покажи большого хулигана!”

“Просто позволь ему прикоснуться к тебе — он увидит!”

Группа окружила их, и впервые в своей жизни Сэмюэль осознал непреодолимое неудобство того, что его страстно ненавидят. Он беспомощно огляделся по сторонам, на сердитые, яростно враждебные лица. Он был на голову выше своего соседа по комнате, так что, если бы он нанес ответный удар, его назвали бы хулиганом и в течение пяти минут ему предстояло провести еще с полдюжины драк; но если бы он этого не сделал, он был бы трусом. Мгновение он стоял, глядя в горящие глаза Джилли, а затем, внезапно захлебнувшись, протиснулся через ринг и выбежал из комнаты.

Следующий месяц заключал в скобки тридцать самых несчастных дней в его жизни. Каждую минуту бодрствования он подвергался хлестким насмешкам современников; его привычки и манеры поведения стали поводом для невыносимых острот, и, конечно, чувствительность подросткового возраста стала еще одной занозой. Он считал себя прирожденным парией, что непопулярность в школе будет преследовать его всю жизнь. Когда он приехал домой на рождественские каникулы, он был настолько подавлен, что отец отправил его к специалисту по нервным расстройствам. Вернувшись в Андовер, он договорился приехать поздно, чтобы побыть одному в автобусе по дороге со станции в школу.

Конечно, когда он научился держать рот на замке, все тут же напрочь забыли о нем. Следующей осенью, осознав, что забота о других - это благоразумное отношение, он хорошо использовал тот чистый старт, который дала ему короткая детская память. К началу выпускного класса Сэмюэл Мередит был одним из самых любимых мальчиков в своем классе, и никто не был для него сильнее, чем его первый друг и постоянный компаньон Джилли Худ.

II

Сэмюэл стал из тех студентов колледжа, которые в начале девяностых возили тандемы, тренеров и такси между Принстоном, Йелем и Нью-Йорком, чтобы показать, что они ценят социальную значимость футбольных матчей. Он страстно верил в хорошую форму — впечатлительные первокурсники подражали его выбору перчаток, завязыванию галстуков, тому, как он держал вожжи. За пределами своей съемочной площадки он считался скорее снобом, но поскольку его съемочная площадка была съемочной площадкой, это его никогда не беспокоило. Осенью он играл в футбол, зимой пил хайболлы, а весной занимался греблей. Сэмюэль презирал всех тех, кто был просто спортсменами, не будучи джентльменами, или просто джентльменами, не будучи спортсменами.

Он жил в Нью-Йорке и часто приводил домой на выходные нескольких своих друзей. Это были дни конных экипажей, и в случае давки, конечно, любому из окружения Сэмюэля полагалось встать и уступить свое место стоящей даме с официальным поклоном. Однажды вечером на последнем курсе Сэмюэл сел в машину с двумя своими близкими друзьями. Там было три свободных места. Когда Сэмюэль сел, он заметил сидящего рядом с ним рабочего с тяжелыми глазами, от которого неприятно пахло чесноком, он слегка привалился к Сэмюэлю и, немного растекшись, как это обычно бывает у уставшего человека, занял слишком много места.

Машина проехала несколько кварталов, когда остановилась перед квартетом молодых девушек, и, конечно же, трое светских мужчин вскочили на ноги и предложили свои места с должным соблюдением формы. К сожалению, рабочий, не будучи знакомым с правилами ношения галстуков и таллихо, не последовал их примеру, и одна молодая леди осталась в смущенной позе. Четырнадцать глаз укоризненно уставились на варвара; семь губ слегка скривились; но объект презрения невозмутимо смотрел куда-то вдаль, совершенно не сознавая своего подлого поведения. Сэмюэль был поражен сильнее всех. Он был унижен тем, что какой-то мужчина должен так себя вести. Он заговорил вслух.

- Там стоит дама, - строго сказал он.

Этого должно было быть вполне достаточно, но объект презрения только непонимающе поднял глаза. Стоящая девушка хихикнула и обменялась нервными взглядами со своими спутниками. Но Сэмюэль был возбужден.

“ Там стоит дама, ” повторил он довольно резко. Мужчина, казалось, понял.

- Я плачу за проезд, - тихо сказал он.

Сэмюэль покраснел и сжал руки в кулаки, но кондуктор смотрел в их сторону, поэтому, получив предупреждающий кивок от своих друзей, он погрузился в угрюмое уныние.

Они добрались до места назначения и вышли из машины, но то же самое сделал и рабочий, который последовал за ними, размахивая своим маленьким ведерком. Увидев свой шанс, Сэмюэль больше не сопротивлялся своим аристократическим наклонностям. Он обернулся и, широко улыбнувшись, сделал громкое замечание о праве низших животных ездить верхом с людьми.

Через полсекунды рабочий выронил ведро и запустил в него. Неподготовленный, Сэмюэль метко принял удар в челюсть и растянулся во весь рост на вымощенной булыжником сточной канаве.

Иллюстрация Скотта Фицджеральда “Четыре кулака” из "Скрибнерс" "Не смейся надо мной!" - закричал нападавший. “Я работал весь день. Я чертовски устал!”

Пока он говорил, внезапный гнев погас в его глазах, и маска усталости снова опустилась на лицо. Он повернулся и взял свое ведро. Друзья Сэмюэля быстро шагнули в его сторону.

“ Подожди! Сэмюэль медленно поднялся и махнул рукой в ответ. Когда-то, где-то, его уже били подобным образом. Потом он вспомнил — Джилли Худ. В тишине, пока он отряхивался, вся сцена в комнате в Эндовере стояла у него перед глазами - и он интуитивно понял, что снова ошибся. Силой этого человека, его отдыхом была защита его семьи. Ему больше нравилось свое место в трамвае, чем любой молодой девушке.

“ Все в порядке, ” хрипло сказал Сэмюэл. “ Не трогай его. Я был чертовым дураком.

Конечно, Сэмюэлю потребовалось больше часа или недели, чтобы перестроить свои представления о первостепенной важности хорошей формы. Сначала он просто признал, что его неправота сделала его бессильным — как это сделало его бессильным против Джилли, — но в конце концов его ошибка в отношении рабочего повлияла на все его отношение. Снобизм - это, в конце концов, просто хорошее воспитание, ставшее диктаторским; так что кодекс Сэмюэля остался, но необходимость навязывать его другим исчезла в определенной канаве. В течение этого года его класс почему-то перестал называть его снобом.

III

Через несколько лет университет Сэмюэля решил, что он достаточно долго блистал блеском его галстуков, поэтому они прочитали ему декламацию на латыни, взяли с него десять долларов за работу, которая доказывала его безвозвратное образование, и отправили его в суматоху с большой уверенностью в себе, несколькими друзьями и надлежащим набором безобидных вредных привычек.

Его семья к тому времени вернулась к рубашкам без рукавов из-за внезапного падения цен на рынке сахара и, так сказать, уже расстегнула жилет, когда Сэмюэль приступил к работе. Его ум был той изысканной tabula rasa, которую иногда оставляет университетское образование, но у него были и энергия, и влияние, поэтому он использовал свои прежние способности увертливого полузащитника, лавируя в толпе на Уолл-стрит в качестве банковского агента.

Его развлечением были женщины. Их было с полдюжины: две или три дебютантки, актриса (второстепенная), вдова-травница и одна сентиментальная маленькая брюнетка, которая была замужем и жила в маленьком домике в Джерси-Сити.

Они познакомились на пароме. Сэмюэл ехал из Нью-Йорка по делам (к тому времени он работал уже несколько лет) и помог ей найти посылку, которую она уронила в давке.

“ Ты часто приходишь? - Спросил он небрежно.

“Просто за покупками”, - застенчиво ответила она. У нее были большие карие глаза и трогательный маленький рот. “Я замужем всего три месяца, и мы считаем, что жить здесь дешевле”.

— Ему... твоему мужу нравится, что ты вот так остаешься одна?

Она рассмеялась веселым молодым смехом.

“О боже, нет. Мы должны были встретиться за ужином, но я, должно быть, неправильно поняла место. Он будет ужасно волноваться.

“ Что ж, ” неодобрительно сказал Сэмюэль, “ так и должно быть. Если вы позволите, я провожу вас домой.

Она с благодарностью приняла его предложение, и они вместе поднялись на канатной дороге. Когда они подошли по дорожке к ее маленькому домику, то увидели там свет; ее муж приехал раньше нее.

- Он ужасно ревнив, - объявила она, смеясь и извиняясь.

“ Очень хорошо, ” довольно натянуто ответил Сэмюэль. - Я лучше оставлю вас здесь.

Она поблагодарила его, и, пожелав спокойной ночи, он ушел.

На этом бы все и закончилось, если бы неделю спустя они не встретились однажды утром на Пятой авеню. Она вздрогнула, покраснела и, казалось, была так рада видеть его, что они поболтали как старые друзья. Она собиралась к своей портнихе, пообедать в одиночестве у Тэн, весь день ходить по магазинам и встретить мужа на пароме в пять. Сэмюэль сказал ей, что ее муж - очень счастливый человек. Она снова покраснела и поспешила прочь.

Сэмюэл насвистывал всю дорогу до своего офиса, но около двенадцати часов дня ему повсюду стали мерещиться этот трогательный, притягательный ротик и эти карие глаза. Он поерзал, взглянув на часы; он вспомнил гриль-бар внизу, где он обедал, и тяжелую мужскую беседу за ним, и в противовес этой картине возникла другая: маленький столик у Тэна, карие глаза и рот в нескольких футах от него. За несколько минут до половины первого он нахлобучил шляпу и помчался к канатной дороге.

Она была очень удивлена, увидев его.

“ Почему— привет, ” сказала она. Сэмюэль мог сказать, что она просто приятно напугана.

“ Я подумал, мы могли бы пообедать вместе. Так скучно есть с кучей мужчин.

Она колебалась.

“ Ну, я полагаю, в этом нет ничего плохого. Как такое могло случиться?

Ей пришло в голову, что мужу следовало бы пообедать с ней, но обычно в полдень он был очень тороплив. Она рассказала Сэмюэлю о нем все: он был немного меньше Сэмюэля, но, о, гораздо красивее. Он был бухгалтером и зарабатывал не так уж много денег, но они были очень счастливы и ожидали, что разбогатеют в течение трех-четырех лет.

Травяная вдова Сэмюэля уже три или четыре недели пребывала в сварливом настроении, и, по контрасту, он испытывал особое удовольствие от этой встречи; такой свежей, серьезной и слегка предприимчивой она была. Ее звали Марджори.

Они заключили еще одно соглашение; фактически, в течение месяца они обедали вместе два или три раза в неделю. Когда она была уверена, что ее муж задержится на работе допоздна, Сэмюэл отвез ее на пароме в Нью-Джерси, всегда оставляя на крошечном крыльце, после того как она вошла в дом и зажгла газ, чтобы воспользоваться безопасностью его мужского присутствия снаружи. Это превратилось в церемонию - и это раздражало его. Всякий раз, когда из окон на фасад лился уютный свет, это было его коньком; и все же он никогда не предлагал зайти, а Марджори его не приглашала.

Затем, когда Сэмюэл и Марджори достигли той стадии, когда они иногда нежно касались рук друг друга, просто чтобы показать, что они очень хорошие друзья, между Марджори и ее мужем произошла одна из тех сверхчувствительных, сверхкритичных ссор, в которые пары никогда не пускаются, если только они не очень заботятся друг о друге. Все начиналось с холодной бараньей отбивной или утечки газа в форсунке - и однажды Сэмюэл застал ее у Тэна с темными тенями под карими глазами и устрашающе надутыми губами.

К этому времени Сэмюэл уже думал, что влюблен в Марджори, поэтому изо всех сил разыграл ссору. Он был ее лучшим другом и похлопал ее по руке — и наклонился поближе к ее каштановым кудрям, пока она, всхлипывая, шептала, что сказал ей муж тем утром; и он был немного больше, чем ее лучший друг, когда вез ее на паром в экипаже.

- Марджори, - мягко сказал он, когда, как обычно, оставил ее на крыльце, - если тебе когда-нибудь захочется навестить меня, помни, что я всегда жду, всегда жду.

Она серьезно кивнула и вложила обе свои руки в его. “ Я знаю, ” сказала она. “Я знаю, что ты мой друг, мой лучший друг”.

Затем она убежала в дом, и он наблюдал там, пока не включился газ.

Всю следующую неделю Сэмюэль пребывал в нервном возбуждении. Какая-то настойчивая рациональная жилка подсказывала ему, что в сущности у них с Марджори мало общего, но в таких случаях в воде обычно так много ила, что редко можно разглядеть дно. Каждая мечта и желание говорили ему, что он любит Марджори, хочет ее, должен обладать ею.

Ссора продолжалась. Муж Марджори стал задерживаться в Нью-Йорке допоздна, несколько раз возвращался домой в неприятном перевозбуждении и в целом делал ее несчастной. Должно быть, у них было слишком много гордости, чтобы обсуждать это вслух — ведь муж Марджори, в конце концов, был довольно порядочным человеком, — так что это переходило от одного недоразумения к другому. Марджори все чаще и чаще подходила к Сэмюэлю; когда женщина может принять мужское сочувствие, это доставляет ей гораздо больше удовольствия, чем плакаться другой девушке. Но Марджори не понимала, насколько сильно она начала полагаться на него, насколько он был частью ее маленького космоса.

Однажды вечером, вместо того чтобы отвернуться, когда Марджори вошла и зажгла газ, Сэмюэл тоже вошел, и они вместе сели на диван в маленькой гостиной. Он был очень счастлив. Он завидовал их дому и чувствовал, что человек, который пренебрегает таким достоянием из упрямой гордости, глуп и недостоин своей жены. Но когда он впервые поцеловал Марджори, она тихо заплакала и велела ему уходить. Он приплыл домой на крыльях отчаянного возбуждения, полный решимости раздуть эту искру романтики, независимо от того, насколько велико пламя и кто сгорел. В то время он считал, что думает о ней бескорыстно; позже он понял, что она значила для него не больше, чем белый экран в кинофильме: это был просто Сэмюэль — слепой, страстный.

На следующий день у Тэна, когда они встретились за ланчем, Сэмюэл отбросил всякое притворство и откровенно занялся с ней любовью. У него не было никаких планов, никаких определенных намерений, кроме как снова поцеловать ее в губы, держать в своих объятиях и чувствовать, что она очень маленькая, жалкая и привлекательная… Он отвез ее домой, и на этот раз они целовались до тех пор, пока их сердца не забились сильнее — слова и фразы не слетели с его губ.

И вдруг на крыльце послышались шаги — чья-то рука попыталась открыть наружную дверь. Марджори смертельно побледнела.

- Подожди! - испуганно прошептала она Сэмюэлю, но он, раздраженный тем, что его прервали, подошел к входной двери и распахнул ее.

Каждый видел подобные сцены на сцене — видел их так часто, что, когда они действительно происходят, люди ведут себя очень похоже на актеров. Сэмюэл чувствовал, что играет определенную роль, и реплики прозвучали вполне естественно: он объявил, что каждый имеет право жить своей собственной жизнью, и угрожающе посмотрел на мужа Марджори, словно провоцируя его усомниться в этом. Муж Марджори говорил о святости домашнего очага, забывая, что в последнее время он не казался ему особо святым; Сэмюэл продолжал рассуждать о "праве на счастье”; муж Марджори упомянул огнестрельное оружие и суд по бракоразводным процессам. Затем внезапно он остановился и внимательно оглядел их обоих — Марджори, скорчившуюся на диване, и Сэмюэля, разглагольствующего о мебели в сознательно героической позе.

- Иди наверх, Марджори, - сказал он другим тоном.

“ Оставайся на месте! Сэмюэль быстро возразил.

Марджори встала, поколебалась и села, снова встала и нерешительно направилась к лестнице.

Четыре кулака Скотта Фитца вторая иллюстрация “Выйди на улицу”, - сказал ее муж Сэмюэлю. “Я хочу с тобой поговорить”.

Сэмюэл взглянул на Марджори, пытаясь уловить что-то в ее глазах; затем он сжал губы и вышел.

Светила яркая луна, и когда муж Марджори спустился по ступенькам, Сэмюэл ясно видел, что тот страдает, но не испытывал к нему жалости.

Они стояли и смотрели друг на друга на расстоянии нескольких футов друг от друга, и муж прочистил горло, как будто оно было немного хрипловатым.

“ Это моя жена, ” тихо сказал он, и тут в нем поднялся дикий гнев. — Будь ты проклят! - закричал он и со всей силы ударил Сэмюэля по лицу.

В ту секунду, когда Сэмюэль рухнул на землю, до него дошло, что его уже дважды били подобным образом, и одновременно все изменилось, как во сне — он внезапно почувствовал, что проснулся. Машинально он вскочил на ноги и выпрямился. Другой мужчина ждал с поднятыми кулаками в ярде от него, но Сэмюэл знал, что, хотя физически он превосходил его на несколько дюймов и много фунтов, он не ударит его. Ситуация чудесным образом полностью изменилась — мгновение назад Сэмюэл казался себе героем; теперь он казался хамом, аутсайдером и мужем Марджори, силуэтом на фоне огней маленького домика, вечной героической фигурой, защитником своего дома.

Наступила пауза, а затем Сэмюэль быстро повернулся и в последний раз пошел по тропинке.

IV

Конечно, после третьего удара Сэмюэл потратил несколько недель на добросовестный самоанализ. Удар, нанесенный много лет назад в Эндовере, был нанесен из-за его личных неприязненных отношений; рабочий студенческих лет выкорчевал снобизм из его организма, а муж Марджори дал серьезный толчок его жадному эгоизму. Это выбивало женщин из его поля зрения до тех пор, пока год спустя он не встретил свою будущую жену; потому что, казалось, единственной достойной женщиной была та, которую можно было защитить так, как защищал ее муж Марджори. Сэмюэль не мог представить, чтобы его вдова, миссис Де Ферриак, наносила какие-либо справедливые удары из-за себя.

В свои тридцать с небольшим он уже хорошо держался на ногах. Он был связан со старым Питером Кархартом, который в те дни был национальной фигурой. Телосложением Кархарт напоминал грубую модель для статуи Геркулеса, и его послужной список был таким же солидным — куча вещей, сделанных ради чистого удовольствия, без дешевого вымогательства или сомнительного скандала. Он был большим другом отца Сэмюэля, но наблюдал за сыном в течение шести лет, прежде чем принять его в свой кабинет. Бог знает, сколькими вещами он управлял в то время — шахтами, железными дорогами, банками, целыми городами. Сэмюэль был очень близок с ним, знал его симпатии и антипатии, его предрассудки, слабости и многие сильные стороны.

Однажды Кархарт послал за Сэмюэлем и, закрыв дверь своего кабинета, предложил ему стул и сигару.

“ Все в порядке, Сэмюэль? - спросил он.

- Почему бы и нет.

- Я боялся, что ты немного зачерствел.

“ Несвежий? Сэмюэль был озадачен.

- Вы почти десять лет не работали вне офиса?

— Но у меня были каникулы в Адироне...

Кархарт отмахнулся от этого замечания.

“ Я имею в виду вне работы. Наблюдая за ходом событий, за которые мы здесь всегда дергали за ниточки.

- Нет, - признался Сэмюэл. - Не видел.

- Итак, - отрывисто сказал он, - я собираюсь дать тебе внештатную работу, которая займет около месяца.

Сэмюэль не стал спорить. Ему скорее понравилась эта идея, и он решил, что, что бы это ни было, он доведет ее до конца так, как этого хотел Кархарт. Это было величайшим хобби его работодателя, и люди вокруг него подчинялись прямым приказам так же тупо, как младшие офицеры пехоты.

“Ты поедешь в Сан-Антонио и встретишься с Хамилом”, - продолжил Кархарт. “У него есть работа, и он хочет, чтобы мужчина взял на себя ответственность”.

Хамил отвечал за интересы Кархартов на Юго-западе, человек, выросший в тени своего работодателя, и с которым, хотя они никогда не встречались, Сэмюэль вел много официальной переписки.

“Когда я уезжаю?”

“Вам лучше пойти завтра”, - ответил Кархарт, взглянув на календарь. “Сегодня 1 мая. Я буду ждать вашего отчета здесь 1 июня”.

На следующее утро Сэмюэл уехал в Чикаго, а два дня спустя сидел напротив Хамила за столом в офисе Торгового фонда в Сан-Антонио. Не потребовалось много времени, чтобы понять суть дела. Это была крупная сделка с нефтью, которая касалась покупки семнадцати огромных соседних ранчо. Эта скупка должна была быть произведена за одну неделю, и это был чистый выжим. Были приведены в движение силы, которые поставили семнадцать владельцев между дьяволом и морскими глубинами, и роль Сэмюэля заключалась просто в том, чтобы “уладить” это дело из маленькой деревушки недалеко от Пуэбло. Проявив такт и эффективность, нужный человек мог бы добиться успеха без каких-либо трений, поскольку речь шла всего лишь о том, чтобы сидеть за рулем и крепко держаться за него. Хамил, обладая проницательностью, во много раз ценной для его начальника, организовал ситуацию, которая дала бы гораздо больший явный выигрыш, чем любая сделка на открытом рынке. Сэмюэль пожал руку Хамилу, договорился вернуться через две недели и уехал в Сан-Фелипе, штат Нью-Мексико.

Ему, конечно, пришло в голову, что Кархарт испытывает его. Отчет Хамила о том, как он справился с этим делом, мог бы стать фактором в чем-то важном для него, но даже без этого он сделал бы все возможное, чтобы довести дело до конца. Десять лет в Нью—Йорке не сделали его сентиментальным, и он привык доводить до конца все, что начинал, - и даже немного больше.

Сначала все шло хорошо. Энтузиазма не было, но каждый из семнадцати заинтересованных владельцев ранчо знал, чем занимается Сэмюэль, знал, что у него за спиной и что шансов выстоять у них так же мало, как у мухи на оконном стекле. Некоторые из них смирились — некоторым из них было до чертиков не все равно, но они все обсудили, поспорили с юристами и не увидели никакой возможной лазейки. На пяти ранчо была нефть, остальные двенадцать были частью случая, но в любом случае столь же необходимы для достижения целей Хамила.

Вскоре Сэмюэл увидел, что настоящим лидером был первый поселенец по имени Макинтайр, мужчина лет пятидесяти, седовласый, чисто выбритый, загорелый за сорок лет, проведенных в Нью-Мексико, и с тем ясным, пристальным взглядом, который обычно дарит погода в Техасе и Нью-Мексико. На его ранчо еще не было нефти, но она была в бассейне, и если кому-то не хотелось терять свою землю, то Макинтайру это нравилось. Поначалу все надеялись на него, чтобы предотвратить большое бедствие, и он искал по всей территории законные средства, с помощью которых можно было бы это сделать, но потерпел неудачу, и он это знал. Он старательно избегал Сэмюэля, но Сэмюэль был уверен, что, когда придет время для подписей, он появится.

Это случилось — жаркий майский день, от иссушенной земли, насколько хватало глаз, поднималась горячая волна, и, когда Сэмюэль сидел, кипя от возбуждения, в своем маленьком импровизированном кабинете — несколько стульев, скамейка и деревянный стол, — он был рад, что все почти закончилось. Больше всего ему хотелось вернуться на Восток и провести неделю на морском берегу к своей жене и детям.

Встреча была назначена на четыре часа, и он был немало удивлен, когда в половине четвертого дверь открылась и вошел Макинтайр. Сэмюэль не мог не уважать отношение этого человека и испытывать к нему некоторую жалость. Макинтайр, казалось, был тесно связан с прериями, и Сэмюэл почувствовал легкий укол зависти, которую городские жители испытывают к людям, живущим под открытым небом.

- Добрый день, - сказал Макинтайр, стоя в дверном проеме, расставив ноги и уперев руки в бедра.

“ Здравствуйте, мистер Макинтайр. Сэмюэл встал, но не стал церемониться и протянул руку. Ему показалось, что владелец ранчо искренне ненавидит его, и он едва ли винил его. Макинтайр вошел и неторопливо сел.

- Ты поймал нас, - внезапно сказал он.

Это, казалось, не требовало никакого ответа.

“Когда я услышал, что за этим стоит Кархарт, - продолжил он, - я сдался”.

— Мистер Кархарт... - начал Сэмюэл, но Макинтайр жестом велел ему замолчать.

“Не смей говорить о грязном подхалиме-воре!”

- Мистер Макинтайр, — отрывисто произнес Сэмюэл, - если эти полчаса должны быть посвящены такого рода беседе...

- О, успокойтесь, молодой человек, - прервал его Макинтайр. - вы не можете оскорблять человека, который способен на подобное.

Сэмюэль ничего не ответил.

“Это просто грязный филч. Просто есть такие скунсы, как он, с которыми невозможно справиться”.

- Вам щедро платят, - предложил Сэмюэль.

“ Заткнись! ” внезапно взревел Макинтайр. “ Я хочу иметь честь говорить. Он подошел к двери и окинул взглядом простиравшуюся перед ним местность, солнечное, дымящееся пастбище, которое начиналось почти у его ног и заканчивалось серо-зелеными очертаниями далеких гор. Когда он обернулся, его губы дрожали.

“ Вы, ребята, любите Уолл-стрит? — или где бы вы ни занимались своими грязными интригами? - спросил он хрипло. - Полагаю, любите. Ни одно существо не опускается так низко, чтобы не любить место, где оно работало, где он выкладывался в поте лица ”.

Сэмюэл неловко наблюдал за ним. Макинтайр вытер лоб огромным синим носовым платком и продолжил:

“ Я думаю, у этого старого прогнившего дьявола должен был быть еще миллион. Я думаю, мы всего лишь несколько бедняков, которых он вычеркнул, чтобы купить еще пару экипажей или что-то в этом роде. Он махнул рукой в сторону двери. “Я построил там дом, когда мне было семнадцать, вот этими двумя руками. В двадцать один год я женился там, добавил два крыла и с четырьмя паршивыми бычками отправился в путь. Сорок лет я видел, как солнце всходит над этими горами и опускается за горизонт красным, как кровь, вечером, прежде чем спадет жара и появятся звезды. Я был счастлив в этом доме. Мой мальчик родился там и умер там же, поздней весной, в самый жаркий полдень, подобный этому. Потом мы с женой жили там одни, как жили раньше, и вроде как пытались обзавестись домом, в конце концов, не настоящим домом, но почти таким, потому что мальчик всегда казался каким-то близким, и мы часто ожидали увидеть, как он бежит по тропинке к ужину ”. Его голос дрожал, так что он едва мог говорить, и он снова повернулся к двери, его серые глаза сузились.

“Это моя земля там, - сказал он, протягивая руку, - моя земля, клянусь Богом ... Это все, что у меня есть в мире — и чего я когда-либо хотел”. Он провел рукавом по лицу, и тон его изменился, когда он медленно повернулся лицом к Сэмюэлю. “Но я полагаю, что это должно произойти, когда они этого захотят — это должно произойти”.

Сэмюэлю пришлось заговорить. Он чувствовал, что еще минута, и он потеряет голову. Итак, он начал, стараясь говорить как можно ровнее - таким тоном, который приберегал для выполнения неприятных обязанностей.

“Это бизнес, мистер Макинтайр, - сказал он. - это в рамках закона. Возможно, мы не смогли бы выкупить двоих или троих из вас ни за какие деньги, но у большинства из вас была своя цена. Прогресс требует некоторых вещей...”

Никогда еще он не чувствовал себя таким неполноценным, и с величайшим облегчением услышал топот копыт в нескольких сотнях ярдов от себя.

Но при его словах горе в глазах Макинтайра сменилось яростью.

“Вы и ваша грязная банда мошенников!” - кричали они. “Ни у кого из вас нет искренней любви ни к чему на земле! Вы стадо денежных свиней!”

Сэмюэл встал, и Макинтайр сделал шаг к нему.

Рассказ “Четыре кулака" Скотта Фитца, третья иллюстрация "Ты многословный чувак. У тебя есть наша земля — забери это для Питера Кархарта!”

Он молниеносно перекинулся через плечо, и Сэмюэль кучей рухнул вниз. Он смутно услышал шаги в дверях и понял, что кто-то держит Макинтайра, но в этом не было необходимости. Владелец ранчо откинулся на спинку стула и уронил голову на руки.

Мозг Сэмюэля гудел. Он понял, что четвертый кулак попал в него, и огромный поток эмоций возопил о том, что закон, который неумолимо правил его жизнью, снова пришел в движение. В полубессознательном состоянии он встал и широкими шагами вышел из комнаты.

Следующие десять минут были, пожалуй, самыми тяжелыми в его жизни. Люди говорят о смелости убеждений, но в реальной жизни долг мужчины перед своей семьей может заставить окоченевший труп казаться эгоистичным потаканием собственной праведности. Сэмюэль думал в основном о своей семье, но на самом деле он никогда не колебался. Этот толчок привел его в себя.

Когда он вернулся в комнату, его ждали взволнованные лица, но он не стал тратить время на объяснения.

“Джентльмены, ” сказал он, “ мистер Макинтайр был достаточно любезен, чтобы убедить меня, что в этом вопросе вы абсолютно правы, а интересы Питера Кархарта абсолютно неправы. Насколько я понимаю, ты можешь сохранить свое ранчо за собой до конца своих дней.

Он протолкался сквозь ошеломленную толпу и в течение получаса отправил две телеграммы, которые привели оператора в полную негодность для работы: одна была Хэмилу в Сан-Антонио, другая - Питеру Кархарту в Нью-Йорк.

Той ночью Сэмюэл почти не спал. Он знал, что впервые в своей деловой карьере потерпел сокрушительный провал. Но какой-то инстинкт в нем, более сильный, чем воля, более глубокий, чем тренировки, заставил его сделать то, что, вероятно, положило бы конец его амбициям и его счастью. Но это было сделано, и ему никогда не приходило в голову, что он мог поступить иначе.

На следующее утро его ждали две телеграммы. Первая была от Хамиля. В ней было три слова:

“Ты проклятый идиот!”

Второе было из Нью-Йорка:

“Сделка отменена, Кархарт, немедленно приезжай в Нью-Йорк”.

В течение недели все произошло. Хамил яростно ссорился и яростно защищал свой план. Его вызвали в Нью-Йорк, и он провел ужасные полчаса на ковре в кабинете Питера Кархарта. В июле он порвал с интересами Кархарта, а в августе Сэмюэл Мередит, которому было тридцать пять лет, фактически стал партнером Кархарта. Четвертый кулак сделал свое дело.

Я полагаю, что в каждом мужчине есть черта подлости, которая поперек проходит через его характер, склонности и общее мировоззрение. У некоторых мужчин это секрет, и мы никогда не узнаем об этом, пока однажды ночью они не нападут на нас в темноте. Но Сэмюэль показал, когда это было в действии, и вид этого заставил людей покраснеть. В этом ему довольно повезло, потому что каждый раз, когда его маленький дьявол поднимался наверх, он встречал прием, который заставлял его спешить вниз в болезненном, немощном состоянии. Это был тот же дьявол, та же черта характера, которая заставила его прогнать друзей Джилли с кровати, которая заставила его войти в дом Марджори.

Если бы вы могли провести рукой по подбородку Сэмюэля Мередита, вы бы почувствовали шишку. Он признает, что никогда не был уверен, кто из кулаков оставил его там, но он ни за что не потерял бы его. Он говорит, что нет лучшего хама, чем старый хам, и что иногда перед принятием решения очень полезно погладить его по подбородку. Репортеры называют это признаком нервозности, но это не так. Это для того, чтобы он мог снова почувствовать великолепную ясность, молниеносное здравомыслие этих четырех кулаков.

OceanofPDF.com

Улыбающиеся (1920)

Содержание


Я

II

III

IV

V

Я

У всех нас бывают такие моменты раздражения!

Бывают моменты, когда вы почти говорите безобидной пожилой леди по соседству, что вы на самом деле думаете о ее лице — что оно должно быть у ночной сиделки в доме для слепых; когда вам хочется спросить человека, которого вы ждали десять минут, не перегрелся ли он, гоняясь за почтальоном через квартал; когда вы почти говорите официанту, что если бы они вычитали по центу из счета за каждый градус, на который суп был тепловат, отель был бы должен вам полдоллара; когда - и это безошибочный признак истинного раздражения — мужчина, которого вы ждете уже десять минут, должен вам полдоллара. улыбка действует на вас, как майка нефтяного магната действует на мужа коровы.

Но этот момент проходит. На вашей собаке, ошейнике или телефонной трубке могут остаться шрамы, но ваша душа мягко вернулась на свое место между нижним краем вашего сердца и верхним краем вашего желудка, и все успокоилось.

Но бес, который включает душ раздражения, очевидно, однажды в ранней юности Сильвестра Стоктона сделал его таким горячим, что он так и не осмелился ворваться и выключить его - в результате ни один пожилой человек в любительской постановке викторианской комедии никогда не был так уколот повседневными явлениями жизни, как Сильвестр в тридцать.

Обвиняющий взгляд за стеклами очков — намек на напряженную шею - этого будет достаточно для его описания, поскольку он не герой этой истории. Он и есть сюжет. Он - фактор, благодаря которому получается одна история вместо трех. Он делает замечания в начале и в конце.

Послеполуденное солнце приятно грело вдоль Пятой авеню, когда Сильвестр, только что вышедший из этой отвратительной публичной библиотеки, где он просматривал какую-то жуткую книгу, сказал своему невыносимому шоферу (это правда, что я слежу за его передвижениями через его собственные очки), что ему больше не понадобятся его глупые, некомпетентные услуги. Помахивая тростью (которую он находил слишком короткой) в левой руке (которую ему давно следовало отрезать, поскольку она постоянно его оскорбляла), он медленно зашагал по аллее.

Когда Сильвестр гулял ночью, он часто оглядывался назад и по сторонам, чтобы посмотреть, не подкрадывается ли кто-нибудь к нему. Это стало постоянной манерой поведения. По этой причине он не мог притвориться, что не видел Бетти Тирл, сидящую в своей машине перед магазином "Тиффани".

Когда ему было чуть за двадцать, он был влюблен в Бетти Тирл. Но он угнетал ее. Он мизантропически анализировал каждый ужин, автомобильную поездку и музыкальную комедию, которые они посещали вместе, и в тех немногих случаях, когда она пыталась быть с ним особенно милой — с точки зрения матери, он был довольно желанным, — он подозревал скрытые мотивы и впадал в еще большее уныние, чем когда-либо. И вот однажды она сказала ему, что сойдет с ума, если он еще когда-нибудь проявит свой пессимизм в ее солярии.

И с тех пор она, казалось, улыбалась — бесполезно, оскорбительно, очаровательно улыбалась.

- Привет, Сильво, - позвала она.

“Почему— как поживаешь, Бетти”. Ему хотелось, чтобы она не называла его Сильво — это звучало как... как чертова обезьяна или что—то в этом роде.

“ Как дела? ” весело спросила она. - Полагаю, не очень хорошо.

“О да, - натянуто ответил он, - я справляюсь”.

“Любуешься счастливой толпой?”

“ Боже мой, да. Он огляделся. “ Бетти, почему они счастливы? Чему они улыбаются? Чему они находят повод для улыбки?”

Бетти бросила на него лучащийся весельем взгляд.

- Женщины могут улыбаться, потому что у них красивые зубы, Сильво.

“Ты улыбаешься, ” цинично продолжал Сильвестр, “ потому что ты благополучно женат и у тебя двое детей. Ты воображаешь, что счастлива, и поэтому предполагаешь, что счастливы все остальные”.

Бетти кивнула.

“ Похоже, ты попал в аварию, Сильво... - Шофер оглянулся, и она кивнула ему. - До свидания.

Сильво наблюдал за этим с уколом зависти, который внезапно сменился раздражением, когда он увидел, что она повернулась и снова улыбнулась ему. Затем ее машина скрылась из виду в потоке машин, и с глубоким вздохом он оживил свою трость и продолжил свою прогулку.

На следующем углу он зашел в табачную лавку и там столкнулся с Уолдроном Кросби. В те дни, когда Сильвестр был призовым голубем в глазах дебютанток, он также был охотничьей куропаткой с точки зрения промоутеров. Кросби, тогда молодой продавец облигаций, дал ему много безопасных и здравых советов и сэкономил ему много долларов. Кросби нравился Сильвестру настолько, насколько он мог нравиться кому-либо. Большинству людей Кросби действительно нравился.

“Привет, ты, старый мешок нервов”, - добродушно воскликнул Кросби, - “приходи и получи большую порцию ”Короны", рассеивающей мрак".

Сильвестр с тревогой рассматривал витрины. Он знал, что ему не понравится то, что он купит.

“ Все еще в Ларчмонте, Уолдрон? - спросил он.

“Правильно”.

-Как поживает твоя жена?

- Лучше не бывает.

“Ну, - подозрительно сказал Сильвестр, - у вас, брокеров, всегда такой вид, словно вы улыбаетесь чему-то, что прячете в рукаве. Должно быть, это веселая профессия”.

Кросби задумался.

“Что ж, — признал он, — это бывает по-разному - как луна и цены на безалкогольные напитки, - но и в этом есть свои моменты”.

“ Уолдрон, — серьезно сказал Сильвестр, - ты мой друг, пожалуйста, сделай мне одолжение, не улыбайся, когда я буду уходить от тебя. Это похоже на... на издевательство.

Широкая улыбка расплылась по лицу Кросби.

-Ах ты, старый ворчливый сукин сын!

Но Сильвестр с сердитым ворчанием развернулся на каблуках и исчез.

Он зашагал дальше. Солнце завершило свой променад и начало зазывать редкие случайные лучи, которые оно оставило на западных улицах. Проспект потемнел от черных пчел универмагов; движение превратилось в сплошную пробку; автобусы были набиты вчетверо, как платформы над густой толпой; но Сильвестр, для которого ежедневная смена обстановки в городе была делом лишь отвратительной монотонности, шел дальше, бросая лишь быстрые косые взгляды сквозь свои нахмуренные очки.

Он добрался до своего отеля и был поднят в свой четырехкомнатный номер на двенадцатом этаже.

“Если я буду обедать внизу, ” подумал он, - оркестр сыграет либо "Улыбайся, улыбайся, улыбайся", либо "Улыбки, которые Ты мне подарила’. Но тогда, если я пойду в Клуб, я встречу всех жизнерадостных людей, которых я знаю, а если я пойду куда-нибудь еще, где нет музыки, я не найду ничего вкусного ”.

Он решил поужинать у себя в номере.

Час спустя, пренебрежительно отнесшись к бульону, кабачкам и салату, он бросил официанту пятьдесят центов, а затем предупреждающе поднял руку.

“Просто сделай мне одолжение, не улыбаясь, когда говоришь ”спасибо"?"

Он опоздал. Официант ухмыльнулся.

- А теперь, пожалуйста, скажите мне, - раздраженно спросил Сильвестр, - чему, черт возьми, вы должны улыбаться?

Официант задумался. Не будучи читателем журналов, он не был уверен, что характерно для официантов, но предполагал, что от него ожидают чего-то характерного.

“Ну, мистер, - ответил он, глядя в потолок со всей непосредственностью, на которую было способно его узкое желтоватое лицо, - просто у меня такое выражение лица, когда я вижу, как приближаются четыре бита”.

Сильвестр отмахнулся от него.

“Официанты счастливы, потому что никогда не пробовали ничего вкуснее”, - подумал он. “У них недостаточно воображения, чтобы чего-то хотеть”.

В девять часов от чистой скуки он улегся в свою невыразительную постель.

II

Когда Сильвестр вышел из табачной лавки, Уолдрон Кросби последовал за ним и, свернув с Пятой авеню на поперечную улицу, вошел в брокерскую контору. Пухлый мужчина с нервными руками поднялся и окликнул его.

- Привет, Уолдрон.

— Привет, Поттер, я зашел, чтобы услышать самое худшее.

Пухлый мужчина нахмурился.

“Мы только что получили новости”, - сказал он.

“ Ну, что там? Еще капельку?

“ Закрыто на семьдесят восьмой. Извини, старина.

“Фью!”

- Сильно ударили?

“Вычищен!”

Пухлый мужчина покачал головой, показывая, что жизнь для него слишком тяжела, и отвернулся.

Кросби некоторое время сидел неподвижно. Затем он встал, прошел в личный кабинет Поттера и снял телефонную трубку.

“Джим Ларчмонт, 838”.

Через мгновение он установил связь.

- Миссис Кросби здесь?

Ему ответил мужской голос.

“ Да, это ты, Кросби? Это доктор Шипман.

“ Доктор Шипман? В голосе Кросби послышалась внезапная тревога.

“Да— я пытался дозвониться до вас весь день. Ситуация изменилась, и мы ожидаем ребенка сегодня вечером”.

-Сегоднявечером?

“ Да. Все в порядке. Но тебе лучше сразу выйти.

“ Обязательно. До свидания.

Он повесил трубку и направился к двери, но остановился, когда его осенила идея. Он вернулся и на этот раз позвонил по манхэттенскому номеру.

“Привет, Донни, это Кросби”.

“ Привет, старина. Ты только что поймал меня; я собирался...

- Послушай, Донни, мне нужна работа прямо сейчас, быстро.

- Для кого? - спросил я.

- Для меня.

“Почему, что за...”

“ Неважно. Расскажу позже. Для меня есть?

“ Ну, Уолдрон, здесь нет ничего благословенного, кроме должности клерка. Возможно, в следующий раз...

“Какая зарплата полагается клерку?”

— Сорок, скажем, сорок пять в неделю.

“ У меня есть ты. Я начинаю завтра.

“ Ладно. Но скажи, старина...

- Извини, Донни, но мне нужно бежать.

Кросби поспешил из брокерской конторы, помахав Поттеру рукой и улыбнувшись. На улице он достал пригоршню мелочи и, критически осмотрев ее, подозвал такси.

— Центральный вокзал, быстрее! - приказал он водителю.

III

В шесть часов Бетти Тирл подписала письмо, вложила его в конверт и написала на нем имя своего мужа. Она вошла в его комнату и после минутного колебания положила на кровать черную подушку и положила на нее белое письмо, чтобы оно не могло не привлечь его внимания, когда он войдет. Затем, быстро оглядев комнату, она вышла в холл и поднялась по лестнице в детскую.

- Клэр, - тихо позвала она.

“О, мамочка!” Клэр вышла из кукольного домика и поспешила к маме.

- Где Билли, Клэр? - спросил я.

Билли нетерпеливо вынырнул из-под кровати.

“ Есть что-нибудь для меня? вежливо осведомился он.

Смех его матери оборвался на полуслове, она притянула обоих своих детей к себе и страстно поцеловала их. Она обнаружила, что тихо плачет, и их раскрасневшиеся личики казались прохладными по сравнению с внезапным жаром, охватившим ее кровь.

“Заботься о Клэр— всегда — Билли, дорогой...”

Билли был озадачен и даже благоговел.

- Ты плачешь, - серьезно обвинил он.

— Я знаю... Я знаю, что я...

Клэр несколько раз неуверенно шмыгнула носом, поколебалась, а затем бросилась к матери в бурных рыданиях.

- Мне н—нехорошо, мамочка, мне нехорошо.

Бетти тихо успокаивала ее.

— Мы больше не будем плакать, Клэр, дорогая, ни один из нас.

Но когда она поднялась, чтобы выйти из комнаты, в ее взгляде, обращенном к Билли, была немая мольба, слишком тщетная, чтобы, как она знала, отразиться в его детском сознании.

Полчаса спустя, когда она несла свою дорожную сумку к стоящему у дверей такси, она поднесла руку к лицу в безмолвном признании того, что вуаль больше не скрывает ее от мира.

“Но я сделала выбор”, - уныло подумала она.

Когда машина завернула за угол, она снова заплакала, борясь с искушением сдаться и вернуться.

“ О, Боже мой!? - прошептала она. “ Что я делаю? Что я наделала? Что я наделал?”

IV

Когда Джерри, желтоватый официант с узким лицом, покинул номер Сильвестра, он доложил об этом метрдотелю, а затем выписался на весь день.

Он поехал на метро на юг, вышел на Уильям-стрит, прошел несколько кварталов и зашел в бильярдную.

Час спустя он вышел с сигаретой, торчащей из бескровных губ, и остановился на тротуаре, словно колеблясь, прежде чем принять решение. Он направился на восток.

Когда он дошел до определенного угла, его походка внезапно ускорилась, а затем так же внезапно замедлилась. Казалось, он хотел пройти мимо, но, по-видимому, на него действовало какое—то магнетическое притяжение, потому что, резко развернувшись, он оказался у дверей дешевого ресторана - наполовину кабаре, наполовину закусочной, — где по вечерам собирался самый разный ассортимент.

Джерри отыскал столик, расположенный в самом темном углу. Усевшись с презрением к окружающему, которое свидетельствовало скорее о фамильярности, чем о превосходстве, он заказал бокал кларета.

Вечер уже начался. Толстая женщина за пианино извлекала последние нотки жизнерадостности из заезженного фокстрота, а худощавый, унылый мужчина помогал ей извлекать из скрипки тощие, унылые ноты. Внимание посетителей было приковано к танцовщице в грязных чулках, покрытой в основном перекисью водорода и румянами, которая собиралась выйти на небольшую платформу, тем временем обмениваясь любезностями с толстым, нетерпеливым человеком за соседним столиком, который пытался схватить ее за руку.

Стоя в углу, Джерри наблюдал за двумя у платформы, и пока он смотрел, потолок, казалось, исчез, стены превратились в высокие здания, а платформа превратилась в крышу автобуса на Пятой авеню ветреной весенней ночью три года назад. Толстая, нетерпеливая особа исчезла, короткая юбка танцовщицы опустилась, румянец сошел с ее щек — и он снова был рядом с ней в прежней безумной поездке, а огни приветливо мигали им с высоких зданий рядом, и голоса улицы сливались вокруг них в приятный сонный гул.

“Джерри, ” сказала девушка на крыше автобуса, - я говорила, что, когда тебе будет семьдесят пять’ я бы рискнула с тобой. Но, Джерри, я не могу ждать вечно.

Джерри посмотрел, как проплыло несколько номеров улиц, прежде чем ответить.

“ Я не знаю, в чем дело, ” беспомощно сказал он. - они не хотят меня воспитывать. Если я смогу найти новую работу...

“ Тебе лучше поторопиться, Джерри, ” сказала девушка. “ Мне надоело просто жить. Если я не смогу выйти замуж, у меня есть пара шансов поработать в кабаре — может быть, выйти на сцену”.

“ Держись от этого подальше, ” быстро сказал Джерри. - В этом нет необходимости, если ты просто подождешь еще месяц или два.

“ Я не могу ждать вечно, Джерри, ” повторила девушка. - Я устала быть бедной и одинокой.

“Это ненадолго, - сказал Джерри, сжимая свободную руку. - Я смогу куда-нибудь добраться, если ты просто подождешь”.

Но автобус удалялся, и потолок обретал форму, и шум апрельских улиц сливался с хриплым воем скрипки — ведь все это было три года назад, а теперь он сидел здесь.

Девушка взглянула на платформу и обменялась металлической безличной улыбкой с удрученным скрипачом, а Джерри еще глубже забился в свой угол, наблюдая за ней со жгучей напряженностью.

“Теперь твои руки принадлежат любому, кто захочет их заполучить”, - беззвучно и горько воскликнул он. “Я был недостаточно мужествен, чтобы уберечь тебя от этого — недостаточно мужествен, клянусь Богом, клянусь Богом!”

Но девушка у двери все еще играла со сжатыми пальцами толстяка, ожидая своего часа танцевать.

V

Сильвестр Стоктон беспокойно заворочался на своей кровати. Комната, какой бы большой она ни была, душила его, а ветерок, проникавший внутрь и приносивший с собой лунный луч, казалось, был нагружен только мирскими заботами, с которыми ему предстояло столкнуться на следующий день.

“Они не понимают”, - подумал он. “Они не видят, как вижу я, подоплеки всей этой чертовой истории. Они пустые оптимисты. Они улыбаются, потому что думают, что всегда будут счастливы ”.

“Ну что ж, ” сонно пробормотал он, “ завтра я сбегаю в Рай и вынесу еще больше улыбок и еще больше тепла. В этом вся жизнь — только улыбки и тепло, улыбки и тепло”.

OceanofPDF.com

Первомай (1920)

Содержание


Я

II

III

IV

V

ВИ

VII

VIII

IX

X

XI

Заключение


Там велась и была выиграна война, и великий город народа-победителя был пересечен триумфальными арками и украшен белыми, красными и розовыми цветами. Все долгие весенние дни возвращающиеся солдаты маршировали по главной дороге под бой барабанов и радостный, звенящий ветер латуни, в то время как торговцы и приказчики оставляли свои препирательства и расчеты и, толпясь у окон, обращали свои загорелые лица к проходящим батальонам.

Никогда еще в великом городе не было такого великолепия, ибо победоносная война принесла с собой изобилие, и купцы стекались туда с Юга и Запада со своими семьями, чтобы отведать все роскошные угощения и стать свидетелями приготовленных роскошных развлечений — и купить для своих женщин меха на будущую зиму, и сумки из золотой сетки, и разноцветные туфельки из шелка и серебра, и розовый атлас, и золотую ткань.

Писцы и поэты народа-завоевателя так весело и шумно воспевали грядущий мир и процветание, что все больше и больше транжир съезжалось из провинций, чтобы выпить вина возбуждения, а торговцы все быстрее и быстрее избавлялись от своих безделушек и туфель, пока не подняли громкий крик о новых безделушках и туфлях, чтобы они могли обменять то, что от них требовали. Некоторые даже беспомощно всплеснули руками, восклицая: “Увы! У меня больше нет тапочек! и увы! У меня больше нет безделушек! Да помогут мне Небеса, ибо я не знаю, что мне делать!”

Но никто не прислушивался к их громким воплям, потому что толпы были слишком заняты — день за днем пехотинцы бодро шагали по дороге, и все ликовали, потому что возвращавшиеся молодые люди были чисты и отважны, у них были крепкие зубы и розовые щеки, а молодые женщины той страны были девственницами и миловидны как лицом, так и фигурой.

Итак, за все это время в великом городе произошло много приключений, и некоторые из них — или, возможно, одно — описаны здесь.

Я

В девять часов утра первого мая 1919 года молодой человек обратился к служащему отеля "Билтмор" с вопросом, зарегистрирован ли там мистер Филип Дин, и если да, то не могли бы его соединить с номерами мистера Дина. Дознаватель был одет в хорошо скроенный, поношенный костюм. Он был маленького роста, стройный и смуглолицый красавец; его глаза были обрамлены сверху необычно длинными ресницами, а снизу - голубыми полукружьями нездоровья, и этот последний эффект усиливался неестественным румянцем, который окрашивал его лицо, как при низкой, непрекращающейся лихорадке.

Там остановился мистер Дин. Молодого человека направили к телефону сбоку.

Через секунду его соединили; сонный голос поздоровался откуда-то сверху.

“Мистер Дин?” — вот так нетерпеливо— “Это Гордон, Фил. Это Гордон Стерретт. Я внизу. Я слышал, что ты в Нью-Йорке, и у меня было предчувствие, что ты будешь здесь.

Сонный голос постепенно становился восторженным. Ну, как там Горди, старина! Что ж, он определенно был удивлен и обрадован! Не мог бы Горди подняться прямо сейчас, ради всего святого!

Через несколько минут Филип Дин, одетый в голубую шелковую пижаму, открыл дверь своего номера, и двое молодых людей поздоровались друг с другом с наполовину смущенным оживлением. Им обоим было около двадцати четырех, они закончили Йель за год до войны; но на этом сходство резко заканчивалось. Дин был блондином, румяным и грубоватым под тонкой пижамой. Все в нем излучало физическую форму и телесный комфорт. Он часто улыбался, показывая крупные и выступающие зубы.

“Я собирался тебя навестить”, - с энтузиазмом воскликнул он. “Я беру отпуск на пару недель. Если ты присядешь на секунду, я сейчас подойду. Собираюсь принять душ.

Когда он скрылся в ванной, темные глаза его посетителя нервно обежали комнату, на мгновение остановившись на большой английской дорожной сумке в углу и на семействе толстых шелковых рубашек, разбросанных по стульям среди впечатляющих галстуков и мягких шерстяных носков.

Гордон встал и, взяв одну из рубашек, внимательно осмотрел ее. Оно было из очень тяжелого шелка, желтого, в бледно-голубую полоску, и их было почти дюжина. Он невольно уставился на манжеты своей рубашки — они были рваными, с ворсом по краям и грязными до бледно-серого цвета. Сбросив шелковую рубашку, он опустил рукава пиджака и закатал потертые манжеты рубашки, пока они не скрылись из виду. Затем он подошел к зеркалу и посмотрел на себя с вялым, несчастным интересом. Его галстук, некогда великолепный, выцвел и помялся большим пальцем — он больше не скрывал неровные петлицы на воротнике. Он подумал, совершенно без веселья, что всего три года назад на выборах выпускника колледжа получил незначительное количество голосов за то, что был самым хорошо одетым мужчиной в своем классе.

Дин вышел из ванной, полируя свое тело.

- Вчера вечером видел твоего старого друга, - заметил он.

“ Прошел мимо нее в вестибюле и не смог вспомнить ее имя, чтобы спасти свою шкуру. Та девушка, которую ты привел в выпускной класс Нью-Хейвена.

Гордон вздрогнул.

“ Эдит Брэдин? Ты о ней?

“"Ат" - это тот самый. Чертовски привлекательный. Она все еще в некотором роде хорошенькая куколка — ты понимаешь, что я имею в виду: как будто ты к ней прикоснешься, она размажется”.

Он самодовольно оглядел себя в зеркале и слегка улыбнулся, обнажив часть зубов.

- В любом случае, ей должно быть двадцать три, - продолжил он.

- Двадцать два в прошлом месяце, - рассеянно ответил Гордон.

“ Что? О, в прошлом месяце. Ну, я полагаю, она пришла на танцы Гамма Пси. Ты знал, что у нас сегодня в Delmonico's танцы в йельском гамма-Пси? Тебе лучше прийти, Горди. Там, наверное, будет половина Нью-Хейвена. Я могу достать тебе приглашение.

Неохотно натянув на себя свежее нижнее белье, Дин закурил сигарету и сел у открытого окна, разглядывая свои икры и колени под лучами утреннего солнца, заливавшими комнату.

- Садись, Горди, - предложил он, - и расскажи мне все о том, чем ты занимался, и что делаешь сейчас, и обо всем остальном.

Гордон неожиданно рухнул на кровать и лежал там неподвижный и бездыханный. Его рот, который обычно слегка приоткрывался, когда лицо было спокойным, внезапно стал беспомощным и жалким.

- В чем дело? - быстро спросил Дин.

“О Боже!”

- В чем дело? - спросил я.

“Все, черт возьми, на свете”, - сказал он несчастным голосом. “Я совершенно разбит на части, Фил. Я полностью согласен”.

-Что?-спросиля.

- Я полностью согласен. - Его голос дрожал.

Дин пристальнее вгляделся в него оценивающими голубыми глазами.

- Ты определенно выглядишь подстреленной.

“ Да. Я во всем устроил адский беспорядок. Он помолчал. — Я лучше начну с самого начала, или это вам наскучит?

“ Вовсе нет, продолжай. ” Однако в голосе Дина послышались неуверенные нотки. Эта поездка на Восток была запланирована как отпуск — обнаружить Гордона Стеррета в беде немного вывело его из себя.

- Продолжай, - повторил он, а затем добавил вполголоса: - Покончи с этим.

“ Ну, ” неуверенно начал Гордон, “ я вернулся из Франции в феврале, на месяц уехал домой в Гаррисбург, а потом приехал в Нью-Йорк искать работу. У меня есть один — в экспортной компании. Вчера меня уволили”.

- Тебяуволили?

“ Я как раз подхожу к этому, Фил. Я хочу сказать тебе откровенно. Ты, пожалуй, единственный человек, к которому я могу обратиться в подобном вопросе. Ты не будешь возражать, если я просто скажу тебе откровенно, хорошо, Фил?

Дин напрягся еще больше. Похлопывания, которыми он награждал свои колени, стали небрежными. Он смутно чувствовал, что на него несправедливо возложили ответственность; он даже не был уверен, что хочет, чтобы ему об этом говорили. Хотя он никогда не удивлялся, обнаружив Гордона Стеррета в легком затруднении, в этом теперешнем несчастье было что-то такое, что отталкивало его и ожесточало, хотя и возбуждало его любопытство.

- Продолжай.

- Это девочка.

“Хм”. Дин решил, что ничто не испортит его поездку. Если Гордон собирается впадать в депрессию, то ему следует реже видеться с Гордоном.

“Ее зовут Джуэл Хадсон”, - продолжал расстроенный голос с кровати. “Раньше она была "непорочной", я думаю, примерно до года назад. Жила здесь, в Нью—Йорке, в бедной семье. Ее родители сейчас мертвы, и она живет со старой тетей. Видите ли, как раз в то время, когда я с ней познакомился, все начали толпами возвращаться из Франции - и все, что я делал, это приветствовал вновь прибывших и ходил с ними на вечеринки. Так все и началось, Фил, просто с того, что я был рад видеть всех и что они были рады видеть меня ”.

- Тебе следовало бы проявить больше здравого смысла.

“ Я знаю, ” Гордон помолчал, а затем вяло продолжил. “ Знаешь, я теперь сам по себе, и, Фил, я терпеть не могу быть бедным. Потом появилась эта чертова девчонка. Она вроде как влюбилась в меня на какое-то время, и, хотя я никогда не собирался так увлекаться, мне всегда казалось, что я где-нибудь с ней сталкиваюсь. Вы можете себе представить, какую работу я выполнял для этих людей—экспортеров - конечно, я всегда намеревался рисовать, делать иллюстрации для журналов; на этом можно заработать кучу денег ”.

“ Почему ты этого не сделал? Ты должен собраться с силами, если хочешь добиться успеха, - предложил Дин с холодным формализмом.

“ Я пытался, немного, но у меня получается грубо. У меня есть талант, Фил; я умею рисовать, но просто не знаю, как. Мне следовало бы пойти в художественную школу, но я не могу себе этого позволить. Ну, примерно неделю назад ситуация дошла до кризиса. Как только у меня остался последний доллар, эта девушка начала приставать ко мне. Она хочет немного денег; утверждает, что может доставить мне неприятности, если не получит их.

- А она сможет? - спросил я.

“ Боюсь, что может. Это одна из причин, по которой я потерял работу — она постоянно звонила мне в офис, и это стало своего рода последней каплей. Она написала письмо моей семье. О, у нее есть я, все в порядке. Мне нужно раздобыть для нее немного денег.

Повисла неловкая пауза. Гордон лежал очень тихо, сжав руки вдоль тела.

“Я полностью согласен”, - продолжил он дрожащим голосом. “Я наполовину сумасшедший, Фил. Если бы я не знал, что ты едешь на Восток, думаю, я бы покончил с собой. Я хочу, чтобы ты одолжил мне триста долларов.

Руки Дина, поглаживавшие его голые лодыжки, внезапно успокоились — и странная неуверенность, игравшая между ними, стала напряженной.

Через секунду Гордон продолжил:

“Я обескровил семью до такой степени, что мне стыдно просить еще один цент”.

Дин по-прежнему ничего не отвечал.

- Джуэл говорит, что у нее должно быть двести долларов.

- Скажи ей, куда она может пойти.

“Да, это звучит просто, но у нее есть пара пьяных писем, которые я ей написал. К сожалению, она совсем не такая дряблая особа, как можно было бы ожидать.

На лице Дина появилось выражение отвращения.

“ Я терпеть не могу женщин такого сорта. Тебе следовало держаться подальше.

- Я знаю, - устало признал Гордон.

“Ты должен смотреть на вещи такими, какие они есть. Если у тебя нет денег, ты должен работать и держаться подальше от женщин“. “ Тебе легко говорить, “ начал Гордон, прищурившись. - У тебя все деньги мира.

“ Совершенно точно, нет. Моя семья чертовски внимательно следит за тем, что я трачу. Просто потому, что у меня есть небольшая свобода действий, я должен быть особенно осторожен и не злоупотреблять ею ”.

Он поднял жалюзи и впустил новый поток солнечного света.

“ Видит бог, я не педант?? он намеренно продолжил. “ Я люблю получать удовольствие, и мне многое нравится в таких каникулах, как этот, но ты— ты в ужасной форме. Я никогда раньше не слышал, чтобы ты так разговаривал. Ты, кажется, в некотором роде банкрот — как морально, так и финансово.

- Разве они обычно не ходят вместе?

Дин нетерпеливо покачал головой.

“ Вокруг тебя есть обычная аура, которую я не понимаю. Это своего рода зло.

“Это атмосфера беспокойства, бедности и бессонных ночей”, - довольно вызывающе сказал Гордон.

- Я не знаю.

“О, я признаю, что меня это угнетает. Я сам себя угнетаю. Но, Боже мой, Фил, неделя отдыха, новый костюм и немного наличных денег, и я был бы таким... таким, каким я был. Фил, я могу рисовать как одержимый, и ты это знаешь. Но в половине случаев у меня не было денег на покупку приличных материалов для рисования — и я не могу рисовать, когда устаю, падаю духом и все такое прочее. Имея немного свободных денег, я могу взять отпуск на несколько недель и начать работу ”.

- Откуда мне знать, что ты не применил бы это к какой-нибудь другой женщине?

- Зачем намекать на это? - тихо спросил Гордон.

“ Я ничего не втираю. Мне неприятно видеть тебя в таком состоянии.

- Ты не одолжишь мне денег, Фил?

“Я не могу решить сразу. Это большие деньги, и мне будет чертовски неудобно”.

“Для меня будет адом, если ты не сможешь... Я знаю, что ною, и это моя собственная вина, но... это ничего не меняет”.

- Когда вы могли бы вернуть долг?

Это обнадеживало. Гордон задумался. Наверное, разумнее всего было быть откровенным.

Конечно, я мог бы пообещать отправить его обратно в следующем месяце, но ... лучше сказать, через три месяца. Как только я начну продавать рисунки”.

“Откуда мне знать, что вы продадите какие-нибудь рисунки?”

Новая твердость в голосе Дина вызвала у Гордона легкий холодок сомнения. Возможно ли, что он не получит деньги?

- Я предполагал, что ты хоть немного доверяешь мне.

— У меня было... Но когда я вижу тебя такой, я начинаю сомневаться.

“ Как ты думаешь, если бы я не был на пределе, я бы пришел к тебе вот так? Ты думаешь, мне это нравится? Он замолчал и прикусил губу, чувствуя, что ему лучше подавить нарастающий гнев в своем голосе. В конце концов, он был просителем.

“ Кажется, тебе это довольно легко удается, ” сердито сказал Дин. “Ты ставишь меня в положение, когда, если я тебе их не одолжу, я лох — о да, это так. И позвольте мне сказать вам, что мне нелегко раздобыть триста долларов. Мой доход не так уж велик, но такой кусок, как этот, ни черта с ним не сделает ”.

Он встал со стула и начал одеваться, тщательно подбирая одежду. Гордон вытянул руки и вцепился в края кровати, борясь с желанием закричать. Его голова раскалывалась и гудела, во рту было сухо и горько, и он чувствовал, как лихорадка в крови превращается в бесчисленные регулярные ритмы, похожие на медленное капание с крыши.

Дин аккуратно завязал галстук, причесал брови и с торжественным видом вынул изо рта табачную крошку. Затем он наполнил свой портсигар, задумчиво бросил пустую коробку в корзину для мусора и положил портсигар в карман жилета.

- Завтракали? - спросил он.

- Нет, я это больше не ем.

“ Ладно, пойдем куда-нибудь и выпьем. Насчет денег решим позже. Меня тошнит от этой темы. Я приехал на Восток, чтобы хорошо провести время.

“Давай сходим в Йельский клуб”, - угрюмо продолжил он, а затем добавил с скрытым упреком: “Ты бросила свою работу. Тебе больше нечего делать.

- У меня было бы чем заняться, будь у меня немного денег, - многозначительно сказал Гордон.

“О, ради всего Святого, оставим на время эту тему! Нет смысла мрачнеть из-за всей моей поездки. Вот, возьми немного денег”.

Он достал из бумажника пятидолларовую купюру и протянул ее Гордону, который аккуратно сложил ее и положил в карман. На его щеках появился дополнительный румянец, дополнительный румянец, который не был лихорадочным. На мгновение, прежде чем они повернулись, чтобы выйти, их глаза встретились, и в это мгновение каждый нашел что-то, что заставило его быстро опустить взгляд. Потому что в это мгновение они совершенно внезапно и определенно возненавидели друг друга.

II

Пятая авеню и Сорок четвертая улица кишели полуденной толпой. Богатое, счастливое солнце сияло мимолетным золотом сквозь толстые стекла витрин шикарных магазинов, освещая сетчатые сумки и сумочки и нитки жемчуга в серых бархатных футлярах; разноцветные веера из перьев; кружева и шелка дорогих платьев; плохие картины и изысканную старинную мебель в изысканных выставочных залах дизайнеров интерьеров.

Работницы парами, группами и роями слонялись у этих окон, выбирая свои будущие будуары по какой-нибудь великолепной витрине, включавшей даже мужскую шелковую пижаму, по-домашнему разложенную поперек кровати. Они постояли перед ювелирными магазинами и выбрали свои обручальные кольца и платиновые наручные часы, а затем отправились разглядывать веера из перьев и оперные плащи, тем временем переваривая съеденные на обед сэндвичи и мороженое.

Повсюду в толпе были люди в форме, моряки с великого флота, стоявшего на якоре в Гудзоне, солдаты со знаками отличия дивизии от Массачусетса до Калифорнии, которые со страхом хотели, чтобы их заметили, и находили, что большой город сыт по горло солдатами, если только они не были выстроены в красивые шеренги и им не было неудобно под тяжестью рюкзака и винтовки.

Сквозь это месиво блуждали Дин и Гордон; первого заинтересовало, насторожило проявление человечности в самом пенистом и безвкусном виде; второму напомнило, как часто он был одним из толпы, уставшим, небрежно накормленным, переутомленным и рассеянным. Для Дина эта борьба была значимой, молодой, жизнерадостной; для Гордона она была мрачной, бессмысленной, бесконечной.

В Йельском клубе они встретили группу своих бывших однокурсников, которые шумно приветствовали приехавшего декана. Расположившись полукругом в шезлонгах и огромных креслах, они выпили по хайболу.

Гордону этот разговор показался утомительным и нескончаемым. Они всей компанией пообедали, разгоряченные выпивкой в начале дня. В тот вечер они все собирались на танцы "Гамма Пси" — это обещало быть лучшей вечеринкой со времен войны.

“Эдит Брэдин приезжает”, - сказал кто-то Гордону. “Разве она не была вашей давней пассией? Разве вы оба не из Гаррисберга?

“ Да. ” Он попытался сменить тему. “ Я иногда вижусь с ее братом. Он вроде как помешанный на социализме. Руководит газетой или чем-то в этом роде здесь, в Нью-Йорке.

“Не такой, как его сестра-лесбиянка, да?” - продолжил его нетерпеливый информатор. “Ну, она придет сегодня вечером с младшим по имени Питер Химмель”.

Гордон должен был встретиться с Джуэл Хадсон в восемь часов — он обещал раздобыть для нее немного денег. Несколько раз он нервно поглядывал на свои наручные часы. В четыре, к его облегчению, Дин встал и объявил, что идет в "Риверс Бразерс" купить несколько воротничков и галстуков. Но когда они выходили из клуба, к великому разочарованию Гордона, к ним присоединился еще один участник вечеринки. Теперь Дин был в приподнятом настроении, счастливый, предвкушающий вечернюю вечеринку, слегка веселый. В магазине Rivers он выбрал дюжину галстуков, выбирая каждый после долгих консультаций с другим мужчиной. Думал ли он, что узкие галстуки вернутся? И разве не позор, что Риверс больше не мог достать ошейники Welch Margetson? Такого ошейника, как “Ковингтон”, никогда не было.

Гордон был в некоторой панике. Он хотел получить деньги немедленно. И теперь его также вдохновила смутная идея посетить танцы Гамма Пси. Он хотел увидеть Эдит — Эдит, с которой не встречался с той романтической ночи в загородном клубе "Гаррисбург" незадолго до того, как уехал во Францию. Их роман умер, утонул в суматохе войны и был совершенно забыт в арабесках этих трех месяцев, но образ ее, трогательной, жизнерадостной, погруженной в собственную несущественную болтовню, неожиданно возник перед ним и вызвал сотни воспоминаний. Это было лицо Эдит, которым он дорожил все время учебы в колледже с каким-то отстраненным, но нежным восхищением. Он любил рисовать ее — в его комнате было развешано с десяток ее набросков — играющей в гольф, плавающей — он мог нарисовать ее дерзкий, завораживающий профиль с закрытыми глазами.

Они вышли от Риверса в половине шестого и на мгновение остановились на тротуаре.

“Ну что ж, - добродушно сказал Дин, “ теперь у меня все готово. Думаю, мне стоит вернуться в отель и побриться, постричься и сделать массаж.

“Достаточно хорошо, - сказал другой мужчина. - Думаю, я присоединюсь к вам”.

Гордон задавался вопросом, будут ли его все-таки бить. Он с трудом сдержался, чтобы не повернуться к мужчине и не рявкнуть: “Убирайся прочь, черт бы тебя побрал!” В отчаянии он заподозрил, что, возможно, Дин разговаривал с ним и держал его при себе, чтобы избежать спора о деньгах.

Они отправились в Билтмор — Билтмор, кишащий девушками, в основном с Запада и Юга, звездные дебютантки из многих городов собрались на танцы знаменитого студенческого сообщества знаменитого университета. Но для Гордона это были лица из сна. Он собрал все свои силы для последней апелляции и уже собирался сказать, сам не зная что, когда Дин внезапно извинился перед другим мужчиной и, взяв Гордона за руку, отвел его в сторону.

“ Горди, ” быстро сказал он, “ я все тщательно обдумал и решил, что не могу одолжить тебе эти деньги. Я бы хотел сделать вам одолжение, но не чувствую, что должен — это выбило бы меня из колеи на месяц.

Гордон, тупо наблюдавший за ним, удивлялся, почему он никогда раньше не замечал, как сильно выступают эти верхние зубы.

“... Мне очень жаль, Гордон, — продолжил Дин, - но так оно и есть”.

Он достал бумажник и неторопливо отсчитал семьдесят пять долларов купюрами.

“ Вот, ” сказал он, протягивая их, “ здесь семьдесят пять, итого все восемьдесят. Это все наличные, которые у меня есть с собой, помимо того, что я действительно потрачу на поездку ”.

Гордон машинально поднял сжатую руку, разжал ее, как будто это были щипцы, и снова сжал деньги.

“ Увидимся на танцах, ” продолжил Дин. - Мне нужно в парикмахерскую.

- Пока, - сказал Гордон напряженным и хриплым голосом.

“Пока”.

Дин начал улыбаться, но, похоже, передумал. Он быстро кивнул и исчез.

Но Гордон стоял там, его красивое лицо исказилось от горя, пачка банкнот была крепко сжата в руке. Затем, ослепленный внезапными слезами, он неуклюже заковылял вниз по ступенькам Билтмора.

III

Около девяти часов того же вечера два человека вышли из дешевого ресторана на Шестой авеню. Они были уродливы, плохо питались, лишены всего, кроме самой низшей формы интеллекта, и даже того животного изобилия, которое само по себе придает красочность жизни; недавно они были заражены паразитами, замерзли и проголодались в грязном городке чужой страны; они были бедны, без друзей; выброшенные, как плавник, с самого рождения, они будут выброшены, как плавник, до самой смерти. Они были одеты в форму армии Соединенных Штатов, и на плече у каждого красовались знаки отличия призванной дивизии из Нью-Джерси, высадившейся тремя днями ранее.

Более высокого из них звали Кэррол Ки, и это имя намекало на то, что в его жилах, пусть и слегка разбавленных поколениями дегенерации, текла кровь с некоторым потенциалом. Но можно было бесконечно смотреть на длинное лицо без подбородка, тусклые водянистые глаза и высокие скулы, не находя ни малейшего намека ни на достоинство предков, ни на природную находчивость.

Его спутник был настороже, кривоногий, с крысиными глазками и сильно сломанным крючковатым носом. Его вызывающий вид, очевидно, был притворством, оружием защиты, позаимствованным из того мира рычания и огрызков, физического блефа и физической угрозы, в котором он всегда жил. Его звали Гас Роуз.

Выйдя из кафе, они неторопливо зашагали по Шестой авеню, с большим удовольствием и полной отрешенностью орудуя зубочистками.

- Куда? - спросил Роуз тоном, подразумевавшим, что он не удивился бы, если бы Ки предложил отправиться на острова Южного моря.

“ Что скажешь, если мы посмотрим, нельзя ли раздобыть немного спиртного? Сухого закона тогда еще не было. Пикантность этого предложения была вызвана законом, запрещающим продажу спиртных напитков солдатам.

Роза с энтузиазмом согласилась.

- У меня появилась идея, - продолжил Ки после минутного раздумья. - Где-то у меня есть брат.

- В Нью-Йорке?

“Да. Он старый приятель”. Он имел в виду, что он был старшим братом. - Он официант в гашишной забегаловке.

- Может быть, он сумеет раздобыть нам немного.

“Я скажу, что он может!”

“ Поверь мне, я собираюсь завтра же снять эту чертову форму. И никогда больше не надевай ее на меня. Я собираюсь купить себе какую-нибудь обычную одежду.

- Послушай, может быть, это и не так.

Поскольку их совокупный доход составлял чуть меньше пяти долларов, это намерение можно рассматривать в основном как приятную игру слов, безобидную и утешительную. Однако, казалось, это понравилось им обоим, потому что они подкрепили это хихиканьем и упоминанием персонажей, занимающих высокое положение в библейских кругах, добавив такой дополнительный акцент, как “О, боже!” “Ты знаешь!” и “Я так и скажу!” повторялись много раз.

Весь умственный запас этих двух мужчин состоял из оскорбленных гнусавых замечаний, распространявшихся на протяжении многих лет в адрес учреждения — армии, бизнеса или богадельни, — которое поддерживало им жизнь, и в адрес их непосредственного начальника в этом учреждении. До того самого утра учреждением было “правительство”, а непосредственным начальником — “Капитан” - от этих двоих они ускользнули и теперь пребывали в смутно неуютном состоянии перед тем, как принять свое следующее рабство. Они были неуверенны, обижены и чувствовали себя несколько не в своей тарелке. Они скрывали это, притворяясь, что испытывают облегчение по поводу увольнения из армии, и уверяя друг друга, что военная дисциплина никогда больше не должна управлять их упрямой, свободолюбивой волей. И все же, на самом деле, они чувствовали бы себя в тюрьме как дома, а не на этой вновь обретенной и неоспоримой свободе.

Внезапно Ки ускорил шаг. Роуз, подняв голову и проследив за его взглядом, обнаружила толпу, которая собиралась ярдах в пятидесяти дальше по улице. Ки хихикнул и побежал в направлении толпы; Роуз вслед за этим тоже хихикнул, и его короткие кривые ноги замелькали рядом с длинными, неуклюжими шагами его спутника.

Добравшись до окраины толпы, они сразу же стали ее неотличимой частью. Она состояла из оборванных гражданских лиц, несколько подвыпивших, и солдат, представляющих многие дивизии и разные стадии трезвости, все они сгрудились вокруг жестикулирующего маленького еврея с длинными черными бакенбардами, который размахивал руками и произносил взволнованную, но краткую речь. Ки и Роуз, втиснувшись на приблизительный паркет, разглядывали его с острым подозрением, пока его слова проникали в их общее сознание.

“—Что ты добыл на войне?” - яростно кричал он. “оглянись, оглянись! Ты богат? Тебе предложили много денег? — нет; тебе повезло, если ты жив и у тебя целы обе ноги; тебе повезло, если ты вернулся и обнаружил, что твоя жена не сбежала с каким-нибудь другим парнем, у которого были деньги, чтобы откупиться от войны! Вот когда тебе везет! Кто получил от этого что-нибудь, кроме Дж.П. Моргана и Джона Д. Рокерфеллера?”

В этот момент речь маленького еврея была прервана враждебным ударом кулака в его бородатый подбородок, и он опрокинулся навзничь, растянувшись на тротуаре.

“Проклятые большевики!” - закричал рослый солдат-кузнец, нанесший удар. Послышался одобрительный гул, толпа придвинулась ближе.

Еврей, пошатываясь, поднялся на ноги и тут же снова рухнул перед полудюжиной занесенных кулаков. На этот раз он остался лежать, тяжело дыша, из его губы, рассеченной изнутри и снаружи, сочилась кровь.

Послышался гул голосов, и через минуту Роуз и Ки оказались в беспорядочной толпе на Шестой авеню под предводительством худощавого штатского в шляпе с опущенными полями и мускулистого солдата, который кратко закончил речь. Толпа чудесным образом разрослась до устрашающих размеров, и поток более пассивных граждан последовал за ней по тротуарам, оказывая свою моральную поддержку прерывистыми возгласами "ура".

“ Куда мы идем? крикнул Ки ближайшему к нему мужчине.

Его сосед указал на лидера в широкополой шляпе.

“Этот парень знает, где их много! Мы собираемся им показать!”

“Мы собираемся показать им!” - восхищенно прошептал Ки Розе, которая восторженно повторила эту фразу мужчине с другой стороны.

По Шестой авеню прокатилась процессия, к которой то тут, то там присоединялись солдаты и морские пехотинцы, а время от времени и гражданские, которые подходили с неизбежным криком, что они сами только что уволились из армии, словно предъявляя это как входную карточку в недавно созданный Спортивно-развлекательный клуб.

Затем процессия свернула на поперечную улицу и направилась к Пятой авеню, и то тут, то там просачивался слух, что они направляются на собрание Красных в Толливер-холле.

- Где это? - спросил я.

Вопрос повис в трубке, и мгновение спустя последовал ответ. Толливер-Холл находился на Десятой улице. Там была куча других соджеров, которые собирались все разогнать и сейчас были там!

Но с Десятой улицы донесся далекий звук, и при этом слове поднялся общий стон, и десятки участников процессии выбыли из строя. Среди них были Роуз и Ки, которые замедлили шаг, чтобы прогуляться, и позволили более восторженным пройти мимо.

“Я бы предпочел выпить”, - сказал Ки, когда они остановились и направились к тротуару под крики “Шелл хоул!” и “Лодыри!”

- Ваш брат работает где-то здесь? - спросила Роза, напуская на себя вид человека, переходящего от поверхностного к вечному.

“Он должен“, - ответил Ки. ”Я не видел его пару лет. С тех пор я был в Пенсильвании. Может быть, он все равно не работает по ночам. Это совсем рядом. Он может достать нам что-нибудь вкусненькое, если не уйдет.

Они нашли нужное место после нескольких минут патрулирования улицы — ресторанчик со скатертью между Пятой авеню и Бродвеем. Здесь Ки зашел в дом, чтобы справиться о своем брате Джордже, в то время как Роза ждала на тротуаре.

“ Его здесь больше нет, ” сказал появляющийся Ки. - Он официант в “Дельмонико”.

Роуз мудро кивнул, как будто ожидал именно этого. Не стоит удивляться, что способный человек время от времени меняет работу. Однажды он был знаком с официантом — по дороге у них завязался долгий разговор о том, зарабатывают ли официанты больше в виде реальной заработной платы, чем в виде чаевых, — было решено, что это зависит от социального тона заведения, в котором работал официант. После того как они живо представили друг другу, как миллионеры ужинают в "Дельмонико" и выбрасывают пятидесятидолларовые банкноты после первой кварты шампанского, оба мужчины втайне подумывали о том, чтобы стать официантами. На самом деле узкий лоб Ки скрывал решимость попросить брата найти ему работу.

“Официант может выпить все шампанское, которое эти ребята оставляют в бутылках”, - с некоторым удовольствием предположила Роуз, а затем добавила, подумав: “О боже!”

Когда они добрались до "Дельмонико", было половина одиннадцатого, и они были удивлены, увидев поток такси, подъезжающих к дверям одно за другим и высаживающих очаровательных юных леди без шляп, каждую из которых сопровождал чопорный молодой джентльмен во фраке.

“ Это вечеринка, ” сказала Роуз с некоторым благоговением. “ Может, нам лучше не заходить. Он будет занят.

“ Нет, он этого не сделает. С ним все будет в порядке.

После некоторого колебания они вошли в дверь, которая показалась им наименее замысловатой, и, почувствовав, что их сразу охватила нерешительность, нервно расположились в неприметном углу маленькой столовой, в которой они оказались. Они сняли шапки и держали их в руках. Облако мрака опустилось на них, и оба вздрогнули, когда дверь в одном конце зала с грохотом распахнулась, выпуская похожего на комету официанта, который промчался по полу и исчез в другой двери с другой стороны.

Таких молниеносных переходов было три, прежде чем искатели набрались сообразительности и подозвали официанта. Он обернулся, подозрительно посмотрел на них, а затем приблизился мягкими, кошачьими шагами, словно готовый в любой момент развернуться и убежать.

“ Скажите, ” начал Ки, - скажите, вы знаете моего брата? Он работает здесь официантом.

“Его зовут Ки”, - прокомментировала Роуз.

Да, официант знал Ки. Он подумал, что тот наверху. В главном бальном зале шли большие танцы. Он бы сказал ему.

Через десять минут появился Джордж Ки и приветствовал своего брата с крайним подозрением; его первой и самой естественной мыслью было, что у него собираются попросить денег.

Джордж был высоким человеком со слабым подбородком, но на этом его сходство с братом заканчивалось. Глаза официанта не были тусклыми, они были настороженными и искрились, а его манеры были учтивыми, официантскими и слегка надменными. Они обменялись формальностями. Джордж был женат, и у него было трое детей. Он казался довольно заинтересованным, но не впечатленным новостью о том, что Кэррол служил за границей в армии. Это разочаровало Кэррола.

“Джордж, ” сказал младший брат, когда с этими удобствами было покончено, “ мы хотим купить немного выпивки, а они нам ничего не продают. Ты можешь достать нам немного?”

Джордж задумался.

“ Конечно. Может быть, я смогу. Хотя, возможно, это займет полчаса.

- Хорошо, - согласился Кэрролл, - мы подождем.

При этих словах Роуз начал садиться в удобное кресло, но возмущенный Джордж поднял его на ноги.

“ Эй! Осторожно, ты! Здесь нельзя садиться! В этом зале все готово для двенадцатичасового банкета.

“Я не собираюсь причинять ему вред”, - обиженно сказала Роза. “Я прошла через дезадаптер”.

“Неважно, - строго сказал Джордж, - если метрдотель увидит, что я здесь разговариваю, он набросится на меня”.

“О”.

Упоминание о метрдотеле послужило полным объяснением для двух других; они нервно теребили свои заморские фуражки и ждали предложения.

- Говорю тебе, - сказал Джордж после паузы, - у меня есть место, где ты можешь подождать; просто иди сюда со мной.

Они последовали за ним через дальнюю дверь, через заброшенную кладовую и вверх по паре темных винтовых ступенек, оказавшись, наконец, в маленькой комнате, обставленной в основном грудами ведер и щеток, и освещенной единственной тусклой электрической лампочкой. Там он оставил их, предварительно выпросив два доллара и согласившись вернуться через полчаса с квартой виски.

“ Бьюсь об заклад, Джордж зарабатывает деньги, ” мрачно сказал Ки, усаживаясь на перевернутое ведро. - Держу пари, он зарабатывает пятьдесят долларов в неделю.

Роуз кивнул головой и сплюнул.

- Держу пари, он тоже.

- О чем, по его словам, был этот танец?

“ Много парней из колледжа. Йельский колледж.

Они оба торжественно кивнули друг другу.

- Интересно, где сейчас эта толпа соджеров?

“ Я не знаю. Я знаю, что для меня это слишком долго, чтобы идти пешком.

“Я тоже. Вы не поймаете меня, когда я зайду так далеко.

Через десять минут ими овладело беспокойство.

- Пойду посмотрю, что там снаружи, - сказала Роза, осторожно подходя к другой двери.

Это была вращающаяся дверь, обитая зеленым сукном, и он осторожно приоткрыл ее на дюйм.

-Видишь что-нибудь?

Вместо ответа Роуз резко втянул в себя воздух.

“ Черт возьми! Вот, пожалуй, и выпивка!

-Спиртное?

Ки присоединился к Розе у двери и нетерпеливо огляделся.

“Я расскажу всему миру, что это алкоголь”, - сказал он после минутного сосредоточенного разглядывания.

Это была комната примерно в два раза больше той, в которой они находились, — и в ней было приготовлено сияющее пиршество духов. На двух покрытых белыми скатертями столах стояли длинные ряды чередующихся бутылок: виски, джин, бренди, французский и итальянский вермуты, апельсиновый сок, не говоря уже о множестве сифонов и двух больших пустых чашах для пунша. Комната все еще была необитаема.

“ Они как раз начинают танцевать, ” прошептал Ки. “ слышите, как играют скрипки? Послушай, парень, я бы не прочь потанцевать.

Они тихо закрыли дверь и обменялись понимающими взглядами. Не было необходимости прощупывать друг друга.

- Я бы хотела заполучить пару этих бутылок, - решительно заявила Роза.

-Я тоже.

- Как ты думаешь, нас увидят?

Ключ рассмотрен.

“ Может, нам лучше подождать, пока они не начнут их пить? Теперь они все разложили по полочкам и знают, сколько их там.

Они обсуждали этот вопрос несколько минут. Роуз был за то, чтобы немедленно достать бутылку и спрятать ее под пальто, пока кто-нибудь не вошел в комнату. Ки, однако, призывал к осторожности. Он боялся, что из-за него у брата могут быть неприятности. Если бы они подождали, пока откроют несколько бутылок, можно было бы взять одну, и все подумали бы, что это кто-то из парней из колледжа.

Пока они все еще были заняты спором, Джордж Ки поспешно пересек комнату и, едва что-то проворчав им, исчез за обитой зеленым сукном дверью. Минуту спустя они услышали хлопанье нескольких пробок, а затем звук трескающегося льда и расплескивающейся жидкости. Джордж смешивал пунш.

Солдаты обменялись довольными улыбками.

- О боже! - прошептала Роза.

Снова появился Джордж.

“ Просто не высовывайтесь, ребята, ” быстро сказал он. - Я принесу ваши вещи через пять минут.

Он исчез за дверью, через которую пришел.

Как только его шаги затихли на лестнице, Роуз, настороженно оглядевшись, метнулась в комнату наслаждений и появилась снова с бутылкой в руке.

“Вот что я скажу”, - сказал он, когда они сидели, сияя от удовольствия, переваривая свой первый напиток. “Мы подождем, пока он поднимется, и спросим его, не можем ли мы просто остаться здесь и выпить то, что он нам принесет — посмотрим. Мы скажем ему, что нам негде это выпить — посмотрим. Тогда мы сможем прокрасться туда, когда в комнате никого не будет, и спрятать бутылку под пальто. У нас ее хватит на пару дней — понимаешь?

“Конечно”, - с энтузиазмом согласилась Роза. “О боже! И если мы захотим, то сможем продать его соджерсу в любое время, когда захотим ”.

Они немного помолчали, радужно обдумывая эту идею. Затем Ки протянул руку и расстегнул воротник своего операционного халата.

- Здесь жарко, не так ли? - спросил я.

Роза искренне согласилась.

“Жарко, как в аду”.

IV

Она все еще была очень зла, когда вышла из гардеробной и пересекла гостиную вежливости, выходившую в холл, — злилась не столько на само происшествие, которое, в конце концов, было самым обычным явлением в ее светском существовании, сколько на то, что оно произошло именно этой ночью. Она не ссорилась с собой. Она вела себя с той правильной смесью достоинства и сдержанной жалости, которую всегда использовала. Она лаконично и ловко отмахнулась от него.

Это случилось, когда их такси отъезжало от Билтмора — не проехав и половины квартала. Он неловко поднял правую руку — она была справа от него — и попытался поудобнее обхватить малиновый, отороченный мехом оперный плащ, который был на ней. Это само по себе было ошибкой. Для молодого человека, пытающегося обнять юную леди, в согласии которой он не был уверен, было бы, несомненно, более грациозно сначала обнять ее другой рукой. Это позволило избежать неловкого движения поднятия ближней руки.

Его вторая оплошность была без сознания. Она провела вторую половину дня в парикмахерской; мысль о какой-либо беде, постигшей ее волосы, была крайне отвратительна — и все же, когда Питер предпринял свою неудачную попытку, кончик его локтя лишь слегка коснулся их. Это была его вторая оплошность. Двух было вполне достаточно.

Он начал что-то бормотать. При первых же перешептываниях она решила, что он всего лишь студент колледжа — Эдит было двадцать два, и, во всяком случае, этот танец, первый в своем роде после войны, своим ускоряющимся ритмом ассоциаций напоминал ей о чем—то другом - о другом танце и другом мужчине, мужчине, к которому ее чувства были немногим больше, чем юношеской беззаботностью с грустными глазами. Эдит Брэдин была влюблена в свое воспоминание о Гордоне Стеррете.

Итак, она вышла из раздевалки в "Дельмонико" и секунду постояла в дверях, глядя поверх черных платьев на группы студентов йельского университета, которые с достоинством порхали черными мотыльками на верхней площадке лестницы. Из комнаты, которую она покинула, доносился тяжелый аромат, оставленный переходом туда—сюда множества благоухающих юных красавиц - насыщенные духи и хрупкая, хранящая воспоминания пыль ароматных пудр. Этот распространяющийся запах приобрел привкус сигаретного дыма в холле, а затем чувственно распространился по лестнице и пропитал бальный зал, где должен был состояться танец Гамма Пси. Это был хорошо знакомый ей запах, волнующий, возбуждающий, беспокойно сладкий — запах модных танцев.

Она подумала о своей внешности. Ее обнаженные руки и плечи были напудрены до кремово-белого цвета. Она знала, что они выглядят очень мягкими и будут блестеть, как молоко, на фоне черных корешков, которые должны были стать их силуэтом сегодня вечером. Прическа удалась на славу; ее рыжеватая копна волос была уложена, примята и смята, превратившись в высокомерное чудо подвижных изгибов. Ее губы были тонко очерчены глубоким кармином; радужки глаз были нежными, переливчато-голубыми, как фарфоровые глаза. Она была совершенным, бесконечно нежным созданием совершенной красоты, плавной линией переходящей от сложной прически к двум маленьким стройным ножкам.

Она думала о том, что скажет сегодня вечером на этом празднестве, уже слегка предвкушаемая звуками высокого и низкого смеха, шагами в тапочках и движениями пар вверх и вниз по лестнице. Она говорила на том языке, на котором говорила много лет, — на своей реплике, состоящей из актуальных выражений, обрывков журналистского и студенческого сленга, соединенных в единое целое, небрежное, слегка провокационное, деликатно сентиментальное. Она слабо улыбнулась, услышав, как девушка, сидевшая на лестнице рядом с ней, сказала: “Ты и половины всего не знаешь, дорогуша!”

И когда она улыбнулась, ее гнев на мгновение растаял, и, закрыв глаза, она глубоко вздохнула от удовольствия. Она опустила руки по бокам, пока они слегка не коснулись гладких ножен, которые прикрывали ее фигуру. Она никогда так сильно не ощущала собственную мягкость и так не наслаждалась белизной собственных рук.

“Я приятно пахну”, — просто сказала она себе, а затем пришла другая мысль: “Я создана для любви”.

Ей понравилось, как это прозвучало, и она подумала об этом снова; затем неизбежной чередой нахлынули ее новорожденные буйные мечты о Гордоне. Поворот ее воображения, который два месяца назад раскрыл ей ее неосознанное желание увидеть его снова, казалось, теперь привел к этому танцу, к этому часу.

Несмотря на всю свою холеную красоту, Эдит была серьезной, медленно соображающей девушкой. В ней была жилка того же желания поразмыслить, того юношеского идеализма, который превратил ее брата в социалиста и пацифиста. Генри Брэдин покинул Корнелл, где он был преподавателем экономики, и приехал в Нью-Йорк, чтобы публиковать новейшие методы лечения неизлечимых зол в колонках радикальной еженедельной газеты.

Эдит, не столь глупая, удовлетворилась бы лечением Гордона Стеррета. В Гордоне была какая-то слабость, о которой она хотела позаботиться; в нем была беспомощность, которую она хотела защитить. И она хотела кого-то, кого знала долгое время, кого-то, кто любил ее долгое время. Она немного устала; она хотела выйти замуж. Из-за кипы писем, полудюжины фотографий и такого же количества воспоминаний, а также из-за этой усталости она решила, что в следующий раз, когда она увидит Гордона, их отношения изменятся. Она скажет что-нибудь, что изменит их. Был этот вечер. Это был ее вечер. Все вечера были ее вечерами.

Затем ее размышления были прерваны серьезным студентом с обиженным видом и натянутой официальностью, который предстал перед ней и необычно низко поклонился. Это был мужчина, с которым она пришла, Петер Химмель. Он был высоким и веселым, в очках в роговой оправе и с привлекательной эксцентричностью. Внезапно он ей почему—то не понравился - вероятно, потому, что ему не удалось поцеловать ее.

- Ну, - начала она, - ты все еще злишься на меня?

- Вовсе нет.

Она шагнула вперед и взяла его за руку.

“ Прости, ” тихо сказала она. “ Не знаю, почему я так сорвалась. По какой-то странной причине сегодня вечером я не в духе. Мне очень жаль.

- Ладно, - пробормотал он, - не стоит благодарности.

Он почувствовал неприятное смущение. Неужели она намекает на факт его недавнего провала?

“ Это была ошибка, ” продолжила она тем же нарочито мягким тоном. “Мы оба забудем об этом”. За это он ее ненавидел.

Несколько минут спустя они разошлись по танцполу, в то время как дюжина раскачивающихся, вздыхающих участников специально нанятого джазового оркестра сообщила переполненному бальному залу, что “если саксофон и я остаемся наедине, то почему же двое - это хорошо!”

Вмешался мужчина с усами.

“ Здравствуйте, ” укоризненно начал он. - Вы меня не помните.

—Я не могу просто вспомнить твое имя, - беспечно сказала она, - а я так хорошо тебя знаю.

“ Я встретил вас в— ” Его голос безутешно затих, когда он оказался мужчиной с очень светлыми, подстриженными волосами. Эдит пробормотала обычное “Спасибо, зайду позже” в адрес инконну.

Очень светловолосый мужчина настоял на том, чтобы с энтузиазмом пожать ей руку. Она назвала его одним из многочисленных Джимов своего знакомого — фамилия осталась загадкой. Она вспомнила даже, что у него был особый ритм в танце, и, когда они начали, обнаружила, что была права.

“ Ты надолго здесь? - доверительно выдохнул он. Она откинулась назад и посмотрела на него.

- Через пару недель.

- Где ты? - спросил я.

- Билтмор. Позвони мне как-нибудь.

“ Я серьезно, ” заверил он ее. “ Обязательно. Мы пойдем пить чай.

— Я тоже...делаю.

Смуглый мужчина вмешался с подчеркнутой официальностью.

“ Ты не помнишь меня, не так ли? ” серьезно спросил он. “ Я бы сказал, что помню. Тебя зовут Харлан.

“ Нет. Барлоу.

“ Ну, я все равно знал, что там два слога. Ты тот мальчик, который так хорошо играл на гавайской гитаре на домашней вечеринке Говарда Маршалла ”.

— Я играл, но не...

Вошел мужчина с выдающимися зубами. Эдит вдохнула легкое облачко виски. Ей нравилось, когда мужчины что—нибудь выпивали; они были намного веселее, отзывчивее и комплиментарнее - с ними было гораздо легче разговаривать.

“ Меня зовут Дин, Филип Дин, ” жизнерадостно представился он. - Я знаю, ты меня не помнишь, но раньше ты приезжала в Нью-Хейвен с парнем, с которым я учился в выпускном классе, Гордоном Стерреттом.

Эдит быстро подняла глаза.

— Да, я ходила с ним дважды - на “Туфли-лодочки” и на выпускной бал для младших школьников.

“ Вы, конечно, видели его, ” небрежно сказал Дин. “ Он здесь сегодня вечером. Я видел его всего минуту назад.

Эдит вздрогнула. И все же она была совершенно уверена, что он будет здесь.

- Ну, нет, я не...

Толстый мужчина с коротко подстриженными рыжими волосами.

- Привет, Эдит, - начал он.

“Почему... привет всем...”

Она поскользнулась и слегка споткнулась.

- Прости, дорогой, - машинально пробормотала она.

Она видела Гордона — Гордона очень бледного и вялого, прислонившегося к дверному проему, курящего и смотрящего в бальный зал. Эдит видела, что лицо у него было худое и бледное, что рука, которую он поднес с сигаретой к губам, дрожала. Теперь они танцевали совсем рядом с ним.

— ... Они приглашают столько дополнительных парней, что ты... — говорил коротышка.

“ Привет, Гордон, ” крикнула Эдит через плечо своего партнера. Ее сердце бешено колотилось.

Его большие темные глаза были прикованы к ней. Он сделал шаг в ее сторону. Ее партнер отвернул ее — она услышала его блеющий голос: “... но половина оленей зажигается и вскоре уходит, так что...”

Затем тихий голос рядом с ней.

- Можно мне, пожалуйста?

Внезапно она оказалась танцующей с Гордоном; одна его рука обвилась вокруг нее; она почувствовала, как она судорожно сжалась; почувствовала его ладонь на своей спине с растопыренными пальцами. Ее рука, державшая маленький кружевной платочек, была сжата в его руке.

- Почему, Гордон? - начала она, задыхаясь.

- Привет, Эдит.

Она снова поскользнулась — ее швырнуло вперед, когда она пришла в себя, пока ее лицо не коснулось черной ткани его смокинга. Она любила его — она знала, что любит его, — затем на минуту воцарилось молчание, пока ее охватывало странное чувство неловкости. Что-то было не так.

Внезапно ее сердце сжалось и перевернулось, когда она поняла, что это было. Он был жалок и убог, немного пьян и ужасно устал.

- О... - невольно воскликнула она.

Его глаза смотрели на нее сверху вниз. Внезапно она увидела, что они налиты кровью и неудержимо вращаются.

- Гордон, - прошептала она, - давай присядем, я хочу присесть.

Они были почти на середине зала, но она увидела, как двое мужчин направились к ней с противоположных концов зала, поэтому остановилась, схватила безвольную руку Гордона и повела его, пробираясь сквозь толпу, ее рот был плотно сжат, лицо слегка побледнело под румянами, в глазах стояли слезы.

Она нашла место высоко на покрытой мягким ковром лестнице, и он тяжело опустился рядом с ней.

- Что ж, - начал он, неуверенно глядя на нее, - я, конечно, рад видеть тебя, Эдит.

Она посмотрела на него, не отвечая. Эффект, произведенный этим на нее, был неизмерим. В течение многих лет она видела мужчин в различных стадиях опьянения, от дядюшек до шоферов, и ее чувства варьировались от веселья до отвращения, но здесь ее впервые охватило новое чувство — невыразимый ужас.

- Гордон, - сказала она обвиняющим тоном, чуть не плача, - ты похож на дьявола.

Он кивнул. - У меня были проблемы, Эдит.

-Неприятности?

“ Всякие неприятности. Не говори ничего семье, но я совсем расклеился. Я в полном беспорядке, Эдит.

Его нижняя губа отвисла. Казалось, он едва замечает ее.

“ Не могли бы вы— не могли бы вы, ” она колебалась, - не могли бы вы рассказать мне об этом, Гордон? Ты же знаешь, что ты мне всегда интересен.

Она прикусила губу — она собиралась сказать что-нибудь покрепче, но в конце обнаружила, что не может этого произнести.

Гордон уныло покачал головой. “ Я не могу тебе сказать. Ты хорошая женщина. Я не могу рассказать эту историю хорошей женщине”.

“Чушь”, - сказала она вызывающе. “Я думаю, что это совершенное оскорбление - называть кого-либо хорошей женщиной таким образом. Это удар. Ты был пьян, Гордон.

“ Спасибо. Он серьезно склонил голову. - Спасибо за информацию.

“Почему ты пьешь?”

“Потому что я такой чертовски несчастный”.

- Как ты думаешь, от выпивки станет хоть немного лучше?

— Что ты делаешь - пытаешься меня перевоспитать?

“ Нет, я пытаюсь помочь тебе, Гордон. Не мог бы ты рассказать мне об этом?

“Я в ужасном положении. Лучшее, что ты можешь сделать, это притвориться, что не знаешь меня”.

-Почему, Гордон? - спросиля.

“Прости, что я вмешиваюсь в твои дела — это несправедливо по отношению к тебе. Ты чистая женщина - и все такое прочее. Сейчас я позову кого-нибудь еще потанцевать с тобой.

Он неуклюже поднялся на ноги, но она протянула руку и потянула его вниз рядом с собой по лестнице.

“ Послушай, Гордон. Ты смешон. Ты делаешь мне больно. Ты ведешь себя как... как сумасшедший...

“ Я признаю это. Я немного сумасшедший. Что-то со мной не так, Эдит. Что-то покинуло меня. Это не имеет значения.

- Это так, скажи мне.

“ Только это. Я всегда был странным — немного отличался от других мальчиков. В колледже все было хорошо, но сейчас все не так. Внутри меня уже четыре месяца что-то щелкает, как маленькие крючки на платье, и оно вот-вот оторвется, когда отцепится еще несколько крючков. Я очень постепенно схожу с ума”.

Он пристально посмотрел на нее и расхохотался, а она отпрянула от него.

- В чем дело? - спросил я.

“ Только я, ” повторил он. “ Я схожу с ума. Все это место для меня как сон — этот ”Дельмонико"...

Пока он говорил, она увидела, что он совершенно изменился. Он вовсе не был легким, веселым и беспечным — им овладели великая вялость и уныние. Ее охватило отвращение, за которым последовала слабая, удивительная скука. Его голос, казалось, исходил из огромной пустоты.

“Эдит, - сказал он, - раньше я думал, что я умный, талантливый художник. Теперь я знаю, что я ничто. Не умею рисовать, Эдит. Не знаю, зачем я тебе это рассказываю”.

Она рассеянно кивнула.

“ Я не умею рисовать, я вообще ничего не умею. Я беден” как церковная мышь. Он горько и, пожалуй, чересчур громко рассмеялся. “Я стал чертовым попрошайкой, присасываюсь к своим друзьям как пиявка. Я неудачник. Я беден как черт”.

Ее отвращение росло. На этот раз она едва кивнула, ожидая первого возможного сигнала, чтобы встать.

Внезапно глаза Гордона наполнились слезами.

- Эдит, - сказал он, поворачиваясь к ней с явным усилием взять себя в руки, - я не могу передать тебе, что для меня значит знать, что остался один человек, который мной интересуется.

Он протянул руку и похлопал ее по руке, и она невольно отдернула ее.

- Это очень мило с вашей стороны, - повторил он.

— Что ж, - медленно произнесла она, глядя ему в глаза, - любой человек всегда рад видеть старого друга, но мне жаль видеть тебя в таком состоянии, Гордон.

Последовала пауза, пока они смотрели друг на друга, и на мгновение нетерпение в его глазах угасло. Она встала и стояла, глядя на него, ее лицо ничего не выражало.

“ Потанцуем? холодно предложила она.

— Любовь хрупка, — думала она, — но, возможно, сохранились осколки, то, что вертелось на губах, то, что могло быть сказано. Новые слова любви, выученные нежности бережно хранятся для следующего возлюбленного.

V

Петер Химмель, сопровождавший прелестную Эдит, не привык, чтобы к нему относились пренебрежительно; получив пренебрежение, он был обижен, смущен и стыдился самого себя. В течение двух месяцев у него были особые условия доставки с Эдит Брэдин, и, зная, что единственным оправданием и объяснением письма со специальной доставкой является его ценность в сентиментальной переписке, он считал себя вполне уверенным в своей правоте. Он тщетно искал хоть какую-то причину, по которой она должна была занять такую позицию в вопросе простого поцелуя.

Поэтому, когда усатый мужчина прервал его, он вышел в холл и, составив предложение, несколько раз повторил его про себя. Значительно удалено, вот оно: “Ну, если какая—нибудь девушка когда-нибудь заводила мужчину, а потом встряхивала его, то это сделала она - и она не получит пинка, если я выйду и хорошенько сварюсь”.

Поэтому он прошел через столовую в примыкающую к ней маленькую комнату, которую обнаружил ранее вечером. Это была комната, в которой стояло несколько больших чаш с пуншем, окруженных множеством бутылок. Он сел рядом со столом, на котором стояли бутылки.

После второго хайбола скука, отвращение, монотонность времени, мутность событий отошли на задний план, перед которым образовалась сверкающая паутина. Дела примирились сами с собой, вещи спокойно лежали на своих полках; дневные неприятности выстроились стройным строем и, по его короткому желанию уйти, промаршировали прочь и исчезли. И с уходом беспокойства пришел блестящий, пронизывающий символизм. Эдит стала взбалмошной, незначительной девушкой, из-за которой не стоило беспокоиться; скорее, над ней смеялись. Она вписывалась, как фигура из его собственной мечты, в формирующийся вокруг него поверхностный мир. Он сам стал в какой-то мере символом, прообразом континентальной вакханалии, блестящим мечтателем в игре.

Затем символическое настроение исчезло, и когда он потягивал третий хайбол, его воображение поддалось теплому сиянию, и он впал в состояние, похожее на плавание на спине в приятной воде. Именно в этот момент он заметил, что обитая зеленым сукном дверь рядом с ним приоткрыта примерно на два дюйма и что через отверстие за ним пристально наблюдает пара глаз.

- Хм, - спокойно пробормотал Питер.

Зеленая дверь закрылась, а затем снова приоткрылась — на этот раз всего на полдюйма.

- Ку-ку-ку, - пробормотал Питер.

Дверь оставалась неподвижной, а затем он услышал серию напряженных прерывистых шепотов.

“Один парень”.

- Что он делает? - спросил я.

- Он сидит и смотрит.

“ Лучше бы он отбился. Надо достать еще бутылочку.

Питер слушал, пока слова просачивались в его сознание.

“Вот это, - подумал он, - самое замечательное”.

Он был взволнован. Он ликовал. Он чувствовал, что наткнулся на тайну. Изображая нарочитую беспечность, он встал и обошел стол, затем, быстро повернувшись, распахнул зеленую дверь, впуская в комнату рядового Роуза.

Питер поклонился.

- Как поживаете? - спросил он.

Рядовой Роуз слегка переставил одну ногу перед другой, готовый к борьбе, бегству или компромиссу.

- Как поживаете? - вежливо повторил Питер.

- Со мной все в порядке.

- Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

Рядовой Роуз испытующе посмотрел на него, подозревая возможный сарказм.

- Ладно, - сказал он наконец.

Питер указал на стул.

- Садись.

“У меня есть друг, ” сказала Роза, “ у меня есть друг там”. Он указал на зеленую дверь.

- Во что бы то ни стало давайте впустим его.

Питер пересек комнату, открыл дверь и поприветствовал Личным ключом, очень подозрительный, неуверенный и виноватый. Были найдены стулья, и все трое заняли свои места вокруг чаши с пуншем. Питер налил каждому по хайболу и предложил сигарету из своего портсигара. Они приняли и то, и другое с некоторой застенчивостью.

- А теперь, ” непринужденно продолжил Питер, - могу я спросить, почему вы, джентльмены, предпочитаете коротать часы досуга в комнате, которая, насколько я могу судить, обставлена в основном чистящими щетками. И когда человечество достигнет стадии, когда каждый день, кроме воскресенья, производится семнадцать тысяч стульев— ” он сделал паузу. Роуз и Ки рассеянно посмотрели на него. - Не могли бы вы рассказать мне, - продолжал Питер, - почему вы предпочитаете пользоваться предметами, предназначенными для транспортировки воды из одного места в другое?

В этот момент Роуз что-то проворчала в разговор.

- И наконец, - закончил Питер, - не могли бы вы сказать мне, почему, находясь в здании, красиво увешанном огромными канделябрами, вы предпочитаете проводить эти вечерние часы при одном слабом электрическом освещении?

Роуз посмотрела на Ки; Ки посмотрела на Роуз. Они рассмеялись; они оглушительно рассмеялись; они обнаружили, что невозможно смотреть друг на друга без смеха. Но они смеялись не с этим человеком — они смеялись над ним. Для них человек, который говорил подобным образом, был либо пьяным в стельку, либо буйно помешанным.

- Я полагаю, вы из йельского университета, - сказал Питер, допивая свой хайбол и готовя еще один.

Они снова рассмеялись.

“На-а”.

“ Итак? Я подумал, что, возможно, вы принадлежите к той скромной части университета, которая известна как Шеффилдская научная школа.

“На-а”.

“Хм. Что ж, это очень плохо. Без сомнения, вы из Гарварда и стремитесь сохранить свое инкогнито в этом... в этом фиолетово—голубом раю, как пишут газеты.

“Не-а, - презрительно сказал Ки, - мы просто кое-кого ждали”.

“ Ах, ” воскликнул Питер, вставая и наполняя их бокалы, “ очень интересно. У тебя было свидание с уборщицей, а?

Они оба с негодованием отрицали это.

“ Все в порядке, ” успокоил их Питер, “ не извиняйтесь. Уборщица ничем не хуже любой другой женщины в мире. Киплинг говорит: ”Любая леди и Джуди О'Грейди под кожей".

- Конечно, - сказал Ки, широко подмигивая Розе.

“ Мой случай, например, ” продолжил Питер, допивая свой стакан. “ У меня здесь избалованная девушка. Самая избалованная из всех, кого я когда-либо видел. Отказался поцеловать меня без всякой причины. Намеренно заставил меня думать, что я хочу поцеловать тебя, а потом плюх! Бросил меня! К чему стремится молодое поколение?”

“Скажи, что это невезение, — сказал Ки. - Это ужасно невезение”.

- О боже! - воскликнула Роза.

- Хочешь еще? - спросил Питер.

“Какое-то время мы вроде как дрались, - сказал Ки после паузы, - но это было слишком далеко”.

“ Драка? — вот так штука! ” сказал Питер, неуверенно усаживаясь. “ Сразись с ними со всеми! Я служил в армии.

- Это было с парнем-большевиком.

“ Вот это штука! ” с энтузиазмом воскликнул Питер. “ Именно это я и говорю! Убейте большевика! Уничтожьте их!”

“Мы американцы”, - сказала Роза, подразумевая стойкий, непокорный патриотизм.

“Конечно”, - сказал Питер. “Величайшая гонка в мире! Мы все американцы! Попробуй другую”.

У них был еще один.

VI

В час дня в "Дельмонико" прибыл особый оркестр, особенный даже в день особых оркестров, и его участники, высокомерно рассевшись вокруг пианино, взяли на себя бремя обеспечения музыкой Братства Гамма Пси. Их возглавлял знаменитый флейтист, прославившийся во всем Нью-Йорке своим умением стоять на голове и покачивать плечами, играя на своей флейте новейшие джазовые композиции. Во время его выступления свет был погашен, за исключением прожектора, направленного на флейтиста, и другого блуждающего луча, который отбрасывал мерцающие тени и менял калейдоскопические цвета на собравшихся танцоров.

Эдит довела себя в танце до того усталого, мечтательного состояния, которое бывает только у дебютанток, состояния, эквивалентного сиянию благородной души после нескольких долгих коктейлей. Ее разум смутно витал на лоне музыки; ее партнеры менялись с нереальностью призраков в красочных сменяющихся сумерках, и в ее теперешней коме казалось, что с начала танца прошли дни. Она разговаривала на множество отрывочных тем со многими мужчинами. Ее поцеловали один раз и шесть раз занимались любовью. Ранее вечером с ней танцевали разные старшекурсницы, но теперь, как и у всех более популярных девушек, у нее была своя свита — то есть с полдюжины кавалеров выделили ее или чередовали ее прелести с прелестями какой-нибудь другой избранной красавицы; они появлялись перед ней в регулярной, неизбежной последовательности.

Несколько раз она видела Гордона — он долго сидел на лестнице, подперев голову ладонью, его тусклые глаза были устремлены на бесконечную точку на полу перед ним, он выглядел очень подавленным и совершенно пьяным, — но Эдит каждый раз поспешно отводила взгляд. Все это, казалось, было давным-давно; теперь ее разум был пассивен, чувства погрузились в сон, подобный трансу; только ее ноги танцевали, а голос продолжал говорить туманными сентиментальными шутками.

Но Эдит была не настолько усталой, чтобы быть неспособной к моральному негодованию, когда к ней ворвался Петер Химмель, величественно и счастливо пьяный. Она ахнула и посмотрела на него снизу вверх.

- Ну что ты, Питер! - воскликнул я.

- Я немного взвинчен, Эдит.

“ Ну, Питер, ты просто персик, вот кто ты такой! Тебе не кажется, что это дурацкий способ вести себя, когда ты со мной?

Затем она неохотно улыбнулась, потому что он смотрел на нее с совиной сентиментальностью, смешанной с глупой судорожной улыбкой.

- Дорогая Эдит, - искренне начал он, - ты же знаешь, что я люблю тебя, не так ли?

- Ты хорошо рассказываешь.

— Я люблю тебя и просто хотел, чтобы ты меня поцеловала, - печально добавил он.

Его смущение, его стыд исчезли. Она была мос ’самой красивой девушкой во всем мире’. Красивые глаза Мос, как звезды над головой. Он хотел "пологизировать" — во—первых, за то, что осмелился попытаться поцеловать ее; во-вторых, за выпивку - но он был так обескуражен, потому что думал, что она злится на него, - Вмешался рыжий толстяк и, взглянув на Эдит, лучезарно улыбнулся.

- Ты кого-нибудь привел? - спросила она.

Нет. Рыжий толстяк был оленем.

“ Ну, ты не мог бы ... для тебя было бы ужасно неудобно— отвезти меня домой сегодня вечером? (Эта крайняя застенчивость была очаровательным притворством со стороны Эдит — она знала, что краснокожий толстяк немедленно впадет в пароксизм восторга).

“ Беспокоить? Господи, я был бы чертовски рад! Ты же знаешь, я был бы чертовски рад.

“ Огромное спасибо! Ты ужасно милая.

Она взглянула на свои наручные часы. Было половина второго. И когда она произнесла про себя “половина второго”, ей смутно пришло в голову, что брат сказал ей за ланчем, что работает в редакции своей газеты каждый вечер до половины второго.

Эдит внезапно повернулась к своему нынешнему партнеру.

- Кстати, на какой улице находится “Дельмонико”?

“ Улица? О, почему, конечно, Пятая авеню.

- Я имею в виду, на каком перекрестке?

— Что ж, давайте посмотрим, что это на Сорок четвертой улице.

Это подтвердило то, о чем она думала. Офис Генри, должно быть, через дорогу, сразу за углом, и ей сразу пришло в голову, что она могла бы проскользнуть туда на минутку и удивить его, вплыть к нему, сверкающее чудо в своем новом малиновом оперном плаще, и “подбодрить его”. Это было именно то, чем Эдит наслаждалась — нетрадиционными, задорными поступками. Эта идея захватила ее воображение — после секундного колебания она приняла решение.

“Мои волосы вот-вот совсем распустятся, - любезно сказала она своему партнеру. - Ты не возражаешь, если я пойду и приведу их в порядок?”

- Вовсе нет.

- Ты просто персик.

Несколько минут спустя, завернувшись в свой малиновый оперный плащ, она спустилась по боковой лестнице, ее щеки пылали от возбуждения от своего маленького приключения. Она пробежала мимо пары, стоявшей в дверях — официанта с безвольным подбородком и чересчур нарумяненной молодой леди, которые горячо спорили, - и, открыв наружную дверь, шагнула в теплую майскую ночь.

VII

Чрезмерно нарумяненная молодая леди проводила ее коротким горьким взглядом, затем снова повернулась к официанту с безвольным подбородком и продолжила свой спор.

- Тебе лучше подняться и сказать ему, что я здесь, - вызывающе сказала она, - или я поднимусь сама.

- Нет, ты этого не сделаешь! - строго сказал Джордж.

Девушка сардонически улыбнулась.

“О, я не знаю, не так ли? Ну, позволь мне сказать тебе, что я знаю больше парней из колледжа, и больше из них знают меня, и рады пригласить меня на вечеринку, чем ты когда-либо видел за всю свою жизнь”.

- Может быть, и так...

“ Может быть, и так, - перебила она. “О, это нормально для любой из них, как для той, которая только что выбежала — Бог знает, куда она делась, — это нормально для тех, кого пригласили сюда, приходить или уходить, когда им заблагорассудится, — но когда я хочу увидеть друга, у них есть какой-нибудь дешевый официант с ветчиной и пончиками, который стоит здесь и не пускает меня”.

“Послушайте, ” с негодованием сказал старший Ки, “ я не могу потерять свою работу. Может быть, этот парень, о котором ты говоришь, не хочет тебя видеть.

- О, он действительно хочет меня видеть.

- В любом случае, как я мог найти его во всей этой толпе?

“О, он там будет”, - уверенно заявила она. “Вы просто спросите любого о Гордоне Стерретте, и вам укажут на него. Они все знают друг друга, эти парни.

Она достала сетчатый пакет и, достав долларовую купюру, протянула ее Джорджу.

“Вот, ” сказала она, “ здесь взятка. Найди его и передай мое сообщение. Скажи ему, что если его не будет здесь через пять минут, я поднимусь.

Джордж пессимистично покачал головой, на мгновение задумался над вопросом, сильно заколебался и затем удалился.

Меньше чем через положенное время Гордон спустился вниз. Он был пьянее, чем ранее вечером, и совсем по-другому. Спиртное, казалось, затвердело на нем, как корка. Он был грузным и говорил, покачиваясь, почти бессвязно.

“Смотри, джуэл”, - сказал он хрипло. “Сразу же пришел. Джуэл, я не смог достать эти деньги. Старался изо всех сил.

“ Никаких денег! - рявкнула она. “ Тебя не было рядом со мной десять дней. В чем дело?

Он медленно покачал головой.

“ Был очень подавлен, Джуэл. Был болен.

“Почему ты не сказал мне, если был болен. Меня не так уж сильно волнуют деньги. Я вообще не беспокоил тебя по этому поводу, пока ты не начал пренебрегать мной.

Он снова покачал головой.

“ Я не пренебрегал тобой. Вовсе нет.

“ Нет! Тебя не было рядом со мной три недели, если только ты не был настолько пьян, что не понимал, что делаешь.

- Болел, Джуэл, - повторил он, устало поднимая на нее глаза.

“ Ты достаточно здоров, чтобы приходить сюда и играть со своими светскими друзьями. Ты сказал, что встретишься со мной за ужином, и сказал, что у тебя найдутся для меня деньги. Ты даже не потрудился позвонить мне.

- Я не смог достать никаких денег.

“ Разве я только что не говорил, что это не имеет значения? Я хотел увидеть тебя, Гордон, но ты, кажется, предпочитаешь кого-то другого.

Он с горечью отрицал это.

- Тогда бери свою шляпу и пойдем, - предложила она.

Гордон заколебался — и она внезапно подошла к нему вплотную и обвила руками его шею.

“ Пойдем со мной, Гордон, ” сказала она полушепотом. - Мы зайдем к Девайнери и выпьем, а потом сможем подняться ко мне домой.

- Я не могу, Джуэл,...

- Ты можешь, - сказала она напряженно.

“Я болен как собака!”

- Ну, тогда тебе не следует оставаться здесь и танцевать.

Оглядевшись вокруг, в котором смешались облегчение и отчаяние, Гордон заколебался; затем она внезапно притянула его к себе и поцеловала мягкими, пухлыми губами.

“ Хорошо, ” тяжело произнес он. - Я возьму свою шляпу.

VIII

Когда Эдит вышла в ясную синеву майской ночи, проспект показался ей пустынным. Окна больших магазинов были темны; над их дверями были натянуты огромные железные маски, пока они не превратились всего лишь в призрачные надгробия, олицетворяющие великолепие уходящего дня. Взглянув вниз, в сторону Сорок второй улицы, она увидела смешанное пятно огней ночных ресторанов. Надземка на Шестой авеню, огненная вспышка, с ревом пронеслась через улицу между мерцающими параллелями света на станции и исчезла в хрустящей темноте. Но на Сорок четвертой улице было очень тихо.

Поплотнее запахнув плащ, Эдит бросилась через Улицу. Она нервно вздрогнула, когда мимо нее прошел одинокий мужчина и спросил хриплым шепотом: “Куда направляешься, малыш?” Ей вспомнилась ночь из ее детства, когда она гуляла по кварталу в пижаме, а с таинственно большого заднего двора на нее выла собака.

Через минуту она добралась до места назначения, двухэтажного, сравнительно старого здания на Сорок четвертой улице, в окне верхнего этажа которого она, к счастью, заметила лучик света. На улице было достаточно светло, чтобы она смогла разглядеть вывеску рядом с окном — "Нью-Йоркская труба". Она вошла в темный холл и через секунду увидела лестницу в углу.

Затем она оказалась в длинной комнате с низким потолком, обставленной множеством письменных столов и со всех сторон увешанной подшивками газет. В комнате было всего двое человек. Они сидели в разных концах комнаты, у каждого были зеленые тени для век, и писали при свете единственной настольной лампы.

Мгновение она неуверенно стояла в дверях, а затем оба мужчины одновременно обернулись, и она узнала своего брата.

“ Что ты, Эдит! Он быстро встал и удивленно подошел к ней, снимая козырек с глаз. Он был высоким, худощавым и смуглым, с черными, пронзительными глазами под очень толстыми очками. Это были отсутствующие глаза, которые, казалось, всегда были устремлены прямо над головой человека, к которому он обращался.

Он положил руки ей на плечи и поцеловал в щеку.

“ В чем дело? - повторил он с некоторой тревогой.

- Я была на танцах в “Дельмонико”, Генри, - взволнованно сказала она, - и не смогла удержаться, чтобы не броситься к тебе.

“ Я рад, что ты это сделал. Его настороженность быстро сменилась обычной рассеянностью. - Но тебе не следует гулять одной по ночам, не так ли?

Мужчина в другом конце комнаты с любопытством смотрел на них, но, услышав приглашающий жест Генри, подошел ближе. Он был слегка располневшим, с маленькими блестящими глазками, и, сняв воротничок и галстук, производил впечатление фермера со Среднего Запада воскресным днем.

“ Это моя сестра, ” сказал Генри. - Она зашла повидаться со мной.

“ Здравствуйте, - сказал толстяк, улыбаясь. “ Меня зовут Бартоломью, мисс Брэдин. Я знаю, что твой брат давным-давно забыл об этом.

Эдит вежливо рассмеялась.

“Ну, - продолжил он, - не совсем шикарные апартаменты у нас здесь, не так ли?”

Эдит оглядела комнату.

“Они кажутся очень милыми”, - ответила она. “Где вы храните бомбы?”

“ Бомбы? ” повторил Бартоломью, смеясь. “ Это очень хорошо — бомбы. Ты слышал ее, Генри? Она хочет знать, где мы храним бомбы. Скажи, это очень хорошо.

Эдит забралась на свободный стол и села, свесив ноги с края. Ее брат сел рядом с ней.

- Ну, - рассеянно спросил он, - как тебе Нью-Йорк в эту поездку?

“ Неплохо. Я буду в "Билтморе" с Хойтами до воскресенья. Ты не мог бы прийти завтра на ленч?

Он на мгновение задумался.

“Я особенно занят, - возразил он, - и я ненавижу женщин в группах”.

“ Хорошо, ” невозмутимо согласилась она. - Давай мы с тобой пообедаем вместе.

-Очень хорошо.

- Я зайду за тобой в двенадцать.

Бартоломью явно не терпелось вернуться к своему столу, но, очевидно, посчитал, что было бы невежливо уйти, не сказав несколько любезностей на прощание.

— Ну... - неловко начал он.

Они оба повернулись к нему.

— Ну, мы... мы прекрасно провели время ранее вечером.

Двое мужчин обменялись взглядами.

“ Тебе следовало прийти раньше, ” продолжал Бартоломью, несколько приободрившись. - У нас был настоящий водевиль.

- Ты правда это сделал?

“Серенаду”, - сказал Генри. “Там, на улице, собралось много солдат и начали кричать на вывеску”.

-Почему? - спросила она.

“ Просто толпа, ” рассеянно сказал Генри. “ Все толпы должны выть. У них не было никого с большой инициативой во главе, иначе они, вероятно, ворвались бы сюда и все разгромили ”.

- Да, - сказал Бартоломью, снова поворачиваясь к Эдит, - тебе следовало быть здесь.

Он, похоже, счел это достаточным поводом для ухода, поскольку резко повернулся и вернулся к своему столу.

“ Все ли солдаты настроены против социалистов? спросила Эдит у своего брата. “Я имею в виду, они жестоко нападают на тебя и все такое?”

Генри надел козырек на глаза и зевнул.

“Человеческая раса прошла долгий путь, ” небрежно сказал он, “ но большинство из нас - отступники; солдаты не знают, чего они хотят, или что они ненавидят, или что им нравится. Они привыкли действовать большими группами, и, похоже, им приходится устраивать демонстрации. Так получилось, что это против нас. Сегодня ночью по всему городу произошли беспорядки. Видишь ли, сегодня Первое мая.

- Беспорядки здесь были довольно серьезными?

“ Ни капельки, ” презрительно сказал он. “Около девяти часов около двадцати пяти из них остановились на улице и начали орать на луну”.

“ О... — Она сменила тему. - Ты рад меня видеть, Генри?

- Ну, конечно.

- Похоже, что нет.

- Я такой и есть.

“ Полагаю, ты считаешь меня— расточительницей. Что-то вроде худшей бабочки в мире.

Генри рассмеялся.

“ Вовсе нет. Развлекайся, пока молод. Почему? Я похож на чопорного и серьезного юнца?”

“ Нет, — Она сделала паузу, - но почему-то я начала думать, насколько вечеринка, на которой я нахожусь, отличается от — от всех ваших целей. Это кажется как—то... неуместным, не так ли? — я нахожусь на такой вечеринке, а ты здесь работаешь над тем, что сделает вечеринки такого рода невозможными, если твои идеи сработают ”.

“ Я так об этом не думаю. Ты молод и ведешь себя так, как тебя учили. Продолжай — хорошо провел время?”

Ее ноги, которые до этого лениво болтали, остановились, а голос понизился на ноту.

“ Я бы хотел, чтобы ты вернулся в Гаррисбург и хорошо провел время. Вы уверены, что находитесь на правильном пути...

“ На тебе красивые чулки, ” перебил он. - Что это, черт возьми, такое?

“Они вышиты”, - ответила она, опустив взгляд. “Разве они не хитрые?” Она приподняла юбки и обнажила стройные, обтянутые шелком икры. - Или вы не одобряете шелковые чулки?

Он казался слегка раздраженным, устремив на нее пронзительный взгляд своих темных глаз.

- Ты хочешь сказать, что я каким-то образом критикую тебя, Эдит?

- Вовсе нет...

Она сделала паузу. Бартоломью что-то проворчал. Она обернулась и увидела, что он вышел из-за стола и стоит у окна.

- В чем дело? - спросил Генри.

- Люди, - сказал Бартоломью, а затем, спустя мгновение:

“ Их целая толпа. Они идут с Шестой авеню.

-Люди?

Толстяк прижался носом к стеклу.

“ Солдаты, ей-богу! - сказал он выразительно. - Я так и думал, что они вернутся.

Эдит вскочила на ноги и, подбежав, присоединилась к Бартоломью у окна.

“ Их так много! ” взволнованно воскликнула она. - Иди сюда, Генри!

Генри поправил штору, но остался сидеть.

- Не лучше ли нам выключить свет? - предложил Бартоломью.

“ Нет. Они уйдут через минуту.

“ Это не так, ” сказала Эдит, выглядывая из окна. “ Они даже не думают уходить. Их становится все больше. Смотри — вон целая толпа заворачивает за угол Шестой авеню.

В желтом свете и синих тенях уличного фонаря она увидела, что тротуар запружен мужчинами. В основном они были в форме, некоторые трезвые, некоторые сильно пьяные, и над всем этим пронесся бессвязный шум и выкрики.

Генри встал и, подойдя к окну, вырисовался длинным силуэтом на фоне освещенного кабинета. Тотчас же крики превратились в непрерывный вой, и в окно забарабанила грохочущая очередь маленьких снарядов, уголков табачных пробок, коробок из-под сигарет и даже пенни. Звуки грохота теперь поплыли вверх по лестнице, когда вращались складные двери.

- Они приближаются! - крикнул Бартоломью.

Эдит с тревогой повернулась к Генри.

- Они приближаются, Генри.

Снизу, из нижнего холла, теперь были хорошо слышны их крики.

“...Будь прокляты социалисты!”

“Прогермански настроенные! Любители бошей!”

“ Второй этаж, входная дверь! Пошли!

- Мы возьмем сыновей...

Следующие пять минут прошли как во сне. Эдит осознала, что шум внезапно обрушился на них троих, как дождевая туча, что на лестнице раздался топот множества ног, что Генри схватил ее за руку и потащил обратно в дальний конец кабинета. Затем дверь открылась, и в комнату ввалился поток людей — не лидеров, а просто тех, кто оказался впереди.

“Привет, Бо!”

- Ты поздно встал, не так ли?

“ Ты и твоя девушка. Черт бы вас побрал!

Она заметила, что двух очень пьяных солдат вывели вперед, где они бессмысленно шатались — один из них был невысоким и темноволосым, другой - высоким и со слабым подбородком.

Генри шагнул вперед и поднял руку.

- Друзья! - сказал он.

Шум сменился кратковременной тишиной, прерываемой бормотанием.

“ Друзья! “ повторил он, устремив отсутствующий взгляд поверх голов толпы. - Вы не причиняете вреда никому, кроме самих себя, врываясь сюда сегодня вечером. Мы похожи на богатых людей? Мы похожи на немцев? Я спрашиваю вас со всей честностью...”

“Заткнись!”

- Я скажу, что да!

- Скажи, кто твоя подружка, приятель?

Мужчина в штатском, который шарил по столу, внезапно поднял газету.

“Вот оно!” - крикнул он. “Они хотели, чтобы немцы выиграли войну!”

С лестницы ворвался новый поток людей, и внезапно комната наполнилась мужчинами, которые сомкнулись вокруг маленькой бледной группы в глубине зала. Эдит увидела, что высокий солдат с безвольным подбородком все еще был впереди. Невысокий темноволосый исчез.

Она слегка отступила назад и встала поближе к открытому окну, через которое доносилось чистое дуновение прохладного ночного воздуха.

Затем в комнате поднялся бунт. Она поняла, что солдаты рвутся вперед, мельком увидела толстяка, размахивающего стулом над головой, — мгновенно свет погас, и она почувствовала толчок теплых тел под грубой тканью, и ее уши наполнились криками, топотом и тяжелым дыханием.

Мимо нее из ниоткуда промелькнула фигура, пошатнулась, отшатнулась в сторону и внезапно беспомощно исчезла в открытом окне с испуганным, отрывистым криком, который стаккато затих в общем шуме. При слабом свете, струившемся из здания, стоявшего сзади, Эдит на мгновение показалось, что это был высокий солдат с безвольным подбородком.

В ней неожиданно поднялся гнев. Она дико размахивала руками, слепо продвигаясь в самую гущу драки. Она услышала ворчание, проклятия, приглушенные удары кулаков.

- Генри! - отчаянно позвала она. - Генри!

Затем, спустя несколько минут, она внезапно почувствовала, что в комнате есть и другие фигуры. Она услышала голос, низкий, задиристый, властный; она увидела желтые лучи света, метавшиеся тут и там в толпе. Крики стали более разрозненными. Потасовка усилилась, а затем прекратилась.

Внезапно зажегся свет, и комната наполнилась полицейскими, наносившими удары дубинками направо и налево. Низкий голос прогремел:

“ Сейчас же сюда! Сейчас же сюда! Сейчас же сюда!

И затем:

“ Успокойся и убирайся! Сейчас же сюда!

Комната, казалось, опустела, как умывальный таз. Полицейский, схваченный в углу, отпустил своего противника-солдата и подтолкнул его к двери. Низкий голос продолжал: Теперь Эдит поняла, что это исходило от капитана полиции с бычьей шеей, стоявшего у двери.

“ Сейчас же! Это невозможно! Одного из твоих соплеменников выбросило из заднего окна, и он покончил с собой!

- Генри! - позвала Эдит. - Генри!

Она яростно колотила кулаками по спине стоявшего перед ней мужчины; она протиснулась между двумя другими; боролась, кричала и проложила себе путь к очень бледной фигуре, сидящей на полу рядом со столом.

“ Генри, ” страстно закричала она, “ в чем дело? В чем дело? Они причинили тебе боль?

Его глаза были закрыты. Он застонал, а затем, подняв голову, сказал с отвращением:

“ Они сломали мне ногу. Боже мой, вот дураки!”

“ Сейчас же сюда! ” позвал капитан полиции. “ Сейчас же сюда! Сейчас же сюда!

IX

Чайлдс на Пятьдесят девятой улице в восемь часов утра отличается от своих собратьев меньше, чем шириной мраморных столов или степенью полировки сковородок. Вы увидите там толпу бедняков со сном в уголках глаз, которые пытаются смотреть прямо перед собой на свою еду, чтобы не видеть других бедняков. Но ресторан "Чайлдс", Пятьдесят девятый, на четыре часа раньше, совершенно не похож ни на один ресторан "Чайлдс" от Портленда, штат Орегон, до Портленда, штат Мэн. В его светлых, но гигиеничных стенах можно найти шумное попурри из хористок, студентов колледжа, д'эбутанов, повесов, веселых девушек — не лишенную репрезентативности смесь самых веселых людей Бродвея и даже Пятой авеню.

Ранним утром второго мая зал был необычайно полон. Над столиками с мраморными столешницами склонились взволнованные лица хлопушек, чьи отцы владели отдельными деревнями. Они с аппетитом ели гречневые лепешки и яичницу-болтунью - достижение, повторить которое в том же месте четыре часа спустя для них было бы совершенно невозможно.

Почти вся толпа была с танцев Gamma Psi в Delmonico's, за исключением нескольких хористок из полуночного ревю, которые сидели за боковым столиком и жалели, что не сняли побольше макияжа после шоу. Тут и там серая, похожая на мышь фигурка, совершенно неуместная, наблюдала за бабочками с усталым, озадаченным любопытством. Но серая фигурка была исключением. Это было утро после Первомая, и праздник все еще витал в воздухе.

Гаса Роуза, трезвого, но немного ошеломленного, следует отнести к одной из унылых фигур. О том, как он добрался с Сорок четвертой улицы на Пятьдесят девятую после беспорядков, сохранилось лишь смутное воспоминание. Он видел, как тело Кэррола Ки погрузили в машину скорой помощи и увезли, а затем он отправился в город с двумя или тремя солдатами. Где-то между Сорок четвертой и Пятьдесят девятой улицами другие солдаты встретили каких-то женщин и исчезли. Роуз побрел на Коламбус-Серкл и выбрал сверкающий огнями магазин Чайлдса, чтобы удовлетворить свою тягу к кофе и пончикам. Он вошел и сел.

Вокруг него плыла воздушная, ничего не значащая болтовня и пронзительный смех. Сначала он ничего не понял, но через озадаченных пять минут понял, что это последствия какой-то гей-вечеринки. Тут и там неугомонный, веселый молодой человек по-братски и фамильярно бродил между столиками, пожимая руки без разбора и время от времени останавливаясь для шутливой беседы, в то время как взволнованные официанты, разнося пирожные и яйца, беззвучно ругались на него и отталкивали с дороги. Для Розы, сидевшей за самым неприметным и наименее заполненным столиком, вся эта сцена была красочным цирком красоты и буйного удовольствия.

Через несколько мгновений он постепенно осознал, что пара, сидящая по диагонали напротив него, спиной к толпе, была не самой интересной парой в зале. Мужчина был пьян. На нем был смокинг с растрепанным галстуком и рубашка, вздувшаяся от пролитой воды и вина. Его глаза, тусклые и налитые кровью, неестественно блуждали из стороны в сторону. Дыхание прерывисто вырывалось из его губ.

“Он был в ударе!” - подумала Роза.

Женщина была почти, если не совсем трезва. Она была хорошенькой, с темными глазами и лихорадочным румянцем, и ее активный взгляд был прикован к своему спутнику с настороженностью ястреба. Время от времени она наклонялась и что-то настойчиво шептала ему, а он в ответ тяжело наклонял голову или особенно мерзко и отталкивающе подмигивал.

Несколько минут Роуз молча разглядывал их, пока женщина не бросила на него быстрый обиженный взгляд; тогда он перевел взгляд на двух самых явно веселых гуляк, которые совершали длинный круг между столиками. К своему удивлению, он узнал в одном из них молодого человека, который так нелепо развлекал его у Дельмонико. Это заставило его думать о Ки со смутной сентиментальностью, не без примеси благоговения. Ки был мертв. Он упал с высоты тридцати пяти футов и расколол череп, как треснувший кокосовый орех.

“Он был чертовски хорошим парнем”, - печально подумала Роза. “Он был чертовски хорошим парнем, о'райт. Ему ужасно не повезло”.

Двое гуляющих приблизились и направились между столиками Розы и соседними, обращаясь как к друзьям, так и к незнакомым людям с веселой фамильярностью. Внезапно Роза увидела, как светловолосый мужчина с выдающимися зубами остановился, неуверенно посмотрел на мужчину и девушку напротив, а затем начал неодобрительно качать головой из стороны в сторону.

Мужчина с налитыми кровью глазами поднял голову.

- Горди, - сказал прохожий с выдающимися зубами, - Горди.

- Здравствуйте, - хрипло произнес мужчина в испачканной рубашке.

Выдающиеся Зубы пессимистично погрозил паре пальцем, бросив на женщину взгляд, полный отчужденного осуждения.

- Что я тебе говорил, Горди?

Гордон пошевелился на своем сиденье.

- Иди к черту! - сказал он.

Дин продолжал стоять, грозя пальцем. Женщина начала злиться.

“ Уходи отсюда! ” яростно крикнула она. - Ты пьян, вот кто ты!

“Он тоже”, - предположил Дин, удерживая палец и указывая им на Гордона.

Подошел Петер Химмель, теперь похожий на сову и склонный к ораторскому искусству.

“Ну вот”, - начал он, как будто его попросили разобраться в каком-то мелком детском споре. “Что за проблемы?”

“ Ты забираешь своего друга, ” едко сказала Джуэл. - Он нам мешает.

-Вчем дело?- спросиля.

“ Ты слышал меня! ” пронзительно крикнула она. - Я сказала увести твоего пьяного друга.

Ее громкий голос перекрыл грохот ресторана, и к нам поспешил официант.

“Ты должен быть потише!”

“Этот парень пьян”, - закричала она. “Он оскорбляет нас”.

“Ах-ха, Горди”, - настаивал обвиняемый. “Что я тебе говорил”. Он повернулся к официанту. “Мы с Горди друзья. Я пытался помочь ему, не так ли, Горди?

Горди поднял голову.

“ Помочь мне? Черт возьми, нет!

Джуэл внезапно поднялась и, схватив Гордона за руку, помогла ему подняться на ноги.

“ Давай, Горди! ” сказала она, наклоняясь к нему и говоря полушепотом. “ Давай выбираться отсюда. Этот парень здорово напился.

Гордон позволил поднять себя на ноги и направился к двери. Джуэл на секунду обернулась и обратилась к виновнику их бегства.

“ Я знаю о тебе все! ” яростно воскликнула она. “ Я бы сказала, ты хороший друг. Он рассказал мне о тебе.

Затем она схватила Гордона за руку, и они вместе пробрались сквозь толпу любопытствующих, расплатились по счету и вышли.

- Вам придется присесть, - сказал официант Питеру, когда они ушли.

“ В чем дело? Садись?

“Да — или убирайся”.

Питер повернулся к Дину.

“ Пошли, ” предложил он. - Давай поколотим этого официанта.

- Хорошо.

Они двинулись к нему, их лица стали суровыми. Официант удалился.

Питер внезапно потянулся к тарелке, стоявшей на столе рядом с ним, и, взяв горсть гашиша, подбросил его в воздух. Он опускался в виде вялой параболы с эффектом снежинки на головы тех, кто находился поблизости.

“ Эй! Полегче! - кричу я.

“Убери его!”

-Сядь, Питер! - приказал я.

“Прекрати это!”

Питер рассмеялся и поклонился.

“Благодарю вас за ваши теплые аплодисменты, дамы и джентльмены. Если кто-нибудь одолжит мне еще немного гашиша и высокую шляпу, мы продолжим представление ”.

Подбежал вышибала.

- Ты должен убираться! - сказал он Питеру.

-Черт возьми, нет!- воскликнул я.

- Он мой друг! - возмущенно вставил Дин.

Собралась толпа официантов. - Выставите его! - крикнул я.

- Лучше иди, Питер.

Произошла короткая борьба, и их обоих подтолкнули к двери.

- У меня здесь есть шляпа и пальто! - воскликнул Питер.

“Ну, иди, возьми их и действуй бодро!”

Вышибала отпустил Питера, который, приняв нелепый вид чрезвычайной хитрости, немедленно бросился к другому столику, где разразился язвительным смехом и показал раздраженным официантам большой палец за нос.

“ Думаю, мне лучше подождать еще немного, - объявил он. Началась погоня. Четырех официантов отправили в одну сторону, а четырех - в другую. Дин схватил двоих из них за пальто, и произошла еще одна борьба, прежде чем преследование Питера удалось возобновить; в конце концов его связали после того, как он опрокинул сахарницу и несколько чашек кофе. Новая ссора завязалась у кассы, где Питер попытался купить еще одну порцию хэша, чтобы взять с собой и бросить в полицейских.

Но суматоха, возникшая после его ухода, затмевалась другим явлением, которое привлекло восхищенные взгляды и продолжительное непроизвольное “О-х-х!” у каждого человека в ресторане.

Огромное зеркальное стекло на фасаде стало темно-кремово-синим, цвета лунного света Максфилда Пэрриша — голубого, который, казалось, плотно прилегал к стеклу, словно стремясь проникнуть внутрь ресторана. На Коламбус-Серкл занялся рассвет, волшебный, завораживающий рассвет, очертивший силуэт огромной статуи бессмертного Христофора и странным и сверхъестественным образом смешавшийся с угасающим желтым электрическим светом внутри.

X

Mr. Входящие и Mr. Исходящие не указаны переписчиком. Вы будете тщетно искать их в социальной книге, или в списке рождений, браков и смертей, или в кредитном списке бакалейщика. Забвение поглотило их, и свидетельства о том, что они вообще когда-либо существовали, туманны и неприемлемы в суде. Тем не менее, у меня есть достоверные сведения, что на короткое время г-н Ин и мистер Аут жили, дышали, отзывались на свои имена и излучали собственные яркие личности.

В течение короткого промежутка своей жизни они ходили в своей родной одежде по великому шоссе великой нации; над ними смеялись, ругались, их преследовали и от них убегали. Затем они прошли, и о них больше ничего не было слышно.

Они уже смутно вырисовывались, когда такси с открытым верхом промчалось по Бродвею в слабейшем проблеске майского рассвета. В этой машине сидели души мистера Вошедший и мистер Аут с изумлением обсуждали голубой свет, который так неожиданно окрасил небо за статуей Христофора Колумба, с недоумением обсуждали старые, серые лица ранних пташек, которые бледно скользили по улице, как сдутые клочки бумаги по серому озеру. Они были согласны во всем, начиная с абсурдности роли вышибалы в ’Чайлдсе" и заканчивая абсурдностью самой жизни. У них кружилась голова от крайнего сентиментального счастья, которое это утро пробудило в их сияющих душах. Действительно, их радость от жизни была настолько свежей и энергичной, что они чувствовали, что ее следует выражать громкими криками.

“Йе-ау-ау!” — заорал Питер, делая руками рупор, и Дин присоединился к нему с призывом, который, хотя и был столь же значительным и символичным, приобрел резонанс из-за самой своей нечленораздельности.

“Йо-хо! Да! Йохо! Йо-буба!”

На Пятьдесят третьей улице ехал автобус с темноволосой красавицей на крыше; на Пятьдесят второй - дворник, который увернулся, убежал и крикнул наверх: “Смотри, куда целишься!” - страдальческим голосом. На Пятидесятой улице группа мужчин на очень белом тротуаре перед очень белым зданием обернулась, чтобы посмотреть им вслед, и крикнула: “Вот это вечеринка, ребята!”

На Сорок девятой улице Питер повернулся к Дину. - Прекрасное утро, - серьезно сказал он, прищурив свои совиные глаза.

- Вероятно, так и есть.

- Сходи позавтракай, а?

Декан согласился —с дополнениями.

- Завтрак и ликер.

“ Завтрак и выпивка, ” повторил Питер, и они посмотрели друг на друга, кивая. - Логично.

Затем они оба разразились громким смехом.

“ Завтрак и ликер! О боже!

- Ничего подобного, - заявил Питер.

“Не подавать это? Не обращайте внимания. Мы заставляем их подавать это. Оказываем давление”.

“Приведи логического медведя”.

Такси внезапно свернуло с Бродвея, проехало поперечную улицу и остановилось перед массивным, похожим на склеп зданием на Пятой авеню.

-Что такое idea?

Водитель такси сообщил им, что это машина Дельмонико.

Это несколько озадачивало. Они были вынуждены посвятить несколько минут напряженной концентрации, поскольку, если такой приказ был отдан, для этого должна была быть причина.

-Я насчет пальто,- предложил таксист.

Вот и все. Пальто и шляпа Питера. Он оставил их у Дельмонико. Приняв это решение, они вышли из такси и рука об руку направились ко входу.

-Эй!- окликнул таксист.

-Что?-спросиля.

- Тебе лучше заплатить мне.

Они покачали головами в шокированном отрицании.

— Позже, не сейчас - мы отдаем приказы, вы ждете.

Таксист возразил; он хотел получить свои деньги немедленно. С презрительной снисходительностью людей, обладающих потрясающим самоконтролем, они платили ему.

Оказавшись внутри, Питер тщетно шарил по тусклой, пустой раздевалке в поисках своего пальто и котелка.

“ Пропал, я полагаю. Кто-то украл его.

“Какой-то студент Шеффа”.

- По всей вероятности.

“ Неважно, ” благородно сказал Дин. — Я тоже оставлю свой здесь - тогда мы оба будем одеты одинаково.

Он снял пальто и шляпу и уже вешал их, когда его блуждающий взгляд привлекли два больших картонных квадрата, прикрепленных к дверям двух гардеробных. На той, что на левой двери, большими черными буквами было написано “In”, а на той, что справа, красовалось столь же выразительное слово “Out”.

- Смотрите! - радостно воскликнул он. - Смотрите!

Глаза Питера проследили за его указующим пальцем.

-Что? -спросиля

“ Посмотри на знаки. Давай воспользуемся ими.

- Хорошая идея.

“Вероятно, пара очень редких и ценных знаков. Вероятно, пригодятся”.

Питер снял левую табличку с двери и попытался скрыть ее при себе. Поскольку табличка была значительных размеров, это вызвало определенные трудности. Ему в голову пришла идея, и с видом исполненной достоинства таинственности он отвернулся. Через мгновение он драматично развернулся и, раскинув руки, предстал перед восхищенным деканом. Он прикрепил табличку к жилету, полностью закрывая манишку. По сути, на его рубашке большими черными буквами было написано слово “In”.

“Йохо!” - обрадовался Дин. “Мистер в деле”.

Он вставил свой собственный знак таким же образом.

“ Мистер Аут! - торжествующе объявил он. “ Мистер Входящий, познакомьтесь с мистером Аут.

Они подошли и пожали друг другу руки. Их снова охватил смех, и они затряслись в припадке веселья.

“Йохо!”

- Мы, наверное, позавтракаем целой стаей.

— Мы пойдем... пойдем к коммодору.

Рука об руку они вышли за дверь и, повернув на восток по Сорок четвертой улице, направились к "Коммодору".

Когда они вышли, невысокий смуглый солдат, очень бледный и усталый, который вяло брел по тротуару, обернулся, чтобы посмотреть на них.

Он направился к ним, как бы желая обратиться, но поскольку они тут же устремили на него испепеляющие взгляды, полные неузнавания, он подождал, пока они нетвердой походкой двинулись вниз по улице, а затем последовал за ними примерно в сорока шагах, посмеиваясь про себя и повторяя “О, боже!” снова и снова себе под нос восхищенным, предвкушающим тоном.

Мистер Входящий и мистер выходящий тем временем обменивались любезностями относительно своих планов на будущее.

“ Мы хотим выпить; мы хотим позавтракать. Ни то, ни другое без другого. Единое и неделимое.

-Нам нужны они оба!

“Ониоба!”

Стало совсем светло, и прохожие начали с любопытством поглядывать на эту пару. Очевидно, они были вовлечены в дискуссию, которая доставляла каждому из них большое удовольствие, потому что время от времени приступ смеха охватывал их с такой силой, что, все еще держа руки сцепленными, они сгибались почти вдвое.

Добравшись до "Коммодора", они обменялись несколькими пикантными эпиграммами с заспанным швейцаром, с некоторым трудом прошли через вращающуюся дверь, а затем через малолюдный, но испуганный вестибюль прошли в столовую, где озадаченный официант указал им на неприметный столик в углу. Они беспомощно изучали меню, недоуменно пересказывая его друг другу.

- Что-то я не вижу здесь спиртного, - укоризненно сказал Питер.

Голос официанта стал слышен, но неразборчив.

- Повторяю, - терпеливо продолжал Питер, - что, по-видимому, имеется необъяснимая и весьма неприятная нехватка спиртного в билете о проезде.

“ Вот! ” уверенно сказал Дин. - Позвольте мне с ним разобраться. ” Он повернулся к официанту. — Принесите нам... принесите нам... — он с тревогой просмотрел меню. — Принеси нам кварту шампанского и, возможно, сэндвич с ветчиной.

На лице официанта отразилось сомнение.

“ Несите! ” хором взревели мистер Входящий и мистер Выходящий.

Официант кашлянул и исчез. Последовало короткое ожидание, в течение которого они были подвергнуты без их ведома тщательному осмотру метрдотелем. Затем принесли шампанское, и при виде его мистер Входящий и мистер Выходящий ликовали.

“Представь, что они будут возражать против того, чтобы мы ели шампанское на завтрак — просто представь”.

Они оба сосредоточились на видении такой потрясающей возможности, но этот подвиг был им не по силам. Их совместное воображение не могло представить мир, в котором кто-то мог бы возражать против того, чтобы кто-то другой пил шампанское на завтрак. Официант с громким хлопком вытащил пробку — и их бокалы тут же наполнились бледно-желтой пеной.

- За здоровье, мистер Ин.

- И вам того же, мистер Аут.

Официант удалился; минуты шли; шампанского в бутылке оставалось все меньше.

— Это... это унизительно, - внезапно сказал Дин.

“Что унизительно?”

- Мысль о том, что они возражают против того, чтобы мы завтракали с шампанским.

“ Унизительный? Питер задумался. — Да, это подходящее слово - унизительный.

Они снова разразились смехом, завывали, раскачивались взад—вперед на своих стульях, снова и снова повторяя друг другу слово “унизительный” - каждое повторение, казалось, делало его еще более абсурдным.

Еще через несколько великолепных минут они выбрали еще кварту. Их встревоженный официант посоветовался со своим непосредственным начальником, и этот сдержанный человек дал негласные указания, что шампанское больше подавать не следует. Им принесли чек.

Пять минут спустя, держась за руки, они вышли из "Коммодора" и направились сквозь толпу любопытствующих по Сорок второй улице вверх по Вандербильт-авеню к отелю "Билтмор". Там, проявив неожиданную хитрость, они воспользовались случаем и пересекли вестибюль, быстро шагая и держась неестественно прямо.

Оказавшись в столовой, они повторили свое представление. Они разрывались между прерывистым судорожным смехом и внезапными спазматическими дискуссиями о политике, колледже и радостном расположении духа. Их часы показывали, что уже девять часов, и у них родилась смутная мысль, что они попали на незабываемую вечеринку, которую запомнят навсегда. Они задержались над второй бутылкой. Любому из них стоило только произнести слово “унизительный”, чтобы у них обоих вырвался буйный вздох. Столовая теперь гудела и перемещалась; странная легкость пронизывала и разрежала тяжелый воздух.

Они оплатили счет и вышли в вестибюль.

Именно в этот момент наружные двери повернулись в тысячный раз за это утро и впустили в вестибюль очень бледную молодую красавицу с темными кругами под глазами, одетую в сильно помятое вечернее платье. Ее сопровождал невзрачный полный мужчина, явно неподходящий эскорт.

Наверху лестницы эта пара столкнулась с мистером Входящим и мистером Выходящим.

- Эдит, - начал мистер Ин, весело подходя к ней и отвешивая широкий поклон, - дорогая, доброе утро.

Полный мужчина вопросительно взглянул на Эдит, словно просто спрашивая у нее разрешения убрать этого человека с дороги.

“ Прошу прощения за фамильярность, ” добавил Питер, словно спохватившись. - Эдит, доброе утро.

Он схватил Дина за локоть и потащил на передний план.

“ Познакомься, Эдит, с мистером Аут, моим лучшим другом. Неразлучны. Мистер Вход и мистер Выход.

Мистер Аут подошел и поклонился; на самом деле, он продвинулся так далеко и поклонился так низко, что слегка наклонился вперед и удержал равновесие, только слегка положив руку на плечо Эдит.

- Я мистер Аут, Эдит, - вежливо пробормотал он, - я хозяин мистера аута.

-“Смистеринаут”, - гордо сказал Питер.

Но Эдит смотрела прямо мимо них, ее глаза были прикованы к какой-то бесконечной точке в галерее над ней. Она слегка кивнула полному мужчине, который двинулся вперед, как бык, и энергичным жестом оттолкнул мистера Внутрь и мистера Вон в обе стороны. По этому переулку они шли с Эдит.

Но, пройдя шагов десять, Эдит снова остановилась — остановилась и указала на невысокого смуглого солдата, который разглядывал толпу в целом и картину мистера Входящий и мистер Аут в частности, с каким-то озадаченным, завороженным благоговением.

“ Вон там! ” воскликнула Эдит. - Смотри туда!

Ее голос повысился, стал несколько визгливым. Ее указательный палец слегка дрожал.

- Вот солдат, который сломал ногу моему брату.

Раздалось с десяток восклицаний; мужчина в просторном пальто покинул свое место у стойки и настороженно приблизился; полный человек молниеносно прыгнул к невысокому смуглому солдату, а затем вестибюль сомкнулся вокруг маленькой группы и скрыл их от глаз мистера Входи и выходи.

Но для мистера In и мистера Out это событие было всего лишь разноцветным переливающимся сегментом жужжащего, вращающегося мира.

Они услышали громкие голоса; увидели, как толстый мужчина прыгнул; картинка внезапно расплылась.

Затем они оказались в лифте, устремленном ввысь.

- Какой этаж, пожалуйста? - спросил лифтер.

“Любой этаж”, - сказал мистер Ин.

- Верхний этаж, - сказал мистер Аут.

- Это верхний этаж, - сказал лифтер.

“Прикажите постелить еще один пол”, - сказал мистер Аут.

“Выше”, - сказал мистер Ин.

“Небеса”, - сказал мистер Аут.

XI

В спальне небольшого отеля недалеко от Шестой авеню Гордон Стерретт проснулся с болью в затылке и болезненной пульсацией во всех венах. Он посмотрел на сумеречно-серые тени в углах комнаты и на сырое место на большом кожаном кресле в углу, где им уже давно пользовались. Он увидел одежду, растрепанную, мятую одежду на полу, и почувствовал застоявшийся запах сигаретного дыма и несвежего спиртного. Окна были плотно закрыты. Снаружи яркий солнечный свет отбросил на подоконник покрытый пылью луч - луч, сломанный изголовьем широкой деревянной кровати, на которой он спал. Он лежал очень тихо — в коматозном состоянии, накачанный наркотиками, с широко раскрытыми глазами, его мозг бешено работал, как несмазанный механизм.

Прошло, должно быть, секунд тридцать после того, как он увидел солнечный луч с пылью на нем и прореху на большом кожаном кресле, и к нему вернулось ощущение жизни, и еще через тридцать секунд после этого он понял, что безвозвратно женат на Джуэл Хадсон.

Через полчаса он вышел на улицу и купил револьвер в магазине спортивных товаров. Затем он взял такси до своей комнаты на Восточной Двадцать седьмой улице, где жил, и, перегнувшись через стол, на котором лежали его чертежные материалы, выстрелил себе в голову сразу за виском.

Заключение

Клерк, отвечающий за торговлю рыболовными снастями в магазине “Дж.Си Фаулерс, спортивные товары и аксессуары”, вошел в маленькую заднюю комнату, где пересчитывали деньги, и, подойдя к самому Дж.Си Фаулеру, обратился к нему вполголоса.

— Тут один парень только что купил автоматический пистолет, и ему нужны патроны сорок четвертого калибра.

Дж.Си Фаулер был занят.

“Ну, и что с этим?” - спросил он. “Продай это ему. Бог свидетель, дела и так плохи!”

OceanofPDF.com

Драже (1920)

Содержание


Я

II

III

IV

Я

Джо Пауэлл был простофилей. Как бы мне ни хотелось придать ему привлекательный характер, я чувствую, что было бы бессовестно обманывать вас в этом вопросе. Он был чистокровным, крашеным в шерсти, на девяносто девять процентов состоящим из Желейных бобов и лениво рос все время сезона Желейных бобов, который бывает каждый сезон, в стране Желейных бобов, значительно ниже линии Мейсона-Диксона.

Теперь, если вы назовете жителя Мемфиса Желейным бобом, он, вполне возможно, вытащит из заднего кармана длинную жилистую веревку и подвесит вас к удобному телеграфному столбу. Если вы назовете мужчину из Нового Орлеана Желейным бобом, он, вероятно, ухмыльнется и спросит вас, кто ведет вашу девушку на бал Марди Гра. Конкретный участок мармелада, породивший главного героя этой истории, находится где—то посередине между ними - маленький городок с населением в сорок тысяч человек, который сорок тысяч лет безмятежно дремал в южной Джорджии, время от времени ворочаясь во сне и бормоча что-то о войне, которая произошла когда-то, где-то и о которой все остальные давным-давно забыли.

Джим был Джелли-бин. Я пишу это снова, потому что это звучит так приятно — скорее как начало сказки, — как будто Джим был милым. Это каким-то образом вызывает у меня представление о нем с круглым аппетитным лицом и всевозможными листьями и овощами, растущими из его кепки. Но Джим был длинным, худым и согнутым в талии из-за того, что наклонялся над бильярдными столами, и на необузданном Севере его могли бы назвать бездельником. “Джелли-бин” — это название во всей нераскрытой Конфедерации того, кто тратит свою жизнь на спряжение глагола “бездельничать” в первом лице единственного числа - я бездельничаю, я бездельничал, я буду бездельничать.

Джим родился в белом доме на зеленом углу. У него были четыре потрепанных непогодой столба спереди и большое количество решеток сзади, которые создавали веселый перекрещивающийся фон для цветущей, залитой солнцем лужайки. Первоначально обитателям белого дома принадлежала земля по соседству, и по соседству с тем, и по соседству с тем, но это было так давно, что даже отец Джима едва помнил об этом. На самом деле он считал это делом настолько незначительным, что, когда умирал от пистолетного ранения в драке, забыл даже сказать об этом маленькому Джиму, которому было пять лет и который был ужасно напуган. Белый дом превратился в пансион, которым управляла молчаливая леди из Мейкона, которую Джим называл тетей Мейми и ненавидел всей душой.

Ему исполнилось пятнадцать, он ходил в среднюю школу, заплетал волосы в черные косички и боялся девочек. Он ненавидел свой дом, где четыре женщины и один старик из лета в лето вели бесконечную болтовню о том, какие участки изначально были в Пауэлл-плейс и какие цветы появятся в продаже в следующий раз. Иногда родители маленьких девочек в городе, вспоминая мать Джима и находя сходство в темных глазах и волосах, приглашали его на вечеринки, но вечеринки делали его застенчивым, и он предпочитал сидеть на отсоединенной оси в гараже Тилли, перекатывая кости или бесконечно исследуя свой рот длинной соломинкой. Ради карманных денег он подрабатывал случайными заработками, и именно из-за этого перестал ходить на вечеринки. На его третьей вечеринке маленькая Марджори Хейт нескромно прошептала на расстоянии слышимости, что он мальчик, который иногда приносит продукты. Так что вместо ту-степа и польки Джим научился бросать в кости любое число, какое пожелал, и слушал пикантные истории обо всех перестрелках, произошедших в окрестностях за последние пятьдесят лет.

Ему исполнилось восемнадцать. Началась война, и он на год завербовался рядовым на военно-морскую верфь Чарльстона. Затем, для разнообразия, он отправился на Север и в течение года полировал медь на Бруклинской военно-морской верфи.

Когда война закончилась, он вернулся домой. Ему был двадцать один год, брюки были слишком короткими и в обтяжку. Ботинки на пуговицах были длинными и узкими. Его галстук представлял собой пугающий заговор пурпурного и розового цветов, изумительно скрученный, а поверх него виднелись два голубых глаза, выцветших, как кусок очень хорошей старой ткани, долго находившийся на солнце.

В сумерках одного апрельского вечера, когда мягкая серая пелена опустилась на хлопковые поля и на знойный город, он казался расплывчатой фигурой, прислонившейся к дощатому забору, насвистывающей и смотрящей на край луны над огнями Джексон-стрит. Его мозг упорно работал над проблемой, которая занимала его внимание в течение часа. Мармеладку пригласили на вечеринку.

В те дни, когда все мальчики ненавидели всех девочек, Кларк Дэрроу и Джим сидели бок о бок в школе. Но в то время как социальные устремления Джима умерли в маслянистом воздухе гаража, Кларк попеременно влюблялся и разлюбливал, поступил в колледж, начал пить, бросил это занятие и, короче говоря, стал одним из лучших кавалеров города. Тем не менее Кларк и Джим сохранили дружбу, которая, хотя и была случайной, была совершенно определенной. В тот день древний "форд" Кларка притормозил рядом с Джимом, который стоял на тротуаре, и, как гром среди ясного неба, Кларк пригласил его на вечеринку в загородный клуб. Импульс, заставивший его сделать это, был не более странным, чем импульс, заставивший Джима согласиться. Последним, вероятно, была бессознательная скука, наполовину испуганное чувство приключения. И теперь Джим трезво обдумывал это.

Он начал петь, лениво постукивая длинной ногой по брусчатке тротуара, пока она не закачалась вверх-вниз в такт низкой гортанной мелодии:

В одной миле от дома в Джелли-бин-тауне,

Живет Жанна, королева мармелада.

Она любит свои кости и хорошо с ними обращается;

Ни одна игральная кость не обошлась бы с ней подло.


Он остановился и перешел на ухабистый галоп по тротуару.

-Даггоун! - пробормотал он вполголоса.

Они все были бы там — старая компания, компания, к которой по праву белого дома, давно проданного, и портрету офицера в сером над камином должен был принадлежать Джим. Но эта толпа собралась в тесную кучку так же постепенно, как платья девочек удлинялись дюйм за дюймом, так же определенно, как брюки мальчиков внезапно опустились до лодыжек. И для этого общества имен и мертвой щенячьей любви Джим был аутсайдером — напарником белых бедняков. Большинство мужчин знали его, снисходительно; он приподнял шляпу перед тремя или четырьмя девушками. Вот и все.

Когда сумерки сгустились до голубого заката луны, он прошел через жаркий, приятно пахнущий город к Джексон-стрит. Магазины закрывались, и последние покупатели расходились по домам, словно уносимые мечтательным вращением медленной карусели. Уличная ярмарка дальше по улице образовала блестящую аллею из разноцветных киосков и внесла в вечер смесь музыки — восточный танец на каллиопе, меланхоличный звук горна перед шоу уродов, веселое исполнение “Back Home in Tennessee” на шарманке.

Мармеладка зашла в магазин и купила ошейник. Затем он неторопливо направился к "Содовой Сэма", где обнаружил обычные для летнего вечера три или четыре машины, припаркованные перед входом, и маленьких негритят, бегающих туда-сюда с мороженым и лимонадом.

- Привет, Джим.

Это был голос рядом с ним — Джо Юинг сидел в машине с Мэрилин Уэйд. На заднем сиденье сидели Нэнси Ламар и незнакомый мужчина.

Мармеладщик быстро приподнял шляпу.

— Привет, Бен, — затем, после почти незаметной паузы,- Как дела?

Пройдя мимо, он неторопливо направился к гаражу, где у него была комната наверху. Его “Привет вам всем” было сказано Нэнси Ламар, с которой он не разговаривал пятнадцать лет.

У Нэнси были губы, напоминающие незабываемый поцелуй, затененные глаза и иссиня-черные волосы, унаследованные от ее матери, родившейся в Будапеште. Джим часто встречал ее на улице, она шла, как маленький мальчик, засунув руки в карманы, и он знал, что со своей неразлучной Салли Кэррол Хаппер она оставила за собой след из разбитых сердец от Атланты до Нового Орлеана.

На несколько мимолетных мгновений Джиму захотелось, чтобы он умел танцевать. Затем он рассмеялся и, подойдя к своей двери, начал тихонько напевать про себя:

Ее Желейный рулет может перевернуть твою душу,

У нее большие карие глаза,

Она Королева Королев Драже-бобов—

Моя Жанна из Джелли-бин-Тауна.

II

В половине десятого Джим и Кларк встретились перед "Содовой Сэма" и отправились в загородный клуб на "Форде Кларка".

- Джим, - небрежно спросил Кларк, когда они прогрохотали сквозь ночь, наполненную ароматом жасмина, - как тебе удается оставаться в живых?

Джелли-бин помолчал, раздумывая.

“ Ну, ” сказал он наконец, “ у меня есть комната над гаражом Тилли. Днем я немного помогаю ему с машинами, и он предоставляет мне это бесплатно. Иногда я езжу на одном из его такси и забираю немного лишнего. Хотя мне надоело делать это регулярно ”.

- И это все? - спросил я

“Ну, когда работы много, я помогаю ему днем — обычно по субботам, — и тогда есть один основной источник дохода, о котором я обычно не упоминаю. Может быть, ты не помнишь, что я - чемпион этого города по стрельбе из лука. Теперь они заставляют меня стрелять из стаканчика, потому что, как только я почувствую пару игральных костей, они просто бросают их для меня ”.

Кларк одобрительно ухмыльнулся.

“Я так и не смог научиться настраивать их так, чтобы они делали то, что я хотел. Хотел бы я, чтобы ты когда-нибудь снимался с Нэнси Ламар и забрал у нее все ее деньги. Она играет с мальчиками и теряет больше, чем ее папочка может позволить себе дать ей. Я случайно знаю, что в прошлом месяце она продала хорошее кольцо, чтобы заплатить долг ”.

Мармелад был ни к чему не обязывающим.

- Белый дом на улице Вязов все еще принадлежит вам?

Джим покачал головой.

“Продан. Получил довольно хорошую цену, учитывая, что его больше нет в хорошей части города. Юрист сказал мне вложить его в облигации Либерти. Но тетя Мэми дошла до того, что у нее совсем не осталось здравого смысла, поэтому требуется весь интерес, чтобы содержать ее в санатории Грейт Фармс.

“Хм”.

“ У меня есть старый дядя в другом штате, и я думаю, что поеду туда, если когда-нибудь наберусь достаточно сил. Хорошая ферма, но вокруг недостаточно ниггеров, чтобы на ней работать. Он просил меня приехать и помочь ему, но не думаю, что я сильно на это соглашусь. Слишком чертовски одиноко... ” Он внезапно замолчал. “Кларк, я хочу сказать тебе, что я очень благодарен тебе за приглашение, но я был бы намного счастливее, если бы ты просто остановил машину прямо здесь и позволил мне вернуться в город пешком”.

“Черт!” Кларк проворчал. “Сделай одолжение, выйди. Тебе не обязательно танцевать — просто выйди на танцпол и встряхнись”.

- Погоди, - встревоженно воскликнул Джим, - не смей подводить меня к девушкам и оставлять там, чтобы мне пришлось танцевать с ними.

Кларк рассмеялся.

“Потому что, - в отчаянии продолжал Джим, - если ты не поклянешься, что не сделаешь этого, я хочу выйти прямо здесь, и мои здоровые ноги сами понесут меня обратно на Джексон-стрит”.

После небольшого спора они согласились, что Джим, к которому женщины не приставали, должен наблюдать за зрелищем с уединенного дивана в углу, куда Кларк присоединялся всякий раз, когда тот не танцевал.

Итак, в десять часов Джеллибин сидел, скрестив ноги и консервативно сложив руки, стараясь выглядеть непринужденно, как дома, и вежливо не проявляя интереса к танцующим. В глубине души он разрывался между непреодолимой застенчивостью и острым любопытством ко всему, что происходило вокруг него. Он видел, как девушки одна за другой выходили из раздевалки, потягиваясь и прихорашиваясь, как яркие птички, улыбаясь компаньонкам поверх своих напудренных плеч, бросая быстрый взгляд по сторонам, чтобы оценить комнату и, одновременно, реакцию зала на их появление, — а затем, снова как птицы, приземлялись и устраивались гнездышком в спокойных объятиях своих сопровождающих. Салли Кэррол Хаппер, блондинка с ленивыми глазами, появилась в своем любимом розовом платье и моргала, как проснувшаяся роза. Марджори Хейт, Мэрилин Уэйд, Харриет Кэри, все девушки, которых он видел слоняющимися по Джексон-стрит к полудню, теперь, завитые, с блестками и деликатно подкрашенные для верхнего освещения, были чудесными дрезденскими фигурками розового, голубого, красного и золотого цветов, только что из магазина и еще не до конца высушенными.

Он пробыл там полчаса, совершенно не обрадованный веселыми визитами Кларка, каждый из которых сопровождался словами “Привет, старина, как дела?” и хлопком по колену. Дюжина мужчин заговорили с ним или остановились на мгновение рядом, но он знал, что каждый из них был удивлен, обнаружив его здесь, и ему показалось, что один или двое были даже слегка обижены. Но в половине одиннадцатого смущение внезапно покинуло его, и прилив затаенного интереса совершенно вывел его из себя — из гримерной вышла Нэнси Ламар.

Она была одета в желтое органди, костюм из сотни крутых уголков, с тремя ярусами оборок и большим бантом сзади, который отливал черным и желтым вокруг нее, создавая своего рода фосфоресцирующий блеск. Глаза Драже широко раскрылись, и в горле у него встал комок. С минуту она стояла у двери, пока не подбежал ее партнер. Джим узнал в нем незнакомца, который был с ней в машине Джо Юинга в тот день. Он увидел, как она подбоченилась, что-то сказала тихим голосом и рассмеялась. Мужчина тоже рассмеялся, и Джим ощутил быстрый укол странного нового вида боли. Какой-то луч прошел между ними, луч красоты от того солнца, которое согревало его минуту назад. Мармелад внезапно почувствовал себя сорняком в тени.

Минуту спустя к нему подошел Кларк, сияющий.

“Привет, старина”, - крикнул он не слишком оригинально. “Как у тебя дела?”

Джим ответил, что целуется настолько хорошо, насколько можно было ожидать.

“ Ты пойдешь со мной, ” скомандовал Кларк. - У меня есть кое-что, что украсит вечер.

Джим неуклюже последовал за ним по этажу и вверх по лестнице в раздевалку, где Кларк достал фляжку с безымянной желтой жидкостью.

“Старая добрая кукуруза”.

На подносе принесли имбирный эль. Такой крепкий нектар, как “старая добрая кукуруза”, нуждался в некоторой маскировке, кроме сельтерской.

- Послушай, парень, - задыхаясь, воскликнул Кларк, - разве Нэнси Ламар не красавица?

Джим кивнул.

- Очень красиво, - согласился он.

“Она вся нарядилась для прощания сегодня вечером”, - продолжил Кларк. “Заметили того парня, с которым она?”

“ Крупный парень? В белых штанах?

“Ага. Ну, это Огден Мерритт из Саванны. Старик Мерритт делает безопасные бритвы Merritt. Этот парень от нее без ума. Гонялся за ней весь год.

“Она необузданный ребенок, ” продолжил Кларк, “ но она мне нравится. Как и всем. Но она, несомненно, выполняет сумасшедшие трюки. Обычно она выходит живой, но на ее репутации остаются шрамы от того или иного ее поступка.

“ Вот как? Джим передал ему свой стакан. - Хорошая кукуруза.

“ Не так уж плохо. О, она необузданная. Играет в кости, скажи, парень! И ей нравятся хайболлы. Обещал, что подарю ей один позже.

— Она влюблена в этого... Мерритта?

“ Будь я проклят, если знаю. Похоже, все лучшие девушки здесь выходят замуж за парней и уезжают куда-нибудь.

Он налил себе еще и тщательно закупорил бутылку.

“Послушай, Джим, мне пора идти танцевать, и я был бы тебе очень признателен, если бы ты просто прилепил эту мозоль прямо к своему бедру, пока не будешь танцевать. Если мужчина заметит, что я выпила, он подойдет и пригласит меня, и не успею я опомниться, как все пропадет, и кто-то другой будет развлекаться со мной ”.

Итак, Нэнси Ламар собиралась замуж. Этот тост города состоял в том, чтобы стать частной собственностью человека в белых брюках — и все потому, что отец белых брюк сделал бритву лучше, чем его сосед. Когда они спускались по лестнице, Джима эта мысль необъяснимо угнетала. Впервые в жизни он ощутил смутное романтическое томление. В его воображении начал формироваться ее образ — Нэнси, по-мальчишески непринужденно идущая по улице, предлагающая апельсин в качестве десятины от набожного торговца фруктами, взимающая плату за наркотики по мифическому счету в Soda Sam's, собирающая колонну поклонников, а затем с триумфом уезжающая, чтобы после обеда плескаться и петь.

Мармеладка вышла на крыльцо и направилась в пустынный уголок, темный между луной на лужайке и единственной освещенной дверью бального зала. Там он сел в кресло и, закурив сигарету, погрузился в бездумную задумчивость, которая была его обычным настроением. Но теперь это были грезы, которые ночь придавала чувственности и горячий запах влажных пуховок для пудры, заправленных в передние части нижних платьев и выделяющих тысячи насыщенных ароматов, выплывающих через открытую дверь. Сама музыка, приглушенная громким тромбоном, стала горячей и сумрачной, томным обертоном к шарканью множества туфель.

Внезапно квадрат желтого света, падавший через дверь, заслонила темная фигура. Девушка вышла из раздевалки и стояла на крыльце не более чем в десяти футах от него. Джим услышал тихое “черт возьми”, а затем она обернулась и увидела его. Это была Нэнси Ламар.

Джим поднялся на ноги.

- Привет? - спросил я

“ Здравствуйте— ” она остановилась, поколебалась, а затем подошла. — О, это ... Джим Пауэлл.

Он слегка поклонился, пытаясь придумать небрежное замечание.

— Как ты думаешь, - быстро начала она, - я имею в виду... ты что-нибудь знаешь о жвачке?

-Что? -спросиля

“У меня жвачка на ботинке. Какой-то полный осел оставил свою жвачку на полу, и, конечно же, я наступил на нее”.

Джим неуместно покраснел.

“ Ты знаешь, как это снять? ” раздраженно спросила она. “ Я попробовала нож. Я перепробовала все, что есть в примерочной. Я пробовала мыло и воду — и даже духи, - и я испортила свою пуховку, пытаясь прилепить ее к ним ”.

Джим с некоторым волнением обдумал этот вопрос.

— Почему... я думаю, может быть, бензин...

Едва эти слова слетели с его губ, как она схватила его за руку и потащила прочь с низкой веранды, через цветочную клумбу и галопом к группе автомобилей, припаркованных в лунном свете у первой лунки поля для гольфа.

- Включи газолин, - приказала она, задыхаясь.

-Что? -спросиля

“ За жвачку, конечно. Мне нужно ее снять. Я не могу танцевать в жвачке.

Джим послушно повернулся к машинам и начал осматривать их с целью получения желаемого растворителя. Если бы она потребовала цилиндр, он сделал бы все возможное, чтобы вытащить его.

“ Вот, ” сказал он после недолгих поисков. - Вот то, что попроще. У тебя есть носовой платок?

“ Наверху мокро. Я использовала его вместо мыла и воды.

Джим тщательно исследовал свои карманы.

- Не думаю, что у меня тоже есть.

“Черт с ним! Что ж, мы можем включить его и пустить по земле”.

Он повернул носик; начала капать вода.

“Еще!”

Он включил звук погромче. Капли превратились в поток и образовали маслянистую лужицу, которая ярко блестела, отражая дюжину дрожащих лун на своей трепещущей груди.

“Ах, ” удовлетворенно вздохнула она, “ выпусти все это наружу. Единственное, что остается, - это погрузиться в это”.

В отчаянии он открыл кран на полную мощность, и бассейн внезапно расширился, разбрызгивая крошечные ручейки во все стороны.

“Это прекрасно. Это что-то вроде”.

Приподняв юбки, она грациозно вошла внутрь.

- Я знаю, это снимет напряжение, - пробормотала она.

Джим улыбнулся.

- Там еще много машин.

Она изящно выбралась из-под бензина и принялась оттирать свои тапочки, сбоку и снизу, о подножку автомобиля. Драже больше не сдерживался. Он согнулся пополам от взрывного смеха, и через секунду она присоединилась к нему.

- Ты здесь с Кларком Дэрроу, не так ли? - спросила она, когда они возвращались на веранду.

-Да.

- Вы знаете, где он сейчас?

- Думаю, пошел танцевать.

“ Черт возьми. Он обещал мне хайбол.

“Что ж, ” сказал Джим, - думаю, все будет в порядке. Его бутылка у меня вот здесь, в кармане”.

Она лучезарно улыбнулась ему.

- Хотя, думаю, тебе не помешает имбирный эль, - добавил он.

“ Не я. Только бутылка.

- Достаточно уверен?

Она презрительно рассмеялась.

“ Попробуй меня. Я могу выпить все, что может любой мужчина. Давай присядем.

Она присела на край стола, а он опустился в одно из плетеных кресел рядом с ней. Вытащив пробку, она поднесла фляжку к губам и сделала большой глоток. Он зачарованно наблюдал за ней.

- Нравится?

Она затаила дыхание и покачала головой.

“Нет, но мне нравится, что я при этом чувствую. Я думаю, что большинство людей такие”.

Джим согласился.

“Моему папе это слишком нравилось. Это его зацепило”.

- Американские мужчины, - серьезно сказала Нэнси, - не умеют пить.

“ Что? Джим был поражен.

“ На самом деле, ” небрежно продолжала она, “ они ничего не умеют делать очень хорошо. Единственное, о чем я жалею в своей жизни, так это о том, что я родился не в Англии”.

- В Англии?

“ Да. Это единственное сожаление в моей жизни, что я не был там.

- Тебе там нравится? - спросил я.

“ Да. Безмерно. Я никогда не был там лично, но я встречал много англичан, которые служили здесь в армии, мужчин из Оксфорда и Кембриджа — знаете, это как Сьюани и Университет Джорджии находятся здесь — и, конечно, я прочитал много английских романов ”.

Джим был заинтересован, поражен.

“ Ты когда-нибудь слышал о леди Диане Мэннерс? серьезно спросила она.

Нет, Джим этого не делал.

“Ну, она такая, какой я хотел бы быть. Темная, знаешь, как я, и дикая, как грех. Это девушка, которая въехала на лошади по ступеням какого-то собора, или церкви, или чего-то в этом роде, и все романисты заставляли своих героинь делать это впоследствии ”.

Джим вежливо кивнул. Он был не в себе.

“ Передай бутылочку, ” предложила Нэнси. “ Я возьму еще одну маленькую. Немного напитка ребенку не повредит.

“Видишь ли”, - продолжила она, снова запыхавшись после глотка. “У людей там есть стиль. Ни у кого здесь нет стиля. Я имею в виду, что здешние мальчики на самом деле не стоят того, чтобы ради них наряжаться или делать сенсационные вещи. Разве ты не знаешь?”

— Полагаю, что да... То есть, полагаю, что нет, - пробормотал Джим.

“И я бы хотела заниматься ими и всем остальным. Я действительно единственная девушка в городе, у которой есть стиль”.

Она потянулась и приятно зевнула.

-Прекрасный вечер.

- Это точно, - согласился Джим.

“Хотелось бы иметь лодку”, - мечтательно предположила она. “Хотелось бы поплавать по серебристому озеру, скажем, по Темзе, например. Возьмите с собой шампанское и бутерброды с икрой. Соберите около восьми человек. И один из мужчин прыгал за борт, чтобы позабавить компанию, и тонул, как когда-то мужчина с леди Дианой Мэннерс.

- Он сделал это, чтобы доставить ей удовольствие?

“Не имел в виду утопиться, чтобы доставить ей удовольствие. Он просто хотел прыгнуть за борт и рассмешить всех”.

- Я думаю, они просто умирали со смеху, когда он тонул.

“О, я полагаю, они немного посмеялись”, - призналась она. “Во всяком случае, я думаю, что она посмеялась. Думаю, она довольно твердая — как и я.

-У тебя встал?

“Как гвозди”. Она снова зевнула и добавила: “Налей мне еще немного из этой бутылочки”.

Джим колебался, но она вызывающе протянула руку.

“ Не обращайся со мной как с девчонкой, ” предупредила она его. - Я не похожа ни на одну девушку, которую ты когда-либо видел. ” Она задумалась. “ И все же, возможно, ты прав. У тебя... у тебя старая голова на молодых плечах.

Она вскочила на ноги и направилась к двери. Мармеладка тоже поднялась.

“ До свидания, ” вежливо сказала она, “ до свидания. Спасибо, Джелли-бин.

Затем она вошла внутрь и оставила его с широко раскрытыми глазами стоять на крыльце.

III

В двенадцать часов процессия в плащах гуськом вышла из женской раздевалки и, каждая в паре с кавалером в плаще, подобно танцорам, танцующим котильон, проследовала через дверь с сонным счастливым смехом - через дверь в темноту, где машины пятились и фыркали, а компании перекликались и собирались вокруг кулера с водой.

Джим, сидевший в своем углу, поднялся, чтобы поискать Кларка. Они встретились в одиннадцать; потом Кларк пошел танцевать. Итак, разыскивая его, Джим забрел в киоск с безалкогольными напитками, который когда-то был баром. Зал был пуст, если не считать сонного негра, дремавшего за стойкой, и двух парней, лениво перебиравших кости за одним из столов. Джим уже собирался уходить, когда увидел входящего Кларка. В тот же момент Кларк поднял голову.

“ Привет, Джим! ” скомандовал он. “ Подойди и помоги нам с этой бутылкой. Я думаю, там мало что осталось, но они есть повсюду.

Нэнси, мужчина из Саванны, Мэрилин Уэйд и Джо Юинг, развалившись, смеялись в дверях. Нэнси поймала взгляд Джима и шутливо подмигнула ему.

Они подошли к столику и, расположившись вокруг него, стали ждать, пока официант принесет имбирный эль. Джим, слегка смутившись, перевел взгляд на Нэнси, которая увлеклась игрой в монетки с двумя мальчиками за соседним столом.

“Приведите их сюда”, - предложил Кларк.

Джо огляделся по сторонам.

“Мы не хотим привлекать толпу. Это против правил клуба”.

“ Поблизости никого нет, ” настаивал Кларк, “ кроме мистера Тейлора. Он ходит взад-вперед, как дикарь, пытаясь выяснить, кто вылил весь бензин из его машины ”.

Раздался общий смех.

“ Ставлю миллион, что Нэнси опять что-то попало на ботинок. Нельзя парковаться, когда она рядом.

- О, Нэнси, мистер Тейлор ищет тебя!

Щеки Нэнси пылали от возбуждения из-за игры. “Я не видела его глупую выходку уже две недели”.

Джим почувствовал внезапную тишину. Он обернулся и увидел человека неопределенного возраста, стоящего в дверях.

Голос Кларка подчеркнул смущение.

- Не хотите ли присоединиться к нам, мистер Тейлор?

-Спасибо.

Мистер Тейлор развалился на стуле в своем нежелательном присутствии. “ Думаю, придется. Я жду, пока мне откопают немного бензина. Кто-то пошутил с моей машиной”.

Его глаза сузились, и он быстро перевел взгляд с одного на другого. Джим задумался о том, что же он услышал в дверях, попытался вспомнить, что было сказано.

“Сегодня вечером я права, - пропела Нэнси, - и мои четыре биты на ринге”.

- Исчез! - внезапно рявкнул Тейлор.

“Ах, мистер Тейлор, я и не знала, что вы играете в кости!” Нэнси была вне себя от радости, обнаружив, что он сел и мгновенно покрыл ее ставку. Они открыто невзлюбили друг друга с той ночи, когда она определенно воспротивилась серии довольно резких заигрываний.

“Ладно, малыши, сделайте это для своей мамы. Всего одна маленькая семерка”. Нэнси ворковала с игральными костями. Она храбро взмахнула ими исподтишка и раскатала по столу.

“А-а-а! Я так и подозревал. А теперь снова рост курса доллара”.

Пять проходов на ее счету показали, что Тейлор безнадежно проигрывала. Она принимала это близко к сердцу, и после каждого успеха Джим наблюдал, как на ее лице отражается триумф. С каждым броском она удваивала счет — такое везение вряд ли могло длиться долго.

- Полегче, - робко предостерег он ее.

“ Ах, только смотри сюда, - прошептала она. На костях выпала восьмерка, и она назвала свой номер.

- Маленькая Ада, на этот раз мы отправляемся на Юг.

Ада из Декейтера перекатилась через стол. Нэнси раскраснелась и была в полуистерике, но удача не покидала ее. Она водила банк все выше и выше, отказываясь тянуть. Тейлор барабанил пальцами по столу, но решил остаться.

Затем Нэнси попыталась поставить десятку и проиграла кости. Тейлор жадно схватил их. Он стрелял в тишине, и в наступившей возбужденной тишине единственным звуком был стук одного пасса за другим по столу.

Теперь кости снова были у Нэнси, но удача отвернулась от нее. Прошел час. Это продолжалось взад и вперед. Тейлор снова играл в кости — и снова, и снова. Наконец—то они были квиты - Нэнси потеряла свои последние пять долларов.

“ Не могли бы вы принять мой чек, ” быстро сказала она, - на пятьдесят, и мы все это снимем? Ее голос звучал немного неуверенно, а рука дрожала, когда она потянулась к деньгам.

Кларк обменялся неуверенным, но встревоженным взглядом с Джо Юингом. Тейлор выстрелил снова. У него был чек Нэнси.

“Как насчет еще одного?” - в ярости спросила она. “Да, подойдет любой банк — деньги везде, на самом деле”.

Джим понял — ”старая добрая кукуруза“, которую он дал ей, — ”старая добрая кукуруза", которую она ела с тех пор. Он пожалел, что не осмелился вмешаться — у девушки такого возраста и положения вряд ли могло быть два банковских счета. Когда часы пробили два, он больше не сдерживался.

— Могу я... ты не позволишь мне свернуть их для тебя? - предложил он, его низкий, ленивый голос был немного напряженным.

Внезапно почувствовав себя сонной и вялой, Нэнси бросила кости перед ним.

“ Ладно— старина! Как говорит леди Диана Мэннерс, ”Стреляй в них, Джелли-бин" — удача покинула меня.

- Мистер Тейлор, - небрежно сказал Джим, - давайте снимем один из вон тех чеков против наличных.

Полчаса спустя Нэнси, покачиваясь, подошла к нему и хлопнула по спине.

“ Ты украл мою удачу. Она глубокомысленно кивала головой.

Джим смел последний чек и, положив его к остальным, разорвал их в конфетти и рассыпал по полу. Кто-то начал петь, и Нэнси, отшвырнув стул назад, поднялась на ноги.

“ Леди и джентльмены, - объявила она. — Леди, это вы, Мэрилин. Я хочу сказать миру, что мистер Джим Пауэлл, хорошо известный в этом городе Любитель Драже, является исключением из великого правила — `везет в кости — не везет в любви’. Ему везет в кости, и, по правде говоря, я— я люблю его. Дамы и господа, Нэнси Ламар, знаменитая темноволосая красавица, часто фигурирующая в "Геральд" как одна из самых популярных участниц молодежной среды, поскольку в данном конкретном случае часто фигурируют другие девушки. Хочу объявить— Во всяком случае, хочу объявить, джентльмены... ” Она внезапно наклонилась. Кларк поймал ее и восстановил равновесие.

“Моя ошибка, — засмеялась она, — она опускается до ... опускается до... В любом случае ... Мы выпьем за Джелли-бина... мистера Джима Пауэлла, Короля Джелли-бинов”.

И несколько минут спустя, когда Джим ждал Кларк со шляпой в руке в темноте того же угла веранды, куда она пришла в поисках бензина, она внезапно появилась рядом с ним.

“ Джелли-бин, ” сказала она, - ты здесь, Джелли-бин? Я думаю, — и ее легкая неуверенность казалась частью волшебного сна, — я думаю, ты заслуживаешь за это одного из моих самых сладких поцелуев, Джелли бин.

На мгновение ее руки обвились вокруг его шеи, а губы прижались к его губам.

- Я дикарка, Джелли-бин, но ты оказала мне хорошую услугу.

Затем она ушла, спустилась с крыльца, пересекла газон, оглашаемый криками сверчков. Джим видел, как Мерритт вышел из парадной двери и что—то сердито сказал ей, видел, как она рассмеялась и, отвернувшись, направилась, отводя глаза, к его машине. Мэрилин и Джо последовали за ней, напевая сонную песенку о джазовом младенце.

Кларк вышел и присоединился к Джиму на ступеньках. “ Полагаю, все в порядке, - зевнул он. “ Мерритт в отвратительном настроении. Он определенно сбежал от Нэнси.

На востоке вдоль поля для гольфа ночь расстилалась бледно-серым ковром. Компания в машине начала скандировать хором, когда двигатель прогрелся.

- Всем спокойной ночи, - крикнул Кларк.

-Спокойной ночи, Кларк.

-Спокойнойночи.

Последовала пауза, а затем мягкий, счастливый голос добавил: “Спокойной ночи, Джелли-бин”.

Машина отъехала под взрыв пения. Петух на ферме через дорогу подхватил одинокую скорбную ворону, а позади них последний официант-негр выключил свет на крыльце. Джим и Кларк направились к "Форду", их ботинки громко хрустели по гравию подъездной дорожки.

“О боже! - тихо вздохнул Кларк. - Как ты умеешь расставлять эти кости!”

Было еще слишком темно, чтобы он мог разглядеть румянец на худых щеках Джима — или понять, что это был румянец незнакомого стыда.

IV

В унылой комнате над гаражом Тилли весь день раздавались грохот и фырканье внизу и пение мойщиков-негров, которые поливали из шлангов машины снаружи. Это была унылая квадратная комната с кроватью и обшарпанным столом, на котором лежало с полдюжины книг — “На медленном поезде через Арканзас” Джо Миллера, “Люсиль” в старом издании, со множеством комментариев старомодным почерком; “Глаза мира” Гарольда Белла Райта и древний молитвенник Англиканской церкви с именем Элис Пауэлл и датой 1831 года, написанной на форзаце.

Восток, серый, когда Джелли-бин въехал в гараж, стал насыщенно-ярким синим, когда он включил свой единственный электрический фонарь. Он снова выключил его, подошел к окну, оперся локтями о подоконник и уставился в сгущающееся утро. С пробуждением его эмоций его первым ощущением было ощущение тщетности, тупая боль от абсолютной серости его жизни. Внезапно вокруг него выросла стена, ограждающая его от всего, стена столь же определенная и осязаемая, как белая стена его пустой комнаты. И вместе с его восприятием этой стены исчезло все, что было романтикой его существования, небрежность, беззаботная расточительность, чудесная открытость жизни. Джелли-бин, прогуливающийся по Джексон-стрит и лениво напевающий песенку, известную в каждом магазине и уличном киоске, полную непринужденных приветствий и местного остроумия, иногда грустный только ради грусти и бега времени, — этот Джелли-бин внезапно исчез. Само название было упреком, тривиальностью. Внезапно он понял, что Мерритт, должно быть, презирает его, что даже поцелуй Нэнси на рассвете пробудил бы не ревность, а лишь презрение к тому, что Нэнси так низко опустилась. И со своей стороны Джелли-бин использовал для нее грязную уловку, которой научился в гараже. Он был ее моральным бельем; пятна были его.

Когда серый цвет стал голубым, посветлел и заполнил комнату, он подошел к своей кровати и бросился на нее, яростно вцепившись в края.

“Я люблю ее! - громко воскликнул он. - Боже!”

Когда он это сказал, что-то внутри него оборвалось, как комок в горле. Воздух очистился и засиял с рассветом, и, перевернувшись на живот, он начал глухо рыдать в подушку.


В солнечном трехчасовом часу дня Кларка Дэрроу, с трудом тащившегося по Джексон-стрит, окликнул Джелли-бин, который стоял на тротуаре, засунув руки в карманы жилета.

“ Привет! ” крикнул Кларк, неожиданно останавливая свой "Форд" рядом. - Просто встать?

Джелли-бин покачал головой.

“Так и не лег спать. Чувствовал себя немного беспокойно, поэтому сегодня утром совершил долгую прогулку за город. Только что приехал в город.

“ Я думал, ты будешь чувствовать беспокойство. Я чувствовал это весь день...

“ Я подумываю о том, чтобы уехать из города, ” продолжал Джелли-бин, поглощенный собственными мыслями. “ Подумывал съездить на ферму и немного позаимствовать эту работу у дяди Дана. Думаю, я слишком долго бездельничал.

Кларк замолчал, и Джелли-бин продолжил:

“ Я думаю, может быть, после смерти тети Мэми я смогу вложить свои деньги в ферму и что-нибудь на них заработать. Все мои люди родом оттуда. У них был большой дом.

Кларк с любопытством посмотрел на него.

“Забавно”, - сказал он. “Это... это повлияло на меня точно так же”.

Мармеладка колебалась.

“ Я не знаю, ” медленно начал он, — что—то насчет... насчет той девушки, которая вчера вечером говорила о леди по имени Диана Мэннерс - англичанке, что-то вроде того, что заставило меня задуматься! Он выпрямился и странно посмотрел на Кларка. “Когда-то у меня была семья”, - вызывающе сказал он.

Кларк кивнул.

- Я знаю.

“И я последний из них, ” продолжал Джелли-бин, слегка повысив голос, “ и я гроша ломаного не стою. Именем, которым они называют меня, является желе — слабое и шаткое, как. Люди, которые не были никем, когда моих предков было много, задирают носы, когда проходят мимо меня на улице ”.

Кларк снова промолчал.

“ Итак, я закончил. Я ухожу сегодня. И когда я вернусь в этот город, я буду вести себя как джентльмен”.

Кларк достал носовой платок и вытер вспотевший лоб.

“ Думаю, ты не единственная, кого это потрясло, ” мрачно признал он. “ Все эти штучки с девушками, которые крутятся вокруг да около, скоро прекратятся. Тоже жаль, но тогда все должны будут это увидеть ”.

- Вы хотите сказать, - удивленно спросил Джим, - что все это просочилось наружу?

“ Просочилось? Как, черт возьми, они могли сохранить это в секрете. Сегодня вечером об этом будет объявлено в газетах. Доктор Ламар должен как-то спасти свое имя”.

Джим уперся руками в борта машины и вцепился длинными пальцами в металл.

- Вы хотите сказать, что Тейлор расследовал эти проверки?

Настала очередь Кларка удивляться.

- Ты что, не слышал, что произошло?

Испуганный взгляд Джима был достаточным ответом.

“Ну вот, — драматично объявил Кларк, - эти четверо взяли еще бутылку кукурузы, надрались и решили шокировать город - так что Нэнси и этот парень Мерритт поженились в Роквилле в семь часов утра”.

Под пальцами Джелли-бин на металле появилось крошечное углубление.

-Женат?

“ Конечно же. Нэнси протрезвела и бросилась обратно в город, плачущая и напуганная до смерти — заявила, что все это было ошибкой. Сначала доктор Ламар взбесился и собирался убить Мерритта, но в конце концов они кое-как все уладили, и Нэнси с Мерриттом отправились в Саванну поездом в два тридцать.

Джим закрыл глаза и с усилием поборол внезапную тошноту.

“Это очень плохо”, - философски заметил Кларк. “Я не имею в виду свадьбу — думаю, это нормально, хотя я не думаю, что Нэнси хоть сколько-нибудь заботилась о нем. Но для такой милой девушки, как она, было бы преступлением причинять боль своей семье таким образом ”.

Джелли-бин отпустил машину и отвернулся. Внутри него снова что-то происходило, какие-то необъяснимые, почти химические изменения.

“Куда ты идешь?” - спросил Кларк.

Драже обернулся и тупо посмотрел через плечо.

“ Мне пора, ” пробормотал он. - Слишком долго не спал; чувствую себя плохо.

“О”.


В три часа на улице было жарко, а в четыре часа - еще жарче, апрельская пыль, казалось, заслоняла солнце и снова выпускала его наружу, как старую как мир шутку, разыгрываемую целую вечность после полудня. Но в половине пятого опустился первый слой тишины, и тени под навесами и деревьями с густой листвой удлинились. В такую жару ничто не имело значения. Вся жизнь была погодой, ожиданием в жару, когда события не имели значения из-за прохлады, которая была мягкой и ласкающей, как женская рука на усталом лбу. В Джорджии есть ощущение — возможно, невнятное, — что это величайшая мудрость Юга, поэтому через некоторое время Джелли—бин свернул в бильярдную на Джексон-стрит, где он был уверен, что найдет приятную по духу компанию, которая будет отпускать все старые шутки — те, которые он знал.

OceanofPDF.com

Осадок счастья (1920)

Содержание

Я

II

III

IV

V

ВИ

Я

Если бы вы просмотрели подшивки старых журналов за первые годы нынешнего столетия, вы бы нашли, зажатую между рассказами Ричарда Хардинга Дэвиса, Фрэнка Норриса и других, давно умерших, работу некоего Джеффри Гардина: один-два романа и, возможно, три-четыре дюжины рассказов. Вы могли бы, если бы вам было интересно, проследить за ними, скажем, до 1908 года, когда они внезапно исчезли.

Прочитав их все, вы были бы совершенно уверены, что это не шедевры — это были сносно забавные истории, немного устаревшие сейчас, но, несомненно, из тех, за которых тогда можно было скоротать тоскливые полчаса в стоматологическом кабинете. Человек, который их делал, был хорошего ума, талантливый, бойкий, вероятно, молодой. В образцах его работ, которые вы обнаружили, не было бы ничего, что возбудило бы вас больше, чем интерес к прихотям жизни — ни глубокого внутреннего смеха, ни ощущения тщетности или намека на трагедию.

Прочитав их, вы бы зевнули и положили номер обратно в папку, и, возможно, если бы вы были в читальном зале какой-нибудь библиотеки, вы бы решили для разнообразия полистать газету того периода и посмотреть, взяли ли японцы Порт-Артур. Но если бы случайно выбранная вами газета оказалась правильной и вы раскрыли ее на театральной странице, ваш взгляд был бы прикован к ней, и по крайней мере на минуту вы забыли бы Порт-Артур так же быстро, как забыли Шато-Тьерри. Ибо по счастливой случайности вы бы смотрели на портрет изысканной женщины.

То были дни "Флородоры" и секстетов, затянутых талий и раздутых рукавов, почти пышных и абсолютно балетных юбок, но здесь, без сомнения, под маской непривычной чопорности и старомодности своего костюма была бабочка из бабочек. Здесь царило веселье того времени — мягкое вино глаз, песни, зажигавшие сердца, тосты и букеты, танцы и ужины. Это была Венера из двухколесного экипажа, девушка Гибсон в расцвете сил. Это был...

... взглянув на имя ниже, вы обнаружите, что это была некая Роксана Миллбэнк, которая была хористкой и дублершей в “Цепочке из ромашек”, но которая благодаря великолепному выступлению, когда звезда была нездорова, получила главную роль.

Ты смотришь снова - и удивляешься. Почему ты никогда о ней не слышал. Почему ее имя не сохранилось в популярных песнях, водевильных шутках и сигарных группах, а также в памяти о вашем веселом старикашке вместе с Лилиан Рассел, Стеллой Мэйхью и Анной Хелд? Роксана Миллбэнк — куда она ушла? Какой темный люк внезапно открылся и поглотил ее? Ее имени определенно не было в приложении к прошлому воскресенскому списку актрис, вышедших замуж за английских аристократов. Без сомнения, она была мертва — бедная красивая молодая леди — и совершенно забыта.

Я слишком надеюсь. Я хочу, чтобы вы наткнулись на рассказы Джеффри Гардина и фотографии Роксанны Миллбэнк. Было бы невероятно, если бы вы нашли газетную заметку шесть месяцев спустя, единственную заметку два дюйма на четыре, которая очень тихо информировала общественность о браке мисс Роксаны Миллбэнк, которая была в турне с “Цепочкой из ромашек”, с мистером Джеффри Гардином, популярным писателем. “Миссис Занавес”, - бесстрастно добавила она, - “покинет сцену”.

Это был брак по любви. Он был достаточно избалован, чтобы быть очаровательным; она была достаточно простодушна, чтобы быть неотразимой. Как два плывущих бревна, они столкнулись в лобовом столкновении, подхватились и понеслись вместе. И все же, если бы Джеффри Гардин проработал в scrivening двести лет, он не смог бы привнести ни в одну из своих историй более странную особенность, чем та, которая появилась в его собственной жизни. Если бы Роксана Милбэнк сыграла три дюжины ролей и заполнила пять тысяч залов, она никогда не смогла бы получить роль с большим счастьем и большим отчаянием, чем в судьбе, уготованной Роксане Гардин.

В течение года они жили в отелях, путешествовали по Калифорнии, аляске, Флориде, Мексике, нежно любили и ссорились, наслаждались золотыми пустяками его остроумия и ее красотой - они были молоды и по-настоящему страстны; они требовали всего, а затем снова все отдавали в экстазе бескорыстия и гордости. Ей нравились быстрые нотки его голоса и его неистовая, необоснованная ревность. Ему нравилось ее темное сияние, белые радужки ее глаз, теплый, сияющий энтузиазм ее улыбки.

“Она тебе не нравится?” - спрашивал он довольно взволнованно и застенчиво. “Разве она не чудесна? Ты когда-нибудь видел...

“Да”, - отвечали они, ухмыляясь. “Она чудо. Тебе повезло...”

Прошел год. Они устали от отелей. Они купили старый дом и двадцать акров земли недалеко от городка Марлоу, в получасе езды от Чикаго; купили маленькую машину и буйно уехали с новаторской галлюцинацией, которая поставила бы в тупик Бальбоа.

“Твоя комната будет здесь!” - воскликнули они по очереди.

—И затем:

-И моя комната здесь!

“А детская - это то, где у нас есть дети”.

“И мы построим спальную веранду — о, в следующем году”.

Они съехали в апреле, в июле ближайший друг Джеффри, Гарри Кромвель, приехал погостить на неделю — они встретили его в конце длинной лужайки и гордо проводили до дома.

Гарри тоже был женат. Его жена родила ребенка примерно шесть месяцев назад и все еще восстанавливала силы у своей матери в Нью-Йорке. Роксана узнала от Джеффри, что жена Гарри была не так привлекательна, как сам Гарри — Джеффри встречался с ней однажды и счел ее “пустышкой”. Но Гарри был женат почти два года и, по-видимому, был счастлив, так что Джеффри предположил, что с ней, вероятно, все в порядке.

“ Я пеку печенье, ” серьезно ответила Роксана. “ Твоя жена умеет печь печенье? Повар показывает мне, как это делается. Я думаю, каждая женщина должна научиться печь печенье. Это звучит так совершенно обезоруживающе. Женщина, которая умеет печь печенье, наверняка не сможет...

“Тебе придется переехать сюда и жить”, - сказал Джеффри. - Сними домик за городом, как у нас, для тебя и Китти.

“ Ты не знаешь Китти. Она ненавидит деревню. У нее должны быть свои театры и водевили.

“ Выведите ее, ” повторил Джеффри. “ У нас будет колония. Здесь уже собралась ужасно милая компания. Выведите ее!”

Они были уже на ступеньках крыльца, и Роксана быстрым жестом указала на полуразрушенное строение справа.

“ Гараж, ” объявила она. “ В течение месяца здесь также будет кабинет Джеффри. Тем временем ужин в семь. А я тем временем приготовлю коктейль”.

Двое мужчин поднялись на второй этаж, то есть поднялись наполовину, потому что на первой площадке Джеффри уронил чемодан своего гостя и тоном, не то вопросом, не то криком, воскликнул:

- Ради бога, Гарри, как она тебе нравится?

“Мы поднимемся наверх, - ответил его гость, - и закроем дверь”.

Полчаса спустя, когда они сидели вместе в библиотеке, Роксана снова вышла из кухни, неся перед собой противень с печеньем. Джеффри и Гарри поднялись.

“Они прекрасны, дорогая”, - взволнованно сказал муж.

- Восхитительно, - пробормотал Гарри.

Роксана просияла.

“Попробуй один, я не смог бы дотронуться до них, пока ты не увидел их все, и я не смогу забрать их обратно, пока не узнаю, каковы они на вкус”.

“Как манна небесная, дорогая”.

Одновременно двое мужчин поднесли печенье к губам, осторожно откусили. Одновременно они попытались сменить тему. Но Роксана не обманулась, поставила противень и взяла печенье. Через секунду ее комментарий прозвучал с мрачной окончательностью:

“Совершенно бездельничаю”.

—Неужели...

— Ну, я не заметил...

- Взревела Роксана.

“ О, я бесполезна! - воскликнула она, смеясь. — Выгони меня, Джеффри, я паразит, я никуда не гожусь...

Джеффри обнял ее одной рукой.

- Дорогой, я съем твое печенье.

- В любом случае, они прекрасны, - настаивала Роксана.

“Они... они декоративные”, — предположил Гарри.

Джеффри яростно схватил его за руку.

“ Это подходящее слово. Они декоративные, это шедевры. Мы их используем.

Он бросился на кухню и вернулся с молотком и пригоршней гвоздей.

“ Ей-богу, Роксана, мы их используем! Мы сделаем из них фриз.

“ Не надо! ” взвыла Роксана. - В нашем прекрасном доме.

“ Неважно. Мы собираемся отремонтировать библиотеку в октябре. Разве ты не помнишь?

“Ну...”

Бах! Первое печенье было приколото к стене, где на мгновение задрожало, как живое.

Бах!...

Когда Роксана вернулась со второй порцией коктейлей, печенье стояло в ряд, двенадцать штук, как набор примитивных наконечников копий.

“Роксана, ” воскликнул Джеффри, “ ты художница! Готовить? — вздор! Ты будешь иллюстрировать мои книги!”

Во время ужина сумерки сменились сумерками, а позже на улице была звездная тьма, наполненная хрупким великолепием белого платья Розанны и ее дрожащим низким смехом.

— Какая же она маленькая, подумал Гарри. Не такая старая, как Китти.

Он сравнил их. Китти — нервная, но не чувствительная, темпераментная без темперамента, женщина, которая, казалось, порхает и никогда не бывает легкой, — и Роксана, которая была молода, как весенняя ночь, и воплощала в себе свой собственный подростковый смех.

— Хорошая партия для Джеффри, - снова подумал он. Двое очень молодых людей, из тех, кто останется очень молодыми, пока внезапно не почувствуют себя старыми.

Гарри думал об этом в перерывах между постоянными мыслями о Китти. Он был подавлен из-за Китти. Ему казалось, что она достаточно поправилась, чтобы вернуться в Чикаго и привезти его маленького сына. Он смутно думал о Китти, когда прощался с женой своего друга и со своим другом у подножия лестницы.

“ Ты у нас первый настоящий гость, - крикнула Роксана ему вслед. - Разве ты не взволнован и не горд?

Когда он скрылся из виду за углом лестницы, она повернулась к Джеффри, который стоял рядом, положив руку на перила.

- Ты устала, моя дорогая?

Джеффри потер пальцами центр лба.

“ Немного. Откуда ты знаешь?

- О, как я могла не знать о тебе?

“ Голова разболелась, ” угрюмо сказал он. - Пойду приму аспирин.

Она потянулась и выключила свет, и, крепко обняв его за талию, они вместе поднялись по лестнице.

II

Неделя Гарри прошла. Они катались по улочкам грез или бездельничали в веселом безделье на озере или лужайке. Вечером Роксана, сидя внутри, играла им, пока пепел белел на тлеющих кончиках их сигар. Затем пришла телеграмма от Китти, в которой говорилось, что она хочет, чтобы Гарри приехал на Восток и забрал ее, так что Роксана и Джеффри остались одни в том уединении, которое, казалось, им никогда не надоедало.

“Одни" снова взволновало их. Они бродили по дому, каждый глубоко ощущая присутствие другого; они сидели по одну сторону стола, как медоносные лунатики; они были глубоко поглощены, очень счастливы.

Город Марлоу, хотя и был сравнительно старым поселением, лишь недавно обзавелся "обществом”. Пять или шесть лет назад, встревоженные дымным разрастанием Чикаго, две или три молодые супружеские пары, “обитатели бунгало”, съехали; их друзья последовали за ними. Джеффри Штор нашел уже сформированную “свиту”, готовую принять их; загородный клуб, бальный зал и площадки для гольфа были открыты для них, и были партии в бридж, и в покер, и на вечеринках, где они пили пиво, и на вечеринках, где они вообще ничего не пили.

Это было на вечеринке по игре в покер, на которой они оказались через неделю после отъезда Гарри. Там было два стола, и значительная часть молодых жен курила и выкрикивала свои ставки, ведя себя очень дерзко по-мужски для тех дней.

Роксана рано ушла с игры и отправилась бродить; она забрела в буфетную и нашла себе немного виноградного сока — от пива у нее разболелась голова, — а затем переходила от стола к столу, оглядываясь через плечо на раздачи, не спуская глаз с Джеффри и оставаясь приятно невозмутимой и довольной. Джеффри с напряженной сосредоточенностью собирал горку фишек всех цветов радуги, и по углубившейся морщинке между его глазами Роксана поняла, что ему интересно. Ей нравилось видеть, что он интересуется мелочами.

Она тихо подошла и присела на подлокотник его кресла.

Она просидела так минут пять, прислушиваясь к резким замечаниям мужчин и болтовне женщин, которые поднимались над столом подобно легкому дыму, - и все же едва ли слышала ни то, ни другое. Затем совершенно невинно она протянула руку, намереваясь положить ее на плечо Джеффри — когда она коснулась его, он внезапно вздрогнул, коротко хрюкнул и, яростно замахнувшись, нанес ей скользящий удар по локтю.

Раздался всеобщий вздох. Роксана восстановила равновесие, негромко вскрикнула и быстро поднялась на ноги. Это было величайшим потрясением в ее жизни.Это от Джеффри, от доброго сердца, от внимания — этот инстинктивно жестокий жест.

Вздох сменился тишиной. Дюжина глаз устремилась на Джеффри, который поднял глаза, как будто впервые увидел Роксану. На его лице появилось выражение замешательства.

— Почему... Роксана... — запинаясь, произнес он.

В десятке умов мелькнуло подозрение, разнесся скандальный слух. Могло ли быть так, что за кулисами отношений с этой парой, по-видимому, такой влюбленной, скрывалась какая-то странная антипатия? Иначе зачем эта огненная полоса на таком безоблачном небе?

“Джеффри!”— Голос Роксаны был умоляющим — пораженная и напуганная, она все же знала, что это была ошибка. Ей ни разу не пришло в голову обвинить его или возмутиться этим. Ее слова были дрожащей мольбой: “Скажи мне, Джеффри, — гласило оно, - скажи Роксане, твоей собственной Роксане”.

“ Почему, Роксана— ” снова начал Джеффри. Недоумение на его лице сменилось болью. Он явно был поражен не меньше, чем она. “ Я не хотел этого, ” продолжал он. “ Ты напугал меня. Ты... Я почувствовал, что кто-то нападает на меня. Я...как... почему, какой идиотизм!’

“ Джеффри! И снова это слово было молитвой, благовонием, возносимым высшему Богу сквозь эту новую и непостижимую тьму.

Они оба были на ногах, они прощались, запинаясь, извиняясь, объясняя. Не было никакой попытки отделаться легко. Это было святотатством. Они сказали, что Джеффри неважно себя чувствовал. Он занервничал. В глубине души у обоих был необъяснимый ужас от этого удара — чудо, что на мгновение между ними что—то возникло - его гнев и ее страх, — а теперь обоим стало грустно, без сомнения, на мгновение, но их нужно было преодолеть сразу, немедленно, пока еще было время. Была ли эта быстрая вода, плещущаяся у них под ногами, яростным блеском какой—то неизведанной пропасти?

В их машине под полной луной он говорил отрывисто. По его словам, это было просто ... непостижимо для него. Он думал об игре в покер — поглощенный ею, — и прикосновение к его плечу показалось нападением. Нападение! Он уцепился за это слово, выставил его как щит. Он ненавидел то, что касалось его. От прикосновения его руки нервозность прошла. Это было все, что он знал.

Их глаза наполнились слезами, и они прошептали о любви под покровом ночи, когда мимо проносились безмятежные улицы Марлоу. Позже, когда они легли спать, они были совершенно спокойны. Джеффри должен был взять неделю отпуска от всей работы — просто валяться, спать и совершать долгие прогулки, пока эта нервозность не покинет его. Когда они приняли решение, эта безопасность легла на плечи Роксаны. Подушки под изголовьем стали мягкими и дружелюбными; кровать, на которой они лежали, казалась широкой, белой и прочной в лучах света, лившегося в окно.

Пять дней спустя, при первой вечерней прохладе, Джеффри схватил дубовый стул и запустил им в окно своего дома. Затем он лег на кушетку, как ребенок, жалобно плача и готовясь умереть. В его мозгу образовалась кровавая точка размером с мраморный шарик.

III

Иногда, когда человек пропустил один-два сна, возникает что-то вроде кошмара наяву, ощущение, которое приходит с крайней усталостью и новым солнцем, что качество жизни вокруг изменилось. Это полностью сформулированное убеждение в том, что каким—то образом существование, которое человек ведет, является ответвлением жизни и связано с жизнью только как движущаяся картинка или зеркало - что люди, улицы и дома - это всего лишь проекции из очень смутного и хаотичного прошлого. Именно в таком состоянии Роксана находилась в первые месяцы болезни Джеффри. Она спала только тогда, когда была совершенно измучена; проснулась она как в тумане. Долгие консультации спокойным голосом, слабая атмосфера медицины в коридорах, внезапное хождение на цыпочках по дому, в котором раздавалось эхо множества бодрых шагов, и, самое главное, бледное лицо Джеффри среди подушек кровати, которую они делили, — все это подавляло ее и делало неизгладимо старше. Врачи давали надежду, но это было все. Они сказали, что нужен длительный отдых и тишина. Таким образом, ответственность легла на Роксану. Именно она оплачивала счета, изучала его банковскую книжку, переписывалась с его издателями. Она постоянно была на кухне. Она научилась у медсестры готовить ему еду и после первого месяца полностью взяла на себя заботу о комнате больного. Ей пришлось отпустить медсестру из соображений экономии. Одна из двух цветных девушек ушла одновременно. Роксана поняла, что они жили от рассказа к рассказу.

Самым частым посетителем был Гарри Кромвель. Он был потрясен и подавлен этой новостью, и хотя его жена теперь жила с ним в Чикаго, он находил время выходить куда-нибудь несколько раз в месяц. Роксана сочла его сочувствие желанным — в этом человеке было какое-то страдание, какая-то врожденная жалость, которая заставляла ее чувствовать себя комфортно, когда он был рядом. Натура Роксаны внезапно обострилась. Иногда ей казалось, что с Джеффри она теряет и своих детей, тех детей, в которых сейчас больше всего нуждалась и которые должны были быть у нее.

Прошло шесть месяцев после краха Джеффри, и когда кошмар рассеялся, оставив после себя не старый мир, а новый, более серый и холодный, когда она отправилась навестить жену Гарри. Оказавшись в Чикаго за лишний час до отхода поезда, она решила из вежливости позвонить.

Как только она переступила порог, у нее сразу возникло впечатление, что квартира очень похожа на какое—то место, которое она видела раньше, - и почти сразу же она вспомнила пекарню за углом из своего детства, пекарню, полную рядов розовых тортов с глазурью - душно—розовых, розовых как еда, розовых торжествующих, вульгарных и отвратительных.

И эта квартира была такой же. Она была розовой. Она пахла розовым!

Миссис Кромвель, одетая в розово-черное платье, открыла дверь. У нее были желтые волосы, которые, по мнению Роксаны, становились еще желтее из-за того, что она каждую неделю добавляла в воду для полоскания перекись водорода. Глаза у нее были светло—воскового цвета - она была хорошенькой и чересчур грациозной. Ее сердечность была резкой и интимной, враждебность так незаметно сменилась гостеприимством, что, казалось, они оба были видны только на лице и в голосе — никогда не соприкасаясь и не тронутые глубокой сердцевиной эгоизма, скрывавшегося под ними.

Но для Роксаны эти вещи были второстепенными; ее взгляд был прикован к обертке, и она была сверхъестественно очарована ею. Она была отвратительно грязной. От нижнего края и выше на четыре дюйма оно было сильно испачкано голубой пылью пола; следующие три дюйма оно было серым, затем приобрело свой естественный цвет, который был розовым. Рукава и воротник тоже были грязными, и когда женщина повернулась, чтобы проводить ее в гостиную, Роксана была уверена, что у нее грязная шея.

Начался односторонний гул разговоров. Миссис Кромвель стала откровенничать о своих симпатиях и антипатиях, о своей голове, животе, зубах, своей квартире, избегая с какой—то наглой дотошностью любого упоминания Роксаны в жизни, как будто предполагая, что Роксана, получив удар, хотела бы, чтобы жизнь обходилась стороной.

Роксана улыбнулась. Это кимоно! Эта шея!

Через пять минут в гостиную заковылял маленький мальчик — грязный маленький мальчик, одетый в грязный розовый комбинезон. Его лицо было перепачкано — Роксане захотелось взять его к себе на колени и вытереть ему нос; другие части тела вблизи головы требовали внимания, его крошечные туфельки были сбиты на носках. Невыразимо!

“ Какой милый мальчик! ” воскликнула Роксана, лучезарно улыбаясь. - Иди сюда, ко мне.

Миссис Кромвель холодно посмотрела на сына.

“ Он испачкается. Посмотри на это лицо! Она склонила голову набок и критически оглядела его.

“ Ну разве он не прелесть? - повторила Роксана.

- Посмотрите на его комбинезон, - нахмурилась миссис Кромвель.

- Ему нужны перемены, не так ли, Джордж?

Джордж с любопытством уставился на нее. По его мнению, слово "комбинезон" означало предмет одежды с посторонними пятнами, как этот.

— Сегодня утром я пыталась привести его в приличный вид, — пожаловалась миссис Кромвель, как человек, чье терпение подверглось серьезному испытанию, — и обнаружила, что у него больше нет комбинезона, поэтому, вместо того чтобы позволить ему ходить без него, я снова надела его в них ... И его лицо...

“Сколько у него пар?” В голосе Роксаны звучало приятное любопытство. “Сколько у вас вееров из перьев?” - могла бы спросить она.

“ О, — миссис Кромвель задумалась, наморщив свой хорошенький лобик. “ Думаю, пять. Я знаю, много.

- Вы можете купить их по пятьдесят центов за пару.

В глазах миссис Кромвель отразилось удивление - и легкое превосходство. Цена комбинезона!

“ Ты правда можешь? Я понятия не имела. У него должно быть много вещей, но у меня за всю неделю не было ни минутки, чтобы отправить белье в прачечную. Затем, отбрасывая тему как не относящуюся к делу: “Я должен показать тебе кое—что...”

Они встали, и Роксана последовала за ней мимо открытой двери ванной, чей заваленный одеждой пол действительно свидетельствовал о том, что белье не убирали уже некоторое время, в другую комнату, которая была, так сказать, квинтэссенцией розового. Это была комната миссис Кромвель.

Тут хозяйка открыла дверцу шкафа и продемонстрировала Роксане потрясающую коллекцию нижнего белья. Здесь были десятки тончайших чудес кружева и шелка, все чистые, без гофрировок, казалось, к ним еще не прикасались. На вешалках рядом с ними висели три новых вечерних платья.

“У меня есть несколько красивых вещей, ” сказала миссис Кромвель, “ но нет возможности их надеть. Гарри не любит выходить из дома”. В ее голосе послышалась злоба. - Его вполне устраивает, что я весь день играю роль няньки и экономки, а вечером - любящей жены.

Роксана снова улыбнулась.

- У тебя здесь есть красивая одежда.

“ Да, видел. Позволь мне показать тебе...

- Прекрасно, - повторила Роксана, перебивая его. - Но мне придется бежать, если я хочу успеть на поезд.

Она почувствовала, что у нее дрожат руки. Ей захотелось схватить эту женщину и встряхнуть ее — встряхнуть. Она хотела, чтобы ее где-нибудь заперли и заставили мыть полы.

“Прекрасно, - повторила она, - и я просто зашла на минутку”

- Что ж, мне жаль, что Гарри здесь нет.

Они направились к двери.

“— и, о, ” с усилием произнесла Роксана, но голос ее по-прежнему звучал мягко, а на губах играла улыбка. — Я думаю, что ты можешь купить эти комбинезоны в магазине Argile. До свидания”.

Только добравшись до вокзала и купив билет до Марлоу, Роксана поняла, что это были первые пять минут за шесть месяцев, когда ее мысли были заняты Джеффри.

IV

Неделю спустя Гарри появился в Марлоу, неожиданно появился в пять часов и, пройдя по дорожке, в изнеможении опустился в кресло на веранде. У самой Роксаны был напряженный день, и она была измотана. Врачи должны были приехать в половине шестого, привезя известного специалиста по нервным расстройствам из Нью-Йорка. Она была взволнована и совершенно подавлена, но взгляд Гарри заставил ее сесть рядом с ним,

- В чем дело? - спросил я.

“Ничего, Роксана, ” отрицал он, - я пришел посмотреть, как дела у Джеффа. Не беспокойся обо мне”.

- Гарри, - настаивала Роксана, - здесь что-то не так.

“ Ничего, ” повторил он. - Как Джефф?

Ее лицо омрачилось тревогой.

“ Ему немного хуже, Гарри. Из Нью-Йорка приехал доктор Джуэтт. Они думали, он сможет сказать мне что-то определенное. Он попытается выяснить, имеет ли этот паралич какое-либо отношение к первоначальному образованию тромба ”.

Гарри поднялся.

“ О, простите, - отрывисто произнес он. “ Я не знал, что вы ожидали консультации. Я бы не пришел, я думал, что просто покачаюсь на твоем крыльце часок...

- Сядь, - приказала она.

Гарри колебался.

“ Сядь, Гарри, дорогой мальчик. Теперь ее доброта вышла наружу — окутала его. “ Я знаю, что что-то не так. Ты белая как полотно. Я собираюсь купить тебе бутылку холодного пива”.

Внезапно он рухнул в кресло и закрыл лицо руками.

“ Я не могу сделать ее счастливой, ” медленно произнес он. - Я пытался, много раз пытался. Этим утром мы перекинулись парой слов по поводу завтрака — я как раз завтракал в городе — и ... ну, сразу после того, как я ушел на работу, она вышла из дома и отправилась на восток, к своей матери, с Джорджем и чемоданом, полным кружевного белья.

-Гарри!-позваля

— И я не знаю...

Послышался хруст гравия - на подъездную дорожку сворачивала машина. Роксана негромко вскрикнула.

- Это доктор Джуэтт.

—О, я...

“ Ты ведь подождешь, правда? ” рассеянно перебила она. Он видел, что его проблема уже затихла на беспокойной поверхности ее сознания.

Последовала неловкая минута невнятных, незамеченных представлений, а затем Гарри последовал за тай-пати внутрь и смотрел, как они исчезают, поднимаясь по лестнице. Он прошел в библиотеку и сел на большой диван.

В течение часа он наблюдал, как солнце пробирается вверх по узорчатым складкам ситцевых занавесок. В глубокой тишине жужжание пойманной в ловушку осы на внутренней стороне оконного стекла приобрело масштабы шума. Время от времени сверху доносилось еще одно жужжание, напоминающее жужжание еще нескольких крупных ос, попавших на большие оконные стекла. Он услышал тихие шаги, звон бутылок, шум льющейся воды.

Что такого сделали они с Роксаной, что жизнь наносит им такие сокрушительные удары? Наверху происходило живое исследование души его друга; он сидел здесь, в тихой комнате, и слушал жалобное жужжание осы, точно так же, как в детстве строгая тетя заставляла его часами сидеть на стуле и искупать какой-то проступок. Но кто поместил его сюда? Какая свирепая тетушка свесилась с неба, чтобы заставить его искупить вину — за что?

В отношении Китти он чувствовал огромную безнадежность. Она была слишком дорогой — вот в чем заключалась непоправимая трудность. Внезапно он возненавидел ее. Он хотел повалить ее на землю и пнуть ногами, сказать ей, что она обманщица и подлая, что она грязная. Более того, она должна отдать ему его мальчика.

Он встал и принялся расхаживать взад-вперед по комнате. Одновременно с этим он услышал, как кто-то начал подниматься по коридору наверх одновременно с ним. Он поймал себя на мысли, что задается вопросом, успеют ли они дойти до того момента, когда человек достигнет конца коридора.

Китти ушла к матери. Помоги ей Бог, к какой матери идти! Он попытался представить себе эту встречу: оскорбленная жена падает на грудь матери. Он не мог. То, что Китти была способна на такое глубокое горе, было невероятно. Он постепенно привык думать о ней как о чем-то неприступном и черствомыслящем. Она, конечно, разведется и в конце концов снова выйдет замуж. Он начал размышлять над этим. За кого бы она вышла замуж? Он горько рассмеялся, остановился; перед ним промелькнула картина: руки Китти обнимают какого—то мужчину, лица которого он не мог разглядеть, губы Китти прижаты к другим губам в том, что, несомненно, было страстью.

“ Боже! - громко воскликнул он. “ Боже! Боже! Боже!

Затем картинки посыпались густо и быстро. Кошечка этого утра поблекла; испачканное кимоно свернулось и исчезло; надутые губы, ярость и слезы - все было смыто. Она снова была Китти Карр - Китти Карр с желтыми волосами и большими детскими глазами. Ах, она любила его, она любила его.

Через некоторое время он понял, что с ним что-то не так, что-то, не имеющее никакого отношения к Китти или Джеффу, что-то из другого жанра. Удивительно, но в конце концов у него все подгорело; он был голоден. Достаточно просто! Через минуту он зайдет на кухню и попросит у темнокожего повара сэндвич. После этого он должен вернуться в город.

Он остановился у стены, дернул за что-то круглое и, рассеянно потрогав это, поднес ко рту и попробовал на вкус, как ребенок пробует яркую игрушку. Его зубы сомкнулись на нем — Ах!

Она оставила это чертово кимоно, это грязно-розовое кимоно. "У нее могло хватить порядочности взять его с собой", - подумал он. Она будет висеть в доме, как труп их больного союза. Он попытается выбросить ее, но никогда не сможет заставить себя сдвинуть с места. Это было бы похоже на Китти, мягкое и податливое, при этом непроницаемое. Вы не могли бы сдвинуть Китти с места; вы не могли бы дотянуться до Китти. Там не до чего было дотянуться. Он прекрасно понимал это — он понимал это с самого начала.

Он потянулся к стене за другим печеньем и с усилием вытащил его вместе с гвоздем. Он осторожно вытащил гвоздь из середины, лениво размышляя, не съел ли он гвоздь с первым бисквитом. Нелепо! Он бы запомнил — это был огромный гвоздь. Он пощупал свой желудок. Должно быть, он очень голоден. Он подумал — вспомнил — что вчера не ужинал. У девочки был выходной, и Китти лежала в своей комнате и ела шоколадные конфетки. Она сказала, что чувствовала себя “задыхающейся" и не могла выносить его присутствия рядом с собой. Он искупал Джорджа и уложил его в постель, а затем прилег на диван, намереваясь минутку отдохнуть, прежде чем самому приготовить ужин. Там он заснул и, проснувшись около одиннадцати, обнаружил, что в холодильнике нет ничего, кроме ложки картофельного салата. Это он съел вместе с шоколадными конфетами, которые нашел на комоде Китти. Этим утром он наскоро позавтракал в центре города, прежде чем отправиться в офис. Но в полдень, начиная беспокоиться о Китти, он решил пойти домой и пригласить ее на ланч. После этого на его подушке осталась записка. Стопка нижнего белья в шкафу исчезла, а она оставила инструкции отправить свой сундук.

Он никогда не был так голоден, подумал он.

В пять часов, когда дежурная медсестра на цыпочках спустилась вниз, он сидел на диване, уставившись в ковер.

- Мистер Кромвель?

-Да?

“ О, миссис Гардин не сможет принять вас за ужином. Ей нездоровится. Она просила меня передать тебе, что повар что-нибудь приготовит и что у нас есть свободная спальня.

- Вы говорите, она больна?

- Она лежит в своей палате. Консультация только что закончилась.

— Они... они что-нибудь решили?

“Да”, - тихо сказала медсестра. “Доктор Джуэтт говорит, что надежды нет. Мистер Гардин может жить бесконечно, но он никогда больше не будет видеть, двигаться или думать. Он просто будет дышать”.

-Просто дышать?

-Да.

Впервые медсестра заметила, что рядом с письменным столом, где, как она помнила, она видела ряд из дюжины любопытных круглых предметов, которые она смутно принимала за какую-то экзотическую форму украшения, теперь стоял только один. Там, где раньше были другие, теперь виднелся ряд маленьких дырочек от гвоздей.

Гарри ошеломленно проследил за ее взглядом, а затем поднялся на ноги.

“ Не думаю, что останусь. Кажется, есть поезд.

Она кивнула. Гарри взял свою шляпу.

- До свидания, - вежливо сказала она.

- До свидания, - ответил он, словно разговаривая сам с собой, и, очевидно, движимый какой-то невольной необходимостью, остановился по пути к двери, и она увидела, как он снял со стены последний предмет и опустил его в карман.

Затем он открыл сетчатую дверь и, спустившись по ступенькам крыльца, скрылся из виду.

V

Через некоторое время слой чистой белой краски на доме Джеффри Кернета пошел на определенный компромисс с солнцем многих июлей и продемонстрировал свою добросовестность, став "серым". Он покрывался чешуей — огромные отслаивающиеся куски очень хрупкой старой краски откидывались назад, как пожилые люди, занимающиеся гротескной гимнастикой, и, наконец, падали заплесневелой смертью в заросшую траву внизу. Краска на передних стойках потекла; белый шарик был сбит с левого дверного косяка; зеленые жалюзи потемнели, а затем потеряли всякую видимость цвета.

Это был дом, которого избегали люди с нежными помыслами — какая-то церковь купила участок по диагонали напротив для кладбища, и этого в сочетании с “местом, где миссис Гардин остается с этим живым трупом” было достаточно, чтобы окутать этот квартал дороги призрачной аурой. Не то чтобы ее оставили в покое. Мужчины и женщины приходили навестить ее, знакомились с ней в центре города, куда она ездила заниматься маркетингом, привозили ее домой на своих машинах — и заходили на минутку, чтобы поговорить и отдохнуть, в очаровании, которое все еще играло в ее улыбке. Но мужчины, которые ее не знали, больше не провожали ее восхищенными взглядами на улице; прозрачная вуаль опустилась на ее красоту, уничтожив ее яркость, но не принеся ни морщин, ни жира.

В деревне она приобрела характер — о ней рассказали несколько маленьких историй: как однажды зимой в стране стояли такие морозы, что ни повозки, ни автомобили не могли передвигаться, она научилась кататься на коньках, чтобы быстро успевать к бакалейщику и аптекарю и не оставлять Джеффри надолго одного. Говорили, что каждую ночь после его паралича она спала на маленькой кроватке рядом с его кроватью, держа его за руку.

О Джеффри Гардине говорили так, как будто он уже был мертв. Шли годы, те, кто знал его, умерли или разъехались — осталось всего с полдюжины из прежней компании, которые вместе пили коктейли, называли жен друг друга по именам и думали, что Джефф был, пожалуй, самым остроумным и талантливым парнем, которого Марлоу когда-либо знал. Теперь для случайного посетителя он был всего лишь причиной того, что миссис Гардин иногда извинялась и спешила наверх; он был стоном или резким вскриком, разносящимся по тихой гостиной в тяжелом воздухе воскресного дня.

Он не мог пошевелиться; он был совершенно слеп, нем и находился в полном бессознательном состоянии. Весь день он пролежал в постели, если не считать того, что каждое утро его перекладывали в инвалидное кресло, пока она убирала в комнате. Паралич медленно подбирался к сердцу. Сначала — в течение первого года — Роксана иногда получала слабое ответное пожатие, когда держала его за руку, но потом оно ушло, прекратилось однажды вечером и больше не возвращалось, и две ночи Роксана лежала с широко раскрытыми глазами, глядя в темноту и задаваясь вопросом, что же ушло, какая часть его души улетела, какую последнюю крупицу понимания эти расшатанные нервы все еще несли в мозг.

После этого надежда умерла. Если бы не ее постоянная забота, последняя искра погасла бы задолго до этого. Каждое утро она брила и купала его, собственноручно перекладывала с кровати на стул и обратно в постель. Она постоянно была в его комнате, приносила лекарства, поправляла подушку, разговаривала с ним почти так, как разговаривают с собакой-почти человеком, без надежды на ответ или признательность, но со смутной убежденностью привычки, молитвой, когда ушла вера.

Немало людей, в том числе один известный специалист по нервным расстройствам, ясно дали ей понять, что бесполезно проявлять такую осторожность, что, если бы Джеффри был в сознании, он пожелал бы умереть, что, если бы его дух витал в более свободном воздухе, он не согласился бы на такую жертву с ее стороны, он беспокоился бы только о том, чтобы тюрьма его тела дала ему полное освобождение.

— Но видишь ли, - ответила она, мягко качая головой, - когда я выходила замуж за Джеффри, так оно и было ... пока я не разлюбила его.

“Но, - по сути, возразили, - вы не можете любить это”.

“Я могу любить то, что было когда-то. Что еще мне остается делать?”

Специалист пожал плечами и ушел, сказав, что миссис Гардин была замечательной женщиной и почти такой же милой, как ангел, но, добавил он, мне ужасно жаль,

“Должен же быть какой-нибудь мужчина, или дюжина, просто сумасшедших, чтобы заботиться о ней. ...”

Случайно — были. Кое-где кто начинал с надежды, а заканчивал благоговением. В этой женщине не было никакой любви, кроме, как ни странно, любви к жизни, к людям в мире, от бродяги, которому она давала еду, которую с трудом могла себе позволить, до мясника, который продавал ей дешевый кусок бифштекса через мясную доску. Другая фаза была запечатана где-то в этой невыразительной мумии, которая лежала, повернув лицо к свету так же механически, как стрелка компаса, и тупо ждала, когда последняя волна захлестнет его сердце.

Спустя одиннадцать лет он умер посреди майской ночи, когда на подоконнике витал аромат сиринги, а снаружи доносился ветерок с пронзительным пением лягушек и цикад. Роксана проснулась в два и, вздрогнув, поняла, что наконец-то осталась в доме одна.

VI

После этого она много дней подряд сидела на своем побитом непогодой крыльце, глядя вниз, на поля, которые волнистой линией медленно спускались к бело-зеленому городу. Она размышляла, что будет делать со своей жизнью. Ей было тридцать шесть — красивая, сильная и свободная. Годы съели страховку Джеффри; она неохотно рассталась с участками земли справа и слева от себя и даже внесла небольшую закладную на дом.

Со смертью мужа у нее появилось сильное физическое беспокойство. Она скучала по необходимости ухаживать за ним по утрам, она скучала по своей спешке в город и коротким и потому подчеркнуто дружеским встречам в мясной и бакалейной лавках; она скучала по готовке на двоих, по приготовлению для него нежных жидких блюд. Однажды, переполненная энергией, она вышла и перепахала весь сад, чего не делали уже много лет.

И она осталась ночью одна в комнате, которая видела великолепие ее брака, а затем боль. Чтобы снова встретиться с Джеффом, она мысленно вернулась в тот чудесный год, к тому интенсивному, страстному поглощению и товариществу, с нетерпением ожидая предстоящей непростой встречи; она часто просыпалась, чтобы лечь и пожелать, чтобы этот человек был рядом с ней — неодушевленный, но дышащий — все тот же Джефф.

Однажды днем, через шесть месяцев после его смерти, она сидела на крыльце в черном платье, которое скрывало малейший намек на полноту ее фигуры. Стояло бабье лето — все вокруг было золотисто-коричневым; тишину нарушал шелест листьев; на западе четырехчасовое солнце отбрасывало красные и желтые полосы на пылающее небо. Большинство птиц улетело — только воробей, свивший себе гнездо на карнизе колонны, продолжал прерывистое чириканье, перемежаемое случайными вылазками порхающих птиц над головой. Роксана подвинула свой стул так, чтобы она могла наблюдать за ним, и ее мысли сонно блуждали на лоне дня.

Гарри Кромвель приезжал из Чикаго на ужин. После своего развода более восьми лет назад он был частым гостем. Они придерживались того, что между ними стало традицией: когда он приезжал, они шли посмотреть на Джеффа; Гарри садился на край кровати и сердечным голосом спрашивал:

- Ну, Джефф, старина, как ты себя чувствуешь сегодня?

Роксана, стоявшая рядом, пристально смотрела на Джеффа; ей снилось, что какое—то смутное узнавание этого бывшего друга промелькнуло в этом разбитом сознании - но голова, бледная, словно вырезанная из камня, лишь медленно двигалась к свету, как будто что-то за слепыми глазами нащупывало другой свет, который давно погас.

Эти визиты растянулись на восемь лет — на Пасху, Рождество, День благодарения и во многие воскресенья Гарри приезжал, наносил визит Джеффу, а затем долго разговаривал с Роксаной на крыльце. Он был предан ей. Он не притворялся, что скрывает, не пытался углубить эти отношения. Она была его лучшим другом, как масса плоти на кровати была его лучшим другом. Она была миром, она была отдыхом; она была прошлым. О его собственной трагедии знала только она.

Он был на похоронах, но с тех пор компания, в которой он работал, перевела его на Восток, и только деловая поездка привела его в окрестности Чикаго. Роксана написала ему, чтобы он приезжал, когда сможет, — после ночи, проведенной в городе, он уехал поездом.

Они пожали друг другу руки, и он помог ей сдвинуть вместе две качалки.

-Как Джордж? - спросил я.

“ С ним все в порядке, Роксана. Кажется, ему нравится школа.

- Конечно, это было единственное, что можно было сделать, - послать его.

— Конечно...

- Ты ужасно скучаешь по нему, Гарри?

“ Да, я действительно скучаю по нему. Он забавный мальчик...

Он много говорил о Джордже. Роксане было интересно. Гарри должен привезти его на следующие каникулы. Она видела его всего один раз в жизни — ребенком в грязном комбинезоне.

Она оставила его с газетой, пока готовила ужин — сегодня у нее было четыре отбивных и немного поздних овощей с собственного огорода. Она надела все это, а затем позвонила ему, и, сев вместе, они продолжили свой разговор о Джордже.

“Если бы у меня был ребенок...” — говорила она.

Потом, когда Гарри дал ей все, что мог, дельные советы относительно инвестиций, они прогулялись по саду, останавливаясь то тут, то там, чтобы узнать, что когда-то было цементной скамейкой или теннисным кортом ...

— Ты помнишь...

Затем они погрузились в поток воспоминаний: день, когда они сделали все снимки, и Джефф сфотографировался верхом на теленке; и набросок, сделанный Гарри, на котором Джефф и Роксана лежали, растянувшись в траве, их головы почти соприкасались. Должна была быть крытая решетка, соединяющая сарай-студию с домом, чтобы Джефф мог забираться туда в дождливые дни — решетка была установлена, но ничего не осталось, кроме сломанного треугольного куска, который все еще прилипал к дому и напоминал потрепанный курятник.

- А эти мятные джулепы!

И записная книжка Джеффа! Помнишь, как мы смеялись, Гарри, когда доставали ее у него из кармана и читали вслух страницу материала. И каким неистовым он бывал раньше?”

“Дикий! Он был таким ребенком в своем творчестве”.

Они оба немного помолчали, а потом Гарри сказал:

“ У нас тоже должно было быть здесь место. Ты помнишь? Мы должны были купить прилегающие двадцать акров. И вечеринки, которые мы собирались устраивать!”

Снова повисла пауза, на этот раз прерванная тихим вопросом Роксаны.

- Ты когда-нибудь слышал о ней, Гарри?

“ Ну— да, ” безмятежно признал он. “ Она в Сиэтле. Она снова замужем за человеком по имени Хортон, кем-то вроде короля лесозаготовок. По-моему, он намного старше ее.

- И как она себя ведет?

“ Да, то есть я так слышал. Видишь ли, у нее есть все. Делать особо нечего, кроме как принарядиться для этого парня к обеду.

- Понимаю.

Он без труда сменил тему.

- Ты собираешься сохранить дом?

“Думаю, да”, - сказала она, кивая. “Я живу здесь так долго, Гарри, что переезжать было бы ужасно. Я думала получить образование медсестры, но, конечно, это означало бы уйти. Я почти решила стать леди из пансиона.

- Жить в таком?

“ Нет. Оставь себе одну. Существует ли такая аномалия, как леди из пансиона? В любом случае, я бы нанял негритянку и держал около восьми человек летом и двух-трех, если смогу их заполучить, зимой. Конечно, мне придется перекрасить дом и осмотреть его внутри.

Гарри задумался.

“Роксана, ну ... естественно, ты лучше всех знаешь, на что способна, но это действительно кажется шоком, Роксана. Ты приехала сюда как невеста.

“Возможно, - сказала она, - именно поэтому я не возражаю остаться здесь в качестве воспитательницы пансиона”.

- Я помню определенную партию печенья.

“ О, эти бисквиты! ” воскликнула она. “ И все же, судя по тому, что я слышала о том, как ты их поглощал, они не могли быть такими уж плохими. В тот день мне было так плохо, но почему-то я рассмеялась, когда медсестра рассказала мне об этих бисквитах”.

- Я заметил, что двенадцать отверстий от гвоздей все еще в стене библиотеки, там, куда их вбил Джефф.

-Да.

Уже совсем стемнело, в воздухе повеяло свежестью; легкий порыв ветра пригнал последние листья. Роксана слегка вздрогнула.

- Нам лучше войти.

Он посмотрел на часы.

“ Уже поздно. Мне пора уходить. Завтра я уезжаю на Восток.

- Ты должен?

Они на мгновение задержались прямо под крыльцом, наблюдая, как луна, казавшаяся полной снега, выплывает из-за озера. Лето прошло, и теперь наступило бабье лето. Трава была холодной, не было ни тумана, ни росы. После его ухода она заходила в дом, зажигала газ и закрывала ставни, а он спускался по тропинке в деревню. Для этих двоих жизнь быстро пришла и ушла, оставив не горечь, а жалость; не разочарование, а острую боль. Когда они пожимали друг другу руки, лунного света было уже достаточно, чтобы каждый смог разглядеть скопившуюся доброту в глазах другого.

OceanofPDF.com

Джемина (1921)

Содержание


Дикая вещь

Вражда горцев

Рождение Любви

Битва в горах

“Как один”.


Это не претендует на звание “Литературы”. Это просто сказка для энергичных людей, которым нужна история, а не просто куча ”психологического“ персонала в качестве "анализа”. Парень, тебе понравится! Прочтите это здесь, прочтите в названиях, воспроизведите на граммофоне, пропустите через швейную машинку.

Дикая Вещь

В горах Кентукки стояла ночь. Со всех сторон возвышались дикие холмы. Быстрые горные ручьи быстро текли вверх и вниз по горам.

Джессика Тантрум была у ручья, варила виски в "Фэмили стилл".

Она была типичной девушкой с гор.

Ноги у нее были босые. Руки, большие и сильные, свисали ниже колен. На лице виднелись следы тяжелой работы. Хотя ей было всего шестнадцать, она уже более дюжины лет поддерживала своих престарелых папочку и маппи, варя горный виски.

Время от времени она прерывалась в своем занятии и, наполнив ковш чистой, бодрящей жидкостью, сливала ее, а затем принималась за работу с новой энергией.

Она помещала рожь в чан, обмолачивала ее ногами, и через двадцать минут получался готовый продукт.

Печальный возглас заставил ее прервать процесс осушения ковша и запереть его.

“ Привет, ” произнес чей-то голос. Он принадлежал мужчине в охотничьих сапогах, доходивших ему до шеи, который вышел из леса.

- Привет, это, - угрюмо ответил он.

- Ты можешь сказать мне, как пройти к хижине Тантрумов?

- Вы не из поселений ниже по тару?

Она указала рукой вниз, на подножие холма, где лежал Луисвилл. Она никогда там не была, но однажды, еще до ее рождения, ее прадедушка, старый Гор Тантрум, отправился в поселение в компании двух маршалов и больше не вернулся. Так Истерики из поколения в поколение научились бояться цивилизации.

Мужчину это позабавило. Он рассмеялся легким звенящим смехом, смехом филадельфийца. Что-то в этом звуке взволновало ее. Она отпила еще глоток виски.

“ Где мистер Тантрум, малышка? - спросил он не без доброты.

Она подняла ногу и указала большим пальцем в сторону леса.

Мужчина из поселений поблагодарил ее и зашагал прочь. В нем чувствовались молодость и индивидуальность. На ходу он насвистывал и пел, крутил пружинки и лепешки, вдыхая свежий, прохладный воздух гор.

Воздух вокруг перегонного куба был как вино.

Джемина Тантрум зачарованно наблюдала за ним. Никто, подобный ему, раньше не появлялся в ее жизни.

Она села на траву и пересчитала пальцы на ногах. Насчитала одиннадцать. Арифметике ее учили в горной школе.

Вражда в Горах

Десять лет назад одна дама из поселков открыла школу на горе. Денег у Джемины не было, но она расплачивалась виски, каждое утро принося в школу пиво и оставляя его на столе мисс Лафарж. Мисс Лафардж умерла от белой горячки после года преподавания, и поэтому обучение Джемины прекратилось.

На другом берегу тихого ручья стоял еще один натюрморт. Это был натюрморт Депрессии. Уныние и Истерики никогда не обменивались звонками.

Они ненавидели друг друга,

За пятьдесят лет до этого старина Джем Долдрам и старина Джем Тантрум поссорились в хижине Тантрума из-за игры в хлопушки. Джем Долдрам швырнул червонного короля в лицо Джему Тантруму, а старина Тантрум в ярости сбил старого Долдрума девяткой бубен. К ним присоединились другие унылые и истеричные люди, и вскоре маленькая каюта наполнилась летающими картами. Харструм Долдрум, один из самых молодых Долдрумов, лежал, растянувшись на полу, корчась в агонии, червовый туз застрял у него в горле. Джем Тантрум, стоя в дверях, перебирал костюм за костюмом, его лицо горело дьявольской ненавистью. Старый Мэппи Тантрум стоял на столе, смачивая Депрессию горячим виски. У старины Хека Долдрума, наконец, закончились козыри, и он попятился из хижины, размахивая налево и направо своим кисетом с табаком и собирая вокруг себя остальных членов своего клана. Затем они вскочили на своих бычков и яростно поскакали домой.

Той ночью старик Долдрум и его сыновья, поклявшись отомстить, вернулись, повесили тик-так на окно "Истерики", воткнули булавку в дверной звонок и начали отступление.

Неделю спустя Истерики подлили Рыбьего жира в перегонный куб Депрессивных, и так из года в год вражда продолжалась, сначала была полностью уничтожена одна семья, затем другая.

Рождение любви

Каждый день маленькая Джемина работала у перегонного куба на своей стороне ручья, а Боско Долдрум - на своей.

Иногда, с автоматической унаследованной ненавистью, феодалы обливали друг друга виски, и Джемина возвращалась домой, благоухая, как французский табльдот.

Но сейчас Джемина была слишком задумчива, чтобы смотреть через ручей.

Каким замечательным был незнакомец и как странно он был одет! По своей наивности она никогда не верила, что вообще существуют какие-либо цивилизованные поселения, и приписывала веру в них легковерию горцев.

Она повернулась, чтобы подняться в хижину, и в тот момент, когда она поворачивалась, что-то ударило ее в шею. Это была губка, брошенная Боско Долдрумом — губка, смоченная виски из его перегонного кубика на другом берегу ручья.

“Привет, это Боско Долдрам“, - крикнула она своим глубоким басом.

“ Йоу! Джемина в истерике. Черт возьми, йоу!“ он вернулся.

Она продолжила свой путь к хижине.

Незнакомец разговаривал с ее отцом. На земле Тантрум было обнаружено золото, и незнакомец, Эдгар Эдисон, пытался купить землю за бесценок. Он обдумывал, какую песню предложить.

Она сидела, опершись на руки, и наблюдала за ним.

Он был великолепен. Когда он говорил, его губы шевелились.

Она сидела на плите и наблюдала за ним.

Внезапно раздался леденящий кровь крик. Истерики бросились к окнам.

Это было Депрессивное состояние.

Они привязали своих бычков к деревьям и спрятались за кустами и цветами, и вскоре послышался настоящий грохот камней и кирпичей, которые бились в окна, прогибая их внутрь,

“ Отец! отец! - взвизгнула Джемина.

Ее отец снял рогатку с вешалки для рогаток на стене и любовно провел рукой по резинке. Он шагнул к лазейке. Старый Мэппи Тантрум подошел к угольной яме.

Битва в горах

Незнакомец, наконец, проснулся. Разъяренный, чтобы справиться с депрессией, он попытался сбежать из дома, проползая по дымоходу. Потом он подумал, что под кроватью может быть дверь, но Джемина сказала ему, что ее там нет. Он искал двери под кроватями и диванами, но каждый раз Джемина вытаскивала его и говорила, что там нет дверей. Вне себя от гнева, он колотил в дверь и кричал на Уныние. Они не ответили ему, но продолжали обстреливать окно кирпичами и камнями. Старина Паппи Тантрум знал, что, как только им удастся создать брешь, они ворвутся внутрь, и драка будет окончена.

Затем старый Хек Долдрум, с пеной у рта и отхаркиваясь на землю направо и налево, возглавил атаку.

Потрясающие выстрелы Паппи Тантрум не прошли даром. Мастерский выстрел вывел из строя одного Долдрума, а другой Долдрум, почти непрерывно простреленный в живот, слабо сопротивлялся.

Все ближе и ближе подходили они к дому.

“Мы должны бежать”, - крикнул незнакомец Джемине. “Я пожертвую собой и унесу тебя”.

“Нет!” - закричал Паппи Тантрум с перепачканным лицом. “Ты останешься здесь и будешь в форме. Я не допущу Джемину. Я отгораживаюсь от Мэппи. Я отгораживаюсь от самого себя ”.

Человек из поселений, бледный и дрожащий от гнева, повернулся к Хэму Тантруму, который стоял в дверях, метя в надвигающуюся Депрессию лазейку за лазейкой.

- Вы будете прикрывать отступление?

Но Хэм сказал, что у него тоже бывают приступы гнева, которые нужно выносить, но что он остался бы здесь, чтобы помочь незнакомцу прикрывать отступление, если бы мог придумать, как это сделать.

Вскоре дым начал просачиваться сквозь пол и потолок. Подошел Шем Долдрум и поднес спичку к дыханию старого Иафета Тантрума, когда тот высунулся из бойницы, и алкогольное пламя взметнулось во все стороны.

Виски в ванне загорелось. Стены начали обваливаться.

Джемина и мужчина из поселений посмотрели друг на друга.

- Джемина, - прошептал он.

- Незнакомец, - ответила она.

“Мы умрем вместе”, - сказал он. “Если бы мы были живы, я бы отвез тебя в город и женился на тебе. С твоим умением держать спиртное в руках твой социальный успех был бы обеспечен.

Какое-то время она лениво гладила его, тихо считая пальцы на ногах. Дым становился все гуще. Ее левая нога была в огне.

Она была человеческой спиртовой лампой.

Их губы встретились в одном долгом поцелуе, а затем на них упала стена и скрыла их.

“Как один”.

Когда Долдрумы прорвались сквозь кольцо пламени, они обнаружили их мертвыми там, где они упали, целясь друг в друга.

Старый Джем Долдрам был тронут.

Он снял шляпу.

Он запил Его виски и залпом выпил.

“ Они казались мертвыми, ” медленно произнес он, “ они жаждали друг друга. Теперь все кончено. Мы не должны разлучать их”.

Поэтому они бросили их вместе в ручей, и два всплеска, которые они произвели, слились в один.

OceanofPDF.com

О Рыжеволосая Ведьма! (1921)

Содержание


Я

II

III

IV

Я

Мерлин Грейнджер работал в книжном магазине "Мунлайт Квилл", который вы, возможно, посещали, прямо за углом от отеля "Ритц-Карлтон" на Сорок седьмой улице. "Лунное перо" - это, или, вернее, было, очень романтичным маленьким магазинчиком, считавшимся радикальным и признанным мрачным. Внутри он был увешан красными и оранжевыми плакатами с захватывающими дух экзотическими замыслами и освещался не меньше блестящими отражающими переплетами специальных изданий, чем огромной приземистой лампой из малинового атласа, которая, горя весь день, раскачивалась из стороны в сторону. Это был действительно уютный книжный магазин. Над дверью в виде змеевидной вышивки были выведены слова “Лунное перо”. Витрины, казалось, всегда были заполнены чем-то, что почти не попало в руки литературной цензуры; томами в темно-оранжевых обложках, названия которых были написаны на маленьких белых бумажных квадратиках. И над всем этим витал запах мускуса, которым умный, непостижимый мистер Мунлайт Квилл приказал разбрызгать все вокруг, — запах наполовину антикварной лавки в диккенсовском Лондоне и наполовину кофейни на теплых берегах Босфора.

С девяти до половины шестого Мерлин Грейнджер спрашивал скучающих пожилых дам в черном и молодых людей с темными кругами под глазами, “нравится ли им этот парень“ или их интересуют первые издания. Покупали ли они романы с арабами на обложке или книги, в которых новейшие сонеты Шекспира были продиктованы психически мисс Саттон из Южной Дакоты? он фыркнул. На самом деле, его собственный вкус склонялся к последним, но, будучи сотрудником "Лунного пера", он на весь рабочий день вел себя как разочарованный ценитель.

После того, как он каждый день в половине шестого перелезал через витрину, чтобы опустить штору на фасаде, и попрощался с таинственным мистером Мунлайтом Квиллом, продавщицей мисс МаКоракен и стенографисткой мисс Мастерс, он отправился домой к девушке по имени Кэролайн. Он не стал ужинать с Кэролайн. Невероятно, что Кэролайн могла подумать о том, чтобы есть с его комода, пуговицы на воротнике которого находились в опасной близости от творога, а концы галстука Мерлина едва не касались стакана молока — он никогда не приглашал ее поужинать с ним. Он ел в одиночестве. Он зашел в магазин деликатесов "Брэгдорт" на Шестой авеню и купил коробку крекеров, тюбик пасты из анчоусов и несколько апельсинов, или еще баночку сосисок, немного картофельного салата и безалкогольный напиток в бутылке, и, положив все это в коричневый пакет, отправился в свою комнату на Пятьдесят с чем-то Западной Пятьдесят восьмой улице, поужинал и увидел Кэролайн.

Кэролайн была очень молодой и веселой девушкой, которая жила с какой-то пожилой леди, и ей было, возможно, девятнадцать. Она была похожа на привидение в том смысле, что никогда не существовала до вечера. Она ожила, когда около шести в ее квартире зажегся свет, и исчезла, самое позднее, около полуночи. Ее квартира была милой, в красивом здании с фасадом из белого камня, напротив южной стороны Центрального парка. Задняя часть ее квартиры выходила на единственное окно единственной комнаты, которую занимал холостой мистер Грейнджер.

Он назвал ее Кэролайн, потому что на обложке книги с таким названием в "Лунном гуле" была фотография, похожая на нее.

Итак, Мерлин Грейнджер был худощавым молодым человеком двадцати пяти лет, с темными волосами, без усов или бороды или чего-то в этом роде, но Кэролайн была ослепительной и легкой, с мерцающей копной рыжеватых волн вместо волос и чертами лица, которые напоминают вам о поцелуях — чертами, которые, как вы думали, принадлежали вашей первой любви, но знаете, когда натыкаетесь на старую фотографию, это не так. Обычно она одевалась в розовое или голубое, но в последнее время иногда надевала тонкое черное платье, которое, очевидно, было ее особой гордостью, потому что всякий раз, надевая его, она останавливалась, рассматривая определенное место на стене, которое, по мнению Мерлина, должно было быть зеркалом. Обычно она сидела в кресле в профиль у окна, но иногда оказывала честь шезлонгу, стоящему у лампы, и часто откидывалась назад и курила сигарету, выставив руки, которые Мерлин считал очень изящными.

В другой раз она подошла к окну, величественно встала в нем и выглянула наружу, потому что луна сбилась с пути и заливала пространство между ними самым странным и преображающим блеском, превращая мотив пепельниц и бельевых веревок в яркий импрессионизм серебряных бочонков и гигантской тонкой паутины. Мерлин сидел у всех на виду и ел творог, посыпанный сахаром и молоком; и он так быстро потянулся к шнурку от окна, что свободной рукой вывалил творог себе на колени — молоко было холодным, а сахар оставил пятна у него на брюках, и он был уверен, что она все-таки его заметила.

Иногда появлялись посетители — мужчины во фраках, которые вставали и кланялись, держа шляпу в руке и пальто на вытянутой руке, разговаривая с Кэролайн; затем кланялись еще немного и следовали за ней из тени, очевидно направляясь на спектакль или танцы. Приходили другие молодые люди, садились, курили сигареты и, казалось, пытались что—то сказать Кэролайн - она сидела либо в кресле в профиль и наблюдала за ними с жадным вниманием, либо в шезлонге у лампы, выглядя очень милой и по-юношески непроницаемой.

Мерлину нравились эти звонки. Вопрос: некоторых из мужчин он одобрил. Другие снискали лишь его неохотную терпимость, одного или двух он ненавидел — особенно самого частого посетителя, мужчину с черными волосами, черной козлиной бородкой и непроглядно темной душой, который казался Мерлину смутно знакомым, но которого он так и не смог толком узнать.

Так вот, вся жизнь Мерлина не была “связана с этим романом, который он придумал”; это не был “самый счастливый час его дня”. Он так и не прибыл вовремя, чтобы вызволить Кэролм из “когтей”; и он даже не женился на ней. Произошло гораздо более странное событие, чем все вышеперечисленное? и это странное событие, о котором сейчас будет рассказано здесь. Все началось одним октябрьским днем, когда она бодро вошла в мягкий интерьер "Лунного пера".

Был темный день, грозивший дождем и концом света, и все было выдержано в том особенно мрачном сером цвете, который присущ только нью-йоркским послеполудням. По улицам гулял ветерок, трепал потрепанные газеты и обрывки вещей, и маленькие огоньки вырывались из всех окон — было так пустынно, что становилось жаль верхушек небоскребов, затерянных там, в темно-зеленых и серых небесах, и казалось, что теперь фарс наверняка закончится, и вскоре все здания рухнут, как карточные домики, и свалятся пыльной, сардонической кучей на миллионы людей, которые осмеливались входить в них и выходить из них.

По крайней мере, именно такие размышления тяжелым грузом лежали на душе Мерлина Грейнджера, когда он стоял у окна, расставляя дюжину книг обратно в ряд после неожиданного визита дамы с горностаевой отделкой. Он выглянул в окно, полный самых печальных мыслей — о ранних романах Герберта Уэллса, о книге Бытия, о том, как Томас Эдисон сказал, что через тридцать лет на острове не останется жилых домов, а будет только огромный и бурлящий базар; а затем он положил последнюю книгу правой стороной вверх, перевернул - и Кэролайн невозмутимо вошла в магазин.

Она была одета в элегантный, но обычный костюм для прогулок —он вспомнил это, когда подумал об этом позже. Юбка у нее была клетчатая, складчатая, как гармошка; жакет мягкого, но яркого коричневого цвета; туфли и гетры коричневые, а шляпка, маленькая и аккуратная, дополняла ее, как верхушка очень дорогой и красиво наполненной коробки из-под конфет.

Мерлин, запыхавшийся и испуганный, нервно приблизился к ней.

“ Добрый день, - сказал он и замолчал — почему, он не знал, за исключением того, что до него дошло, что в его жизни вот-вот произойдет нечто очень знаменательное, и что для этого не потребуется никакой подготовки, кроме тишины и должного количества выжидательного внимания. И за минуту до того, как это начало происходить, у него возникло ощущение, что во времени повисла затаившая дыхание секунда: он увидел сквозь стеклянную перегородку, отделявшую маленький офис, злобную коническую голову его работодателя, мистера Мунлайта Квилла, склонившегося над своей корреспонденцией. Он увидел мисс Маккракен и мисс Мастерс в виде двух прядей волос, свисающих над стопками бумаги; он увидел малиновую лампу над головой и с оттенком удовольствия отметил, каким по-настоящему приятным и романтичным кажется книжный магазин.

Затем это произошло, или, вернее, начало происходить. Кэролайн взяла томик стихов, беспорядочно лежавший на стопке, рассеянно потрогала его своей тонкой белой рукой и вдруг легким движением подбросила его к потолку, где он исчез в малиновом свете лампы и остался там, видимый сквозь подсвеченный атлас в виде темного выпуклого прямоугольника. Это понравилось ей — она разразилась молодым, заразительным смехом, к которому вскоре присоединился и Мерлин.

“Он держался!” - весело воскликнула она. “Он держался, не так ли?” Им обоим это показалось верхом блестящего абсурда. Их смех смешался, наполнив книжный магазин, и Мерлин был рад обнаружить, что ее голос был богат и полон волшебства.

“Попробуй еще, — неожиданно для себя предложил он, -попробуй красное”,

При этих словах ее смех усилился, и ей пришлось опереться руками о стопку, чтобы не упасть.

“Попробуй еще”, - сумела выговорить она между приступами веселья. “О боже, попробуй еще!”

- Попробуй два.

“ Да, попробуй два. О, я задохнусь, если не перестану смеяться. Начинается.

Сообразуя свои действия со словом, она взяла красную книгу и по плавной гиперболе запустила ее к потолку, где она погрузилась в лампу рядом с первой. Прошло несколько минут, прежде чем кто-либо из них смог сделать что-то большее, чем раскачиваться взад-вперед в беспомощном ликовании; но затем, по обоюдному согласию, они снова занялись этим видом спорта, на этот раз в унисон. Мерлин схватил большую книгу Фричей классик в специальном переплете и взмахнул ею вверх. Поаплодировав собственной меткости, он взял в одну руку бестселлер, а в другую книгу о моллюсках и, затаив дыхание, ждал, пока она сделает свой выстрел. Затем дело развивалось быстро и яростно — иногда они чередовались, и, наблюдая, он замечал, насколько гибким было каждое ее движение; иногда один из них делал кадр за кадром, брал ближайшую книгу, отсылал ее, просто находил время проследить за ней взглядом, прежде чем потянуться за другой. За три минуты они расчистили небольшое место на столе, и лампа из малинового атласа была так завалена книгами, что чуть не разбилась.

“Глупая игра, баскетбол! - презрительно воскликнула она, когда книга выпала у нее из рук. “Старшеклассницы играют в нее в отвратительных шароварах”.

- Идиотизм, - согласился он.

Она остановилась, подбрасывая книгу, и внезапно вернула ее на прежнее место на столе.

- Думаю, теперь у нас есть место, чтобы присесть, - серьезно сказала она.

Так и было; они расчистили достаточно места для двоих. С легким налетом нервозности Мерлин взглянул на стеклянную перегородку мистера Мунлайта Квилла, но три головы все еще были серьезно склонены над своей работой, и было очевидно, что они не видели, что происходило в магазине. Поэтому, когда Кэролайн оперлась руками о стол и приподнялась, Мерлин спокойно подражал ей, и они сидели бок о бок, очень серьезно глядя друг на друга.

“Я должна была увидеть тебя”, - начала она с довольно жалким выражением в карих глазах.

- Я знаю.

“Это было в тот последний раз”, - продолжила она, ее голос немного дрожал, хотя она старалась, чтобы он звучал ровно. “Я была напугана. Я не люблю, когда ты ешь с буфета. Я так боюсь, что ты... ты проглотишь батончик с коли.

“ Однажды мне это удалось — почти, ” неохотно признался он, “ но, знаешь, это не так-то просто. Я имею в виду, что вы можете достаточно легко проглотить плоскую часть или другую часть — то есть отдельно, — но для целой пуговицы на воротнике у вас должно быть специально сделанное горлышко. Он сам был поражен непринужденной уместностью своих замечаний. Казалось, впервые в жизни слова с криком устремились к нему, требуя применения, собираясь в тщательно организованные отделения и взводы, которые ему преподносили педантичные адъютанты по параграфам.

“Это-то меня и напугало”, - сказала она. “Я знал, что у тебя должно быть специально сделанное горло — и я знал, по крайней мере, был уверен, что у тебя его нет”.

Он откровенно кивнул.

“ У меня его нет. Иметь его стоит денег — к сожалению, больше, чем у меня есть.

Говоря это, он не испытывал стыда — скорее, ему доставляло удовольствие делать признание — он знал, что замечание, которое он мог бы сказать или сделать, было бы выше ее понимания; меньше всего его бедность и практическая невозможность когда-либо избавиться от нее.

Кэролайн посмотрела на свои наручные часы и, негромко вскрикнув, соскользнула со стола на ноги.

“Уже больше пяти”, - воскликнула она. “Я не знала. Мне нужно быть в "Ритце" в половине шестого. Давай поторопимся и покончим с этим, я готов поспорить на это”.

Они единодушно принялись за работу. Кэролайн начала с того, что схватила книгу о насекомых, запустила ею в воздух и, наконец, разбила стеклянную перегородку, за которой жил мистер Мунлайт Квилл. Хозяин поднял голову с диким видом, смахнул несколько осколков стекла со своего стола и продолжил работу со своими письмами. Мисс Маккракен не подала виду, что услышала, — только мисс Мастерс вздрогнула и испуганно вскрикнула, прежде чем снова взяться за свое дело.

Но для Мерлина и Кэролайн это не имело значения. В совершенной оргии энергии они швыряли книгу за книгой во все стороны, пока иногда три или четыре книги не оказывались в воздухе одновременно, ударяясь о полки, разбивая стекла картин на стенах, падая измятыми и разорванными кучами на пол. К счастью, никто из посетителей так и не зашел, потому что они наверняка никогда бы не зашли снова — шум был слишком оглушительным, грохот крушения, треска и разрывов, время от времени смешивавшийся со звоном стекла, учащенным дыханием двух метателей и прерывистыми взрывами смеха, которым они оба периодически поддавались.

В половине шестого Кэролайн швырнула в лампу последнюю книгу и тем самым придала последний импульс грузу, который она несла. Ослабленный атлас порвался и сбросил свой груз одним огромным белым и цветным пятном на и без того замусоренный пол. Затем со вздохом облегчения она повернулась к Мерлину и протянула ему руку.

- До свидания, - просто сказала она.

“ Ты уходишь? Он знал, что она уходит. Его вопрос был просто затянувшейся уловкой, чтобы задержать ее и извлечь еще на мгновение ту ослепительную эссенцию света, которую он черпал из ее присутствия, чтобы продолжить свое огромное удовлетворение чертами ее лица, которые были похожи на поцелуи и, как ему показалось, на черты девушки, которую он знал еще в 1910 году. С минуту он сжимал ее мягкую руку, затем она улыбнулась и отдернула ее, и, прежде чем он успел открыть дверь, она сделала это сама и вышла в мутные и зловещие сумерки, которые почти сгустились над Сорок седьмой улицей.

Я хотел бы рассказать вам, как Мерлин, увидев, как красота ценит мудрость лет, зашел в маленькую контору мистера Мунлайта Квилла и тут же бросил свою работу; оттуда на улицу вышел гораздо более утонченный, благородный и все более ироничный человек. Но правда гораздо более банальна. Мерлин Грейнджер встал и окинул взглядом разгромленный книжный магазин, испорченные тома, порванные атласные остатки некогда красивой малиновой лампы, хрустальные россыпи битого стекла, которые радужной пылью покрывали весь интерьер, — а затем он направился в угол, где хранилась метла, и начал убирать, переставлять и, насколько мог, приводить магазин в прежнее состояние. Он обнаружил, что, хотя некоторые книги не пострадали, большинство из них пострадали в той или иной степени. У одних были оторваны корешки, у других вырваны страницы, третьи были просто слегка потресканы спереди, что, как известно всем небрежным возвращающим книги, делает книгу непригодной для продажи и, следовательно, подержанной.

Тем не менее к шести часам он многое сделал, чтобы исправить ущерб. Он вернул книги на прежние места, подмел пол и вставил новые лампы в розетки над головой. Сам красный абажур был безнадежно испорчен, и Мерлин с некоторым трепетом подумал, что деньги на его замену, возможно, придется брать из его зарплаты. Поэтому в шесть часов, сделав все, что было в его силах, он переполз через витрину, чтобы опустить жалюзи. Осторожно пятясь назад, он увидел, как мистер Мунлайт Квилл встал из-за стола, надел пальто и шляпу и вышел в магазин. Он загадочно кивнул Мерлину и направился к двери. Взявшись за ручку двери, он остановился, обернулся и голосом, в котором странно сочетались свирепость и неуверенность, сказал:

Я:“Если эта девушка войдет сюда снова, скажи ей, чтобы она вела себя тихо”.

С этими словами он открыл дверь, заглушив кроткое “Да, сэр” Мерлина в ее скрипе, и вышел.

Мерлин постоял немного, мудро решив не беспокоиться о том, что пока было лишь возможным будущим, а затем прошел в заднюю часть магазина и пригласил мисс Мастерс поужинать с ним во французском ресторане Pulpat's, где к ужину все еще можно было заказать красное вино, несмотря на Огромное федеральное правительство. Мисс Мастерс согласилась.

- От вина у меня мурашки по коже, - сказала она.

Мерлин внутренне рассмеялся, когда сравнил ее с Кэролайн, или, скорее, потому, что он ее не сравнивал. Сравнения не было.

II

Мистер Мунлайт Квилл, загадочный, экзотический и с восточным темпераментом, был, тем не менее, человеком решительным. И именно с решимостью он подошел к проблеме своего разрушенного магазина. До тех пор, пока он не произведет расходы, равные первоначальной стоимости всех своих акций, — шаг, на который по определенным личным причинам он не хотел идти, — для него будет невозможно продолжать вести бизнес с Moonlight Quill, как раньше. Оставалось сделать только одно. Он быстро превратил свое заведение из современного книжного магазина в букинистический. Количество поврежденных книг сократилось с двадцати пяти до пятидесяти процентов, надписи над дверью, змеевидная вышивка которой когда-то сияла так вызывающе ярко, потускнела и приобрела неописуемо расплывчатый цвет старой краски, а владелец магазина, имеющий сильную склонность к церемониям, зашел так далеко, что купил две тюбетейки из дрянного красного фетра, одну для себя и одну для своего клерка Мерлина Грейнджера. Более того, он отрастил свою козлиную бородку до тех пор, пока она не стала напоминать хвостовые перья древнего воробья, а некогда щеголеватый деловой костюм заменил внушающим почтение изделием из блестящей альпаки.

Фактически, в течение года после катастрофического визита Кэролайн в книжный магазин единственной вещью, сохранившей хоть какое-то подобие актуальности, была мисс Мастерс. Мисс Маккракен пошла по стопам мистера Мунлайта Квилла и стала невыносимой занудой.

Потому что Мерлин тоже, из чувства, смешанного с преданностью и отсутствием списка, позволил своей внешности приобрести вид заброшенного сада. Он принял красную фетровую тюбетейку как символ своего упадка. Всегда молодой человек, известный как “толкач”, он со дня окончания отделения физического воспитания нью-йоркской средней школы был заядлым тираном одежды, волос, зубов и даже бровей и усвоил ценность того, что все свои чистые носки нужно класть носком к носку и пяткой к пятке в определенный ящик своего бюро, который впоследствии будет известен как ящик для носков.

Он чувствовал, что эти вещи завоевали ему место в величайшем великолепии "Лунного пера". Именно из-за них он до сих пор не делал “сундуки, полезные для хранения вещей”, как его с потрясающей практичностью учили в средней школе, и не продавал их всем, кто пользовался такими сундуками — возможно, гробовщикам. Тем не менее, когда прогрессивное Перо Moonlight Quill превратилось в регрессивное Перо Moonlight Quill, он предпочел тонуть вместе с ним, и поэтому стал позволять своим костюмам беспрепятственно впитывать тончайшую тяжесть воздуха, а носки без разбора бросать в ящик для рубашек, в ящик для нижнего белья и даже вообще ни в какой ящик. В его новой беспечности не было ничего необычного в том, что большая часть его чистой одежды отправлялась обратно в прачечную, так и не будучи ни разу надетой, - обычная эксцентричность обедневших холостяков. И это перед лицом его любимых журналов, которые в то время буквально поражали статьями успешных авторов, направленных против ужасающей наглости обреченных бедняков, таких как покупка носимых рубашек и хороших кусков мяса, а также того факта, что они предпочитают хорошие вложения в личные драгоценности респектабельным вкладам в четырехпроцентные сберегательные кассы.

Это действительно было странное положение дел и прискорбное для многих достойных и богобоязненных людей. Впервые в истории Республики почти любой негр к северу от Джорджии мог разменять однодолларовую купюру. Но поскольку в то время цент быстро приближался к покупательной способности китайского ubu и был лишь тем, что вы время от времени получали обратно, заплатив за безалкогольный напиток, и могли использовать просто для того, чтобы набрать свой правильный вес, это, возможно, было не таким странным явлением, как кажется на первый взгляд. Однако положение вещей было слишком странным, чтобы Мерлин Грейнджер решился на шаг, который он сделал, — на рискованный, почти непроизвольный шаг - сделать предложение мисс Мастерс. Еще более странно, что она приняла его.

Предложение было сделано в Pulpat's субботним вечером за бутылку воды стоимостью 1,75 доллара, разбавленнойvin ordinaire.

- От вина у меня мурашки по коже, а у вас? - весело щебетала мисс Мастерс.

— Да, — рассеянно ответил Мерлин, а затем, после долгой и многозначительной паузы: - Мисс Мастерс, Олив, я хочу вам кое-что сказать, если вы меня выслушаете.

Раздражительность мисс Мастерс (которая знала, что за этим последует) возрастала до тех пор, пока не стало казаться, что вскоре ее ударит электрическим током из-за собственной нервной реакции. Но ее “Да, Мерлин” прозвучало без малейшего признака внутреннего беспокойства. Мерлин проглотил застрявший во рту комок воздуха.

“У меня нет состояния”, - сказал он таким тоном, словно делал объявление. “У меня вообще нет состояния”.

Их взгляды встретились, сцепились, стали задумчивыми, мечтательными и прекрасными.

- Олив, - сказал он ей, - я люблю тебя.

“ Я тоже люблю тебя, Мерлин, ” просто ответила она. - Может, выпьем еще бутылку вина?

“ Да! ” воскликнул он, и сердце его забилось с бешеной скоростью. - Ты имеешь в виду...

“ Выпьем за нашу помолвку, ” храбро перебила она. - Пусть она будет короткой!

“Нет!” - почти выкрикнул он, яростно ударив кулаком по столу. “Пусть это длится вечно!”

-Что? -спросиля

“ Я имею в виду— О, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты прав. Пусть оно будет коротким. Он рассмеялся и добавил: “ Моя ошибка”.

После того, как принесли вино, они тщательно обсудили этот вопрос.

“Сначала нам придется снять маленькую квартирку, - сказал он, - и я думаю, да, ей-богу, я знаю, что в доме, где я живу, есть маленькая, с большой комнатой и чем-то вроде уборной-кухоньки и ванной на том же этаже”.

Она радостно захлопала в ладоши, и он подумал, какая она на самом деле хорошенькая, то есть верхняя часть ее лица — от переносицы и ниже - была несколько неестественной. Она с энтузиазмом продолжила:

- И как только мы сможем себе это позволить, снимем настоящую шикарную квартиру, с лифтом и телефонисткой.

— А после этого - дом за городом и машину.

“ Не могу представить ничего более веселого. А ты?

Мерлин на мгновение замолчал. Он думал о том, что ему придется уступить свою комнату на четвертом этаже позади дома. Но сейчас это мало что значило. За последние полтора года — фактически, с того самого дня, как Кэролайн посетила "Лунное перо", — он ни разу ее не видел. В течение недели после того визита у нее не горел свет — темнота наползала на территорию, казалось, вслепую пробиралась в его ожидающее незанавешенное окно. Потом, наконец, зажегся свет, и вместо Кэролайн и ее посетителей они показали скучную семью — маленького мужчину с щетинистыми усами и полногрудую женщину, которая проводила вечера, похлопывая себя по бедрам и переставляя безделушки. Проведя с ними два дня, Мерлин бессердечно опустил свою штору.

Нет, Мерлин не мог придумать ничего более веселого, чем подниматься в этом мире вместе с Олив. Там был бы коттедж в пригороде, коттедж, выкрашенный в голубой цвет, всего на один класс ниже коттеджей с белой штукатуркой и зеленой крышей. В траве вокруг коттеджа валялись ржавые совки, сломанная зеленая скамейка и детская коляска с плетеным кузовом, накренившимся влево. И вокруг травы, и детской коляски, и самого коттеджа, вокруг всего его мира были бы руки Олив, немного располневшей, руки ее неоэливианского периода, когда, когда она ходила, ее щеки слегка подрагивали вверх-вниз от слишком грязного массажа лица. Теперь он слышал ее голос на расстоянии двух ложек от себя:

“ Я знал, что ты собираешься сказать это сегодня вечером, Мерлин. Я мог видеть...

Она могла видеть. Ах— внезапно он задался вопросом, как много она могла видеть. Могла ли она разглядеть, что девушка, которая вошла с компанией из трех мужчин и села за соседний столик, была Кэролайн? Ах, могла ли она это разглядеть? Могла ли она видеть, что мужчины принесли с собой спиртное, гораздо более крепкое, чем красные чернила Пулпата, сгущенные втрое ...?

Мерлин смотрел, затаив дыхание, вполуха слушая сквозь слуховой эфир низкий, мягкий монолог Олив, словно настойчивая пчелка, высасывающая сладость из своего незабываемого часа. Мерлин слушал звон льда и звонкий смех всех четверых над какой-то шуткой — и этот смех Кэролайн, который он так хорошо знал, взволновал его, воодушевил, властно позвал его сердце к ее столику, куда оно послушно и направилось. Он мог видеть ее совершенно отчетливо, и ему показалось, что за последние полтора года она изменилась, пусть и совсем немного. Было ли это из-за света или ее щеки немного похудели, а глаза стали менее свежими, если не более влажными, чем раньше? И все же тени в ее рыжевато-каштановых волосах все еще были фиолетовыми; губы все еще намекали на поцелуи, как и профиль, который иногда появлялся между его глазами и рядом книг, когда в книжном магазине царил полумрак, и малиновая лампа больше не горела.

И она была пьяна. Тройной румянец на ее щеках был вызван молодостью, вином и прекрасной косметикой — это он мог сказать наверняка. Она очень забавляла молодого человека слева от нее и дородную особу справа, и даже старика напротив, поскольку последний время от времени издавал потрясенное и слегка укоризненное кудахтанье, свойственное другому поколению. Мерлин уловил слова песни, которую она время от времени напевала —


Просто щелкни пальцами, проявляя осторожность,

Не переходи мост, пока не окажешься там...


Дородная особа наполнила ее бокал холодным янтарным напитком. Официант после нескольких походов вокруг стола и множества беспомощных взглядов на Кэролайн, которая вела веселый, бесполезный опрос о сочности того или иного блюда, сумел получить подобие заказа и поспешил прочь ...

Олив разговаривала с Мерлином...

“ Тогда когда? ” спросила она, и в ее голосе послышалось легкое разочарование. Он понял, что только что ответил "нет" на какой-то вопрос, который она ему задала.

-О, когда-нибудь.

— А тебе...все равно?

Довольно трогательная острота в ее вопросе заставила его снова взглянуть на нее.

“ Как можно скорее, дорогая, ” ответил он с неожиданной нежностью. — Через два месяца, в июне.

“ Так скоро? От восхитительного волнения у нее перехватило дыхание.

“О, да, я думаю, нам лучше сказать июнь. Ждать бесполезно”.

Оливия начала притворяться, что два месяца - это слишком короткий срок для нее, чтобы подготовиться. Разве он не был плохим мальчиком! Но разве он не был нетерпеливым! Что ж, она докажет ему, что он не должен торопиться с ней. На самом деле он был так опечален, что она не совсем знала, стоит ли ей вообще выходить за него замуж.

- Июнь, - строго повторил он.

Олив вздохнула, улыбнулась и отпила свой кофе, высоко подняв мизинец над остальными в истинно изысканной манере. Мерлину пришла в голову случайная мысль, что он хотел бы купить пять колец и бросить в него.

“ Боже мой! ” воскликнул он вслух. Скоро он будет надевать кольца на один из ее пальцев.

Его взгляд резко метнулся вправо. Компания из четырех человек стала настолько шумной, что метрдотель подошел и заговорил с ними. Кэролайн спорила с метрдотелем на повышенных тонах, таким милым и юным голосом, что, казалось, весь ресторан готов был слушать — весь ресторан, кроме Олив Мастерс, поглощенной своим новым секретом.

“ Как поживаете? Говорила Кэролайн. “ Наверное, самый красивый метрдотель в неволе. Слишком много шума? Очень неудачно. С этим нужно что-то делать. Джеральд, — обратилась она к мужчине справа от себя, “ метрдотель говорит, что здесь слишком шумно. Просит нас прекратить это. Что мне сказать ? ”

“ Ш-ш-ш! - со смехом возмутился Джеральд. “Ш-ш!” - и Мерлин услышал, как он добавил вполголоса: “Вся буржуазия будет возбуждена. Здесь танцовщицы учат французский”.

Кэролайн выпрямилась, внезапно насторожившись.

“Где тут полуходка?” она закричала. “Покажите мне полуходку”. Это, казалось, позабавило собравшихся, потому что все они, включая Кэролайн, снова разразились смехом. Метрдотель, выслушав последнее добросовестное, но отчаянное предостережение, расправил плечи по-галльски и удалился в подсобку.

Ресторан "Пулпат", как всем известно, отличается неизменной респектабельностью табльдота. Это не гей-заведение в общепринятом смысле этого слова. Человек приходит, пьет "ред вайн", разговаривает, возможно, чуть больше и чуть громче обычного под низкими, закопченными потолками, а затем уходит домой. Ресторан закрывается в половине десятого, плотно, как барабан; полицейскому платят и дают дополнительную бутылку вина для хозяйки, девушка из гардероба передает чаевые сборщику, а затем темнота скрывает маленькие круглые столики из виду и от жизни. Но в этот вечер "Пулпат" ждало волнение — волнение небывалого разнообразия: девушка с рыжеватыми, отливающими пурпуром волосами взобралась на столешницу и начала танцевать на ней.

“Sacre nom de Dieu! Спускайтесь оттуда! ” крикнул метрдотель. “Прекрати эту музыку!”

Но музыканты уже играли так громко, что могли притвориться, что не слышат его приказа; когда-то они были молоды, и теперь играли громче и веселее, чем когда-либо, и Кэролайн танцевала грациозно и живо, ее розовое прозрачное платье развевалось вокруг нее, ее проворные руки совершали гибкие, едва уловимые движения в дымном воздухе.

Группа французов за соседним столиком разразилась бурными аплодисментами, к которым присоединились другие участники — через мгновение зал наполнился хлопками и криками; половина посетителей вскочила на ноги, столпились вокруг, а на задворках поспешно вызванный владелец ресторана невнятными голосами выражал свое желание покончить с этим делом как можно быстрее.

“ ...Мерлин! ” воскликнула Олив, проснувшись наконец. “ Она такая злая девчонка! Давайте выбираться — сейчас же!”

Очарованный Мерлин слабо запротестовал, что чек не был оплачен.

“ Все в порядке. Положите на стол пять долларов. Я презираю эту девушку. Мне невыносимо смотреть на нее. Теперь она была на ногах, дергая Мерлина за руку.

Беспомощно, вяло, а затем с явным нежеланием Мерлин поднялся и молча последовал за Олив, пока она пробиралась сквозь безумный шум, который теперь приближался к своему апогею и грозил перерасти в дикий и запоминающийся бунт. Он покорно взял свое пальто и, спотыкаясь, поднялся на полдюжины ступенек во влажный апрельский воздух снаружи, в его ушах все еще звенел звук легких шагов по столу и смех повсюду в маленьком мирке кафе. в молчании они шли по направлению к Пятой авеню и остановке автобуса.

Только на следующий день она рассказала ему о свадьбе — о том, что перенесла дату на более поздний срок: было бы гораздо лучше, если бы они поженились первого мая.

III

И поженились они довольно чопорно, под люстрой в квартире, где Олив жила со своей матерью. После женитьбы наступил душевный подъем, а затем, постепенно, нарастала усталость. Ответственность легла на Мерлина, ответственность за то, чтобы его тридцати долларов в неделю и ее двадцати хватало на то, чтобы поддерживать их приличный вес и скрывать приличной одеждой свидетельства того, что они были толстыми.

После нескольких недель катастрофических и почти унизительных экспериментов с ресторанами было решено, что они присоединятся к великой армии любителей деликатесов, поэтому он снова вернулся к своему старому образу жизни: каждый вечер заходил в "Брегдортс" и покупал картофель в салате, ветчину ломтиками, а иногда даже фаршированные помидоры в порывах экстравагантности.

Затем он тащился домой, входил в темный коридор и поднимался по трем шатким лестничным пролетам, покрытым древним ковром с давно выцветшим рисунком. В холле стоял древний запах — овощей 1880-х годов, полироли для мебели, которая была в моде, когда “Адам и Ева” Брайана соперничали с Уильямом Маккинли, портьер, на унцию отяжелевших от пыли, изношенных туфель и ворса с платьев, давно превратившихся в лоскутные одеяла. Этот запах преследовал его на всем протяжении лестницы, оживляясь и становясь острее на каждой лестничной площадке благодаря ауре современной кулинарии, а затем, когда он начинал следующий пролет, растворялся в запахе мертвой рутины ушедших поколений.

В конце концов появлялась дверь его комнаты, которая открывалась с неприличной готовностью и закрывалась почти с фырканьем после его “Привет, дорогая! Сегодня вечером у меня для тебя есть угощение”.

Олив, которая всегда возвращалась домой на автобусе, чтобы “подышать свежим воздухом“, застилала постель и развешивала вещи. По его зову она подходила к нему и быстро целовала с широко открытыми глазами, в то время как он держал ее вертикально, как лестницу, положив ладони на обе ее руки, как будто она была чем-то неустойчивым и, как только он ослабит хватку, неуклюже упадет спиной на пол. Это поцелуй, который приходит на второй год брака, сменяя поцелуй жениха (который в лучшем случае довольно театральный, говорят те, кто разбирается в таких вещах, и его можно скопировать из фильмов о страсти).

Затем был ужин, а после него они отправлялись на прогулку, поднимались на два квартала и проходили через Центральный парк, а иногда ходили в кино, где их терпеливо учили, что они из тех людей, для которых жизнь упорядочена, и что с ними вскоре произойдет нечто очень великое, смелое и прекрасное, если они будут послушны своим законным начальникам и будут держаться подальше от удовольствий.

Таким был их день в течение трех лет. Затем в их жизни произошли перемены: Олив родила ребенка, и в результате у Мерлина появился новый приток материальных ресурсов. На третьей неделе родов Олив, после часа нервных репетиций, он пришел в офис мистера Мунлайта Куили и потребовал огромной прибавки к жалованью.

“ Я здесь уже десять лет, - сказал он, - с тех пор, как мне исполнилось девятнадцать. Я всегда старался делать все, что в моих силах, в интересах бизнеса”.

Мистер Мунлайт Квилл сказал, что подумает над этим. На следующее утро он объявил, к великой радости Мерлина, что собирается осуществить давно обдуманный проект — он собирался уйти с активной работы в книжном магазине, ограничившись периодическими визитами и оставив Мерлина управляющим с зарплатой в пятьдесят долларов в неделю и одной десятой долей участия в бизнесе. Когда старик закончил, щеки Мерлина пылали, а глаза были полны слез. Он схватил руку своего хозяина и яростно потряс ее, повторяя снова и снова:

“ Это очень мило с вашей стороны, сэр. Это очень благородно с вашей стороны. Это очень, очень мило с вашей стороны.

Итак, после десяти лет добросовестной работы в магазине он наконец одержал победу. Оглядываясь назад, он видел свое собственное продвижение к этой вершине восторга уже не как порой унылое и всегда серое десятилетие тревог, угасающего энтузиазма и несбывшихся мечтаний, годы, когда лунный свет становился все более тусклым, а молодость исчезала с лица Олив, но как славное и триумфальное восхождение через препятствия, которые он решительно преодолевал благодаря непобедимой силе воли. Оптимистический самообман, который уберегал его от страданий, теперь был виден в золотых одеждах суровой решимости. С Полдюжины раз он предпринимал шаги, чтобы покинуть "Лунное перо" и воспарить ввысь, но из-за явного малодушия оставался на месте. Как ни странно, теперь он думал, что это были времена, когда он проявлял огромную настойчивость и был “полон решимости” бороться там, где он был.

Во всяком случае, давайте в данный момент не будем завидовать Мерлину за его новый и великолепный взгляд на самого себя. Он добился своего. В тридцать лет он занял важный пост. В тот вечер он вышел из магазина сияющий, вложил все до последнего пенни в самый грандиозный пир, который предлагала закусочная Брегдорта, и, пошатываясь, отправился домой с потрясающей новостью и четырьмя гигантскими бумажными пакетами. Тот факт, что Олив была слишком больна, чтобы есть, что ей стало слабо, но безошибочно плохо из-за борьбы с четырьмя фаршированными помидорами, и что большая часть еды весь следующий день быстро портилась в холодильнике без льда, не омрачал праздника. Впервые с недели своей женитьбы Мерлин Грейнджер жил под безоблачным небом спокойствия.

Мальчика окрестили Артуром, и жизнь стала достойной, значимой и, наконец, центрированной. Мерлин и Олив смирились с несколько второстепенным местом в своем собственном космосе; но то, что они потеряли в качестве личности, они вернули себе в виде своего рода изначальной гордости. Загородный дом так и не был приобретен, но месяц в пансионе Эсбери-Парк каждое лето восполнял пробел; и во время двухнедельных каникул Мерлина эта экскурсия приобрела вид по—настоящему веселой прогулки - особенно когда, пока ребенок спал в просторной комнате, технически выходящей окнами на море, Мерлин прогуливался с Олив по заполненному людьми дощатому тротуару, попыхивая сигарой и стараясь выглядеть на двадцать тысяч в год.

С некоторой тревогой из-за замедления течения дней и ускорения хода лет Мерлину исполнился тридцать один, тридцать два, а затем он почти стремительно достиг того возраста, в котором, несмотря на все его мытье и промывку, может быть собрана лишь малая толика драгоценностей молодости: ему исполнилось тридцать пять. И вот однажды на Пятой авеню он увидел Кэролайн.

Было воскресенье, лучезарное, цветущее пасхальное утро, и аллея была украшена лилиями, букетами цветов и шляпками веселого апрельского цвета. Двенадцать часов: великие церкви выпускали своих людей — Св. "Саймонс", "Сент-Хильда", Церковь Посланий открывали свои двери, как широко раскрытые рты, так что выходящие люди, несомненно, напоминали счастливый смех, когда они встречались, прогуливались и болтали, или же махали белыми букетами ожидающим шоферам.

Перед церковью Посланий стояли двенадцать служанок, исполняя освященный веками обычай раздавать пасхальные яйца, припудренные для лица, дебютанткам года, посещающим церковь. Вокруг них восторженно танцевали две тысячи чудесно ухоженных детей очень богатых людей, по-настоящему милых и завитых, сияющих, как сверкающие маленькие драгоценности на пальцах своих матерей. Говорит сентиментальный человек от имени детей бедных? Ах, но дети богатых, отмытых, благоухающих, сложенных по-деревенски и, главное, с мягкими, располагающими к разговору голосами.

Маленькому Артуру было пять лет, он принадлежал к среднему классу. Непримечательный, незамеченный, с носом, который навсегда испортил тоску по Греции, которую могли иметь его черты, он крепко держался за теплую, липкую руку своей матери и, с Мерлином по другую сторону от него, двинулся в толпе возвращающихся домой. На Пятьдесят третьей улице, где находились две церкви, скопление было самым плотным. Их продвижение по необходимости замедлилось до такой степени, что даже маленькому Артуру не составляло ни малейшего труда поспевать за ними. И тут Мерлин заметил, как открытое ландо темно-красного цвета с красивой никелевой отделкой медленно подкатило к бордюру и остановилось. В нем сидела Кэролайн.

Она была одета в черное, облегающее платье с лавандовой отделкой, украшенное на талии букетом орхидей. Мерлин вздрогнул, а затем со страхом уставился на нее. Впервые за восемь лет после женитьбы он снова столкнулся с девушкой. Но уже не с девушкой. Ее фигура была стройной, как всегда, — или, возможно, не совсем, потому что некая мальчишеская развязность, своего рода дерзкая юность сменились первым румянцем на ее щеках. Но она была красива; теперь в ней было достоинство и очаровательные черты двадцатилетней счастливицы; и она сидела в машине с такой безупречной уместностью и самообладанием, что у него перехватило дыхание, когда он наблюдал за ней.

Внезапно она улыбнулась — прежней улыбкой, яркой, как та самая Пасха и ее цветы, нежнее, чем когда—либо, - но почему-то не такой лучезарной и бесконечно многообещающей, как та первая улыбка в книжном магазине девять лет назад. Это была более стальная улыбка, разочарованная и печальная.

Но это было достаточно мягко и улыбчиво, чтобы заставить пару молодых людей в пальто с вырезами поспешить к ней, снять высокие шляпы с их намокших, переливающихся волос; подвести их, взволнованных и кланяющихся, к краю ее ландоле, где ее лавандовые перчатки нежно коснулись их серых. И вскоре к этим двоим присоединился еще один, а затем еще двое, пока вокруг ландоле не образовалась быстро увеличивающаяся толпа. Мерлин слышал, как молодой человек рядом с ним говорил своему, возможно, благосклонному спутнику:

“ Прошу прощения, я отойду на минутку, мне нужно кое с кем поговорить. Идите прямо вперед. Я догоню.

В течение трех минут каждый дюйм ландолета, спереди, сзади и сбоку, был занят мужчиной — мужчиной, пытающимся составить предложение, достаточно умное, чтобы пробиться к Кэролайн сквозь поток разговоров. К счастью для Мерлина, часть одежды маленького Артура выбрала удобный случай, чтобы угрожать обвалом, и Олив поспешно притащила его к зданию для каких-то импровизированных ремонтных работ, так что Мерлин мог беспрепятственно наблюдать за салоном на улице.

Толпа росла. Позади первого образовался ряд, за ним еще два. В центре, словно орхидея, поднимающаяся из черного букета, восседала Кэролайн на троне в своей уничтоженной машине, кивая, выкрикивая приветствия и улыбаясь с таким неподдельным счастьем, что внезапно новая группа джентльменов оставила своих жен и супругов и направилась к ней.

Толпа, теперь уже в фалангу, начала пополняться простыми любопытными; мужчины всех возрастов, которые никак не могли знать Кэролайн, толкались и сливались в круг все увеличивающегося диаметра, пока леди в лавандовом не оказалась в центре огромной импровизированной аудитории.

Повсюду вокруг нее были лица — чисто выбритые, с усами, старые, молодые, без возраста, а теперь, то тут, то там, попадались и женские. Масса быстро растекалась по противоположному тротуару, и, когда церковь Святого Антония за углом выпустила свои лотки, она выплеснулась на тротуар и ударилась о железный штакетник миллионера на другой стороне улицы. Моторы, мчавшиеся по проспекту, были вынуждены остановиться, и в мгновение ока их скопилось по трое, по пять, по шесть человек на краю толпы; микроавтобусы, черепахи с тяжелым верхом, врезались в пробку, их пассажиры в диком возбуждении прижались к краям крыш и вглядывались вниз, в центр толпы, который сейчас едва можно было разглядеть с края.

Давка стала ужасающей. Ни одна модная публика на футбольном матче Йель-Принстон, ни одна разнузданная толпа на чемпионате мира не могли сравниться с тем сборищем, которое говорило, глазело, смеялось и гудело о леди в черном и лавандовом. Это было потрясающе, это было ужасно. В четверти мили дальше по кварталу обезумевший полицейский звонил в свой участок; на том же углу перепуганный штатский разбил стекло пожарной сигнализации и разразился дикими гимнами всем пожарным машинам города; в квартире высоко в одном из высотных зданий истеричная старая дева по очереди звонила агенту по соблюдению сухого закона, специальным депутатам по большевизму и в родильное отделение больницы Бельвью.

Шум усилился. Прибыла первая пожарная машина, наполнив воскресный воздух дымом, лязгая и выкрикивая медное металлическое послание вдоль высоких, гулких стен. Поняв, что какое-то ужасное бедствие постигло город, два взволнованных дьякона немедленно заказали специальные службы и зазвонили в большие колокола церквей Святой Хильды и Святого Антония, к которым вскоре присоединились ревнивые удары гонгов церкви Святого Симона и Церкви Посланий. Даже издалека, на Гудзоне и Ист-Ривер, были слышны звуки суматохи, и паромы, буксиры и океанские лайнеры включали сирены и свистки, которые разносились в меланхолическом ритме, то меняясь, то повторяясь, по всей диагонали города от Риверсайд Драйв до серых берегов нижнего Ист-Сайда...

В центре своего ландоле сидела дама в черном и лавандовом, мило беседуя сначала с одним, потом с другим из тех немногих счастливчиков в вырезах, которым удалось в первый же вечер оказаться на расстоянии вытянутой руки. Через некоторое время она огляделась вокруг и рядом с собой с выражением растущего раздражения.

Она зевнула и спросила ближайшего к ней жителя, не может ли он сбегать куда-нибудь и принести ей стакан воды. Мужчина смущенно извинился. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он не мог почесать собственное ухо...

При первом же звуке речных сирен, разнесшемся по воздуху, Олив застегнула последнюю английскую булавку в комбинезоне маленького Артура и подняла голову. Мерлин увидел, как она вздрогнула, медленно застыла, как застывающая штукатурка, а затем слегка ахнула от удивления и неодобрения.

“ Эта женщина! ” внезапно воскликнула она. - О!

Она бросила на Мерлина взгляд, в котором смешались упрек и боль, и, не говоря больше ни слова, одной рукой подхватила маленького Артура, другой обхватила своего мужа и удивительным образом понеслась петляющим, подпрыгивающим галопом сквозь толпу. Каким-то образом люди расступались перед ней; каким-то образом ей удавалось удерживать сына и мужа; каким-то образом она умудрялась выныривать через два квартала, избитая и растрепанная, на открытое пространство и, не сбавляя шага, мчалась по боковой улице. И наконец, когда шум стих, превратившись в смутный и отдаленный гул, она вышла прогуляться и поставила маленького Артура на ноги.

“ И в воскресенье тоже! Разве она недостаточно опозорила себя? Это был ее единственный комментарий. Она сказала это Артуру, поскольку, казалось, адресовала свои замечания Артуру на протяжении всего оставшегося дня. По какой-то любопытной и эзотерической причине она ни разу не взглянула на своего мужа за все время ретрита.

IV

Годы между тридцатью пятью и шестьюдесятью пятью вертятся перед пассивным умом как одна необъяснимая, сбивающая с толку карусель. Правда, они представляют собой карусель из неуклюжих и обветренных лошадей, раскрашенных сначала в пастельные тона, затем в тускло-серые и коричневые, но дело в том, что это сбивает с толку и вызывает невыносимое головокружение, какими никогда не были карусели детства или юности, как, конечно, никогда не были уверенные, динамичные американские горки юности. Для большинства мужчин и женщин эти тридцать лет проходят в постепенном уходе из жизни, отступлении сначала с фронта со множеством убежищ, с мириадами развлечений и курьезов молодости, к рубежу с меньшим, когда мы сводим наши амбиции к одной амбиции, наши развлечения - к одному отдыху, наших друзей - к нескольким, для которых мы неэстетичны; в конце концов, мы оказываемся в уединенном, заброшенном опорном пункте, который не является сильным, где снаряды то отвратительно свистят, то слышны лишь вполуха, когда, поочередно напуганные и уставшие, мы сидим в ожидании смерти.

Итак, в сорок лет Мерлин ничем не отличался от себя тридцатипятилетнего: большее брюшко, седина возле ушей, более явное отсутствие живости в походке. Его сорок пять отличались от сорока примерно с той же разницей, если не считать легкой глухоты на левое ухо. Но в пятьдесят пять процесс превратился в химическое изменение огромной скорости. С каждым годом он все больше и больше становился “стариком” для своей семьи — почти дряхлым, по мнению его жены. К тому времени он был полноправным владельцем книжного магазина. Таинственный мистер Мунлайт Квилл, умерший около пяти лет назад, и жена его не пережила, завещал все запасы и хранилище ему, и там он до сих пор проводил свои дни, зная поименно почти все, что человек записал за три тысячи лет, человеческий каталог, авторитет в области инструментов и переплетов, фолиантов и первых изданий, точный перечень тысячи авторов, которых он никогда не мог понять и уж точно никогда не читал.

В шестьдесят пять лет он заметно пошатнулся. Он перенял меланхолические привычки пожилых людей, которые так часто изображал второй старик в стандартных викторианских комедиях. Он потратил огромные запасы времени на поиски потерянных очков. Он “придирался” к своей жене, и его придирались в свою очередь. Он рассказывал одни и те же анекдоты три или четыре раза в год за семейным столом и давал своему сыну странные, невыполнимые указания относительно его поведения в жизни. Умственно и материально он настолько отличался от двадцатипятилетнего Мерлина Грейнджера, что казалось неуместным, что он носит то же имя.

Он по-прежнему работал в книжном магазине с помощью юноши, которого, конечно, считал очень праздным, и новой молодой женщины, мисс Гаффни. Мисс Маккракен, такая же древняя и непочтенная, как и он сам, по-прежнему вела счета. Юный Артур отправился на Уолл-стрит продавать облигации, как, казалось, делали все молодые люди в те дни. Конечно, так и должно было быть. Пусть старый Мерлин черпает магию, какую только может, из своих книг — место юного короля Артура было в бухгалтерии.

Однажды в четыре часа дня, когда он бесшумно проскользнул ко входу в магазин в своих тапочках на мягкой подошве, ведомый недавно сформировавшейся привычкой, которой, честно говоря, он немного стыдился, шпионить за молодым продавцом, он небрежно выглянул в витрину, напрягая свое ослабевшее зрение, чтобы разглядеть улицу. Лимузин, большой, зловещий, впечатляющий, подъехал к тротуару, и шофер, спешившись и переговорив о чем-то с людьми в салоне машины, развернулся и с озадаченным видом направился ко входу в "Лунное перо". Он открыл дверь, шаркая вошел и, неуверенно взглянув на старика в тюбетейке, обратился к нему хриплым, хриплым голосом, как будто его слова доносились сквозь туман.

— Вы... вы продаете дополнения?

Мерлин кивнул.

- Учебники по арифметике в задней части магазина.

Шофер снял фуражку и почесал коротко остриженную лохматую голову.

“ О, не-а. Я хочу статью для детективов. Он ткнул большим пальцем в сторону лимузина. “ Она увидела это в газете. Первое дополнение”.

Интерес Мерлина возрос. Возможно, здесь была большая распродажа.

“О, издания. Да, мы рекламировали несколько первых книг, но... детективные истории, я—не—верю... Как они назывались?”

“ Я забыл. О преступлении.

“О преступлении. У меня есть... ну, у меня есть “Преступления Борджиа" — полное Марокко, Лондон, 1769 год, прекрасно...

“ Нет, ” перебил шофер, “ это преступление совершил один парень. Она видела, что вы выставили его на продажу в газете. Он отверг несколько возможных названий с видом знатока.

- “Серебряные кости”, - внезапно объявил он после небольшой паузы.

- Что? - спросил Мерлин, подозревая, что речь идет о затекших сухожилиях.

“ Серебряные кости. Это был парень, совершивший преступление.

-Серебряные кости?

“ Серебряные кости. Возможно, индейский.

Мерлин погладил свои заросшие сединой щеки.

“Черт возьми, мистер, ” продолжал потенциальный покупатель, - если вы хотите избавить меня от ужасных воплей, попробуйте подумать. Старая леди становится хитрой, если не все идет гладко”.

Но размышления Мерлина на тему Серебряных костей были столь же тщетны, как и его услужливые поиски на полках, и через пять минут очень удрученный возничий возвращался к своей любовнице. Сквозь стекло Мерлин мог видеть явные признаки ужасного переполоха, творящегося в салоне лимузина. Шофер делал дикие, умоляющие жесты, доказывая свою невиновность, очевидно, безрезультатно, потому что, когда он повернулся и забрался обратно на водительское сиденье, выражение его лица было не на шутку удрученным.

Затем дверца лимузина открылась, и из нее вышел бледный и стройный молодой человек лет двадцати, одетый по последней моде и опиравшийся на трость. Он вошел в магазин, прошел мимо Мерлина и достал сигарету и прикурил. Мерлин подошел к нему.

- Я могу что-нибудь для вас сделать, сэр?

“Старина, ” холодно сказал юноша, “ есть серьезные вещи. Вы могли бы сначала позволить мне выкурить сигарету здесь, подальше от глаз той пожилой леди в лимузине, которая, оказывается, моя бабушка. Ее осведомленность о том, курю я это или нет до своего совершеннолетия, для меня стоит пяти тысяч долларов. Во-вторых, вам следует просмотреть ваше первое издание ’Преступления Сильвестра Боннара", которое вы рекламировали в "Таймс" в прошлое воскресенье. Так случилось, что моя бабушка там хочет забрать это из твоих рук.

Детективная история! Чье-то преступление! Серебряные кости! Все объяснилось. Со слабым осуждающим смешком, как бы говоря, что он наслаждался бы этим, если бы жизнь приучила его радоваться чему угодно, Мерлин побрел в заднюю часть магазина, где хранились его сокровища, чтобы забрать эту последнюю инвестицию, которую он довольно дешево приобрел на распродаже большой коллекции.

Когда он вернулся с сигаретой, молодой человек с огромным удовлетворением затягивался и выпускал клубы дыма.

“Боже мой! ” сказал он. - Она так привязывает меня к себе весь день, выполняя идиотские поручения, что это моя первая затяжка за шесть часов. К чему катится мир, я спрашиваю вас, когда немощная пожилая леди в эпоху молочных тостов может диктовать мужчине его личные пороки? Так получилось, что я не желаю, чтобы мне так диктовали. Давайте посмотрим книгу ”.

Мерлин нежно передал ему книгу, и молодой человек, открыв ее с небрежностью, от которой у книготорговца на мгновение екнуло сердце, пробежал страницы большим пальцем.

“Никаких иллюстраций, а?” - прокомментировал он. “Ну, старина, чего это стоит? Говори громче! Мы готовы дать вам справедливую цену, хотя я не знаю, почему.

- Сто долларов, - нахмурившись, сказал Мерлин.

Молодой человек испуганно присвистнул.

“ Фух! Давай. Ты имеешь дело не с кем-то из кукурузного пояса. Так получилось, что я вырос в городе, а моя бабушка - в городе, хотя я признаю, что потребовались бы специальные налоговые отчисления, чтобы содержать ее в порядке. Я дам вам двадцать пять долларов, и позвольте мне сказать вам, что это щедро. У нас на чердаке есть книги, наверху, с моими старыми игрушками, которые были написаны до того, как родился старина, написавший это ”.

Мерлин напрягся, выражая жесткий и педантичный ужас.

- Твоя бабушка дала тебе двадцать пять долларов, чтобы купить это?

“ Нет. Она дала мне пятьдесят, но ждет сдачи. Я знаю эту старую леди.

- Скажи ей, - с достоинством произнес Мерлин, - что она упустила очень выгодную сделку.

“ Даю вам сорок, ” настаивал молодой человек. — Ну же, будьте благоразумны и не пытайтесь нас задерживать...

Мерлин развернулся с драгоценным томом подмышкой и уже собирался вернуть его в специальный ящик в своем кабинете, когда его внезапно прервали. С неслыханным великолепием парадная дверь скорее распахнулась, чем распахнулась, и впустила в темное нутро царственное привидение в черном шелке и мехах, которое стремительно надвигалось на него. Сигарета выпала из пальцев молодого горожанина, и он невольно выдохнул: “Черт!” — но именно на Мерлина это появление произвело самое замечательное и неуместное впечатление — настолько сильное, что величайшее сокровище его магазина выскользнуло у него из рук и присоединилось к сигарете на полу. Перед ним стояла Кэролайн.

Она была старой женщиной, удивительно сохранившейся, необычайно красивой, необычайно прямой, но все же старой женщиной. У нее были мягкие, красивые белые волосы, искусно уложенные и украшенные драгоценными камнями; на лице, слегка подрумяненном в стиле великой дамы, виднелись паутинки морщинок в уголках глаз, а две более глубокие морщинки в форме стоек соединяли нос с уголками рта. Ее глаза были тусклыми, недобрыми и ворчливыми.

Но это, без сомнения, была Кэролайн: черты лица Кэролайн, хотя и увядшие; фигура Кэролайн, хотя и хрупкая и скованная в движениях; манеры Кэролайн, безошибочно сочетающие в себе восхитительную дерзость и завидную самоуверенность; и, самое главное, голос Кэролайн, надломленный и дрожащий, но со звоном, который все еще мог вызывать и вызывал желание у шоферов водить фургоны с бельем и заставлять сигареты выпадать из пальцев городских внуков.

Она встала и принюхалась. Ее глаза нашли сигарету на полу.

“ Что это? ” воскликнула она. Слова были не вопросом, а целым перечнем подозрений, обвинений, подтверждений и решений. Она задержалась над ними едва ли на мгновение. “Встань! - сказала она внуку. - Встань и вышиби этот никотин из своих легких!”

Молодой человек посмотрел на нее с трепетом.

-Дуй! - скомандовала она.

Он слабо поджал губы и подул в воздух.

-Дуй! - повторила она более безапелляционно, чем раньше.

Он дунул снова, беспомощно, нелепо.

- Вы понимаете, - оживленно продолжала она, - что за пять минут потеряли пять тысяч долларов?

Мерлин на мгновение ожидал, что молодой человек с мольбой упадет на колени, но таково благородство человеческой натуры, что он остался стоять — даже снова подул в воздух, отчасти от нервозности, отчасти, без сомнения, в какой-то смутной надежде вернуть себе авторитет.

“ Юный осел! ” воскликнула Кэролайн. - Еще раз, всего один раз, и ты бросишь колледж и пойдешь работать.

Эта угроза произвела на молодого человека такое ошеломляющее действие, что он побледнел еще сильнее, чем это было для него естественно. Но Кэролайн еще не закончила.

“ Думаешь, я не знаю, что ты и твои братья, да, и твой ослиный отец тоже, думаете обо мне? Что ж, я знаю. Ты думаешь, я дряхлая. Ты думаешь, я слабоумная. Это не так! Она ударила себя кулаком, как будто хотела доказать, что она - сплошная масса мышц и сухожилий. - И когда ты уложишь меня в гостиной в один из солнечных дней, у меня останется больше мозгов, чем было у тебя и всех остальных при рождении.

- Но бабушка...

“ Помолчи. Ты, тощий мальчишка, который, если бы не мои деньги, мог бы дослужиться до подмастерья парикмахера в Бронксе — Покажи мне свои руки. Тьфу! Руки цирюльника — ты предполагаешь быть умным со мной, у которой когда-то было три графа и настоящий герцог, не говоря уже о полудюжине папских титулов, преследующих меня от Рима до Нью-Йорка. - Она сделала паузу, перевела дыхание. - Встань! Дуй!”

Молодой человек послушно подул. Одновременно дверь открылась, и взволнованный джентльмен средних лет, одетый в пальто и шляпу, отороченные мехом, и, более того, казалось, что верхняя губа и подбородок у него самого оторочены таким же мехом, ворвался в магазин и подошел к Кэролайн.

“ Наконец-то нашел тебя! - воскликнул он. “ Искал тебя по всему городу. Пытался дозвониться вам домой, и ваша секретарша сказала мне, что, по его мнению, вы отправились в книжный магазин под названием ”Лунный свет"...

Кэролайн раздраженно повернулась к нему.

“ Я нанимаю вас для того, чтобы вы предавались воспоминаниям? она огрызнулась. - Вы мой наставник или брокер?

“ Ваш брокер, ” признался отороченный мехом мужчина, несколько ошеломленный. “ Прошу прощения. Я пришел по поводу запаса граммофонов. Я могу продать за сто пять.

“Тогда сделай это”

“ Очень хорошо. Я подумал, что мне лучше...

“ Иди и продай это. Я разговариваю со своим внуком.

“ Очень хорошо. Я...

-Досвидания.

“ До свидания, мадам. Мужчина, отороченный мехом, слегка поклонился и в некотором замешательстве поспешил из магазина.

- Что касается тебя, - сказала Каролина, поворачиваясь к внуку, - оставайся там, где стоишь, и веди себя тихо.

Она повернулась к Мерлину и окинула его взглядом во весь рост. Затем она улыбнулась, и он обнаружил, что тоже улыбается. В одно мгновение они оба разразились надтреснутым, но от этого не менее спонтанным смешком. Она схватила его за руку и поспешила отвести в другой конец магазина. Там они остановились, посмотрели друг на друга и дали волю очередному продолжительному приступу старческого ликования.

“ Это единственный способ, ” выдохнула она с какой-то торжествующей злобой. “Единственное, что делает счастливыми таких стариков, как я, - это ощущение, что они могут заставить других людей обходить их стороной. Быть старым, богатым и иметь бедных потомков почти так же весело, как быть молодым, красивым и иметь некрасивых сестер”.

“ О да, ” усмехнулся Мерлин. “ Я знаю. Я тебе завидую.

Она кивнула, моргая.

“Когда я была здесь в последний раз сорок лет назад, - сказала она, - вы были молодым человеком, которому очень хотелось показать себя с лучшей стороны”.

- Был, - признался он.

- Должно быть, мой визит много значил для вас.

“У тебя все это было”, - воскликнул он. — Я думал... сначала я думал, что ты настоящий человек, я имею в виду, человек.

Она рассмеялась.

“Многие мужчины считали меня бесчеловечной”.

“ Но теперь, ” взволнованно продолжал Мерлин, “ я понимаю. Понимание позволено нам— старикам, после того, как ничто не имеет особого значения. Теперь я вижу, что в тот вечер, когда ты танцевала на столе, ты была ничем иным, как моим романтическим стремлением к красивой и порочной женщине”,

Ее прежние глаза были устремлены куда-то вдаль, а голос звучал не более чем эхо забытого сна.

“Как я танцевала в тот вечер! Я помню”.

“ Ты покушался на меня. Руки Олив сомкнулись вокруг меня, и ты предупредил меня быть свободным и сохранять меру молодости и безответственности. Но это выглядело как эффект, произведенный в последний момент. Это произошло слишком поздно ”.

“ Ты очень старый, ” сказала она загадочно. - Я и не подозревала.

Также я не забыл, что ты сделал со мной, когда мне было тридцать пять. Ты потряс меня этой дорожной пробкой. Это было великолепное усилие. Красоту и силу ты излучал! Ты стал олицетворением даже для моей жены, и она боялась тебя. Неделями мне хотелось выскользнуть из дома с наступлением темноты и забыть о духоте жизни с музыкой, коктейлями и девушкой, которая делала бы меня молодым. Но потом ... я уже не знал, как это сделать.

- А теперь ты такой старый.

С каким-то благоговейным страхом она отодвинулась от него.

“Да, оставь меня!” - воскликнул он. “Ты тоже стар; дух увядает вместе с кожей. Вы пришли сюда только для того, чтобы сказать мне то, о чем мне лучше забыть: что быть старым и бедным, возможно, еще более жалко, чем быть старым и богатым; напомнить мне, что мой сын швыряет мне в лицо мою серую неудачу?

“ Отдай мне мою книгу, ” резко приказала она. - Поторопись, старина!

Мерлин посмотрел на нее еще раз, а затем терпеливо подчинился. Он взял книгу и протянул ей, мотнув головой, когда она предложила ему счет.

“Зачем устраивать фарс и платить мне? Однажды ты заставил меня разрушить это самое помещение”.

“Я сделала это, - сказала она в гневе, - и я рада. Возможно, было сделано достаточно, чтобы погубить меня”.

Она бросила на него взгляд, наполовину презрительный, наполовину плохо скрываемый, и, коротко бросив что-то своему городскому внуку, направилась к двери.

Затем она ушла — из его магазина - из его жизни. Дверь щелкнула. Вздохнув, он повернулся и сокрушенно побрел обратно к стеклянной перегородке, за которой хранились пожелтевшие отчеты за многие годы, а также смягченная морщинистая мисс МакКракен.

Мерлин посмотрел на ее иссохшее, покрытое паутиной лицо со странной жалостью. Во всяком случае, она получила от жизни меньше, чем он. Никакой бунтарский, романтический дух, вырвавшийся наружу без приглашения, в те незабываемые моменты не придавал ее жизни изюминку и славы.

Затем мисс Маккракен подняла глаза и обратилась к нему:

- Все такая же отважная старушка, не так ли?

Мерлин вздрогнул.

-Кто?-спросиля.

- Старая Алисия Дэр. Теперь она, конечно, миссис Томас Аллердайс; была ею эти тридцать лет.

“ Что? Я тебя не понимаю. Мерлин внезапно сел в свое вращающееся кресло; его глаза расширились.

“ Ну конечно, мистер Грейнджер, вы же не можете сказать мне, что забыли ее, когда в течение десяти лет она была самой известной личностью в Нью-Йорке. Ведь однажды, когда она была ответчиком по делу о разводе Трокмортонов, она привлекла к себе столько внимания на Пятой авеню, что образовалась пробка. Разве ты не читал об этом в газетах.

“ Раньше я никогда не читал газет. Его древний мозг гудел.

“ Ну, ты же не мог забыть тот раз, когда она пришла сюда и разрушила бизнес. Позвольте мне сказать вам, что я был близок к тому, чтобы попросить мистера Мунлайта Квилла о моем жалованье и раздать ”

— Вы хотите сказать, что... что вы ее видели?

“ Видел ее! Что я мог поделать с тем шумом, который поднялся. Видит бог, мистеру Мунлайту Квиллу это тоже не понравилось, но, конечно, он ничего не сказал. Он был без ума от нее, и она могла обвести его вокруг пальца. Как только он воспротивится одному из ее капризов, она пригрозит донести на него его жене. Так ему и надо. Мысль о том, что этот мужчина влюбился в хорошенькую авантюристку! Конечно, он никогда не был достаточно богат для нее, хотя в те дни в магазине хорошо платили.

- Но когда я увидел ее, - пробормотал Мерлин, - то есть когда мне показалось, что я ее вижу, она жила со своей матерью.

“Мама, мусор!” - возмущенно воскликнула мисс Маккракен. “У нее там была женщина, которую она называла "тетя", и которая была ей родственницей не больше, чем я. О, она была плохой, но умной. Сразу после дела о разводе Трокмортонов она вышла замуж за Томаса Аллердайса и обеспечила себя на всю жизнь ”.

— Кто она была? - воскликнул Мерлин. - Ради Бога, кем она была - ведьмой?

“ Да ведь это была Алисия Дэйр, танцовщица из корса. В те дни нельзя было взять в руки газету, не наткнувшись на ее фотографию ”.

Мерлин сидел очень тихо, его мозг внезапно устал и успокоился. Теперь он действительно был стариком, таким старым, что для него было невозможно мечтать о том, что он когда-либо был молодым, таким старым, что очарование ушло из мира, перейдя не в лица детей и не в постоянный комфорт тепла и жизни, а исчезло из поля зрения и чувств. Ему больше никогда не суждено было улыбаться или долго сидеть в задумчивости, когда весенними вечерами из его окна доносились крики детей, пока постепенно они не превратились в друзей его детства, уговаривавших его прийти и поиграть до того, как опустятся последние сумерки. Теперь он был слишком стар даже для воспоминаний.

В тот вечер он сидел за ужином со своей женой и сыном, которые использовали его в своих слепых целях. Олив сказала:

“ Не сиди здесь, как мертвая голова. Скажи что-нибудь.

“ Пусть сидит тихо, ” проворчал Артур. - Если ты его подбодришь, он расскажет нам историю, которую мы уже сто раз слышали.

Мерлин очень тихо поднялся наверх в девять часов, когда он был в своей комнате и плотно закрыл дверь, он немного постоял у нее, его худые конечности дрожали. Теперь он знал, что всегда был дураком.

“О Рыжеволосая ведьма!”

Но было слишком поздно. Он разгневал Провидение, сопротивляясь слишком многим искушениям. Не осталось ничего, кроме рая, где он встретит только тех, кто, как и он, растратил землю впустую.

OceanofPDF.com

Тарквин Чипсайд (1921)

Содержание


Я

II

III

Я

Бегущие шаги — легкие туфли на мягкой подошве из необычной кожистой ткани, привезенной с Цейлона, задают темп; две пары толстых струящихся ботинок, темно-синих и позолоченных, отражающих лунный свет резкими бликами и пятнами, следуют за ними на расстоянии броска камня.

Мягкие Туфли мелькают в пятне лунного света, затем ныряют в глухой лабиринт переулков и становятся лишь прерывистой потасовкой где-то впереди, в сгущающейся темноте. В Развевающихся Сапогах, с короткими мечами наперевес и длинными плюмажами наперекосяк, находя в себе силы проклинать Бога и темные переулки Лондона.

Мягкие туфли перепрыгивают через темную калитку и с хрустом продираются сквозь живую изгородь. Стучащие сапоги перепрыгивают калитку и с хрустом продираются сквозь живую изгородь — и вот, что поразительно, впереди стоит стража — два смертоносных копейщика со свирепым выражением лица, приобретенным в Голландии и на испанских маршах.

Но крика о помощи не слышно. Преследуемый не падает, задыхаясь, к ногам стражи, сжимая кошелек; преследователи также не поднимают шума. "Мягкая обувь" проносится мимо в порыве стремительного ветра. Стража чертыхается и колеблется, смотрит вслед беглецу, а затем мрачно расставляет свои пики поперек дороги и ждет, когда появятся Текучие сапоги. Тьма, подобно огромной руке, отрезает ровный свет луны.

Стрелка отрывается от луны, чья бледная ласка снова находит карнизы и перемычки, а также часы, израненные и поверженные в пыль. Вверх по улице один из Развевающихся Сапог оставляет за собой черный след из пятен, пока он на бегу неуклюже не связывает себя тонким кружевом, перехваченным у горла.

Стражу это не касалось: сегодня вечером сатана был на свободе, и казалось, что Сатана - это тот, кто смутно вырисовывался впереди, пяткой над воротами, коленом над забором. Более того, противник явно путешествовал недалеко от дома или, по крайней мере, в той части Лондона, которая была посвящена его грубым прихотям, поскольку улица сужалась, как дорога на картине, а дома наклонялись все больше и больше, образуя естественные засады, подходящие для убийства и его театральной сестры - внезапной смерти.

По длинным и извилистым дорожкам петляли "преследуемые" и "харриеры", постоянно появляясь на Луне и исчезая с нее в вечном королевском движении по шахматной доске с бликами и пятнами. Впереди добыча, уже без кожаной куртки и наполовину ослепший от капель пота, принялся отчаянно осматривать местность по обе стороны. В результате он внезапно резко замедлил шаг и, немного повернув назад, помчался по переулку, такому темному, что казалось, будто здесь солнце и луна были в затмении с тех пор, как последний ледник с ревом соскользнул с земли. Пройдя двести ярдов, он остановился и втиснулся в нишу в стене, где съежился и тихо дышал, гротескный бог без объема и очертаний во мраке.

Две пары развевающихся ботинок приблизились, подошли, прошли мимо, остановились ярдах в двадцати от него и заговорили низким, едва слышным шепотом: “Я был настроен на эту драку; она прекратилась”.

- В пределах двадцати шагов.

- Он спрятался.

- Теперь держитесь вместе, и мы его разрежем.

Голос перешел в негромкий хруст сапог, и Мягкие Туфли не стали ждать продолжения — он в три прыжка пересек переулок, где подпрыгнул, на мгновение взмыл на верхушку стены, как огромная птица, и исчез, проглоченный голодной ночью с полным ртом.

II

Он читал за бокалом вина, он читал в постели,

Он прочел вслух, если у него хватило духу,

Все его мысли были с мертвыми,

И так он зачитывал себя до смерти.


Любой посетитель старого кладбища Джеймса Первого близ Торфяного холма может разобрать по буквам эту фразу, несомненно, одну из худших, записанных о елизаветинской эпохе, на могиле Уизела Кастера.

Эта его смерть, говорит антиквар, произошла, когда ему было тридцать семь, но поскольку в этой истории речь идет о ночной погоне в темноте, мы находим его все еще живым, все еще читающим. Его глаза были несколько затуманены, живот несколько выпячен - он был человеком неправильного телосложения и ленивым — о, Небеса! Но эпоха есть эпоха, и в царствование Елизаветы, милостью Лютера, королевы Англии, ни один человек не мог не проникнуться духом энтузиазма. Каждый лофт в Чипсайде издавал свой “Магнум фолиум” (или журнал) с новыми белыми стихами; “Чипсайд Плейерс” выпускали все, что попадалось на глаза, лишь бы это "было подальше от этих реакционных пьес о чудесах", а английская Библия разошлась семью "очень большими" тиражами за столько же месяцев.

Итак, Вессел Кэкстер (который в молодости ходил в море) теперь читал все, что попадалось ему под руку — он свято дружил с рукописями; он угощал гнилых поэтов; он слонялся без дела по магазинам, где печатались Magna Folia, и терпеливо слушал, как молодые драматурги препирались между собой и за спиной друг у друга выдвигали горькие и злобные обвинения в плагиате или во всем остальном, что им приходило в голову.

Сегодня вечером у него была книга, произведение, которое, несмотря на чрезмерную разборчивость, содержало, как ему показалось, довольно превосходную политическую сатиру. "Королева фей" Эдмунда Спенсера лежала перед ним в дрожащем свете свечи. Он прочел песню; он начинал другую:

ЛЕГЕНДА О БРИТОМАРТИС, или о ЦЕЛОМУДРИИ


Я не могу здесь написать о Целомудрии.

Совершеннейший, намного превосходящий все остальные...


Внезапный топот ног по лестнице, ржавая тонкая дверь распахивается, и в комнату врывается мужчина, мужчина без куртки, задыхающийся, всхлипывающий, на грани обморока.

- Вессел, - слова душили его, - убери меня куда-нибудь, любовь Божья!

Кэкстер встал, осторожно закрыл книгу и с некоторым беспокойством запер дверь на засов.

“Меня преследуют”, - выкрикнул Мягкие Туфли. “Клянусь, два недалеких клинка пытаются превратить меня в фарш, и им это почти удается. Они видели, как я перепрыгнул через заднюю стену!”

- Понадобилось бы, - сказал Вессел, с любопытством глядя на него, - несколько батальонов, вооруженных мушкетонами, и две-три армады, чтобы обезопасить вас от мести всего мира.

Мягкие Туфли удовлетворенно улыбнулись. Его всхлипывающие вздохи уступили место быстрому, четкому дыханию; затравленный вид сменился слегка взволнованной иронией.

“Я не испытываю особого удивления”, - продолжил Вессел.

“Они были двумя такими унылыми обезьянами”.

-Итого получается трое.

“ Только двое, если ты не прогонишь меня. Мужик, мужик, оживи; они будут на лестнице через мгновение искры.

Вессел взял из угла разобранную пику и, подняв ее к высокому потолку, открыл грубый люк, ведущий на чердак наверху.

- Здесь нет лестницы.

Он подвинул скамейку под ловушку, на которую забрались Мягкие Туфли, присел, помедлил, снова присел, а затем удивительным образом подпрыгнул вверх. Он ухватился за край отверстия и мгновение раскачивался взад-вперед, меняя хватку; наконец согнулся пополам и исчез в темноте наверху. Послышалась возня, миграция крыс, когда закрывали люк; ... тишина.

Вессел вернулся к своему письменному столу, открыл Легенду о Бритомартис, или о Целомудрии, - и стал ждать.

Почти через минуту на лестнице послышалась возня и невыносимый стук в дверь. Хорек вздохнул и, взяв свечу, поднялся.

- Кто там? - спросил я.

“Открой дверь!”

- Кто там? - спросил я.

Болезненный удар испугал хрупкое дерево, расколов его по краям. Хорек приоткрыл его едва ли на три дюйма и высоко поднял свечу. Ему предстояло сыграть робкого, сверхпочтенного гражданина, позорно встревоженного.

“ Один маленький часок ночи для отдыха. Не слишком ли много я прошу от каждого скандалиста и...

“ Тише, сплетник! Ты не видел потного парня?

Тени двух кавалеров огромными колеблющимися очертаниями легли на узкую лестницу; при свете Ласка внимательно их разглядывал. Это были джентльмены, наспех, но богато одетые — один из них был тяжело ранен в руку, оба излучали какой-то яростный ужас. Отмахнувшись от готового к непониманию Вессела, они протиснулись мимо него в комнату и своими мечами принялись тщательно тыкать во все подозрительные темные места в комнате, продолжая поиски в спальне Вессела.

“ Он спрятался здесь? яростно спросил раненый.

- Кто здесь? - спросил я.

- Любой мужчина, кроме тебя.

- Только о двух других, о которых я знаю.

На секунду Вессел испугался, что был чертовски смешон, потому что кавалеры сделали вид, что хотят проткнуть его насквозь.

“ Я слышал, как кто-то поднимался по лестнице, ” поспешно сказал он. - Это было целых пять минут назад. Он совершенно точно не смог подняться наверх”.

Он продолжал объяснять свою поглощенность Королевой Фей, но, по крайней мере, на данный момент, его посетители, подобно великим святым, были анестезией для культуры.

- Что было сделано? - спросил Вессел.

“ Насилие! ” воскликнул человек с раненой рукой. Вессел заметил, что его глаза были совершенно дикими. “ Моя собственная сестра. О, Христос на небесах, отдай нам этого человека!”

Вессел поморщился.

- Кто этот человек? - спросил я.

“ Слово Божье! Мы даже этого не знаем. Что это за ловушка там” наверху? неожиданно добавил он.

“ Она прибита гвоздями. Ею не пользовались много лет. Он подумал о шесте в углу, и внутри у него все сжалось, но крайнее отчаяние двух мужчин притупило их проницательность.

- Для этого потребовалась бы лестница, но не для акробата, - вяло сказал раненый.

Его спутница разразилась истерическим смехом.

“ Стакан. О, стакан. О...

Вессел изумленно уставился на них.

“Это взывает к моему самому трагическому чувству юмора, — воскликнул мужчина, — что никто - о, никто - не мог забраться туда, кроме акробата”.

Кавалер с раненой рукой нетерпеливо щелкнул здоровыми пальцами.

— Мы должны зайти в соседнюю дверь, а потом дальше...

Они беспомощно брели, как двое, гуляющие под темным грозовым небом.

Вессел закрыл дверь на засов и немного постоял у нее, хмурясь от жалости.

Негромкое “Ха!” заставило его поднять глаза. Мягкие туфли уже поднял люк и заглядывал в комнату, его довольно эльфийское лицо исказила гримаса, наполовину отвращения, наполовину сардонического веселья.

- Они снимают головы вместе со шлемами, - заметил он шепотом, - но что касается нас с тобой, Вессел, мы двое хитрых людей.

“ Будь ты проклят! ” яростно воскликнул Вессел. “Я знал, что ты собака, но когда я слышу хотя бы половину подобной истории, я понимаю, что ты такая грязная дворняжка, что мне хочется размозжить тебе череп”.

Мягкие Туфли уставились на него, моргая.

“Во всяком случае, - ответил он наконец, - я считаю, что достоинство невозможно в этом положении”.

С этими словами он пропустил свое тело через ловушку, на мгновение завис и опустился с высоты семи футов на пол.

“ Одна крыса рассматривала мое ухо с видом гурмана, ” продолжал он, отряхивая руки от бриджей. - Я сказал ему на крысином наречии, что я смертельный яд, и он ушел.

- Давайте послушаем о разврате этой ночи! - сердито настаивал Вессел.

Софт Шу поднес большой палец к носу и насмешливо погрозил Весселу.

- Уличный геймер! - пробормотал Вессел.

- У вас есть бумага? - ни к чему не относящийся вопрос спросила Мягкая Обувь, а затем грубо добавила: - Или вы умеете писать?

“Почему я должен давать вам бумагу?”

“Вы хотели услышать о ночных развлечениях. Так и будет, если ты дашь мне перо, чернила, пачку бумаги и отдельную комнату.

Вессел колебался.

- Убирайся! - сказал он наконец.

“ Как пожелаете. И все же вы пропустили самую интригующую историю.

Вессел поколебался — он был мягок, как ириска, этот человек, — и сдался. Мягкие туфли прошли в соседнюю комнату с завалявшимися письменными принадлежностями и аккуратно прикрыли дверь. Вессел хмыкнул и вернулся к Королеве Фей; так что в доме снова воцарилась тишина.

III

Три часа перешли в четыре. Комната побледнела, темнота снаружи наполнилась сыростью и холодом, и Вессел, обхватив голову руками, низко склонился над столом, прослеживая образ рыцарей и фей и мучительные страдания многих девушек. На узкой улочке снаружи фыркали драконы; когда в половине шестого сонный мальчик-оружейник приступил к своей работе, тяжелый звон доспехов и кольчуг превратился в эхо марширующей кавалькады.

Туман рассеялся с первыми проблесками рассвета, и в шесть часов комната была серовато-желтой, когда Вессел на цыпочках подошел к своей спальне со стенным шкафом и открыл дверь. Его гость повернул к нему бледное, как пергамент, лицо, на котором большими красными буквами горели два обезумевших глаза. Он придвинул стул поближе к подъемной лебедке Вессела, которую тот использовал в качестве письменного стола; а на нем лежала потрясающая стопка мелко исписанных страниц. С глубоким вздохом Вессел удалился и вернулся к своей сирене, обзывая себя дураком за то, что не занял свою постель здесь на рассвете.

Топот сапог снаружи, скрип старых бельдамов с чердака на чердак, унылый утренний ропот нервировали его, и, задремав, он откинулся в кресле, его мозг, перегруженный звуками и красками, невыносимо работал над образами, которые его наполняли. В этом своем беспокойном сне он был одним из тысячи стонущих тел, разбившихся у солнца, беспомощным мостом для зоркого Аполлона. Сон терзал его, царапал по сознанию, как зазубренный нож. Когда горячая рука коснулась его плеча, он проснулся почти с криком, обнаружив в комнате густой туман и своего гостя, серое привидение из туманной материи, рядом с ним с кипой бумаг в руке.

“Я считаю, что это должна быть очень интригующая история, хотя она требует некоторого переосмысления. Могу я попросить вас запереть его и, ради Бога, дать мне поспать ?

Он не дождался ответа, но сунул стопку Весселу и буквально налил себе, как из внезапно перевернутой бутылки, на кушетку в углу; заснул, дыша ровно, но его лоб был наморщен странным и несколько сверхъестественным образом.

Вессел сонно зевнул и, взглянув на корявую, неуверенную первую страницу, очень тихо начал читать вслух:

Изнасилование Лукреции


Из осажденной Ардеи все на постах,

Несомый ненадежными крыльями ложного желания,

Охваченный похотью Тарквиний покидает римское войско -

OceanofPDF.com

Популярная девушка (1922)

Содержание


Я

II

III

IV

V

ВИ

VII

VIII

IX

X

XI

Я

Примерно в половине одиннадцатого каждого субботнего вечера Янси Боумен каким-нибудь изящным маневром ускользала от своего партнера и с танцпола переходила на выгодную позицию, откуда открывался вид на бар загородного клуба. Когда она видела своего отца, то либо подзывала его, если он случайно смотрел в ее сторону, либо подзывала официанта, чтобы привлечь внимание к ее надвигающемуся присутствию. Если было не позже половины одиннадцатого — то есть, если он выпил не больше часа синтетического джина "рикейс", — он вставал со стула и позволял уговорить себя пройти в бальный зал.

“Бальный зал”, за неимением лучшего слова. Это была та комната, днем заставленная плетеной мебелью, которая всегда подразумевалась во фразе “Пойдем потанцуем”. Ее называли “внутри” или “внизу". Это было то самое безымянное помещение, где происходили основные сделки всех загородных клубов Америки.

Янси знала, что если ей удастся продержать отца рядом в течение часа, разговаривая, наблюдая, как она танцует, или даже, в редких случаях, танцуя самому, она сможет спокойно отпустить его по истечении этого времени. За время, которое должно было пройти до окончания танцев в полночь, он едва ли мог возбудиться настолько, чтобы раздражать кого-либо.

Все это потребовало значительных усилий со стороны Янси, и она пошла на это не столько ради отца, сколько ради себя самой. Прошлым летом произошло несколько довольно неприятных событий. Однажды вечером, когда ее задержала страстная речь молодого человека из Чикаго, которую невозможно было прервать, ее отец появился, слегка покачиваясь, в дверях бального зала; на его румяном красивом лице были прищурены два выцветших голубых глаза, когда он пытался сфокусировать их на танцующих, и он явно готовился предложить себя первой вдове, которая попадется ему на глаза. Он был нелепо ранен, когда Янси настояла на немедленном уходе.

После той ночи Янси выполнила свой маневр Фабиана с точностью до минуты.

Янси и ее отец были самыми красивыми людьми в городе на Среднем Западе, где они жили. Цвет лица Тома Боумена был бодрым после двадцати лет, проведенных на службе у хорошего виски и плохого гольфа. У него был офис в центре города, где, как считалось, он занимался какими-то неопределенными делами с недвижимостью; но на самом деле главной заботой его жизни была демонстрация красивого профиля и непринужденных манер в загородном клубе, где он провел большую часть десяти лет, прошедших после смерти его жены.

Янси было двадцать, и в ее манерах чувствовалась какая-то рассеянность, отчасти объяснявшаяся ее вялым нравом, а отчасти - результатом визита, который она нанесла каким-то восточным родственникам в впечатлительном возрасте. Она была умна, в некотором роде мимолетна, романтик под луной и не могла решить, выходить ли замуж из сентиментальности или ради комфорта, причем последнее из этих двух абстракций достаточно хорошо олицетворял один из самых пылких ее поклонников. Тем временем она не без труда вела хозяйство для своего отца и пыталась в спокойном, невозмутимом темпе перевести его постоянные выпивки на трезвую сторону опьянения.

Она восхищалась своим отцом. Она восхищалась его прекрасной внешностью и очаровательными манерами. Он никогда не терял впечатления популярного специалиста по кости в Йеле. Это его обаяние было эталоном, по которому ее восприимчивый темперамент подсознательно оценивал мужчин, которых она знала. Тем не менее, отец и дочь были далеки от тех сентиментальных семейных отношений, которые часто встречаются в художественной литературе, но в жизни обычно существуют в сознании только старшего участника этих отношений. Янси Боумен решила покинуть свой дом, выйдя замуж в течение года. Ей было безумно скучно.

Скотт Кимблерли, который впервые увидел ее этим ноябрьским вечером в загородном клубе, согласился с дамой, гостем в доме которой он был, в том, что Янси была изысканной маленькой красавицей. С какой—то сознательной чувственностью, удивительной для такого молодого человека - Скотту было всего двадцать пять, — он уклонился от представления, чтобы спокойно понаблюдать за ней в течение фантастического часа и насладиться или разочароваться в ее беседе в дремотном конце вечера.

“Она так и не оправилась от разочарования из-за того, что не встретила принца Уэльского, когда он был в этой стране”, - заметила миссис Оррин Роджерс, проследив за его взглядом. “Во всяком случае, она так сказала; серьезно она это говорила или нет, я не знаю. Я слышал, что у нее стены просто обклеены его фотографиями”.

- Кто? - внезапно спросил Скотт.

- Ну, принц Уэльский.

- У кого есть его гипсовые фотографии?

- Ну, Янси Боуман, девушка, которую ты назвал такой хорошенькой.

“После определенной степени привлекательности одна симпатичная девушка становится такой же привлекательной, как и другая”, - аргументированно заявил Скотт.

- Да, я полагаю, что так.

Голос миссис Роджерс дрогнул на неопределенной ноте. Она никогда в жизни не прибегала к общим словам, пока они не стали привычными для ее слуха из-за постоянного повторения.

- Давай поговорим с ней, - предложил Скотт.

С притворно-укоризненной улыбкой миссис Роджерс любезно согласилась поклепать. Выступление на бис только начиналось. Оркестр разливал легкие струйки музыки по приятному залу с зеленой решеткой, и две музыкальные пары, которые в этот вечер составляли местную молодежную группу, безмятежно двигались в такт его ритму. Только несколько апатичных оленей собирались один за другим в дверных проемах, и внимательному наблюдателю было очевидно, что сцена не достигла той веселости, к которой стремились. Эти девушки и мужчины знали друг друга с детства; и хотя сегодня вечером на полу зарождались браки, это были браки из окружения, смирения или даже скуки.

Их внешнему виду недоставало блеска романов семнадцатилетней давности, которые происходили во время коротких и лучезарных каникул. В таких случаях, как этот, думал Скотт, все еще небрежно ища глазами Янси, происходили спаривания оставшихся за кадром, более простых, скучных, бедных представителей социального мира; спаривания, движимые тем же стремлением, возможно, к более блестящей судьбе, но, несмотря на все это, менее красивых и менее молодых. Сам Скотт чувствовал себя очень старым.

Но в толпе было одно лицо, к которому его обобщение неприменимо. Когда его глаза нашли Янси Боумен среди танцующих, он почувствовал себя намного моложе. Она была воплощением всего, в чем провалился танец, — грациозной юности, высокомерной, томной свежести и красоты, которая была печальной и бренной, как воспоминание во сне. Ее партнер, молодой человек с одним из тех свежих румяных лиц, окаймленных белыми прожилками, как будто его ударили в холодный день, казалось, не вызвал у нее интереса, и ее взгляд то тут, то там падал на группу людей, лица, одежду с отстраненной и забывчивой меланхолией.

“ Темно-синие глаза, ” сказал Скотт миссис Роджерс. “Я не знаю, означают ли они что—нибудь, кроме того, что они красивые, но этот нос, верхняя губа и подбородок, безусловно, аристократичны - если таковые вообще существуют”, - добавил он извиняющимся тоном.

“О, она очень аристократична”, - согласилась миссис Роджерс. “Ее дедушка был сенатором, или губернатором, или что-то в этом роде в одном из южных штатов. У ее отца тоже очень аристократическая внешность. О да, они очень аристократичны; они аристократические люди ”.

- Она выглядит ленивой.

Скотт наблюдал, как желтое платье дрейфует и растворяется среди танцующих.

“Она не любит двигаться. Удивительно, что она так хорошо танцует. Она помолвлена? Кто этот мужчина, который постоянно перебивает ее, тот, кто так лихо заправляет галстук под воротник и выставляет напоказ замечательные косые карманы?”

Его раздражала настойчивость молодого человека, и в его сарказме не было отрешенности.

“ О, это... — миссис Роджерс наклонилась вперед, кончик ее языка едва виднелся между губами. — это сын О'Рурков. Я полагаю, он очень предан делу.

“Я думаю, - внезапно сказал Скотт, - что попрошу тебя представить меня, если она будет рядом, когда музыка умолкнет”.

Они встали и стояли, разыскивая Янси—миссис Роджерс, маленькую, полную, нервную, и Скотта Кимберли, двоюродного брата ее мужа, смуглого, чуть ниже среднего роста. Скотт был сиротой, у него было полмиллиона собственных денег, и он оказался в этом городе только потому, что опоздал на поезд. Они искали несколько минут, но тщетно. Янси в своем желтом платье больше не двигалась с неторопливой грацией среди танцующих.

Часы показывали половину одиннадцатого.

II

“ Добрый вечер, - сказал ей в этот момент отец, произнося слова чуть заплетающимся языком. “Похоже, это входит в привычку”.

Они стояли возле боковой лестницы, и Янси через стеклянную дверь через его плечо увидела компанию из полудюжины мужчин, которые в знакомой веселости сидели за круглым столом.

- Разве ты не хочешь выйти и немного понаблюдать? - предложила она, улыбаясь и изображая небрежность, которой не чувствовала.

- Спасибо, не сегодня.

Достоинство ее отца было слишком подчеркнуто, чтобы звучать убедительно.

“Просто выйди и посмотри”, - уговаривала она его. “Все здесь, и я хочу спросить вас, что вы о ком-то думаете”.

Это было не очень хорошо, но это было лучшее, что пришло ей в голову.

“Я очень сомневаюсь, что найду там что-нибудь интересное для себя”, - решительно заявил Том Боумен. “Я замечаю, что по какой-то безумной причине меня всегда вынимают и выдерживают на дереве в течение получаса, как будто я безответственный”.

- Я только прошу тебя остаться ненадолго.

“ Очень тактично, я уверен. Но сегодня вечером мне, кажется, будет интересна дискуссия, которая здесь происходит.

-Ну же, отец.

Янси заискивающе взяла его под руку, но он высвободил ее простым способом - поднял свою руку и позволил ей упасть.

- Боюсь, что нет.

- Вот что я тебе скажу, - предложила она, скрывая раздражение от этого необычно затянувшегося спора. - Ты зайди и посмотри, хотя бы раз, а потом, если тебе это наскучит, можешь сразу вернуться.

Он покачал головой.

- Нет, спасибо.

Затем, не сказав больше ни слова, он внезапно повернулся и вернулся в бар. Янси вернулась в танцевальный зал. Проходя мимо, она бросила быстрый взгляд на очередь из мальчишников и, сделав быстрый выбор, прошептала мужчине рядом с собой: “Потанцуй со мной, хорошо, Карти? Я потерял своего напарника.

- С удовольствием, - честно ответил Карти.

- Ужасно мило с твоей стороны.

“ Мило с моей стороны? С твоей, ты имеешь в виду.

Она рассеянно посмотрела на него. Она была ужасно зла на своего отца. На следующее утро за завтраком она излучала всепоглощающий холод, но сегодня вечером ей оставалось только ждать, надеясь, что, если случится худшее, он хотя бы останется в баре до окончания танцев.

Миссис Роджерс, жившая по соседству с Боуменами, внезапно появилась рядом с ней в сопровождении незнакомого молодого человека.

- Янси, - говорила миссис Роджерс с приветливой улыбкой, - я хочу представить тебе мистера Кимберли. мистер Кимберли проводит выходные с нами, и я особенно хотела познакомить его с тобой.

- Как безупречно ловко! - протянула Янси с ленивой официальностью.

Мистер Кимберли предложил мисс Боумен потанцевать, на что мисс Боумен невозмутимо согласилась. Они переплели руки в общепринятом жесте и зашагали в такт ударам барабана. Одновременно Скотт показалось, что комната и пары, которые танцевали на ней взад и вперед, превратились в фон позади нее. Обычные лампы, ритм музыки, исполняющей какой-нибудь парафраз за парафразом, лица множества девушек, хорошеньких, непримечательных или нелепых, приобретали определенную солидность, как будто они объединились в свиту ради томных глаз Янси и танцующих ног.

“ Я наблюдал за тобой, ” просто сказал Скотт. - Ты выглядишь довольно скучающим этим вечером.

“ Правда? Ее темно-синие глаза обнажили границу хрупкой радужки, когда они открылись в изящной пародии на интерес. “Как это совершенно убийственно!” - добавила она.

Скотт рассмеялся. Она произнесла преувеличенную фразу без улыбки, фактически без какой-либо попытки придать ей правдоподобия. Он слышал, как прилагательные этого года — “беспокойный”, “изумительный” и “ловкий" — произносились небрежно, но никогда раньше не имели ни малейшего значения. В этой вялой юной красавице было невыразимо очарование.

Танец закончился. Янси и Скотт направились к шезлонгу, расположенному у стены, но прежде чем они успели им завладеть, раздался взрыв смеха, и мускулистая девица, тащившая за собой смущенного мальчика, проскользнула мимо них и плюхнулась на него.

- Как грубо! - заметила Янси.

- Полагаю, это ее привилегия.

- У девушки с такими лодыжками нет никаких привилегий.

Они неловко уселись на два жестких стула.

- Откуда вы родом? - спросила она Скотта с вежливым безразличием.

“Нью-Йорк”.

Когда это выяснилось, Янси соизволила задержать на нем взгляд почти на десять секунд.

“ Кто был тот джентльмен в галстуке-невидимке, - грубо спросил Скотт, чтобы заставить ее посмотреть на него, “ кто так торопил тебя? Я обнаружил, что не могу оторвать от него глаз. Его личность так же привлекательна, как и его галантерея?”

- Я не знаю, - протянула она. - Мы с ним помолвлены всего неделю.

- Милорд! - воскликнул Скотт, внезапно покрывшись испариной.

“ Прошу прощения. Я не...

“ Я просто пошутила, ” перебила она со вздохом. - Я подумала, что посмотрю, что ты на это скажешь.

Затем они оба рассмеялись, и Янси продолжила: “Я ни с кем не помолвлена. Я слишком ужасно непопулярна”. Все в той же тональности, ее томный голос с юмором противоречит содержанию ее замечания. “Никто никогда не выйдет за меня замуж”.

“Как трогательно!”

- Правда, - пробормотала она, - потому что мне все время нужны комплименты, чтобы жить, и никто больше не считает меня привлекательной, поэтому никто никогда не делает их мне.

Редко Скотту бывало так весело.

“Ах, ты, прелестное дитя! - воскликнул он. - Держу пари, что с утра до вечера ты больше ничего не слышишь!”

“О, да, хочу”, - ответила она, явно довольная. “Я никогда не получаю комплиментов, если не напрашиваюсь на них”.

“Все осталось по-прежнему”, - думала она, оглядываясь вокруг в странном настроении пессимизма. Те же самые трезвые и подтянутые парни; те же самые пожилые женщины, сидящие у стен, и одна или две девушки, сидящие с ними рядом, которые танцевали в это время в прошлом году.

Янси достигла той стадии, когда танцы в загородном клубе казались не более чем проявлением полнейшего идиотизма. Из зачарованного карнавала, где украшенные драгоценностями и непорочные девы, нарумяненные до совершенства, демонстрировали себя незнакомым и очаровательным мужчинам, картина превратилась в зал средних размеров, где была почти неприличная демонстрация неприкрытых мотивов и очевидных неудач. Так много всего за несколько лет! И танец изменился едва ли из-за изменения моды или нового сальто в фигуре речи.

Янси была готова выйти замуж.

Тем временем дюжина замечаний, сорвавшихся с губ Скотта Кимберли, были прерваны извиняющимся видом миссис Роджерс.

“ Янси, ” говорила пожилая женщина, “ только что позвонил шофер и сказал, что машина сломалась. Интересно, найдется ли у вас с отцом место, чтобы мы могли вернуться домой. Если это доставит вам малейшее неудобство, не стесняйтесь сказать ...”

“ Я знаю, он будет ужасно рад. У него полно места, потому что я пришла с кем-то другим.

Ей было интересно, будет ли ее отец выглядеть презентабельно в двенадцать лет.

В любом случае, он всегда мог вести машину — и, кроме того, люди, попросившие подвезти их, могли взять то, что у них есть.

“ Это будет чудесно. Большое вам спасибо, - сказала миссис Роджерс.

Затем, когда ей только что перевалило за тридцать, когда женщины все еще считают себя персоной грата среди молодежи, и перевалило за сорок, когда их дети тактично дают им понять, что они ими больше не являются, миссис Роджерс исчезла со сцены. В этот момент заиграла музыка, и несчастный молодой человек с белыми прожилками на красном лице появился перед Янси.

Незадолго до окончания следующего танца Скотт Кимберли снова вмешался в разговор.

“Я вернулся, - начал он, - чтобы сказать тебе, какая ты красивая”.

“ На самом деле нет, ” ответила она. - И, кроме того, ты всем это рассказываешь.

Музыка набирала силу, приближаясь к финалу, и они уселись на удобный шезлонг.

“Я никому не говорил об этом в течение трех лет”, - сказал Скотт.

Не было никаких причин, по которым он должен был прожить три года, но каким-то образом это звучало убедительно для них обоих. Ее любопытство разгорелось. Она начала узнавать о нем. Она заставила его заполнить ленивую анкету, которая начиналась с его отношений с Роджерсами и заканчивалась, он не знал, какими этапами, подробным описанием его квартиры в Нью-Йорке.

“Я хочу жить в Нью-Йорке, - сказала она ему, - на Парк-авеню, в одном из тех красивых белых зданий, где в каждой квартире по двенадцать больших комнат, а аренда обходится в целое состояние”.

“ Именно этого я бы тоже хотела, если бы была замужем. Парк—авеню - я думаю, это одна из самых красивых улиц в мире, возможно, главным образом потому, что на ней нет ни одного парка прокаженных, пытающегося придать ей искусственный пригородный вид ”.

“ Что бы это ни было, ” согласилась Янси. “ В любом случае, мы с отцом ездим в Нью-Йорк примерно три раза в год. Мы всегда ходим в ”Ритц".

Это было не совсем так. Обычно раз в год она вырывала отца из его безмятежного и небесполезного существования, чтобы она могла провести неделю, бездельничая у витрин магазинов на Пятой авеню, обедая или попивая чай с каким-нибудь бывшим школьным другом из Фармовера, а иногда ходила ужинать и в театр с мальчиками, которые по такому случаю приехали из Йеля или Принстона. Это были приятные приключения — ни одно из них не было до краев наполнено яркими часами — танцы на Монмартре, ужин в "Ритце" с какой-нибудь кинозвездой или выдающейся светской дамой за соседним столиком, или мечты о том, что она могла бы купить в "Хемпеле", или "Ваксе", или "Трамбле", если бы в доходах ее отца был всего один дополнительный ноль на счастливой стороне десятичной дроби. Она обожала Нью-Йорк с огромной безличной привязанностью — обожала его так, как может только девушка со Среднего Запада или Юга. На его пестрых базарах она чувствовала, как ее душа наполняется бурным восторгом, ибо в ее глазах здесь не было ничего уродливого, ничего грязного, ничего простого.

Она останавливалась в "Ритце— всего один раз. "Манхэттен", где они обычно останавливались, снесли. Она знала, что никогда больше не сможет убедить своего отца позволить себе "Ритц".

Через мгновение она взяла карандаш и бумагу и нацарапала уведомление “мистеру Боумену в гриль”, что он должен отвезти миссис Роджерс и ее гостя домой, “по просьбе” - последнее подчеркнуто. Она надеялась, что он сможет сделать это с достоинством. Эту записку она отправила через официанта своему отцу. Перед началом следующего танца ей вернули его с нацарапанным "О'Кей" и инициалами ее отца.

Остаток вечера пролетел незаметно. Скотт Кимберли навещал ее так часто, как позволяло время, давая ей те утешительные заверения в ее непреходящей красоте, которых она не без причудливого пафоса жаждала. Он тоже посмеялся над ней, и она не была уверена, что ей это понравилось. Как и все неопределенные люди, она не осознавала, что сама была неопределенной. Она не совсем поняла, когда Скотт Кимберли сказал ей, что ее личность сохранится еще долго после того, как она станет слишком взрослой, чтобы заботиться о том, сохранится это или нет.

Больше всего ей нравилось говорить о Нью-Йорке, и каждый их прерванный разговор вызывал у нее картину или воспоминание о мегаполисе, о котором она размышляла, заглядывая через плечо Джерри О'Рурка, или Карти Брейдена, или какого-нибудь другого кавалера, для которого, как и для всех них, она была приятным наркотиком. В полночь она отправила отцу еще одну записку, в которой говорилось, что миссис Роджерс и гость миссис Роджерс немедленно встретятся с ним на крыльце у главной подъездной аллеи. Затем, надеясь на лучшее, она вышла в звездную ночь, и Джерри О'Рурк помог ей сесть в свой родстер.

III

“ Спокойной ночи, Янси. Вместе со своим поздним сопровождающим она стояла на бордюрном камне перед арендованным оштукатуренным домом, в котором жила. Мистер О'Рурк пытался придать значение своему протяжному произношению ее имени. В течение нескольких недель он пытался почти насильно перевести их отношения в сентиментальную плоскость; но Янси с ее неопределенной бесстрастностью, которая была защитой практически от всего, свела на нет его усилия. Джерри О'Рурк был старой историей. У его семьи были деньги; но он— он работал в брокерской конторе вместе с большинством представителей своего молодого поколения. Он продавал облигации — облигации были сейчас в моде; недвижимость была когда—то в моде - в дни бума; тогда в моде были автомобили. Сейчас в моде были облигации. Их продавали молодые люди, которым больше нечем было заняться.

“ Не трудитесь подъезжать, пожалуйста. Затем, когда он включил передачу, добавил: - Позвоните мне в ближайшее время!

Минуту спустя он завернул за угол залитой лунным светом улицы и исчез, его громкий звук разносился в ночи, заявляя, что остальным двум дюжинам усталых обитателей нет никакого дела до его веселых блужданий.

Янси задумчиво присела на ступеньки крыльца. У нее не было ключа, и она должна была дождаться приезда отца. Пять минут спустя на улицу выехал родстер и, приближаясь с преувеличенной осторожностью, остановился перед большим домом Роджерсов по соседству. Янси с облегчением встала и медленно пошла по дорожке. Дверца машины распахнулась, и миссис Роджерс с помощью Скотта Кимберли благополучно выбралась на тротуар; но, к удивлению Янси, Скотт Кимберли, проводив миссис Роджерс до крыльца, вернулся к машине. Янси была достаточно близко, чтобы заметить, что он занял водительское сиденье. Когда он подъехал к тротуару "Лучника", Янси увидела, что ее отец расположился в дальнем углу, с нелепым достоинством борясь со сном, который навалился на него. Она застонала. Роковой последний час сделал свое дело — Том Боумен снова вышел из строя.

- Привет! - крикнула Янси, добравшись до тротуара.

“Янси”, - пробормотал ее родитель, безуспешно имитируя оживленное приветствие. Его губы изогнулись в заискивающей усмешке.

- Твой отец чувствовал себя не совсем в форме, поэтому позволил мне отвезти его домой, - весело объяснил Скотт, выходя из машины и подходя к ней.

“ Милая маленькая машинка. Она была длинной?

Янси рассмеялась, но невесело.

- Он парализован? - спросил я.

- Это “кто парализует’? - Спросил человек в машине с оскорбленным вздохом.

Скотт стоял у машины.

- Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?

“Я могу выйти. Я могу выйти”, - настаивал мистер Боумен. “Просто немного отойди с моей дороги. Должно быть, кто-то дал мне какую-то ”ужасно плохую взбивалку".

“Ты хочешь сказать, что многие люди, должно быть, давали тебе немного”, - холодно возразила Янси без всякого сочувствия.

Мистер Боумен добрался до тротуара с поразительной легкостью; но это был обманчивый успех, поскольку почти сразу же он ухватился за воздушную ручку, заметную только ему одному, и был спасен быстро протянутой рукой Скотта. Сопровождаемая двумя мужчинами, Янси направилась к дому, вне себя от смущения. Подумает ли молодой человек, что подобные сцены происходят каждую ночь? Унизительным для Янси было главным образом ее собственное присутствие. Если бы два дворецких каждый вечер относили ее отца в постель, она, возможно, даже гордилась бы тем фактом, что он мог позволить себе такое развлечение; но думать, что она помогала, что она была обременена беспокойством и заботой! И, наконец, она разозлилась на Скотта Кимберли за то, что он был там, и за его назойливость, помогавшую привести ее отца в дом.

Добравшись до низкого крыльца из гобеленового кирпича, Янси поискала в кармане жилета Тома Боумена ключ и отперла входную дверь. Минуту спустя хозяина дома усадили в мягкое кресло.

“ Большое спасибо, ” сказал он, на мгновение придя в себя. “ Присаживайся. Хочешь чего-нибудь выпить? Янси, принеси немного крекеров и сыра, если есть, ладно, дорогая?

Над бессознательной прохладой этого Скотт и Янси рассмеялись.

- Тебе пора спать, отец, - сказала она, ее гнев боролся с дипломатичностью.

“Дай мне мою гитару, - предложил он, - и я сыграю тебе мелодию”.

За исключением таких случаев, как этот, он двадцать лет не прикасался к гитаре. Янси повернулась к Скотту.

“ Теперь с ним все будет в порядке. Большое спасибо. Он заснет через минуту, а когда я его разбужу, он ляжет спать, как ягненок.

-Чтож...

Они вместе вышли за дверь.

“ Хочешь спать? - спросил он.

- Нет, ни капельки.

“ Тогда, возможно, вам лучше позволить мне побыть здесь с вами несколько минут, пока вы не убедитесь, что с ним все в порядке. Миссис Роджерс дала мне ключ, чтобы я мог войти, не потревожив ее.

“ Все в порядке, ” запротестовала Янси. “ Я ничуть не возражаю, и с ним не будет никаких проблем. Должно быть, он выпил слишком много, а это виски, которое у нас здесь есть, — ты знаешь! Такое уже случалось однажды — в прошлом году ”, - добавила она.

Ее слова удовлетворили ее; в качестве объяснения они прозвучали убедительно.

“ В любом случае, могу я присесть на минутку? Они сели бок о бок на плетеной веранде.

“Я подумываю остаться на несколько дней”, - сказал Скотт.

“ Как мило! В ее голосе снова зазвучали затихающие нотки.

- Кузену Питу Роджерсу сегодня нездоровилось, но завтра он отправляется на охоту на уток и хочет, чтобы я пошел с ним.

“О, как волнующе! Мне всегда безумно хотелось поехать, и отец всегда обещал взять меня с собой, но так и не взял”.

- Нас не будет дня три, а потом я подумал, что вернусь и останусь на следующие выходные... - Он внезапно замолчал и наклонился вперед, приготовившись слушать.

- Ну и что же это такое, черт возьми?

Из комнаты, которую они недавно покинули, прерывисто доносились звуки музыки — рваный аккорд на гитаре и полдюжины слабых аккордов.

- Это отец! - воскликнула Янси.

И тут до них донесся голос, пьяный и бормочущий, берущий длинные ноты с напускной меланхолией:


Спой песню городов,

Едешь по рельсам,

Ниггер никогда не бывает таким счастливым

Как будто он на свободе -в тюрьме.


“Какой ужас!” - воскликнула Янси. “Он разбудит всех в квартале”.

Припев закончился, гитара зазвенела снова, затем издала последний резкий рывок! и все стихло. Мгновение спустя за этими помехами последовал негромкий, но вполне отчетливый храп. Мистер Боумен, потакая своим музыкальным наклонностям, погрузился в сон.

“ Пойдем кататься, ” нетерпеливо предложила Янси. - Для меня это слишком беспокойно.

Скотт с готовностью поднялся, и они направились к машине.

“Куда мы пойдем?” она задумалась.

- Мне все равно.

— Мы могли бы проехать полквартала до Крест—авеню - это наша шоу-стрит, - а потом выехать на ривер-бульвар.

IV

Когда они свернули на Крест-авеню, новый собор, огромный и недостроенный, в подражание собору, случайно оставшемуся недостроенным в каком-нибудь маленьком фламандском городке, присел на корточки прямо напротив, как толстый белый бульдог на задних лапах. Призраки четырех залитых лунным светом апостолов тускло взирали на них из стенных ниш, все еще заваленных белым пыльным мусором строителей. Собор открыл Крэст-авеню. За ним последовал огромный массив коричневого камня, построенный Р. Р. Комерфордом, мучным королем, за которым последовали полмили претенциозных каменных домов, построенных в мрачные 90-е годы. Они были украшены чудовищными подъездными дорожками и галереями, которые когда-то отдавались эхом от стука копыт хороших лошадей, и огромными круглыми окнами, обрамлявшими вторые этажи.

Непрерывность этих мавзолеев была нарушена небольшим парком, треугольником травы, где Натан Хейл стоял десяти футов ростом со связанными за спиной каменным шнуром руками и смотрел поверх большого обрыва на медленную Миссисипи. Крест-авеню тянулась вдоль обрыва, но никто не обращал на нее внимания и, казалось, не замечал этого, потому что все дома выходили фасадами внутрь, на улицу. За первые полмили он стал новее, с террасами на лужайках, лепниной или гранитными особняками, которые с помощью различных постепенных усовершенствований имитировали мраморные контуры Малого Трианона. Дома этой фазы проносились мимо родстера в течение нескольких минут; затем дорога повернула, и машина направилась прямо в лунный свет, который лился на нее, как фонарь какого-то гигантского мотоцикла далеко вверх по проспекту.

Мимо низких коринфских стен Храма Христианской науки, мимо квартала ужасов в темных рамах, пустынного ряда мрачно—красного кирпича - неудачный эксперимент конца 90-х, — затем снова новые дома, теперь из ярко-красного кирпича, с белыми и черными железными заборами и живой изгородью, обрамляющей цветочные лужайки. Они проносились мимо, исчезали, проходили мимо, наслаждаясь моментом своего величия; затем ждали там, в лунном свете, чтобы устареть, как в свою очередь устарели каркасные особняки с куполами нижнего города и груды коричневого камня на старой Крест-авеню.

Крыши внезапно опустились, участки сузились, дома уменьшились в размерах и превратились в затененные бунгало. Они удерживали улицу на протяжении последней мили, до излучины реки, которая заканчивалась гордой аллеей у статуи Челси Арбутнот. Арбутнот был первым губернатором — и почти последним представителем англосаксонской крови.

Всю дорогу Янси не произнесла ни слова, все еще поглощенная неприятностями вечера, но все же каким-то образом успокоенная свежим воздухом Северного ноября, который пронесся мимо них. "Надо будет завтра забрать свою шубу со склада", - подумала она.

- Где мы сейчас находимся? - спросил я.

Когда они замедлили ход, Скотт с любопытством взглянул на помпезную каменную фигуру, четко вырисовывающуюся в ярком лунном свете, держащую в одной руке книгу, а указательным пальцем другой указывающую, словно с укоризной, прямо на какие-то строительные работы, ведущиеся на улице.

“ Это конец Крест-авеню, ” сказала Янси, поворачиваясь к нему. - Это наша шоу-стрит.

“Музей неудач американской архитектуры”.

-Что? -спросиля

- Ничего, - пробормотал он.

“ Я должен был объяснить тебе это. Я забыл. Мы можем прогуляться по речному бульвару, если хочешь, или ты устала?

Скотт заверил ее, что не устал — ни в малейшей степени.

Выезжая на бульвар, цементная дорожка петляла под темнеющими деревьями.

— Миссисипи - как мало она теперь для тебя значит! - внезапно сказал Скотт.

“ Что? Янси огляделась. - О, река.

- Полагаю, когда-то это было очень важно для твоих предков.

“Моих предков тогда здесь не было”, - сказала Янси с некоторым достоинством. “Мои предки были из Мэриленда. Мой отец приехал сюда, когда окончил Йель.

-О! - Скотт был вежливо поражен.

“ Моя мать была отсюда. Мой отец приехал сюда из Балтимора по состоянию здоровья.

-О! -воскликнул

— Конечно, теперь мы принадлежим этому месту, я полагаю, — это с легкой снисходительностью, - так же, как и любому другому.

-Конечно.

- За исключением того, что я хочу жить на Востоке и не могу убедить в этом отца, - закончила она.

Было уже за час, и бульвар был почти безлюден. Время от времени два желтых диска появлялись на вершине холма впереди и принимали форму автомобиля, возвращающегося с опозданием. Если не считать этого, они были одни в постоянно надвигающейся темноте. Луна зашла.

“В следующий раз, когда дорога пройдет рядом с рекой, давайте остановимся и понаблюдаем за ней”, - предложил он.

Янси мысленно улыбнулась. Очевидно, это замечание было тем, что один ее знакомый мальчик назвал международным сигналом к ласке, под которым подразумевалось предложение, направленное на создание естественной ситуации для поцелуя. Она обдумала этот вопрос. Пока что этот мужчина не произвел на нее особого впечатления. Он был хорош собой, очевидно, состоятельный и родом из Нью-Йорка. Он начал нравиться ей во время танцев, все больше и больше по мере того, как вечер подходил к концу; затем инцидент с ужасным прибытием ее отца пролил холодную воду на это пробное тепло; и вот — на дворе был ноябрь, и ночь была холодной. И все же...

- Хорошо, - внезапно согласилась она.

Дорога разделилась; она развернулась и остановила машину на открытом месте высоко над рекой.

- Ну? - спросила она в глубокой тишине, наступившей после выключения двигателя.

-Спасибо.

- Тебя здесь устраивает?

“ Почти. Не совсем.

- Почему бы и нет?

“Я расскажу тебе через минуту”, - ответил он. “Почему тебя зовут Янси?”

- Это семейное имя.

“Это очень красиво”. Он ласково повторил это несколько раз. “Янси — в ней есть все изящество Нэнси, и в то же время в ней нет чопорности”.

- Как тебя зовут? - спросила она.

“Скотт”.

- Что со Скоттом?- спросил я.

“ Кимберли. Разве ты не знала?

“ Я не был уверен. Миссис Роджерс представила вас таким невнятным тоном.

Последовала небольшая пауза.

“ Янси, ” повторил он. “ Прекрасная Янси, с ее темно-синими глазами и ленивой душой. Знаешь, Янси, почему я не совсем удовлетворен?

-Почему? -спросиля

Она незаметно придвинула свое лицо ближе, пока, пока она ждала ответа, слегка приоткрыв губы, он не понял, что, попросив, она согласилась.

Он не спеша наклонил голову и коснулся ее губ.

Он вздохнул, и они оба почувствовали своего рода облегчение — избавление от неловкости, связанной с соблюдением тех условностей, которые еще оставались в подобных вещах.

- Спасибо, - сказал он, как тогда, когда она впервые остановила машину.

- Теперь ты удовлетворен?

Ее голубые глаза без улыбки смотрели на него в темноте.

“В некотором роде; конечно, вы никогда не сможете сказать — определенно”.

Он снова наклонился к ней, но она наклонилась и завела мотор. Было поздно, и Янси начала уставать. Цель эксперимента была достигнута. Он получил то, о чем просил. Если бы ему это понравилось, он захотел бы большего, и это продвинуло бы ее на один ход вперед в игре, которую, как она чувствовала, начинала.

“ Я голодна, ” пожаловалась она. - Давай спустимся и поедим.

“Очень хорошо”, - печально согласился он. “Как раз когда я наслаждался ... Миссисипи”.

- Ты считаешь меня красивой? - почти жалобно спросила она, когда они пятились назад.

“Что за абсурдный вопрос!”

“Но мне нравится слышать, как люди так говорят”.

— Я как раз собирался... когда ты завел двигатель.

В центре города, в пустом круглосуточном кафе, они съели яичницу с беконом. Сейчас она была бледна, как слоновая кость. Ночь лишила ее лицо ленивой жизненной силы и вялого румянца. Она поощряла его рассказывать ей о Нью-Йорке до тех пор, пока он не начал начинать каждое предложение словами: “Ну что ж, давай посмотрим...”

Закончив трапезу, они поехали домой. Скотт помог ей поставить машину в маленький гараж, и сразу за входной дверью она снова подставила ему губы для легкого прикосновения поцелуя. Затем она вошла.

Длинная гостиная, тянувшаяся во всю ширину маленького оштукатуренного домика, была окрашена в красный цвет угасающим огнем в камине, который горел, когда ушла Янси, а теперь погас до ровного, не танцующего отблеска. Она взяла полено из камина и подбросила его в тлеющие угли, затем вздрогнула, когда из полутьмы в другом конце комнаты донесся голос.

- Так скоро вернулся?

Это был голос ее отца, еще не совсем трезвый, но бодрый и умный.

“ Да. Ездила кататься верхом, ” коротко ответила она, усаживаясь в плетеное кресло перед камином. - Потом спустился вниз и что-нибудь съел.

-О! -воскликнул

Ее отец встал со своего места и пересел в кресло поближе к огню, где со вздохом вытянулся. Взглянув на него краем глаза, поскольку собиралась проявить подобающую холодность, Янси была очарована тем, как за два часа он полностью восстановил достоинство. Его седеющие волосы были почти не растрепаны; красивое лицо было румяным, как всегда. Только глаза, испещренные крошечными красными морщинками, свидетельствовали о его недавнем распутстве.

- Хорошо провели время?

- Почему тебя это должно волновать? - грубо ответила она.

- А почему я не должен?

“ Раньше вечером тебе, похоже, было все равно. Я попросил тебя отвезти двух человек домой вместо меня, а ты не смог вести свою машину.

“Черт возьми, я там не был!” - запротестовал он. “Я мог бы участвовать в гонке в аране, ареена. Что миссис Роджерс настояла, чтобы ее юный поклонник сел за руль, так что я мог поделать?

“ Это не ее юный поклонник, ” резко возразила Янси. Теперь в ее голосе не было протяжности. - Ей столько же лет, сколько тебе. Это ее племянница — я имею в виду ее племянника.

-Прошу прощения!

“ Я думаю, ты должен передо мной извиниться. Внезапно она обнаружила, что не держит на него зла. Ей было немного жаль его, и ей пришло в голову, что, попросив его отвезти миссис Роджерс домой, она каким-то образом ограничила его свободу. Тем не менее, дисциплина была необходима — будут и другие субботние вечера. “А ты нет?” - заключила она.

- Я приношу свои извинения, Янси.

“Очень хорошо, я принимаю ваши извинения”, - натянуто ответила она.

- Более того, я заглажу свою вину перед тобой.

Ее голубые глаза сузились. Она надеялась... едва ли осмеливалась надеяться, что он сможет отвезти ее в Нью—Йорк.

“Давай посмотрим”, - сказал он. “Ноябрь, не так ли? Какого числа?”

- Двадцать третий.

“ Что ж, я скажу тебе, что я сделаю. ” Он осторожно постучал кончиками пальцев друг о друга. “ Я сделаю тебе подарок. Я всю осень собиралась устроить тебе поездку, но дела шли плохо. ” Она почти улыбнулась, как будто бизнес имел какое-то значение в его жизни. “ Но тогда тебе нужно съездить. Я сделаю тебе из этого подарок”.

Он снова встал и, подойдя к своему столу, сел.

“У меня есть немного денег в нью-йоркском банке, которые лежали там довольно долго”, - сказал он, роясь в ящике стола в поисках чековой книжки. “ Я собирался закрыть счет. Дай—ка мне посмотреть. Тут просто... ” Он поскреб ручкой. “ Где, черт возьми, промокашка? Ух!”

Он вернулся к камину, и розовая продолговатая бумага выпорхнула ей на колени.

-Почему, отец?!

Это был чек на триста долларов.

- Но ты можешь себе это позволить? - спросила она.

“ Все в порядке, ” заверил он ее, кивая. “Это тоже может быть рождественским подарком, и тебе, вероятно, понадобится платье, или шляпка, или еще что-нибудь, прежде чем ты уйдешь”.

“ Ну, - неуверенно начала она, - я даже не знаю, стоит ли мне брать столько или нет! У меня, знаете ли, в центре двести собственных автомобилей. Ты уверен...

“ О да! Он махнул рукой с великолепной беспечностью. “ Тебе нужен отпуск. Ты говорил о Нью-Йорке, и я хочу, чтобы ты съездил туда. Расскажи кое-кому из своих друзей в Йеле и других колледжах, и они пригласят тебя на выпускной или что-нибудь в этом роде. Это было бы мило. Ты хорошо проведешь время”.

Он резко откинулся на спинку стула и испустил долгий вздох. Янси сложила чек и засунула его за низкий вырез платья.

- Что ж, - мягко протянула она, возвращаясь к своей обычной манере, - ты настоящий ягненок, раз так мило относишься к этому, но я не хочу быть ужасно расточительной.

Ее отец не ответил. Он еще раз слегка вздохнул и сонно откинулся на спинку стула.

- Конечно, я хочу поехать, - продолжала Янси.

Отец по-прежнему молчал. Она подумала, не спит ли он.

“ Ты спишь? ” спросила она, теперь уже весело. Она наклонилась к нему; затем встала и посмотрела на него.

- Отец, - неуверенно произнесла она.

Ее отец оставался неподвижен; румянец внезапно сошел с его лица.

-Отец!-воскликнуля.

Ей пришло в голову — и при этой мысли она похолодела, а железный бюстгальтер стиснул ее грудь, — что она одна в комнате. После мгновения отчаяния она сказала себе, что ее отец мертв.

V

Янси судила себя с неизбежной мягкостью — судила так, как мать могла бы судить непослушного, избалованного ребенка. Она не была жестокосердной и не жила в соответствии с какой-либо собственной упорядоченной и взвешенной философией. На такую катастрофу, как смерть ее отца, ее непосредственной реакцией была истерическая жалость к себе. Первые три дня были чем-то вроде кошмара; но сентиментальная цивилизация, столь же непогрешимая, как Природа, в исцелении ран своих более удачливых детей, внушила некой миссис Орал, которую Янси всегда ненавидела, страстный интерес ко всем подобным кризисам. По сути, миссис Орал похоронила Тома Боумена. На следующее утро после его смерти Янси телеграфировала своей тете по материнской линии в Чикаго, но пока эта сдержанная и состоятельная леди не прислала ответа.

Целыми днями, в течение четырех дней, Янси сидела в своей комнате наверху, слыша, как на крыльце раздаются шаги, и то, что дверной звонок был отключен, только усилило ее нервозность. И это по приказу миссис Орал! Дверные звонки всегда были отключены! После погребения мертвых напряжение спало. Янси, одетая в свое новое черное платье, рассматривала себя в трюмо, а потом заплакала, потому что сама себе показалась очень печальной и красивой. Она спустилась вниз и попыталась почитать журнал о кинофильмах, надеясь, что будет не одна в доме, когда сразу после четырех опустится зимняя тьма.

Сегодня днем миссис Орал попрощалась со служанкой, и Янси как раз направлялась на кухню, чтобы посмотреть, ушла ли она, когда по дому внезапно разнесся звонок, подключенный повторно. Янси вздрогнула. Она подождала минуту, затем направилась к двери. Это был Скотт Кимберли.

“Я как раз собирался навести справки о вас”, - сказал он.

“ О! Мне намного лучше, спасибо, - ответила она со спокойным достоинством, которое, казалось, соответствовало ее роли.

Они неловко стояли в холле, каждый восстанавливая в памяти наполовину шутливое, наполовину сентиментальное событие, по которому они виделись в последний раз. Это казалось такой непочтительной прелюдией к такой мрачной катастрофе. Теперь у них не было точек соприкосновения, не было пропасти, которую можно было бы преодолеть легким упоминанием их общего прошлого, и не было фундамента, на котором он мог бы адекватно притвориться, что разделяет ее горе.

“ Ты не зайдешь? ” спросила она, нервно прикусив губу. Он последовал за ней в гостиную и сел рядом на шезлонг. Через минуту, просто потому, что он был рядом, живой и дружелюбный, она плакала у него на плече.

“Ну, ну!” - сказал он, засовывая руку ей за спину и по-идиотски похлопывая по плечу. “Ну, ну, ну!”

Он был достаточно мудр, чтобы не придавать скрытого значения ее поступку. Она была перегружена горем, одиночеством и сантиментами; почти любое плечо подошло бы не хуже. При всем биологическом трепете для любого из них ему могло быть сто лет. Через минуту она села.

“ Прошу прощения, ” прерывисто пробормотала она. — Но... в этом доме сегодня так мрачно.

- Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, Янси.

— Я... я... испачкал слезами твое пальто?

Отдавая должное напряженности инцидента, они оба истерически рассмеялись, и от этого смеха она на мгновение пришла в себя.

“Я не знаю, почему я должна была выбрать тебя, чтобы упасть в обморок”, - причитала она. “Я действительно не хожу просто так и делаю это без разбора со всеми, кто входит”.

“Я считаю это комплиментом, — ответил он трезво, - и я могу понять, в каком вы состоянии”. Затем, после паузы: “У вас есть какие-нибудь планы?”

Она покачала головой.

“Ва-расплывчатые”, - пробормотала она между короткими вздохами. - Я думаю, мне следовало бы съездить и пожить немного у своей тети в Чикаго.

“Я бы подумал— что это было бы лучше всего, гораздо лучше”. Затем, поскольку ему больше нечего было сказать в голову, он добавил: “Да, это самое лучшее”.

— Что ты делаешь - здесь, в городе? - спросила она, прерывисто дыша и вытирая глаза носовым платком.

“ О, я здесь с— с Роджерсами. Я был здесь.

-Охотишься?

- Нет, я только что был здесь.

Он не сказал ей, что остался на ночь из-за нее. Она могла счесть это свежим.

“ Понятно, ” сказала она. Она не поняла.

“Я хочу знать, могу ли я что-нибудь сделать для тебя, Янси. Возможно, съездить вместо тебя в центр или выполнить какие—нибудь поручения - что угодно. Может быть, ты захочешь укутаться и подышать свежим воздухом. Я мог бы как-нибудь вечером взять тебя покататься на твоей машине, и никто бы тебя не увидел.

Он оборвал свое последнее слово, когда до него дошла непреднамеренность этого предложения. Они уставились друг на друга с ужасом в глазах.

“ О, нет, спасибо! ” воскликнула она. - Я действительно не хочу садиться за руль.

К его облегчению, наружная дверь открылась, и вошла пожилая леди. Это была миссис Орал. Скотт немедленно встал и попятился к двери.

- Если вы уверены, что я ничем не могу помочь...

Янси представила его миссис Орал, затем, оставив пожилую женщину у камина, проводила его до двери. Внезапно ей в голову пришла идея.

- Подожди минутку.

Она взбежала по парадной лестнице и тут же вернулась с листком розовой бумаги в руке.

“Я бы хотела, чтобы ты кое-что сделал”, - сказала она. “Отнеси это в Первый национальный банк и обналичь для меня. Ты можешь оставить деньги здесь для меня в любое время.

Скотт достал бумажник и открыл его.

- Предположим, я обналичу их для вас прямо сейчас, - предложил он.

- О, спешить некуда.

“ Но я тоже могу. Он вытащил три новенькие стодолларовые купюры и протянул их ей.

- Это ужасно мило с твоей стороны, - сказала Янси.

“ Вовсе нет. Могу я зайти и повидаться с вами, когда в следующий раз приеду на Запад?

- Я бы хотел, чтобы ты это сделал.

“ Тогда я так и сделаю. Сегодня вечером я отправляюсь на Восток.

Дверь вывела его в снежные сумерки, и Янси вернулась к миссис Орал. Миссис Орал пришла обсудить планы.

“ А теперь, моя дорогая, что ты собираешься делать? У нас должен быть какой-то план действий, и я подумал, что хотел бы выяснить, есть ли у тебя в голове какой-нибудь определенный план.

Янси попыталась собраться с мыслями. Ей казалось, что она ужасно одинока в этом мире.

“ Я ничего не слышала от своей тети. Я снова телеграфировала ей сегодня утром. Возможно, она во Флориде.

- В таком случае вы бы отправились туда?

- Полагаю, что да.

- Вы бы закрыли этот дом? - спросил я.

- Полагаю, что да.

Миссис Орал огляделась со спокойной практичностью. Ей пришло в голову, что, если Янси откажется от дома, он может понравиться ей самой.

- А теперь, - продолжила она, - знаете ли вы, на каком вы финансовом положении?

“Думаю, все в порядке”, - равнодушно ответила Янси, а затем с порывом чувств добавила: “Этого было достаточно для т-двоих; должно хватить и для о-одного”.

“ Я не это имела в виду, ” сказала миссис Орал. - Я имею в виду, вы знаете подробности?

“Нет”.

“Ну, я думал, вы не знаете подробностей. И я подумал, что вы должны знать все детали — иметь подробный отчет о том, сколько и где находятся ваши деньги. Поэтому я позвонил мистеру Хэджу, который очень хорошо знал вашего отца лично, с просьбой прийти сегодня днем и просмотреть его бумаги. Кстати, он тоже собирался заехать в банк вашего отца и узнать там все подробности. Я не верю, что ваш отец оставил какое-либо завещание.

Подробности! Подробности! Подробности!

“ Спасибо, ” сказала Янси. — Это было бы... мило.

Миссис Орал три или четыре энергичных кивка, которые были похожи на тяжелые месячные. Затем она встала.

“ А теперь, если Хилма ушла, я приготовлю тебе чай. Хочешь чаю?

“Вроде того”.

- Хорошо, я приготовлю тебе п-вкусный чай.

Чай! Чай! Чай!

Мистер Хэдж, выходец из одной из лучших шведских семей в городе, приехал навестить Янси в пять часов. Он торжественно приветствовал ее; сказал, что заходил несколько раз, чтобы справиться о ней; организовал носильщиков и теперь в кратчайшие сроки выяснит, как она себя чувствует. Имела ли она какое-нибудь представление о том, было завещание или нет? Нет? Ну, скорее всего, его и не было.

Там был один. Он почти сразу нашел его в столе мистера Боумена, но проработал там до одиннадцати часов вечера, прежде чем нашел что-то еще. На следующее утро он приехал в восемь, в десять спустился в банк, затем в некую брокерскую фирму и вернулся в дом Янси в полдень. Он был знаком с Томом Боуменом несколько лет, но был совершенно поражен, когда обнаружил, в каком состоянии этот красивый кавалер оставил свои дела.

Он посоветовался с миссис Орал и в тот же день сдержанно сообщил испуганной Янси, что у нее практически нет ни гроша. В разгар разговора она получила телеграмму из Чикаго, в которой говорилось, что ее тетя неделю назад отплыла в путешествие по Востоку и вернется не раньше конца весны.

У прекрасной Янси, такой щедрой, такой жизнерадостной, так небрежно обращавшейся со своими великолепными прилагательными, не было прилагательных для этого бедствия. Она прокралась наверх, как обиженный ребенок, и села перед зеркалом, расчесывая свои роскошные волосы, чтобы успокоиться. Она сделала сто пятьдесят поглаживаний, как было сказано в инструкции, а затем еще сто пятьдесят - она была слишком расстроена, чтобы остановить нервное движение. Она расчесывала их до тех пор, пока у нее не заболела рука, затем сменила руку и продолжила расчесывать.

Горничная нашла ее на следующее утро спящей, растянувшейся поверх туалетных принадлежностей на туалетном столике в комнате, где стоял тяжелый и сладкий запах пролитых духов.

VI

Если быть точным, поскольку мистер Хэдж пребывал в депрессивном состоянии, Том Боумен оставил более чем достаточный банковский счет - иными словами, более чем достаточный для удовлетворения потребностей в вскрытии его собственной персоны. Там также была мебель двадцатилетней давности, темпераментный родстер с астматическими цилиндрами и два облигации сети ювелирных магазинов на тысячу долларов, доходность по которым составляла 7,5 процента. К сожалению, они не были известны на рынке облигаций.

Когда машина и мебель были проданы, а оштукатуренное бунгало сдано в субаренду, Янси с тревогой оценила свои ресурсы. На банковском счету у нее была почти тысяча долларов. Если бы она вложила эти деньги, то увеличила бы свой общий доход примерно до пятнадцати долларов в месяц. Этого, как жизнерадостно заметила миссис Орал, хватило бы на оплату комнаты в пансионе, которую она сняла для Янси, пока та была жива. Янси была так воодушевлена этой новостью, что разрыдалась.

Поэтому она поступила так, как поступила бы любая красивая девушка в такой чрезвычайной ситуации. С редкой решительностью она сказала мистеру Хэджу, что оставит свою тысячу долларов на текущем счете, а затем вышла из его офиса и направилась через улицу в салон красоты, чтобы сделать завивку волос. Это поразительно подняло ее моральный дух.

Действительно, в тот же день она переехала из пансиона в маленькую комнату в лучшем отеле города. Если ей суждено погрузиться в нищету, она, по крайней мере, сделает это с размахом.

В подкладку ее лучшей траурной шляпки были зашиты три новенькие стодолларовые купюры - последний подарок ее отца. Чего она ожидала от них, почему хранила их таким образом, она не знала, разве что, возможно, потому, что они попали к ней под веселым покровительством и могли благодаря некоторой веселости, присущей их хрустящей и девственно чистой бумаге, купить более приятные вещи, чем одинокая еда и узкие гостиничные кровати. Они были надеждой, молодостью, удачей и красотой; они каким-то образом стали заменять все то, что она потеряла в ту ноябрьскую ночь, когда Том Боумен, безрассудно уведя ее в космос, сам сорвался с места, оставив ее искать дорогу обратно в одиночестве.

Янси оставалась в отеле "Гайавата" в течение трех месяцев и обнаружила, что после первых визитов с соболезнованиями ее друзья нашли более приятное занятие для своего времени, чем проводить его в ее обществе. Однажды Джерри О'Рурк пришел к ней с диким кельтским выражением в глазах и потребовал, чтобы она немедленно вышла за него замуж. Когда она попросила время подумать, он ушел в ярости. Позже она узнала, что ему предложили работу в Чикаго, и он уехал в тот же вечер.

Она задумалась, испуганная и неуверенная. Она слышала о людях, потерявших место в жизни. Ее отец как-то рассказывал ей о человеке из его класса в колледже, который стал рабочим в салунах, полируя медные поручни по цене банки пива; и она знала также, что в этом городе были девочки, с матерями которых ее собственная мать играла в детстве, но которые теперь были бедны и стали простолюдинками; которые работали в магазинах и вышли замуж за пролетариев. Но то, что такая участь грозит ей — какой абсурд! Да ведь она знала всех! Ее приглашали повсюду; ее прадед был губернатором одного из южных штатов!

Она написала своей тете в Индию и еще раз в Китай, но ответа не получила. Она пришла к выводу, что маршрут ее тети изменился, и это подтвердилось, когда из Гонолулу прибыла почтовая открытка, в которой ничего не говорилось о смерти Тома Боумена, но сообщалось, что она отправляется с компанией на восточное побережье Африки. Это стало последней каплей. Томная и апатичная Янси наконец-то осталась одна.

“Почему бы тебе не поработать некоторое время?” - с некоторым раздражением предложил мистер Хэдж. “Многие милые девушки в наши дни так и поступают, просто чтобы чем-то себя занять. Есть Элси Прендергаст, которая ведет светские хроники в ”Бюллетене", и эта девушка Сэмпл...

“Я не могу”, - коротко ответила Янси со слезами на глазах. “Я уезжаю на Восток в феврале”.

“ На восток? О, ты собираешься кого-нибудь навестить?

Она кивнула.

“ Да, я собираюсь навестить тебя, ” солгала она, “ так что вряд ли стоит идти на работу. ” Она чуть не расплакалась, но сумела напустить на себя надменный вид. “Я бы хотел как-нибудь попробовать вести репортаж, просто ради удовольствия”.

“Да, это довольно забавно”, - согласился мистер Хэдж с некоторой иронией. “И все же, я полагаю, спешить некуда. У тебя, должно быть, осталось много этой тысячи долларов.

-О, полно! - воскликнул я.

Она знала, что их было несколько сотен.

- Что ж, тогда, я полагаю, хороший отдых, смена обстановки были бы для тебя лучшим выходом.

“ Да, ” ответила Янси. Губы ее дрожали, и она встала, едва владея собой. Мистер Хэдж казался таким безразлично холодным. “Вот почему я ухожу. Хороший отдых - это то, что мне нужно”.

- Я думаю, ты поступаешь мудро.

Что бы подумал мистер Хедде, если бы увидел дюжину черновиков, которые она написала в тот вечер к определенному письму, остается загадкой. Вот два из более ранних. Слова, заключенные в квадратные скобки, предлагаются для замены:


Дорогой Скотт: Не видя тебя с того дня, как я был таким глупым ослом и плакал на твоем пальто, я подумал, что напишу тебе и скажу, что довольно скоро приезжаю на Восток и хотел бы, чтобы ты пообедал со мной или что-то в этом роде. Я жил в номере [suite] в отеле "Гайавата", намереваясь встретиться со своей тетей, у которой я собираюсь жить [остаться] и которая возвращается из Китая в этом месяце [весной]. Тем временем у меня много приглашений посетить Восток и т.д., и я подумал, что сделаю это сейчас. Итак, я хотел бы увидеть вас -


На этом черновик закончился и был отправлен в корзину для мусора. После часа работы она подготовила следующее:


Мой дорогой мистер Кимберли, я часто [иногда] задавался вопросом, как вы поживаете с тех пор, как я увидел вас. В следующем месяце я приезжаю на Восток, прежде чем навестить свою тетю в Чикаго, и вы должны навестить меня. Я очень мало выхожу из дома, но мой врач советует мне переодеться, поэтому я рассчитываю шокировать приличия несколькими очень веселыми визитами на Восток -


Наконец, в отчаянии она написала простую записку без объяснений и уверток, порвала ее и легла спать. На следующее утро она нашла его в мусорной корзине, решила, что это все-таки лучшее, и отправила ему точную копию. Там говорилось:


Скотт: Просто хочу сказать вам, что я буду в отеле "Ритц-Карлтон" с седьмого февраля, вероятно, в течение десяти дней. Если ты позвонишь мне как-нибудь дождливым днем, я приглашу тебя на чай.

С уважением, Янси Боуман.

VII

Янси собиралась в "Ритц" только потому, что однажды сказала Скотту Кимберли, что всегда ходит туда. Когда она добралась до Нью—Йорка - холодного Нью—Йорка, странно угрожающего Нью-Йорка, совершенно непохожего на тот веселый город театров и свиданий в гостиничных коридорах, который она знала, - в ее кошельке было ровно двести долларов.

На жизнь уходила большая часть ее банковского счета, и она, наконец, потратила свои священные триста долларов, чтобы заменить тяжелую черную одежду, которую она отложила, красивой и изящной, на четверть траура.

Войдя в отель в тот момент, когда его изысканно одетые посетители собирались на ленч, она лишилась уверенности, что выглядит скучающей и непринужденной. Наверняка клерки за стойкой знали о содержимом ее бумажника. Ей даже показалось, что посыльные хихикают над иностранными этикетками, которые она достала из старого отцовского сундука и наклеила на свой чемодан. Последняя мысль привела ее в ужас. Возможно, сами отели и пароходы с такими величественными названиями давным-давно вышли из строя!

Пока она стояла, барабаня пальцами по столу, ей было интересно, сможет ли она, если ей откажут во входе, изобразить небрежную улыбку и выйти достаточно хладнокровно, чтобы обмануть двух богато одетых женщин, стоящих рядом. Не потребовалось много времени, чтобы двадцатилетняя уверенность испарилась. Три месяца без безопасности оставили неизгладимый след в душе Янси.

-Двадцать четыре шестьдесят две, - бесстрастно ответил клерк.

Ее сердце вернулось на место, когда она последовала за посыльным к лифту, тем временем бросив небрежный взгляд на двух модниц, проходя мимо них. Их юбки были длинными или короткими? — длиннее, заметила она.

Ей стало интересно, насколько можно расстегнуть юбку ее нового прогулочного костюма.

За ланчем настроение у нее поднялось. Старший официант поклонился ей. Легкий гул разговоров, приглушенный гул музыки успокоили ее. Она заказала "высший сорт дыни", яйца "Сюзетта" и артишок и подписала номер своей комнаты на чеке, едва взглянув на него, лежавший рядом с ее тарелкой. Наверху, в своей комнате, с открытым телефонным справочником на кровати перед собой, она попыталась найти своих разрозненных столичных знакомых. И все же, даже когда телефонные номера с их надменными надписями Plaza, Circle и Rhinelander уставились на нее, она почувствовала, как холодный ветер подул на ее неустойчивую уверенность. Эти девочки, знакомые по школе, по лету, по домашней вечеринке, даже по выходным на выпускном вечере колледжа — какие претензии или влечение она, бедная и лишенная друзей, могла предъявить к ним? У них была заранее спланирована их любовь, их свидания, их веселая неделя. Они были бы почти возмущены ее неудобной памятью.

Тем не менее, она позвонила четырем девушкам. Одна из них отсутствовала, одна в Палм-Бич, другая в Калифорнии. Единственный, с кем она поговорила, сказал бодрым голосом, что она в постели с гриппом, но позвонит Янси, как только почувствует себя достаточно хорошо, чтобы выйти. Затем Янси отказалась от девочек. Ей придется создать иллюзию приятного времяпрепровождения каким-то другим способом. Иллюзия должна быть создана — это было частью ее плана.

Она посмотрела на часы и обнаружила, что было три часа. Скотту Кимберли следовало позвонить до этого или хотя бы оставить какое-нибудь сообщение. Тем не менее, он, вероятно, был занят — в клубе, смутно подумала она, или покупал галстуки. Он, вероятно, позвонит в четыре.

Янси прекрасно понимала, что должна работать быстро. Она подсчитала, что аккуратно потраченных ста пятидесяти долларов хватит ей на две недели, не больше. Мысль о неудаче, страх, что по истечении этого времени она останется без друзей и без гроша в кармане, еще не начинали беспокоить ее.

Это был не первый случай, когда ради развлечения, желанного приглашения или из любопытства она намеренно отправлялась в плен к мужчине; но это был первый раз, когда она строила свои планы, когда необходимость и отчаяние давили на нее.

Одним из ее самых сильных козырей всегда было ее прошлое, впечатление, которое она производила, что она популярна, желанна и счастлива. Это она должна создать сейчас, и, по-видимому, из ничего. Скотта нужно каким-то образом заставить думать, что добрая часть Нью-Йорка лежит у ее ног.

В четыре часа она отправилась гулять по Парк-авеню, где светило солнце, февральский день был свеж и благоухал весной, а высокие апартаменты ее мечты сияли белизной вдоль улицы. Здесь она жила бы по веселому графику удовольствий. В этих шикарных женских магазинах, в которые нельзя входить без карточки, она проводила утренние часы, приобретая все новые и новые товары, не задумываясь о расходах; в этих ресторанах она обедала в полдень в компании других модниц, всегда украшенных орхидеями и, возможно, держащих в своих холеных руках нелепо низкорослого померанского шпица.

Летом — что ж, она отправится в "Смокинг", возможно, в безукоризненный дом, расположенный высоко на фешенебельном холме, где окунется в мир чаепитий и балов, конных шоу и поло. В перерывах между таймами игры в поло игроки восхищенно толпились вокруг нее в своих белых костюмах и шлемах, а когда она уносилась прочь, стремясь к новым удовольствиям, за ней следили взгляды многих завистливых, но запуганных женщин.

Каждое второе лето они, конечно, уезжали за границу. Она начала планировать обычный год, распределяя несколько месяцев здесь и несколько месяцев там, пока она — и, как следствие, Скотт Кимберли — не станут самими предзнаменованиями сезона, переходя при малейшем колебании социального барометра от деревенской жизни к урбанизации, от пальм к соснам.

У нее было две недели, не больше, на то, чтобы занять это положение. В порыве решительных эмоций она подняла голову к самой высокой из высоких белых комнат.

“Это будет слишком чудесно!” - сказала она себе.

Едва ли не впервые в жизни ее слова не были слишком преувеличены, чтобы выразить изумление, сиявшее в ее глазах.

VIII

Около пяти часов она поспешила обратно в отель, лихорадочно спрашивая у портье, не было ли для нее телефонного сообщения. К ее глубокому разочарованию, ничего не было. Через минуту после того, как она вошла в свою комнату, зазвонил телефон.

- Это Скотт Кимберли.

При этих словах в ее сердце эхом отозвался призыв к битве.

-О, как поживаете? - спросил я.

Ее тон подразумевал, что она почти забыла о нем. Это не было холодно — это было просто небрежно.

Когда она ответила на неизбежный вопрос о том, в котором часу она приехала, ее охватило теплое сияние. Теперь, когда из олицетворения всех богатств и удовольствий, которых она жаждала, он материализовался просто как мужской голос по телефону, ее уверенность окрепла. Мужские голоса были мужскими голосами. Ими можно было управлять; их можно было заставить произносить слоги, которые разум, стоящий за ними, не одобрял. Мужские голоса можно было сделать печальными, нежными или исполненными отчаяния по ее желанию. Она радовалась. Мягкая глина была готова к ее прикосновению.

“Ты не поужинаешь со мной сегодня вечером?” Предложил Скотт.

“Почему” — возможно, и нет, подумала она; пусть он подумает о ней сегодня вечером — “Я не верю, что смогу”, - сказала она. “ У меня назначены ужин и посещение театра. Мне ужасно жаль.

В ее голосе не звучало сожаления — оно звучало вежливо. Затем, как будто ей в голову пришла счастливая мысль о времени и месте, где она могла бы включить его в свой список свиданий: “Я скажу тебе: Почему бы тебе не зайти ко мне сегодня днем и не выпить со мной чаю?

Он будет там немедленно. Он играл в сквош, и как только он сделает решающий шаг, он прибудет. Янси повесила трубку и со спокойной деловитостью повернулась к зеркалу, слишком напряженная, чтобы улыбнуться.

Она критически оглядела свои блестящие глаза и темные волосы. Затем достала из сундука чайное платье цвета лаванды и начала одеваться.

Она позволила ему подождать семь минут в вестибюле, прежде чем появилась сама; затем подошла к нему с дружелюбной, ленивой улыбкой.

“ Как поживаете? ” пробормотала она. - Как чудесно снова вас видеть. Как вы? И с глубоким вздохом добавила: “Я ужасно устала. Я была в разъездах с тех пор, как приехала сюда этим утром: ходила по магазинам, а потом срывалась на ланч и утренний спектакль. Я купил все, что видел. Я не знаю, как я собираюсь за все это платить”.

Она отчетливо помнила, что при их первой встрече сказала ему, не ожидая, что он поверит, насколько она непопулярна. Она не могла рискнуть сделать такое замечание сейчас, даже в шутку. Он, должно быть, думает, что она была в разъездах каждую минуту дня.

Они заняли столик, и им подали бутерброды с оливками и чай. "Он такой красивый", - подумала она, - "и великолепно одет". Его серые глаза с интересом рассматривали ее из-под безукоризненных пепельно-русых волос. Ей было интересно, как он проводит свои дни, как ему нравится ее костюм, о чем он думает в этот момент.

“ Как долго ты здесь пробудешь? - спросил он.

“ Ну, две недели, с перерывами. Я еду в Принстон на февральский выпускной, а потом на несколько дней на домашнюю вечеринку в округе Вестчестер. Ты шокирован тем, что я так скоро уехала? Знаешь, отец хотел бы, чтобы я этого сделала. Он был очень современным во всех своих идеях ”.

Она обдумывала это замечание в поезде. Она не собиралась на домашнюю вечеринку. Ее не пригласили на выпускной в Принстоне. Такие вещи, тем не менее, были необходимы для создания иллюзии. Это было все — иллюзия.

“И потом, - продолжила она, улыбаясь, - в городе появились двое моих старых поклонников, что делает его приятным для меня”.

Она увидела, как Скотт моргнул, и поняла, что он оценил важность этого.

“ Какие у тебя планы на эту зиму? он требовательно спросил. - Ты возвращаешься на Запад?

“ Нет. Видишь ли, моя тетя возвращается из Индии на этой неделе. Она собирается открыть свой дом во Флориде, и мы пробудем там до середины марта. Потом мы приедем в Хот-Спрингс и, возможно, поедем на лето в Европу”.

Все это было чистейшей выдумкой. Ее первое письмо тете, в котором были изложены простые подробности смерти Тома Боумена, наконец-то дошло по назначению. Ее тетя ответила ноткой обычного сочувствия и объявлением, что вернется в Америку в течение двух лет, если не решит жить в Италии.

“Но вы позволите мне увидеть что-нибудь о вас, пока вы здесь”, - настаивал Скотт, прослушав эту впечатляющую программу. “Если ты не можешь поужинать со мной сегодня вечером, как насчет среды — то есть послезавтра?”

“ Среда? Давай посмотрим. Янси нахмурила брови, изображая задумчивость. “Кажется, у меня назначено свидание на среду, но я не знаю наверняка. Как насчет того, чтобы позвонить мне завтра, и я дам тебе знать? Потому что я хочу пойти с тобой, только, кажется, я договорился.

-Очень хорошо, я тебе позвоню.

— Пойду - около десяти.

“Постарайся быть способным — тогда или в любое время”.

— Вот что я тебе скажу: если я не смогу поужинать с тобой в среду, я, конечно, смогу пойти на ланч.

“ Хорошо, ” согласился он. - И мы пойдем на дневной спектакль.

Они потанцевали несколько раз. Ни словом, ни жестом Янси не проявила к нему ничего, кроме самого поверхностного интереса, пока в самом конце не протянула руку, чтобы попрощаться.

-До свидания, Скотт.

Всего на долю секунды — недостаточно долго, чтобы он был уверен, что это вообще произошло, но ровно настолько, чтобы это напомнило ему, пусть и смутно, о той ночи на бульваре Миссисипи, — она посмотрела ему в глаза. Затем она быстро повернулась и поспешила прочь.

Она поужинала в маленькой чайной за углом. Это был экономичный ужин, который стоил полтора доллара. В нем вообще не было никакой даты и ни одного мужчины — за исключением пожилого человека в гетрах, который попытался заговорить с ней, когда она выходила за дверь.

IX

Сидя в одиночестве в одном из великолепных кинотеатров — роскошь, которую, как ей казалось, она могла себе позволить, — Янси наблюдала за Мэй Мюррей, кружащейся в великолепных воображаемых сценах, и тем временем размышляла о ходе первого дня. Оглядываясь назад, можно сказать, что это был несомненный успех. Она произвела правильное впечатление как о своем материальном достатке, так и о своем отношении к самому Скотту. Казалось, лучше избегать вечерних свиданий. Пусть он проведет вечера в одиночестве, подумает о ней, представит ее с другими мужчинами, даже проведет несколько часов в одиночестве в своей квартире, размышляя о том, насколько веселее было бы, если бы... Пусть время и отсутствие работают на нее.

Погрузившись на некоторое время в кино, она подсчитала стоимость квартиры, в которой героиня терпела свои киношные обиды. Она восхитилась изящным итальянским столом, занимавшим только одну сторону большой столовой и окруженным длинной скамьей по бокам, что придавало ему вид средневековой роскоши. Она радовалась красоте одежды и мехов Мэй Мюррей, ее великолепным шляпам, ее кажущимся короткими французским туфлям. Затем, спустя мгновение, ее мысли вернулись к ее собственной драме; она задалась вопросом, был ли Скотт уже помолвлен, и ее сердце упало при этой мысли. И все же это было маловероятно. Он слишком поспешил позвонить ей сразу по приезде, слишком щедро тратил свое время, слишком отзывчив в тот день.

После съемки она вернулась в отель "Ритц", где почти впервые за три месяца заснула крепко и счастливо. Атмосфера вокруг нее больше не казалась холодной. Даже служащий на этаже улыбнулся доброжелательно и восхищенно, когда Янси попросила у нее ключ.

На следующее утро в десять позвонил Скотт. Янси, которая не спала уже несколько часов, притворилась сонной после вчерашнего разгула.

Нет, она не сможет поужинать с ним в среду. Она ужасно сожалела; у нее была назначена встреча, как она и опасалась. Но она могла бы пообедать и сходить на дневной спектакль, если бы он застал ее вовремя к чаю.

Она провела день, бродя по улицам. На крыше автобуса, хотя и не на переднем сиденье, где Скотт, возможно, мог бы ее увидеть, она выехала с Риверсайд Драйв и обратно по Пятой авеню как раз в зимних сумерках, и ее чувство к Нью-Йорку и его великолепию усилилось. Здесь она должна жить и быть богатой, ей кивают дорожные полицейские на поворотах, когда она сидит в своем лимузине — с маленькой собачкой, — и здесь она должна прогуливаться по воскресеньям в стильную церковь и обратно, а Скотт, красивый в своем вырезе и высокой шляпе, преданно шагает рядом с ней.

За ланчем в среду она рассказала Скотту о двух фантастических днях. Она рассказала о поездке на автомобиле вверх по Гудзону и поделилась своим мнением о двух пьесах, которые она смотрела с — подразумевалось — обожающими джентльменами рядом с ней. Она очень внимательно прочитала о пьесах в утренней газете и выбрала две, о которых могла получить максимум информации.

- О, - сказал он в смятении, - вы видели Дульси? У меня есть на это два места, но тебе не захочется идти снова”.

“О нет, я не возражаю, ” искренне запротестовала она. - Видишь ли, мы легли поздно, и все равно мне это понравилось.

Но он и слышать не хотел о том, чтобы она снова прошла через это — к тому же он сам это видел. Янси безумно хотела посмотреть эту пьесу, но была вынуждена наблюдать за ним, пока он обменивал билеты на другие и на те бедные места, которые освободились в последний момент. Временами игра казалась сложной.

“Кстати, - сказал он позже, когда они возвращались в отель на такси, - ты ведь собираешься завтра на выпускной бал в Принстоне, не так ли?”

Она вздрогнула. Она не предполагала, что это произойдет так скоро и что он узнает об этом.

“ Да, ” холодно ответила она. - Я собираюсь спуститься завтра днем.

“Я полагаю, в 2:20”, — прокомментировал Скотт; и затем: “Ты собираешься встретиться с парнем, который отвезет тебя вниз - в Принстон?”

На мгновение она растерялась.

- Да, он встретит поезд.

“ Тогда я отвезу вас на вокзал, ” предложил Скотт. - Там будет толпа, и у вас могут возникнуть проблемы с поиском носильщика.

Она не могла придумать, что сказать, не могла выдвинуть никаких обоснованных возражений. Она пожалела, что не сказала, что поедет на машине, но не могла придумать никакого изящного и правдоподобного способа исправить свое первое признание.

- Это очень мило с твоей стороны.

- Ты будешь в “Ритце”, когда вернешься?

“О да”, - ответила она. “Я собираюсь сохранить свои комнаты”.

Ее спальня была самой маленькой и недорогой в отеле.

Она решила позволить ему посадить ее на поезд до Принстона; на самом деле она не видела альтернативы. На следующий день, когда она собирала чемодан после ленча, ситуация настолько завладела ее воображением, что она наполнила его именно теми вещами, которые выбрала бы, если бы действительно собиралась на выпускной бал. Ее намерением было выйти на первой остановке и сесть на поезд обратно в Нью-Йорк.

Скотт заехал за ней в половине второго, и они взяли такси до Пенсильванского вокзала. Поезд, как он и ожидал, был переполнен, но он нашел ей место и положил ее сумку на полку над головой.

“Я позвоню тебе в пятницу, чтобы узнать, как ты себя вела”, - сказал он.

“ Хорошо. Я буду вести себя хорошо.

Их взгляды встретились, и в одно мгновение, в необъяснимом, лишь наполовину осознанном порыве эмоций, они почувствовали совершенное единение. Когда Янси вернулась, ее взгляд, казалось, говорил: "А, тогда..."

До ее слуха донесся голос:

- Почему, Янси?!

Янси огляделась по сторонам. К своему ужасу, она узнала девушку по имени Эллен Харли, одну из тех, кому она позвонила по приезде.

“ Ну, Янси Боуман! Ты последний человек, которого я ожидал увидеть. Как дела?

Янси представила Скотта. Ее сердце бешено колотилось.

“ Ты придешь на выпускной? Как великолепно! - воскликнула Эллен. “ Можно мне посидеть здесь с тобой? Я давно хотела тебя увидеть. С кем ты идешь?”

- Никого из тех, кого ты знаешь.

- Может быть, и так.

Ее слова, словно острые когти вонзившиеся в чувствительную душу Янси, были прерваны невнятной вспышкой гнева дирижера. Скотт поклонился Эллен, бросил на Янси один спокойный взгляд и поспешил прочь.

Поезд тронулся. Пока Эллен поправляла саквояж и сбрасывала шубу, Янси огляделась. В машине было весело от девушек, чья возбужденная болтовня наполняла влажный, резиновый воздух, как дым. Тут и там сидели компаньонки, груды гниющих камней на цветущем поле, с безмолвной и мрачной обреченностью предсказывающие конец всему веселью и всей молодости. Сколько раз Янси сама была в такой толпе, беспечная и счастливая, мечтая о мужчинах, которых она встретит, о потрепанных машинах, ожидающих на вокзале, о заснеженном кампусе, больших каминах в клубах и импортном оркестре, выводящем вызывающую мелодию в преддверии наступления утра.

А теперь — она была незваной гостьей, нежеланной. Как и в отеле "Ритц" в день ее приезда, она чувствовала, что в любой момент с нее сорвут маску и она предстанет перед взорами всего вагона как притворщица.

“ Расскажи мне все! - Просила Эллен. “ Расскажи мне, чем ты занимался. Прошлой осенью я не видел тебя ни на одном футбольном матче.

Это было сделано для того, чтобы дать Янси понять, что она сама присутствовала на них.

Кондуктор орал из задней части вагона: “Следующая остановка с пересадкой на Манхэттене!”

Щеки Янси вспыхнули от стыда. Она размышляла, как ей лучше поступить — обдумать признание, отказаться от него, отвечать на болтовню Эллен испуганными односложными фразами, — затем, когда со зловещим грохотом тормозов скорость поезда начала замедляться, она в отчаянии вскочила на ноги.

“ Боже мой! ” воскликнула она. “ Я забыла свои туфли! Мне нужно вернуться и забрать их.

Эллен отреагировала на это с раздражающей деловитостью.

“ Я возьму твой чемодан, ” быстро сказала она, “ и ты сможешь за ним заехать. Я буду в Чартерном клубе.

“ Нет! Янси почти взвизгнула. - В нем мое платье!

Игнорируя отсутствие логики в собственном замечании, она сняла чемодан с полки, как ей показалось, сверхчеловеческим усилием и, пошатываясь, пошла по проходу, под любопытными взглядами множества высокомерных девушек. Когда она добралась до платформы как раз в тот момент, когда поезд подошел к остановке, она почувствовала слабость и потрясение. Она стояла на твердом цементе, отмечающем перенос причудливой старой деревни Манхэттен, и слезы текли по ее щекам, когда она смотрела, как бесчувственные машины умчались в Принстон со своим грузом счастливой юности.

После получасового ожидания Янси села в поезд и вернулась в Нью-Йорк. Через тридцать минут она потеряла уверенность, которую приобрела за неделю. Она вернулась в свою маленькую комнату и тихо легла на кровать.

X

К пятнице настроение Янси частично восстановилось после холодной депрессии. Голос Скотт по телефону в середине утра был подобен тонизирующему средству, и она с убедительным энтузиазмом рассказывала ему о прелестях Принстона, опосредованно ссылаясь на выпускной бал, который она посещала там два года назад. Он сказал, что ему не терпится увидеть ее. Придет ли она сегодня вечером на ужин и в театр? Янси задумалась, испытывая сильное искушение. Ужин — она экономила на еде, и роскошный ужин в каком-нибудь экстравагантном шоу-заведении, за которым последует музыкальная комедия, действительно пришелся по вкусу ее изголодавшемуся воображению; но инстинкт подсказывал ей, что время еще не пришло. Пусть подождет. Позволь ему помечтать еще немного, чуть дольше.

“ Я слишком устала, Скотт, ” сказала она с предельной откровенностью. - В этом вся правда. Я гулял каждую ночь с тех пор, как переехал сюда, и я действительно наполовину мертв. Я отдохну на этой домашней вечеринке в выходные, а потом пойду с тобой ужинать в любой день, когда ты захочешь ”.

На минуту воцарилось молчание, пока она выжидающе держала трубку.

“Тебе придется много отдыхать на домашней вечеринке, - ответил он. - и, в любом случае, до следующей недели еще так далеко. Мне ужасно не терпится увидеть тебя, Янси.

- Я тоже, Скотт.

Она позволила легчайшей ласке задержаться в его имени. Повесив трубку, она снова почувствовала себя счастливой. Несмотря на унижение в поезде, ее план удался. Иллюзия все еще оставалась нетронутой; она была почти полной. И за три встречи и полдюжины телефонных звонков ей удалось создать между ними более напряженную атмосферу, чем если бы он постоянно видел ее в настроении, с признаниями и соблазнами откровенного флирта.

Когда наступил понедельник, она оплатила свой гостиничный счет за первую неделю. Размер суммы ее не встревожил — она была готова к этому, — но шок от того, что пропало так много денег, от осознания того, что от подарка ее отца осталось всего сто двадцать долларов, вызвал у нее странное неприятное ощущение внизу живота. Она решила немедленно пустить в ход хитрость, подразнить Скотта тщательно спланированным инцидентом, а затем, в конце недели, просто и определенно показать ему, что любит его.

В качестве приманки для соблазна Скотта она разыскала по телефону некоего Джимми Лонга, красивого мальчика, с которым она играла маленькой девочкой и который недавно приехал в Нью-Йорк работать. Джимми Лонга ловко уговорили пойти с ним на дневной спектакль в среду днем. Он должен был встретиться с ней в вестибюле в два.

В среду она обедала со Скоттом. Его глаза следили за каждым ее движением, и, зная это, она почувствовала прилив нежности к нему. Желая сначала только того, что он олицетворял, она начала наполовину бессознательно желать и его тоже. Тем не менее, она не позволяла себе ни малейшего расслабления из-за этого. Времени было слишком мало, а шансы слишком велики. То, что она начинала любить его, только укрепляло ее решимость.

“ Куда ты собираешься сегодня днем? - требовательно спросил он.

“На утренник — с надоедливым мужчиной”.

“Почему он раздражает?”

- Потому что он хочет, чтобы я вышла за него замуж, а я не верю, что хочу этого.

На слове “верить” было сделано едва заметное ударение. Подразумевалось, что она не была уверена - то есть не совсем.

- Не выходи за него замуж.

— Я не буду...вероятно.

- Янси, - сказал он тихо, - ты помнишь ночь на том бульваре...

Она сменила тему. Был полдень, и комната была залита солнечным светом. Это было не совсем подходящее место и время. Когда он говорит, она должна контролировать каждый аспект ситуации. Он должен говорить только то, что она хочет услышать; ничто другое не годится.

“ Уже без пяти два, ” сказала она ему, взглянув на свои наручные часы. “ Нам лучше идти. Я должна прийти на свидание”.

- Ты хочешь пойти? - спросил я.

- Нет, - просто ответила она.

Это, казалось, удовлетворило его, и они вышли в вестибюль. Затем Янси заметила ожидавшего там мужчину, явно чувствующего себя не в своей тарелке и одетого так, как никогда не одевался ни один завсегдатай отеля "Ритц". Этим человеком был Джимми Лонг, не так давно ставший любимым кавалером своего западного города. И теперь — на самом деле, его шляпа была зеленой! Его пальто, выдержанное по сезонам, было, очевидно, произведением известного концерна готовой одежды. Его ботинки, длинные и узкие, были подвернуты к носкам. С головы до ног все, что могло быть в нем неправильным, было неправильным. Он был смущен только инстинктивно, не сознавая своей неуклюжести, непристойного призрака, Немезиды, ужаса.

- Привет, Янси! - воскликнул он, направляясь к ней с явным облегчением.

Героическим усилием Янси повернулась к Скотту, пытаясь удержать его взгляд при себе. Уже поворачиваясь, она обратила внимание на безупречность пиджака Скотта и его галстука.

“Спасибо за ленч”, - сказала она с лучезарной улыбкой. “Увидимся завтра”.

Затем она скорее нырнула, чем побежала за Джимми Лонгом, избавилась от его протянутой руки и втолкнула его во вращающуюся дверь, бросив лишь короткое “Давайте поторопимся!”, чтобы унять его несколько угрюмое удивление.

Этот инцидент встревожил ее. Она утешила себя, вспомнив, что Скотт лишь мельком взглянул на мужчину, и что он, вероятно, все равно смотрел на нее. Тем не менее, она была в ужасе, и вряд ли Джимми Лонгу понравилось ее общество настолько, чтобы компенсировать льготные билеты в двадцатый ряд, которые он купил в аптеке Блэка.

Но если Джимми в качестве приманки потерпел прискорбную неудачу, то происшествие в четверг принесло ей немалое удовлетворение и отдало должное ее сообразительности. Она договорилась о встрече за ленчем, и Скотт собирался встретиться с ней в два часа, чтобы отвезти на Ипподром. Она несколько опрометчиво пообедала в одиночестве в обеденном зале отеля "Ритц" и вышла оттуда почти бок о бок с симпатичным молодым человеком, который сидел за соседним столиком с ней. Она ожидала встретить Скотта в вестибюле, но, подойдя ко входу в ресторан, увидела его неподалеку.

Повинуясь внезапному порыву, она повернулась к симпатичному мужчине, стоявшему рядом с ней, мило поклонилась и сказала громким дружелюбным голосом: “Что ж, увидимся позже”.

Затем, прежде чем он успел даже выразить удивление, она быстро развернулась и присоединилась к Скотту.

- Кто это был? - спросил он, нахмурившись.

-Разве он не прелестновыглядит?

- Если тебе нравятся такие взгляды.

Тон Скотта подразумевал, что упомянутый джентльмен был изнеженным и чересчур разодетым. Янси рассмеялась, безучастно восхищаясь мастерством своей уловки.

Готовясь к тому важнейшему субботнему вечеру, в четверг она зашла в магазин на Сорок второй улице, чтобы купить длинные перчатки. Она совершила покупку и протянула продавцу пятидесятидолларовую купюру, чтобы ее облегченный кошелек потяжелел от сдачи, которую она могла бы положить. К ее удивлению, продавец протянул ей посылку и двадцатипятицентовую монету.

- Есть что-нибудь еще? - спросил я

- Остаток моей сдачи.

“ У тебя получилось. Ты дал мне пять долларов. Четыреста семьдесят пять за перчатки, остается двадцать пять центов.

- Я дал тебе пятьдесят долларов.

- Вы, должно быть, ошибаетесь.

Янси порылась в сумочке.

- Я дала тебе пятьдесят! - отчаянно повторила она.

- Нет, мэм, я сам это видел.

Они посмотрели друг на друга в сильном раздражении. Для дачи показаний вызвали кассиршу, затем менеджера этажа; собралась небольшая толпа.

“ Да я совершенно уверена! ” воскликнула Янси, и в ее глазах задрожали две злые слезинки. - Я уверена!

Администратор этажа извинился, но дама, должно быть, действительно забыла его дома. В кассе не было пятидесятидолларовой купюры. В шатком мирке Янси заскрипело дно.

“Если вы оставите свой адрес, - сказал администратор этажа, - я дам вам знать, если что-нибудь выяснится”.

“ Ах вы, чертовы идиоты! ” закричала Янси, теряя контроль. - Я позову полицию!

И, рыдая, как ребенок, она вышла из магазина. На улице ее охватила беспомощность. Как она могла что-то доказать? Было уже больше шести, и магазин закрывался, когда она выходила из него. У какой бы служащей ни была пятидесятидолларовая купюра, она была бы уже на пути домой до прибытия полиции, и почему полиция Нью-Йорка должна ей верить или даже вести честную игру?

В отчаянии она вернулась в отель "Ритц", где безнадежными механическими движениями принялась рыться в своем сундуке в поисках счета. Его там не было. Она знала, что его там не будет. Она собрала все до последнего пенни и обнаружила, что у нее есть пятьдесят один доллар и тридцать центов. Позвонив в офис, она попросила, чтобы ее счет был выставлен до следующего полудня — она была слишком подавлена, чтобы думать об отъезде раньше этого времени.

Она ждала в своей комнате, не осмеливаясь даже послать за водой со льдом. Затем зазвонил телефон, и она услышала голос портье, веселый и металлический.

-Мисс Боумен?

-Да.

- Ваш счет, включая сегодняшний, составляет от силы пятьдесят одну двадцатку.

“ Пятьдесят один двадцать? Ее голос дрожал.

-Да, мэм.

- Большое вам спасибо.

Затаив дыхание, она сидела у телефона, слишком напуганная, чтобы плакать. У нее осталось всего десять центов!

XI

Пятница. Она почти не спала. Под глазами у нее были темные круги, и даже горячая ванна, за которой последовала холодная, не смогла вывести ее из безнадежной летаргии. Она никогда до конца не осознавала, что значит остаться без денег в Нью-Йорке; ее решимость и жизнерадостность, казалось, наконец исчезли вместе с пятидесятидолларовой банкнотой. Теперь ничего не поделаешь — она должна осуществить свое желание сегодня или никогда.

Она должна была встретиться со Скоттом в "Плазе" за чаем. Она задавалась вопросом — это ее воображение, или он был намеренно холоден накануне днем? Впервые за несколько дней ей не нужно было прилагать никаких усилий, чтобы разговор не перерос в сентиментальность. Предположим, он решил, что это ни к чему не приведет — что она слишком экстравагантна, слишком легкомысленна. Сотня неожиданностей представилась ей в течение утра — тоскливого утра, которое нарушила только покупка булочки tencent в продуктовом магазине.

Это была ее первая еда за последние двадцать часов, но она застенчиво притворилась перед бакалейщиком, что забавно проводит время, покупая одну булочку. Она даже попросила показать ему виноград, но, посмотрев на него оценивающе — и жадно, — сказала, что вряд ли купит его. По ее словам, виноград показался ей не спелым. В магазине было полно преуспевающих женщин, которые, соединив большой и указательный пальцы и высоко подняв их перед собой, разглядывали продукты. Янси с удовольствием попросила бы у одной из них гроздь винограда. Вместо этого она поднялась в свой номер в отеле и съела булочку.

Когда пробило четыре часа, она обнаружила, что больше думает о бутербродах, которые съест к чаю, чем о том, что там должно произойти, и, медленно шагая по Пятой авеню к "Плазе", почувствовала внезапную слабость, которую несколько раз глубоко вдохнула, чтобы побороть. Она смутно задавалась вопросом, где находится очередь за хлебом. Это было то место, куда должны были идти люди в ее состоянии — но где это было? Как можно было узнать? Она фантастически вообразила, что это было в телефонной книге под буквой B или, возможно, под N для обозначения нью-йоркской хлебной очереди.

Она дошла до "Плазы". Фигура Скотта, поджидавшего ее в переполненном вестибюле, была олицетворением прочности и надежды.

“Давай поторопимся!” - воскликнула она с вымученной улыбкой. “Я чувствую себя немного панком и хочу чаю”.

Она съела клубный сэндвич, немного шоколадного мороженого и шесть бисквитов к чаю. Она могла бы съесть гораздо больше, но не осмелилась. Поскольку с вероятностью, что ее голод утолен, она должна теперь сдержаться и встретиться лицом к лицу с этим делом жизни, представленным красивым молодым человеком, который сидел напротив и наблюдал за ней с каким-то чувством, смысл которого она не могла определить за его спокойным взглядом.

Но слова, взгляд, тонкие, всепроникающие и нежные, которые она планировала, почему-то не прозвучали.

- О, Скотт, - тихо сказала она, - я так устала.

- Устала от чего? - холодно спросил он.

—О...всем.

Наступило молчание.

— Боюсь, - неуверенно произнесла она, - боюсь, я не смогу встретиться с тобой завтра.

Теперь в ее голосе не было притворства. Эмоции сквозили в каждом слове, без намерения или контроля.

“Я ухожу”.

“ Ты? Где?

В его тоне сквозил сильный интерес, но она вздрогнула, увидев, что это все.

- Моя тетя вернулась. Она хочет, чтобы я немедленно присоединился к ней во Флориде.

- Не правда ли, это довольно неожиданно?

-Да.

“ Ты скоро вернешься? - спросил он через мгновение.

“ Я так не думаю. Я думаю, мы поедем в Европу из... из Нового Орлеана.

-О! -воскликнул

Снова повисла пауза. Она затягивалась. Она знала, что через мгновение это станет неловким. Она проиграла — ну? И все же она пойдет до конца.

- Ты будешь скучать по мне?

-Да.

Одно слово. Она поймала его взгляд, на мгновение задумавшись, не видит ли в нем чего-то большего, чем этот добрый интерес; затем снова опустила глаза.

— Мне нравится здесь, в “Плазе”, - услышала она свой голос.

Они говорили о подобных вещах. Впоследствии она так и не смогла вспомнить, о чем они говорили. Они говорили — даже о чае, о том, что оттепель закончилась и снаружи стало холодно. У нее было тяжело на сердце, и она казалась себе очень старой. Наконец она поднялась.

“Мне нужно разрыдаться”, - сказала она. “Я собираюсь поужинать”.

Она будет держаться до последнего — иллюзия, вот что было важно. Сохранить в неприкосновенности свою гордую ложь — теперь был только момент. Они направились к двери.

“ Посади меня в такси, ” тихо сказала она. - Я не чувствую себя способной идти пешком.

Он помог ей сесть. Они пожали друг другу руки.

- Прощай, Скотт, - сказала она.

- Прощай, Янси, - медленно ответил он.

“Ты был ужасно добр ко мне. Я всегда буду помнить, как хорошо ты провел со мной эти две недели”.

“ Мне было очень приятно. Сказать водителю ”Ритц"?

“ Нет. Просто скажи ему, чтобы выезжал пятым. Я постучу по стеклу, когда захочу, чтобы он остановился.

Выйти пятой! Возможно, он подумает, что она ужинает пятой. Какое это было бы подходящее завершение! Ей было интересно, впечатлило ли это его. Она не могла отчетливо разглядеть его лицо, потому что воздух был темным от снега, а ее собственные глаза затуманились от слез.

- До свидания, - просто сказал он.

Казалось, он понимал, что любое притворство скорби с его стороны было бы очевидным. Она знала, что он не хотел ее.

Хлопнула дверца, машина тронулась с места, ее занесло на заснеженной улице.

Янси уныло откинулась в углу. Как она ни старалась, она не могла понять, где потерпела неудачу и что именно изменило его отношение к ней. Впервые в своей жизни она якобы предложила себя мужчине — а он не хотел ее. Шаткость ее положения меркла по сравнению с трагедией ее поражения.

Она завела машину дальше — холодный воздух был тем, что ей, конечно, было нужно. Уныло пролетели десять минут, прежде чем она поняла, что у нее нет ни пенни, чтобы заплатить водителю.

“Это не имеет значения”, - подумала она. “Они просто отправят меня в тюрьму, а там я буду спать”.

Она начала думать о таксисте.

“ Бедняга, он разозлится, когда узнает. Может быть, он очень беден и ему придется платить за проезд самому. Охваченная смутной сентиментальностью, она заплакала.

“ Бедный таксист, ” сказала она вполголоса. — О, людям так тяжело, так тяжело!

Она постучала в окно и, когда машина остановилась у обочины, вышла. Она находилась в конце Пятой авеню, и там было темно и холодно.

“ Вызовите полицию! - быстро крикнула она низким голосом. - У меня нет денег!

Таксист хмуро посмотрел на нее сверху вниз.

- Тогда за что тебя посадили?

Она не заметила, что примерно в двадцати пяти футах позади них остановилась еще одна машина. Она услышала бегущие шаги по снегу, а затем чей-то голос рядом с ней.

“Все в порядке”, - сказал кто-то таксисту. “У меня это прямо здесь”.

Был принят счет. Янси привалилась боком к пальто Скотта.

Скотт знал — он знал, потому что поехал в Принстон, чтобы сделать ей сюрприз, потому что незнакомец, с которым она разговаривала в "Ритце“, был его лучшим другом, потому что чек ее отца на триста долларов был возвращен ему с пометкой ”Средств нет". Скотт знал — он знал уже несколько дней.

Но он ничего не сказал; только стоял, обнимая ее одной рукой, пока ее таксист уезжал.

“ А, это ты, ” слабым голосом произнесла Янси. “ Повезло, что ты подвернулся. Я забыла сумочку в "Ритце", как последняя дура. Я совершаю такие нелепые поступки...”

Скотт рассмеялся с некоторым удовольствием. Шел легкий снежок, и, чтобы она не поскользнулась на сырости, он подхватил ее на руки и понес обратно к ожидавшему его такси.

“Такие нелепые вещи”, - повторила она.

- Сначала заезжай в “Ритц”, - сказал он водителю. - Я хочу взять чемодан.

OceanofPDF.com

Два за цент (1922)

Содержание


Когда дождь закончился, небо на западе пожелтело, а воздух стал прохладным. Рядом с улицей, покрытой красной грязью и застроенной дешевыми бунгало 1910 года постройки, маленький мальчик ехал по тротуару на большом велосипеде. Его план обладал монотонным очарованием. Каждый раз он проезжал около ста ярдов, спешивался, разворачивал велосипед так, чтобы он касался каменной ступеньки, и, снова садясь на него, не без труда или жары, возвращался обратно. С одного конца ее ограничивала цветная девочка четырнадцати лет, державшая на руках анемичного младенца, а с другого - покрытый шрамами, некормленый котенок, уныло сидевший на корточках на бордюре. Эти четверо были единственными душами в поле зрения.

Маленький мальчик совершил неопределенное количество поездок, не обращая внимания ни на меланхоличные попытки котенка с одной стороны, ни на восхищенную пустоту цветной девочки с другой, когда он опасно вильнул, чтобы избежать столкновения с мужчиной, который свернул за угол на улицу, и восстановил равновесие только после мгновения преувеличенной паники.

Но если для мальчика этот инцидент был чем-то серьезным, то незнакомец едва ли обратил на него внимание, поскольку внезапно отвернулся от тротуара и с явным и особенным интересом уставился на дом, перед которым стоял. Это был самый старый дом на улице, построенный из вагонки и крытый дранкой. Это был дом— в самом прямом смысле этого слова: такой дом ребенок нарисовал бы на классной доске. Он был старинным, но без дизайна, и его внешний вид, очевидно, был создан только как приличный покров для того, что находилось внутри. Он был старше оштукатуренных бунгало примерно на тридцать лет, и, за исключением бунгало, которые воспроизводили свой вид с поразительной жадностью, как будто были каким-то чудовищным образом связаны с морской свинкой, это был самый распространенный тип домов в стране. В течение тридцати лет такие жилища удовлетворяли канонам среднего класса; они удовлетворяли его финансовым канонам, будучи дешевыми, они удовлетворяли его эстетическим канонам, будучи уродливыми. Это был дом, построенный расой, более энергичная часть которой надеялась либо подняться, либо двигаться дальше, и это было тем более примечательно, что его нестабильность пережила так много лет и сохранила свое первозданное уродство и дискомфорт, столь явно не пострадавшие.

Мужчине было примерно столько же лет, сколько дому, то есть около сорока пяти. Но, в отличие от дома, он не был ни уродливым, ни дешевым. Его одежда была слишком хороша, чтобы быть сшитой за пределами мегаполиса — более того, она была настолько хороша, что невозможно было сказать, в каком мегаполисе она была сшита. Его звали Аберкромби, и самое важное событие в его жизни произошло в доме, перед которым он стоял. Он там родился.

Это было одно из последних мест в мире, где он должен был родиться. Он думал так в течение нескольких лет после этого события и думает так же сейчас — уродливый дом в третьеразрядном южном городке, где его отец был совладельцем продуктового магазина. С тех пор Аберкромби играл в гольф с президентом Соединенных Штатов и сидел за ужином между двумя герцогинями. Ему было скучно с президентом, ему было скучно и немало неловко с герцогинями — тем не менее, эти два инцидента доставили ему удовольствие и все еще мягко тешили его наивное тщеславие. Его радовало, что он зашел так далеко.

Он пристально смотрел на дом в течение нескольких минут, прежде чем заметил, что там никто не живет. Там, где ставни не были закрыты, это было потому, что не было ставен, которые можно было бы закрыть, и в этих проемах слепые пустые просторы серого окна невидяще смотрели на него сверху вниз. Трава во дворе необузданно разрослась, и в широких трещинах дорожки игриво пробивались едва заметные зеленые усики. Но было очевидно, что в доме недавно кто-то жил, потому что на крыльце лежало с полдюжины газет, свернутых в рулоны для быстрой доставки и пока лишь слегка пожелтевших от обиды.

Они и близко не были такими желтыми, как небо, когда Аберкромби поднялся на крыльцо и сел на старинную скамейку, потому что небо было всех оттенков желтого: цвета загара, цвета золота, цвета персиков. Через дорогу и за пустырем возвышался ряд домов из ярко-красного кирпича, и Аберкромби показалось, что картина, которую они завершали, была прекрасной — теплый земляной кирпич и свежее после дождя небо, изменчивое и серое, как сон. Всю свою жизнь, когда он хотел дать отдых своему разуму, он вызывал в нем образ, который эти две вещи создавали для него, когда воздух был чист как раз в этот час. Итак, Аберкромби сидел и думал о своей молодости.

Через десять минут из-за угла улицы показался другой мужчина, другого типа, девятнадцати лет от роду, потрепанный труженик, женатый на женщине, которая, будучи девочкой, знавала лучшие дни. Этот последний факт в республике может быть выделен красным курсивом misery.

Его звали Хеммик — Генри У., или Джордж Д., или Джон Ф. — у племени, которое его произвело, не хватило воображения, чтобы растратить его ни на имя, ни на дизайн. Он был клерком на фабрике, производившей лед для долгого Южного лета. Он был ответственен перед человеком, которому принадлежал патент на консервирование льда, который, в свою очередь, был ответственен только перед Богом. Никогда в своей жизни Генри У. Хеммик не открывал нового способа рекламы консервированного льда, и никогда не выяснялось, что, прилежно посещая заочные курсы по консервированию льда, он втайне готовил себя к партнерству. Никогда еще он не бросался домой к жене с криком: “Теперь ты можешь взять эту служанку, Нелл, меня назначили генеральным суперинтендантом”. Вам придется принять его таким, каким вы принимаете Аберкромби, таким, какой он есть и всегда будет. Это история ушедших лет.

Когда второй мужчина добрался до дома, он повернул и начал подниматься по шатким ступенькам, с усталым удивлением заметил Аберкромби, незнакомца, и кивнул ему.

- Добрый вечер, - сказал он.

Аберкромби выразил свое согласие с этим мнением.

“Круто” — новоприбывший прикрыл указательный палец носовым платком и провел пальцем по всей окружности своего воротничка. “Вы взяли это напрокат?” - спросил он.

“ Нет, на самом деле, я просто— отдыхаю. Извините, если я вторгся — я увидел, что дом пуст...

“ О, вы не помешали! ” поспешно сказал Хэммик. - Не думаю, что кто-то может вторгнуться в этот старый сарай. Я уволился два месяца назад. Они больше никогда не собираются его сдавать. У меня есть маленькая девочка примерно такого роста, - он провел рукой параллельно земле на неопределенном расстоянии, — и она очень любит старую куклу, которую оставили здесь, когда мы переехали. Началось ???хочешь, чтобы я подошел и посмотрел на это”.

- Вы раньше здесь жили? - с интересом спросил Аберкромби.

“ Прожил здесь восемнадцать лет. Приехал сюда, был женат, вырастил в этом доме четверых детей. Да, сэр. Я знаю этого старика. Он ударил ладонью по дверному косяку. - Я знаю каждую течь в ее крыше и каждую расшатанную доску в ее старом полу.

На Аберкромби так много лет было приятно смотреть, что он знал: если он сохранит на лице определенное внимательное выражение, его собеседник будет продолжать говорить — бесконечно.

“ Вы с Севера? ” вежливо осведомился Хэммик, с привычной точностью выбирая место, где ветхие деревянные перила выдержат его вес. “Я так и думал”, - продолжил он, когда Аберкромби кивнул. “Не тратьте много времени на то, чтобы рассказать янки”.

- Я из Нью-Йорка.

“ И что? Мужчина покачал головой с неподобающей серьезностью. “ Сам никогда туда не поднимался. Начинала ходить туда пару раз, еще до того, как вышла замуж, но так и не смогла поехать”.

Он еще раз провел пальцем и носовым платком, а затем, словно внезапно придя к сердечному решению, спрятал носовой платок в один из своих оттопыренных карманов и протянул руку своему спутнику.

- Меня зовут Хэммик.

“ Рад познакомиться. ” Аберкромби пожал ему руку, не вставая. - Аберкромби мой.

- Я безумно рад познакомиться с вами, мистер Аберкромби.

Затем на мгновение они оба заколебались, на их лицах появилось странно похожее выражение, брови сошлись на переносице, глаза смотрели куда-то вдаль. Каждый изо всех сил пытался привести в действие какую-то крошечную ячейку, давно запечатанную и забытую в его мозгу. Каждый издал небольшой горловой звук, отвел взгляд, оглянулся назад, рассмеялся. Аберкромби заговорил первым.

-Мы встречались.

“ Я знаю, ” согласился Хэммик, “ но местонахождение? Вот что меня смущает. Вы говорите, вы из Нью-Йорка?

“ Да, но я родился и вырос в этом городе. Жил в этом доме, пока не уехал отсюда, когда мне было около семнадцати. На самом деле, я помню тебя — ты был на пару лет старше.

Хэммик снова задумался.

“ Ну, - неопределенно сказал он, - я тоже вроде как помню. Я начинаю вспоминать — я правильно запомнил твое имя и предполагаю, что, возможно, этот дом принадлежал твоему отцу до того, как я снял его. Но все, что я могу вспомнить о тебе, это то, что был мальчик по имени Аберкромби, и он ушел.

Через несколько мгновений они уже непринужденно разговаривали. Их обоих позабавило то, что они происходили из одного дома, особенно позабавило Аберкромби, потому что он был тщеславным человеком, в тот вечер несколько поглощенным собственной ранней нищетой. Хотя он не был склонен к незрелым порывам, он счел необходимым как-то прояснить в нескольких предложениях, что через пять лет после того, как он уехал из дома и города, он смог послать за отцом и матерью, чтобы они присоединились к нему в Нью-Йорке.

Хэммик слушал с тем преувеличенным вниманием, которое люди, не добившиеся успеха, обычно проявляют к тем, кто преуспел. Он продолжал бы слушать, если бы Аберкромби стал более экспансивным, поскольку он начинал смутно ассоциировать его с Аберкромби, который в течение нескольких лет фигурировал в газетах как глава судоходных советов и финансовых комитетов. Но Аберкромби, помедлив, сделал разговор менее личным.

“ Я и не подозревал, что у вас здесь так жарко. Наверное, я многое забыл за двадцать пять лет.

- Какой прохладный день, - похвастался Хэммик. - Это круто. Я просто немного перегрелся от ходьбы, когда поднялся наверх”.

“ Здесь слишком жарко, ” настаивал Аберкромби, беспокойно заерзав; затем он резко добавил: “ Мне здесь не нравится. Это ничего не значит для меня — абсолютно ничего — я задавался вопросом, так ли это, ты знаешь; вот почему я приехал. И я решил.

“ Видите ли, - нерешительно продолжил он, - до недавнего времени на Севере все еще было полно профессиональных южан, некоторые настоящие, некоторые сентиментальные, но все они произносили цветистые монологи о красоте своих старых семейных плантаций и все подпрыгивали и выли, когда оркестр играл ‘Дикси’. Вы понимаете, что я имею в виду, — он повернулся к Хэммику, — это стало чем-то вроде национальной шутки. О, я тоже был в игре, я полагаю. Я привык вставать, потеть и подбадривать, и я давал молодым людям должности без особой причины, за исключением того, что они утверждали, что приехали из Южной Каролины или Вирджинии... — он снова замолчал и внезапно стал резким. — Но с меня хватит, я пробыл здесь шесть часов, и с меня хватит!”

- Слишком жарко для вас? - спросил Хэммик с легким удивлением.

“Да! Я чувствовал жару и видел мужчин — те две или три дюжины бездельников, стоящих перед магазинами на Джексон—стрит, — в соломенных шляпах ”, - затем он добавил с оттенком юмора: “Это те, кого мой сын называет "парнями с прорезными карманами и поясом на спине ’. Ты понимаешь, кого я имею в виду?

“ Драже, - серьезно кивнул Хэммик. - мы называем их ”Драже-бинз“. В общем, куча мальчишек без счета. Перед большинством магазинов они повесили таблички с просьбой не стоять там ”.

“ Они должны были бы! ” заявил Аберкромби с оттенком раздражения. “Знаете, теперь это мое представление о Юге — худощавый темноволосый молодой человек с пистолетом на бедре и желудком, полным кукурузного ликера или наркотической соды, прислонившийся к аптеке в ожидании следующего линчевания”.

- Возразил Хеммик, хотя и с извинением в голосе.

- Вы должны помнить, мистер Аберкромби, что у нас здесь не было денег со времен войны...

Аберкромби нетерпеливо отмахнулся от этого замечания.

“О, я все это слышал, ” сказал он, “ и я устал от этого. И я слышал, как Юг критиковали до тех пор, пока мне это тоже не надоело. Франции и Германии не потребовалось много пятидесяти лет, чтобы встать на ноги, а их война превратила вашу войну в небольшую потасовку в переулке. И это не твоя вина, и никто в этом не виноват. Просто здесь слишком жарко, чтобы быть страной белого человека, и так будет всегда. Я бы хотел посмотреть, как они набьют два или три из этих штатов черномазыми и вышвырнут их из Союза ”.

Хеммик кивнул, задумчиво, хотя и бездумно. Он никогда не задумывался; более двадцати лет он редко придерживался своего мнения, за исключением мнений местной прессы или какого-то большинства, высказанных в результате страсти. В мышлении была определенная роскошь, которую он никогда не мог себе позволить. Когда перед ним ставили задачи, он либо принимал их сразу, если они были ему понятны, либо отвергал, если они требовали хоть малейшей концентрации. И все же он не был глупым человеком. Он был беден, занят и устал, и в его сообществе не было общих идей, даже если бы он был способен их усвоить. Идея, о которой он не думал, была бы для него столь же непостижимой. Он был закрытой книгой, наполовину заполненной плохо напечатанным, некоррелированным мусором.

Только что его реакция на утверждение Аберкромби была чрезвычайно простой. Поскольку замечания исходили от человека, который был южанином по происхождению, добившегося успеха — более того, уверенного в себе, решительного, убедительного и обходительного, - он был склонен принять их без подозрений или негодования. Он взял одну из сигар Аберкромби и, затягиваясь ею, по-прежнему с суровой имитацией глубокомыслия на усталом лице, наблюдал, как небо гаснет и опускается серая пелена. Маленький мальчик и его велосипед, младенец, няня, несчастный котенок - все уехали. В оштукатуренных бунгало пианино выдавали горячие усталые ноты, вдохновлявшие сверчков на соревновательный звук, а скрипучие графофоны заполняли промежутки нытьем рэгтайма, пока не создавалось впечатление, что каждая гостиная на улице выходит прямо в темноту.

“ Что я хочу выяснить, - говорил Аберкромби, нахмурившись, - так это почему у меня не хватило здравого смысла понять, что это никчемный город. То, что я уехал отсюда, было чистой случайностью, совершенно слепой случайностью, и так случилось, что тот самый поезд, который увез меня отсюда, был полон удачи для меня. Человек, рядом с которым я сидел, дал мне путевку в жизнь ”. Его тон стал обиженным. “Но я думал, что все в порядке. Я бы осталась, если бы не попала в передрягу в средней школе — меня исключили, и мой папа сказал мне, что больше не хочет видеть меня дома. Почему я не знал, что это место никуда не годится? Почему я не видел?”

- Ну, вы, наверное, никогда не знали ничего лучше? - мягко предположил Хэммик.

“Это не было никаким оправданием”, - настаивал Аберкромби. “Если бы я был хоть немного хорош, я бы знал. На самом деле, - медленно повторил он, - я думаю, что в глубине души я был таким мальчиком, который жил бы и умер здесь счастливо и никогда не знал, что есть что-то лучше. Он повернулся к Хэммику с выражением почти отчаяния. “Меня беспокоит мысль, что мое— что то, что случилось со мной, можно списать на случайность. Но именно таким мальчиком я себя считаю. Я не начинал с идеи Дика Уиттингтона — я начал случайно ”.

После этого признания он уставился в сумерки с удрученным выражением лица, которое Хеммик не мог понять. Последний не мог разделять какого—либо чувства важности такого различия - фактически, для человека с положением Аберкромби это показалось ему излишне тривиальным. И все же он чувствовал, что некоторое проявление согласия было всего лишь вежливостью.

“Ну, - предположил он, - просто некоторые мальчики заставляют пчелу подняться и полететь на Север, а некоторые нет. У меня случайно оказалась пчела, которая полетела на Север. Но я этого не сделал. В этом разница между тобой и мной”.

Аберкромби внимательно повернулся к нему.

“ Ты это сделала? - спросил он с неожиданным интересом. - Ты хотела сбежать?

“ Одно время. Благодаря рвению Аберкромби Хеммик начал придавать этому предмету новое значение. - Когда-то, - повторил он, как будто уникальность этого события была тем, о чем он часто размышлял.

- Сколько тебе было лет?

— О... около двадцати.

- С чего это тебе взбрело в голову?

“ Ну, дай—ка подумать... ” задумался Хэммик. “— Я не знаю, помню ли я достаточно точно, но мне кажется, что когда я учился в Университете — я проучился там два года — один из профессоров сказал мне, что умный мальчик должен отправиться на Север. Он сказал, что бизнес здесь не будет процветать в ближайшие пятьдесят лет. И я предположил, что он был прав. Примерно тогда умер мой отец, так что я устроился работать рассыльным в здешний банк, и меня ничего особо не интересовало, кроме как накопить достаточно денег, чтобы уехать на Север. Я был обязан пойти”.

“ Почему вы этого не сделали? Почему вы этого не сделали? - настаивал Аберкромби обиженным тоном.

“ Ну, ” Хеммик колебался. “ Ну, я почти согласился, но — ничего не вышло, и я не смог поехать. Это был забавный бизнес. Все началось с самой маленькой вещи, о которой вы только можете подумать. Все началось с пенни ”.

-Пенни?

“Вот что сделало это — один маленький пенни. Вот почему я не ушел далеко отсюда, как намеревался”.

“ Расскажи мне об этом, парень! ” воскликнул его спутник. Он нетерпеливо посмотрел на часы. - Я бы хотел услышать эту историю.

Хеммик с минуту сидел, скривив губы вокруг сигары.

“Ну, для начала, ” сказал он наконец, - я собираюсь спросить вас, помните ли вы кое-что, что произошло здесь около двадцати пяти лет назад. Парень по имени Хойт, кассир Национального банка Коттона, однажды ночью исчез с примерно тридцатью тысячами долларов наличными. Послушай, чувак, в то время здесь ни о чем другом не говорили. Весь город был потрясен этим, и, думаю, вы можете себе представить, какое волнение это вызвало во всех банках, и особенно в Cotton National ”.

- Я помню.

“ Ну, они поймали его и вернули большую часть денег, и мало-помалу ажиотаж улегся, за исключением банка, где это произошло. Мистер Димс, первый вице-президент, который всегда был довольно добрым и порядочным человеком, стал другим человеком. Он с подозрением относился к клеркам, кассирам, уборщику, сторожу, большинству офицеров, и да, ей-богу, я думаю, он дошел до того, что стал присматривать за самим президентом.

Я не имею в виду, что он был просто бдителен — он был совершенно подкован в этом вопросе. Он подходил и задавал вам забавные вопросы, когда вы занимались своими делами. Он входил в клетку кассира на цыпочках и наблюдал за ним, ничего не говоря. Если бы в бухгалтерии была какая-нибудь ошибка, он не только уволил бы клерка или около того, но и поднял бы такой бунт, что вам захотелось бы затолкать его в хранилище и захлопнуть за ним дверь.

“ Тогда он почти руководил банком, и он повлиял на других сотрудников, и — о, вы можете себе представить, какой хаос подобная вещь может нанести в любой организации. Все так нервничали, что совершали ошибки независимо от того, были они осторожны или нет. Клерки оставались в центре города до одиннадцати вечера, пытаясь возместить потерянный никель. В любом случае, это был трудный год, и все финансовые дела были довольно шаткими, так что одно сменяло другое, пока мы всей толпой не стали настолько близки к сумасшествию, насколько это вообще возможно, и вообще заниматься банковским бизнесом.

“Я был бегуном — и все жаркое время одного Богом Забытого лета я бегал. Я сбежал и получил за это очень мало денег, и это было время, когда я возненавидел этот банк и этот город, и все, чего я хотел, - это выбраться отсюда и уехать на Север. Я получал десять долларов в неделю и решил, что, скопив из них пятьдесят, схожу на вокзал и куплю билет до Цинциннати. У меня там был дядя в банковском бизнесе, и он сказал, что даст мне возможность поработать с ним. Но он никогда не предлагал оплатить мой путь, и я думаю, он думал, что если я того стою, то смогу добраться туда сам. Ну, может быть, я и не стоил того, чтобы меня иметь, потому что, во всяком случае, я этого никогда не делал.

“Однажды утром, в самый жаркий день самого жаркого июля, который я когда—либо знал - и вы знаете, что это значит здесь, внизу, — я вышел из банка, чтобы навестить человека по имени Харлан и забрать немного денег, которые должны были прийти по расписке. Наличные у Харлана были в порядке, и когда я пересчитал их, то обнаружил, что сумма составила триста долларов восемьдесят шесть центов, причем сдача была в новеньких монетах, которые Харлан утром снял в другом банке. Я положил три стодолларовые купюры в бумажник, а сдачу - в карман для часов, подписал квитанцию и ушел. Я собирался сразу вернуться в банк.

“На улице стояла ужасная жара. Этого было достаточно, чтобы вызвать головокружение, и я пару дней чувствовал себя неважно, поэтому, ожидая в тени трамвая, я поздравлял себя с тем, что примерно через месяц выберусь отсюда и окажусь там, где немного прохладнее. И тут, пока я стоял там, мне внезапно пришло в голову, что, кроме денег, которые я только что собрал, к которым, конечно, я не мог прикоснуться, у меня в кармане не было ни цента. Мне пришлось бы возвращаться в банк пешком, а это было примерно в пятнадцати кварталах отсюда. Видите ли, накануне вечером я обнаружил, что у меня осталось всего один доллар сдачи, и я обменял его на купюру в магазине на углу и добавил к свертку на дне своего багажника. Так что ничего не поделаешь — я снял пальто, засунул носовой платок за воротник и побрел по удушающей жаре в банк.

“Пятнадцать кварталов — вы можете себе представить, на что это было похоже, и меня тошнило, когда я начинал. Издалека, по Джунипер—стрит - вы помните, где это находится; там сейчас больница нью-Мигер — до самого Джексона. Примерно через шесть кварталов я начал останавливаться и отдыхать всякий раз, когда находил участок тени, достаточно широкий, чтобы вместить меня, и когда я подошел совсем близко, я мог просто продолжать идти, думая о большом стакане чая со льдом, который моя мама поставит рядом с моей тарелкой за обедом. Но после этого мне стало так плохо, что я даже не захотел пить чай со льдом — я хотел избавиться от этих денег, а потом лечь и умереть.

“Когда я был еще примерно в двух кварталах от банка, я сунул руку в карман для часов и вытащил сдачу; как бы позвякивал ею в руке, заставляя себя поверить, что я был так близко, что удобно было держать ее наготове. Я случайно взглянул на свою руку и вдруг резко остановился и быстро сунул руку в карман для часов. Карман был пуст. На дне была маленькая дырочка, и в моей руке было всего полдоллара, четвертак и десятицентовик. Я потерял один цент.

“Что ж, сэр, я не могу сказать вам, я не могу выразить вам то чувство обескураживания, которое это вызвало у меня. Один пенни, имейте в виду — но подумайте: всего неделю назад бегун дважды потерял работу из-за того, что был немного застенчив. Это была всего лишь беспечность; но вот вы где! Все они были в панике из—за того, что их самих могут уволить, и лучшее, что можно было сделать, - это сначала уволить кого-нибудь другого.

- Итак, вы можете видеть, что я должен был появиться с этим пенни.

“Откуда у меня взялись силы так сильно заботиться об этом, как я это делал, - это больше, чем я могу понять. Мне было плохо, жарко и я был слаб, как котенок, но мне никогда не приходило в голову, что я могу что-то сделать, кроме как найти или заменить этот пенни, и я немедленно начал обдумывать, как это сделать. Я заглянул в пару магазинов, надеясь увидеть кого-нибудь знакомого, но, хотя перед входом слонялось несколько человек, таких же, как вы видели их сегодня, не было ни одного, к которому мне захотелось бы подойти и сказать: ’Вот! У тебя есть пенни? Я подумал о паре офисов, где я мог бы получить их без особых проблем, но они находились на некотором расстоянии, и, помимо того, что у меня сильно кружилась голова, я терпеть не мог отклоняться от своего маршрута, когда нес деньги из банка, потому что это выглядело немного странно.

“Итак, что же мне делать, кроме как идти обратно по улице в сторону Юнион Депо, где, насколько я помнил, в последний раз был пенни. Это был новенький пенни, и я подумал, что, может быть, увижу, как он блестит там, где упал. Поэтому я продолжал идти, внимательно разглядывая тротуар и думая, что мне лучше сделать. Я немного посмеялся, потому что чувствовал себя немного глупо из-за беспокойства о пенни, но мне не нравилось смеяться, и на самом деле это вовсе не казалось мне глупым.

“Ну, мало-помалу я вернулся в Union Depot, так и не увидев старого пенни и не подумав, как лучше всего достать другой. Мне не хотелось проделывать весь путь домой, потому что мы жили далеко отсюда; но что еще мне оставалось делать? Поэтому я нашел кусочек тени поближе к депо и стоял там в раздумье, думая сначала об одном, потом о другом, но так ни к чему и не придя. Один маленький пенни, всего один — что-то, что дал бы мне почти любой мужчина в поле зрения; что-то, что позвякивало в карманах даже черномазых разбойников багажа.… Я, должно быть, стоял там минут пять. Я помню, перед только что открывшимся военкоматом выстроилась очередь примерно из дюжины мужчин, и двое из них начали кричать мне: ‘Вступай в армию!’ Это меня разбудило, и я двинулся обратно в банк, начиная волноваться, запутываясь все больше и больше, и зная миллион способов найти пенни, и ни одного, который казался бы удобным или правильным. Я преувеличивал важность потери этого, и я преувеличивал трудность поиска другого, но вы просто должны поверить, что в тот момент это казалось мне примерно таким же важным, как если бы это была сотня долларов.

Потом я увидел пару мужчин, разговаривающих перед заведением Moody's soda, и узнал одного из них — мистера Берлинга, который был другом моего отца. Это было облегчение, могу вам сказать. Не успев опомниться, я уже болтала с ним так быстро, что он не мог понять, к чему я клоню.

“Теперь, - сказал он, - ты знаешь, я немного глуховат и не могу понять, когда ты говоришь так быстро! Чего ты хочешь, Генри? Расскажи мне с самого начала.

“У тебя есть с собой мелочь?’ Я спросил его так громко, как только осмелился. ‘ Я просто хочу— ’ Тут я резко остановилась; мужчина в нескольких футах от нас обернулся и посмотрел на нас. Это был мистер Димс, первый вице-президент Национального банка хлопка.

Хеммик замолчал, и было еще достаточно светло, чтобы Аберкромби увидел, что он озадаченно качает головой из стороны в сторону. Когда он заговорил, в его голосе звучало болезненное удивление, которое, возможно, сохранялось в нем на протяжении двадцати лет.

“Я так и не смог понять, что на меня тогда нашло. Должно быть, я был в некотором роде сумасшедшим от жары — это все, что я могу решить. Вместо того чтобы просто сказать "Привет" мистеру Димзу естественным образом и сказать мистеру Берлингу, что я хотел бы одолжить пятицентовик на табак, потому что забыл дома кошелек, я молниеносно отвернулся и быстро зашагал вверх по улице, чувствуя себя преступником, которого вот-вот поймают.

Не успел я пройти и квартала, как мне стало жаль. Я почти слышал разговор, который, должно быть, происходил между этими двумя мужчинами:

“Как вы думаете, что случилось с этим молодым человеком?" - спросил бы мистер Берлинг, не желая никого обидеть. - Подошел ко мне весь взволнованный и спросил, есть ли у меня деньги, а потом увидел тебя и бросился прочь, как сумасшедший.

И я почти увидела, как большие глаза мистера Димса сузились от подозрения, и смотрела, как он подвернул брюки и неторопливо направился вслед за мной. Теперь я был в настоящей панике, и ошибки быть не могло. Внезапно я увидел проезжающую мимо одноконную "Суррей" и узнал Билла Кеннеди, моего друга, за рулем. Я закричал на него, но он меня не услышал. Потом я снова закричал, но он не обратил на это никакого внимания, поэтому я побежал за ним, раскачиваясь из стороны в сторону, наверное, как пьяный, и выкрикивая его имя каждые несколько минут. Один раз он оглянулся, но не увидел меня; он продолжал идти и скрылся из виду за следующим поворотом. Тогда я остановился, потому что был слишком слаб, чтобы идти дальше. Я как раз собиралась присесть на бордюр и отдохнуть, когда огляделась, и первое, что я увидела, был мистер Димс, идущий за мной так быстро, как только мог. На этот раз это не было плодом моего воображения — по выражению его глаз было видно, что он хочет знать, что со мной не так!

“Ну, это почти все, что я отчетливо помню примерно до двадцати минут спустя, когда я был дома и пытался открыть свой багажник дрожащими, как камертон, пальцами. Прежде чем я успел ее открыть, вошли мистер Димс и полицейский. Я сразу же начал говорить о том, что я не вор, и пытался рассказать им, что произошло, но, наверное, у меня была своего рода истерика, и чем больше я говорил, тем хуже становилось дело. Когда мне удалось опубликовать эту историю, она показалась немного безумной даже мне — и это было правдой - это была правда, правда, как я вам говорил, каждое слово! — что один пенни, который я потерял где—то на станции ... ” Хеммик замолчал и гротескно расхохотался, как будто волнение, охватившее его, когда он закончил свой рассказ, было слабостью, которой он стыдился. Когда он продолжил, это было с наигранной беспечностью.

”Я не буду вдаваться в подробности того, что произошло, потому что ничего особенного не произошло — по крайней мере, не в том масштабе, по которому вы судите о событиях на Севере. Это стоило мне работы, и я сменил хорошее имя на плохое. Кто-то проболтался, а кто-то солгал, и у всех сложилось впечатление, что я потерял много денег банка и пытался это скрыть.

“После этого мне было ужасно трудно устроиться на работу. Наконец я получил заявление из банка, которое противоречило самой дикой из начавшихся историй, но люди, которые все еще интересовались, сказали, что это было просто потому, что банк не хотел никакой суеты или скандала, а остальные забыли: то есть они забыли, что произошло, но они помнили, что каким—то образом я просто не был молодым человеком, которому можно доверять ...”

Хэммик сделал паузу и снова рассмеялся, по-прежнему без удовольствия, но горько, непонимающе и с глубокой беспомощностью.

“ Итак, вы видите, вот почему я не поехал в Цинциннати, ” медленно произнес он. - моя мать тогда была жива, и это стало для нее довольно сильным ударом. У нее была идея — одна из тех старомодных южных идей, которые засели в головах здешних людей, — что каким-то образом я должен остаться здесь, в городе, и доказать, что я честный человек. У нее это было на уме, и она и слышать не хотела о моем уходе. Она сказала, что в тот день, когда я уйду, она умрет. Так что мне вроде как пришлось остаться, пока я не восстановлю свою ... свою репутацию.

- Сколько времени это заняло? - тихо спросил Аберкромби.

— Около десяти лет.

“О...”

“ Десять лет, ” повторил Хэммик, вглядываясь в сгущающуюся темноту. “Видите ли, это маленький городок: я говорю " десять лет", потому что прошло около десяти лет, когда последнее упоминание о нем дошло до моих ушей. Но я был женат задолго до этого; у меня был ребенок. К тому времени Цинциннати был у меня из головы”.

- Конечно, - согласился Аберкромби.

Они оба на мгновение замолчали, затем Хеммик добавил извиняющимся тоном:

“ Это была своего рода длинная история, и я не знаю, могла ли она вас сильно заинтересовать. Но вы спросили меня...

“ Меня это действительно заинтересовало, ” вежливо ответил Аберкромби. “ Меня это чрезвычайно заинтересовало. Это заинтересовало меня гораздо больше, чем я думал”.

Хэммику пришло в голову, что он сам никогда не осознавал, какая это любопытная, закругленная история. Теперь он смутно понимал, что то, что казалось ему лишь фрагментом, гротескной интерлюдией, на самом деле было значительным, завершенным. Это была интересная история; это была история, от которой зависел крах его жизни. Голос Аберкромби прервал его размышления.

“Видишь, это так отличается от моей истории”, - говорил Аберкромби. “Это была случайность, что ты остался, и это была случайность, что я уехал. Ты заслуживаешь более реальной похвалы, если такая вещь вообще существует в мире, за твое намерение уйти и преуспеть. Видишь ли, в семнадцать лет я более или менее ошибся. Я был— ну, тем, кого вы называете Желейным бобом. Все, чего я хотел, — это спокойно идти по жизни, и однажды я просто случайно увидел у себя над головой табличку с надписью: ‘Специальный тариф до Атланты, три доллара сорок два цента’. Поэтому я достал сдачу и пересчитал ее...

Хеммик кивнул. Все еще поглощенный собственным рассказом, он забыл о важности, сравнительном великолепии Аберкромби. И вдруг он поймал себя на том, что внимательно прислушивается:

“ У меня в кармане было всего три доллара и сорок один цент. Но, видите ли, я стоял в очереди со многими другими молодыми парнями возле Юнион Депо, собираясь записаться в армию на три года. И я увидел этот лишний пенни на дорожке всего в трех футах от себя. Я увидел его, потому что он был совершенно новым и сиял на солнце, как золото”.

Алабамская ночь опустилась на улицу, и по мере того, как голубизна опускалась на пыль, очертания двух мужчин становились все менее отчетливыми, так что любому прохожему было нелегко определить, что один из этих людей был из немногих, а другой не представлял никакой важности. Все детали исчезли — прекрасные золотые наручные часы Аберкромби, его воротничок, который он заказал в "дюжине" из Лондона, достоинство, с которым он сидел в своем кресле, — все поблекло и было поглощено неуклюжим костюмом Хеммика и нелепыми горбатыми ботинками в той всепроникающей глубине ночи, которая, подобно смерти, не придавала значения ничему, что отличало, ничего не оставляло. А чуть позже прохожий увидел только два светящихся диска размером с пенни, которые отмечали взлет и падение их сигар.

OceanofPDF.com

Любопытная история Бенджамина Баттона (1922)

Содержание


Я

II

III

IV

V

ВИ

VII

VIII

IX

X

XI

Я

Еще в 1860 году было принято рождаться дома. В настоящее время, как мне сказали, высшие боги медицины постановили, что первые крики молодых должны раздаваться в анестезирующем воздухе больницы, предпочтительно фешенебельной. Итак, молодые мистер и миссис Роджер Баттон на пятьдесят лет опередили стиль, когда однажды летом 1860 года решили, что их первенец должен родиться в больнице. Имел ли этот анахронизм какое-либо отношение к удивительной истории, которую я собираюсь изложить, мы никогда не узнаем.

Я расскажу вам, что произошло, и позволю вам судить самим.

Роджер Баттонс занимал завидное положение, как в социальном, так и в финансовом плане, в довоенном Балтиморе. Они состояли в родстве с Этой семьей и с Той-То, что, как знал каждый южанин, давало им право на членство в том огромном сословии пэров, которое в значительной степени населяло Конфедерацию. Это был их первый опыт знакомства с очаровательным старинным обычаем заводить детей — мистер Баттон, естественно, нервничал. Он надеялся, что родится мальчик, которого можно будет отправить в Йельский колледж в Коннектикуте, где сам мистер Баттон в течение четырех лет был известен под довольно очевидным прозвищем “Кафф”.

Сентябрьским утром, посвященным грандиозному событию, он нервно встал в шесть часов, оделся, поправил безукоризненный костюм и поспешил по улицам Балтимора в больницу, чтобы определить, принесла ли ночная тьма новую жизнь в свое лоно.

Когда он был примерно в ста ярдах от Мэрилендской частной больницы для леди и джентльменов, он увидел доктора Кина, семейного врача, спускающегося по ступенькам крыльца и потирающего руки, как это делают все врачи в соответствии с неписаной этикой их профессии.

Мистер Роджер Баттон, президент компании Roger Button & Co., занимающейся оптовой продажей скобяных изделий, направился к доктору Кину с гораздо меньшим достоинством, чем можно было ожидать от джентльмена-южанина того живописного периода. “ Доктор Кин! ” позвал он. - О, доктор Кин!

Доктор услышал его, обернулся и замер в ожидании, любопытное выражение появилось на его суровом медицинском лице, когда мистер Баттон приблизился.

“ Что случилось? - потребовал ответа мистер Баттон, подбегая, задыхаясь. “ Что это было? Как ”она", мальчик? Кто это? Что...“

“ Говорите разумно! ” резко сказал доктор Кин. Он выглядел несколько раздраженным.

- Ребенок родился? - умоляюще спросил мистер Баттон.

Доктор Кин нахмурился. “Ну, да, я полагаю, что так - в некотором роде”. Он снова бросил любопытный взгляд на мистера Баттона.

- С моей женой все в порядке?

-Да.

“Это мальчик или девочка?”

“ Ну же! ” воскликнул доктор Кин в приступе крайнего раздражения. - Я попрошу вас пойти и посмотреть сами. Возмутительно! Последнее слово он произнес почти в один слог, затем отвернулся, пробормотав: “Вы полагаете, что подобное дело поможет моей профессиональной репутации? Еще один раз погубил бы меня — погубил бы любого.

“ В чем дело? - В ужасе спросил мистер Баттон. - Тройняшки?

“Нет, не тройняшки!” - резко ответил доктор. “Более того, вы можете пойти и посмотреть сами. И позовите другого врача. Я произвел тебя на свет, молодой человек, и я был врачом твоей семьи сорок лет, но с тобой покончено! Я не хочу больше видеть ни тебя, ни кого-либо из твоих родственников! До свидания!”

Затем он резко повернулся и, не сказав больше ни слова, сел в свой фаэтон, который ждал у тротуара, и резко уехал.

Мистер Баттон стоял на тротуаре, ошеломленный и дрожащий с головы до ног. Что за ужасное происшествие произошло? У него внезапно пропало всякое желание идти в частную больницу Мэриленда для леди и джентльменов — мгновение спустя он с величайшим трудом заставил себя подняться по ступенькам и войти в парадную дверь.

Медсестра сидела за столом в непроницаемом полумраке коридора. Проглотив стыд, мистер Баттон подошел к ней.

- Доброе утро, - поздоровалась она, приветливо глядя на него снизу вверх.

“ Доброе утро. Я... я мистер Баттон.

При этих словах выражение крайнего ужаса отразилось на лице девушки. Она вскочила на ноги и, казалось, вот-вот вылетит из зала, сдерживаясь лишь с видимым трудом.

- Я хочу увидеть своего ребенка, - сказал мистер Баттон.

Медсестра негромко вскрикнула. “ О— конечно! ” истерически воскликнула она. “ Наверху. Прямо наверху. Поднимайся!”

Она указала направление, и мистер Баттон, обливаясь холодным потом, неуверенно повернулся и начал подниматься на второй этаж. В верхнем коридоре он обратился к другой медсестре, которая подошла к нему с тазиком в руке. “ Я мистер Баттон, - сумел выговорить он. - Я хочу увидеть своего...

Лязг! Таз с грохотом упал на пол и покатился в сторону лестницы. Лязг! Лязг! Начался методичный осмотр, словно разделяя общий ужас, который вызывал этот джентльмен.

“ Я хочу увидеть своего ребенка! ” почти взвизгнул мистер Баттон. Он был на грани обморока.

Лязг! Умывальник долетел до первого этажа. Медсестра взяла себя в руки и бросила на мистера Баттона взгляд, полный искреннего презрения.

“ Хорошо, мистер Баттон, ” согласилась она приглушенным голосом. “ Очень хорошо! Но если бы вы знали, в какое состояние это всех нас привело сегодня утром! Это совершенно возмутительно! У больницы никогда не будет и тени репутации после того, как...”

“ Скорее! ” хрипло крикнул он. - Я этого не вынесу!

- Тогда пройдемте сюда, мистер Баттон.

Он потащился за ней. В конце длинного коридора они добрались до комнаты, из которой доносились разнообразные завывания, — действительно, комнаты, которая, на более позднем языке, была бы известна как “комната плача”. Они вошли.

Вдоль стен стояло с полдюжины покрытых белой эмалью детских кроваток на колесиках, к каждой была привязана бирка в изголовье.

- Ну, - выдохнул мистер Баттон, - который из них мой?

- Вот! - сказала медсестра.

Глаза мистера Баттона проследили за ее указующим пальцем, и вот что он увидел. Завернутый в объемистое белое одеяло и частично втиснутый в одну из детских кроваток, там сидел старик, на вид лет семидесяти. Его редкие волосы были почти белыми, а с подбородка свисала длинная борода дымчатого цвета, которая нелепо колыхалась взад-вперед, раздуваемая ветерком, врывавшимся в окно. Он поднял на мистера Баттона тусклые, выцветшие глаза, в которых таился недоуменный вопрос.

“ Я сумасшедший? ” прогремел мистер Баттон, его ужас перерос в ярость. - Это что, какая-то жуткая больничная шутка?

“Нам это не кажется шуткой”, - сурово ответила медсестра. “И я не знаю, сумасшедший ты или нет, но это, безусловно, твой ребенок”.

Холодный пот выступил на лбу мистера Баттона вдвое сильнее. Он закрыл глаза, а затем, открыв их, посмотрел снова. Ошибки быть не могло — он смотрел на мужчину шестидесяти десяти лет — на младенца шестидесяти десяти лет, чьи ножки свисали с бортиков кроватки, в которой он покоился.

Старик некоторое время безмятежно переводил взгляд с одного на другого, а затем внезапно заговорил надтреснутым и древним голосом: “Ты мой отец?” - требовательно спросил он.

Мистер Баттон и медсестра резко вздрогнули.

“Потому что, если это так, — ворчливо продолжал старик, - я бы хотел, чтобы ты вытащил меня из этого места - или, по крайней мере, заставил их поставить сюда удобное кресло-качалку”,

“ Бога ради, откуда вы взялись? Кто вы? - в отчаянии выпалил мистер Баттон.

“Я не могу сказать вам точно, кто я, — ответил ворчливый нытик, - потому что я родился всего несколько часов назад, но моя фамилия определенно Баттон”.

“ Ты лжешь! Ты самозванец!

Старик устало повернулся к медсестре. “ Хороший способ приветствовать новорожденного ребенка, ” пожаловался он слабым голосом. “Скажи ему, что он ошибается, почему бы тебе этого не сделать?”

“ Вы ошибаетесь. Мистер Баттон, ” строго сказала медсестра. “ Это ваш ребенок, и вам придется извлечь из него максимум пользы. Мы собираемся попросить вас забрать его к себе домой как можно скорее — как-нибудь сегодня”.

- Домой? - недоверчиво переспросил мистер Баттон.

“ Да, мы не можем допустить его сюда. Мы действительно не можем, понимаешь?

“Я очень рад этому”, - захныкал старик. “Это прекрасное место для воспитания ребенка со спокойными вкусами. Из-за всех этих криков и воя я так и не смог сомкнуть глаз. Я попросил чего—нибудь поесть, — тут его голос зазвучал пронзительно протестующе, - и они принесли мне бутылку молока!

Мистер Баттон опустился на стул рядом с сыном и закрыл лицо руками. “ Боже мой! ” пробормотал он в экстазе ужаса. “Что скажут люди? Что я должен делать?”

— Вам придется отвезти его домой, - настаивала медсестра, - немедленно!

Гротескная картина с ужасающей ясностью возникла перед глазами замученного человека — картина того, как он сам идет по людным улицам города, а рядом с ним крадется это ужасающее привидение. “ Я не могу. Я не могу, - простонал он.

Люди останавливались, чтобы заговорить с ним, и что он собирался сказать? Он должен был бы представить этого семидесятилетнего старика: “Это мой сын, родившийся сегодня рано утром”. А потом старик закутывался в одеяло, и они брели дальше, мимо шумных магазинов, невольничьего рынка — на какой—то мрачный миг мистеру Баттону страстно захотелось, чтобы его сын был черным, - мимо роскошных домов жилого района, мимо дома престарелых...

“ Идем! Возьми себя в руки, - скомандовала медсестра.

- Послушайте, - внезапно объявил старик, - если вы думаете, что я собираюсь вернуться домой в этом одеяле, вы глубоко ошибаетесь.

“У младенцев всегда есть одеяла”.

Со злобным хрустом старик поднял маленькую белую пеленку. “ Смотрите! ” дрожащим голосом произнес он. “Это то, что они приготовили для меня”.

- Младенцы всегда носят это, - чопорно сказала медсестра.

“Ну, - сказал старик, “ этот ребенок ничего не будет носить примерно через две минуты. Это одеяло чешется. Они могли бы, по крайней мере, дать мне простыню.

“ Продолжайте! Продолжайте! ” торопливо сказал мистер Баттон. Он повернулся к медсестре. “Что мне делать?”

“Поезжай в город и купи своему сыну какую-нибудь одежду”.

Голос сына мистера Баттона донесся до него в коридор: “И трость, отец. Я хочу иметь трость”.

Мистер Баттон яростно хлопнул входной дверью...

II

“ Доброе утро, ” нервно поздоровался мистер Баттон с продавцом в Чесапикской галантерейной компании. “Я хочу купить кое-какую одежду для своего ребенка”.

- Сколько лет вашему ребенку, сэр?

- Около шести часов, - ответил мистер Баттон, не подумав как следует.

“Отдел снабжения младенцев в тылу”.

“ Ну, я не думаю... я не уверена, что это то, чего я хочу. Это— он необычно крупный ребенок. Исключительно... э—э-э... большой”.

“У них самые большие размеры у ребенка”.

“ Где находится отделение для мальчиков? ” спросил мистер Баттон, отчаянно переминаясь с ноги на ногу. Он чувствовал, что клерк наверняка пронюхал его постыдную тайну.

- Прямо здесь.

“ Ну... ” Он замялся. Мысль о том, чтобы одеть сына в мужскую одежду, была ему отвратительна. Если бы, скажем, ему удалось найти костюм для мальчика очень большого размера, он мог бы обрезать эту длинную и ужасную бороду, перекрасить седые волосы в каштановый цвет и таким образом скрыть худшее и сохранить часть собственного самоуважения, не говоря уже о своем положении в балтиморском обществе.

Но тщательный осмотр отделения для мальчиков не выявил ни одного костюма, подходящего для новорожденной Пуговицы. Он, конечно, обвинил магазин - в таких случаях лучше всего винить магазин.

- Сколько, вы сказали, лет вашему мальчику? - с любопытством спросил клерк.

—Ему...шестнадцать.

“ О, прошу прощения. Мне показалось, вы сказали шесть часов. Молодежный отдел находится в следующем проходе.

Мистер Баттон с несчастным видом отвернулся. Потом остановился, просиял и указал пальцем на одетый манекен в витрине. “Вот!” - воскликнул он. - Я возьму тот костюм, что висит на манекене.

Продавец вытаращил глаза. “Ну, ” запротестовал он, “ это же не детский костюмчик. По крайней мере, так оно и есть, но это для маскарадных костюмов. Ты могла бы надеть его сама!”

“Заверните это”, - нервно настаивал его покупатель. “Это то, чего я хочу”.

Изумленный клерк повиновался.

Вернувшись в больницу, мистер Баттон зашел в детскую и чуть не швырнул сверток в сына. “Вот твоя одежда”, - рявкнул он.

Старик развязал сверток и вопросительно оглядел содержимое.

— По-моему, они выглядят немного забавно, - пожаловался он. - Я не хочу, чтобы из меня делали обезьяну...

“ Вы сделали из меня обезьяну! ” яростно возразил мистер Баттон. “ Не обращайте внимания на то, как забавно вы выглядите. Надень их, или я... или я тебя отшлепаю. — Он неловко сглотнул на предпоследнем слове, чувствуя, тем не менее, что это самое подходящее слово.

“ Ладно, отец, — это с гротескной имитацией сыновнего уважения, “ ты прожил дольше; тебе виднее. Именно так, как ты говоришь.

Как и прежде, звук слова “отец” заставил мистера Баттона вздрогнуть.

- И поторопись.

- Я спешу, отец.

Когда его сын был одет, мистер Баттон огорченно посмотрел на него. Костюм состоял из носков в горошек, розовых брюк и блузки с поясом и широким белым воротником. Над последним колыхалась длинная белесая борода, свисавшая почти до пояса. Эффект был не из приятных.

-Подожди!-крикнуля

Мистер Баттон схватил больничные ножницы и тремя быстрыми взмахами отрезал большую часть бороды. Но даже при таком улучшении ансамбль был далек от совершенства. Оставшаяся щеточка жидких волос, водянистые глаза, древние зубы странно не гармонировали с веселым костюмом. Мистер Баттон, однако, был непреклонен — он протянул руку. - Пойдемте! - строго сказал он.

Его сын доверчиво взял его за руку. “ Как ты собираешься называть меня, папа? ” дрожащим голосом спросил он, когда они выходили из детской. — Просто ‘малыш’ на некоторое время? пока не придумаешь название получше?

Мистер Баттон хмыкнул. “ Я не знаю, ” резко ответил он. “Я думаю, мы будем называть тебя Мафусаилом”.

III

Даже после того, как новому члену семьи Баттон коротко подстригли волосы, а затем покрасили их в редкий неестественный черный цвет, побрили лицо так тщательно, что оно блестело, и одели в одежду для маленьких мальчиков, сшитую на заказ ошарашенным портным, Баттон не мог игнорировать тот факт, что его сын был плохим подобием первенца в семье. Несмотря на свою старческую сутулость, Бенджамин Баттон — ибо именно этим именем они называли его, а не подходящим, но вызывающим зависть Мафусаилом, — был ростом пять футов восемь дюймов. Его одежда не скрывала этого, как и подстриженные и подкрашенные брови не скрывали того факта, что глаза под ними были выцветшими, водянистыми и усталыми. На самом деле няня, которая была нанята заранее, покинула дом после одного взгляда в состоянии сильного негодования.

Но мистер Баттон настаивал на своей непоколебимой цели. Бенджамин был ребенком и должен оставаться им. Сначала он заявил, что если Бенджамину не нравится теплое молоко, то он может вообще обойтись без еды, но в конце концов его уговорили разрешить сыну хлеб с маслом и даже овсянку в качестве компромисса. Однажды он принес домой погремушку и, отдав ее Бенджамину, недвусмысленно настоял, чтобы тот “поиграл с ней”, после чего старик взял ее с усталым выражением лица, и было слышно, как он послушно позвякивает ею с интервалами в течение дня.

Однако не может быть никаких сомнений в том, что погремушка наскучила ему, и он нашел другие, более успокаивающие развлечения, когда остался один. Например, мистер Баттон однажды обнаружил, что за предыдущую неделю он выкурил больше сигар, чем когда—либо прежде, - феномен, который получил объяснение несколькими днями позже, когда, неожиданно войдя в детскую, он обнаружил, что комната полна слабого голубоватого дыма, а Бенджамин с виноватым выражением лица пытается спрятать окурок темной гаваны. Это, конечно, требовало суровой порки, но мистер Баттон обнаружил, что не может заставить себя применить ее. Он просто предупредил своего сына, что тот “затормозит его рост”.

Тем не менее он настаивал на своем. Он приносил домой свинцовых солдатиков, он приносил игрушечные поезда, он приносил больших приятных животных, сделанных из хлопка, и, чтобы усилить иллюзию, которую он создавал — по крайней мере, для себя, — он страстно требовал от продавца в магазине игрушек, “сойдет ли краска с розового утенка, если ребенок возьмет его в рот”. Но, несмотря на все усилия отца, Бенджамин отказывался проявлять интерес. Он украдкой спускался по черной лестнице и возвращался в детскую с томом Британской энциклопедии, над которым корпел весь день, в то время как его хлопковые коровы и Ноев ковчег были брошены на полу. Против такого упрямства усилия мистера Баттона были бесполезны.

Сенсация, возникшая в Балтиморе, поначалу была ошеломляющей. Во что эта неудача обошлась бы Баттонам и их родственникам в социальном плане, определить невозможно, поскольку начало Гражданской войны привлекло внимание города к другим вещам. Несколько неизменно вежливых людей ломали голову, какие комплименты можно было бы сделать родителям, и в конце концов придумали хитроумный прием, заявив, что младенец похож на своего дедушку, факт, который из-за стандартного состояния увядания, характерного для всех семидесятилетних мужчин, невозможно было отрицать. Мистер и миссис Роджер Баттон были недовольны, а дедушка Бенджамина был жестоко оскорблен.

Бенджамин, выписавшись из больницы, принял жизнь такой, какой нашел ее. К нему привели нескольких маленьких мальчиков, и он провел день с напряженными суставами, пытаясь пробудить интерес к волчкам и шарикам - ему даже удалось, совершенно случайно, разбить кухонное окно камнем из пращи, подвиг, который втайне восхищал его отца.

С тех пор Бенджамин умудрялся каждый день что-нибудь ломать, но делал это только потому, что от него этого ожидали, и потому, что он был по натуре услужливым.

Когда первоначальная неприязнь его дедушки прошла, Бенджамин и этот джентльмен получали огромное удовольствие в обществе друг друга. Они могли часами сидеть, эти двое, такие разные по возрасту и опыту, и, как старые закадычные друзья, с неутомимой монотонностью обсуждать неспешные события дня. Бенджамин чувствовал себя более непринужденно в присутствии дедушки, чем в присутствии родителей — они, казалось, всегда испытывали к нему некоторое благоговение и, несмотря на диктаторскую власть, которую они над ним имели, часто обращались к нему “мистер”

Он был так же озадачен, как и любой другой, явно преклонным возрастом своего ума и тела при рождении. Он прочитал об этом в медицинском журнале, но обнаружил, что ранее подобных случаев зафиксировано не было. По настоянию отца он честно пытался играть с другими мальчиками и часто присоединялся к более мягким играм — футбол слишком сильно потрясал его, и он боялся, что в случае перелома его древние кости откажутся срастаться.

Когда ему было пять лет, его отправили в детский сад, где он приобщился к искусству наклеивания зеленой бумаги на оранжевую, плетения цветных карт и изготовления вечных картонных ожерелий. Он был склонен засыпать посреди этих заданий - привычка, которая одновременно раздражала и пугала его молодую учительницу. К его облегчению, она пожаловалась его родителям, и его исключили из школы. Роджер Баттонс сказал своим друзьям, что, по их мнению, он слишком молод.

К тому времени, когда ему исполнилось двенадцать лет, родители привыкли к нему. Действительно, сила обычая настолько сильна, что они больше не чувствовали, что он отличается от любого другого ребенка — за исключением тех случаев, когда какая-нибудь любопытная аномалия напоминала им об этом факте. Но однажды, через несколько недель после своего двенадцатилетия, глядя в зеркало, Бенджамин сделал, или думал, что сделал, удивительное открытие. Обманывали ли его глаза, или его волосы за дюжину лет его жизни превратились из седых в железно-серые под скрывающей их краской? Стала ли сеть морщин на его лице менее заметной? Была ли его кожа более здоровой и упругой, хотя бы с оттенком зимнего румянца? Он не мог сказать. Он знал, что больше не сутулится и что его физическое состояние улучшилось с первых дней его жизни.

“Неужели это...?” - подумал он про себя, или, вернее, едва осмелился подумать.

Он подошел к отцу. “Я взрослый”, - решительно заявил он. “Я хочу надеть длинные брюки”.

Его отец колебался. “ Ну, ” сказал он наконец, “ я не знаю. Четырнадцать — это возраст, в котором надевают длинные брюки, а тебе всего двенадцать.

- Но тебе придется признать, - запротестовал Бенджамин, - что я крупный для своего возраста.

Его отец посмотрел на него с призрачной догадкой. “О, я в этом не так уверен”, - сказал он. - Я был таким же большим, как ты, когда мне было двенадцать.

Это было неправдой — все это было частью молчаливого соглашения Роджера Баттона с самим собой верить в нормальность своего сына.

Наконец был достигнут компромисс. Бенджамин должен был продолжать красить волосы. Он должен был стараться лучше играть с мальчиками своего возраста. Он не должен был носить очки или трость на улице. В обмен на эти уступки ему разрешили надеть свой первый костюм с длинными брюками ...

IV

О жизни Бенджамина Баттона между двенадцатью и двадцать первым годом я намерен сказать немного. Достаточно отметить, что это были годы нормального роста. Когда Бенджамину было восемнадцать, он был строен, как пятидесятилетний мужчина; у него было больше волос, и они были темно-седыми; его походка была твердой, голос утратил надтреснутую дрожь и превратился в здоровый баритон. Поэтому отец отправил его в Коннектикут сдавать вступительные экзамены в Йельский колледж. Бенджамин сдал экзамен и был зачислен в первый класс.

На третий день после зачисления в университет он получил уведомление от мистера Харта, регистратора колледжа, с просьбой зайти к нему в офис и согласовать его расписание. Бенджамин, взглянув в зеркало, решил, что его волосы нуждаются в новом нанесении коричневой краски, но озабоченный осмотр ящика его бюро показал, что бутылочки с краской там нет. Потом он вспомнил — он опустошил его накануне и выбросил.

Он оказался перед дилеммой. Через пять минут ему предстояло быть в регистратуре. Казалось, ничего не поделаешь — он должен идти в том виде, в каком был. Он так и сделал.

“Доброе утро, ” вежливо поздоровался регистратор. - Вы пришли справиться о вашем сыне.

- Вообще-то, меня зовут Баттон... - начал Бенджамин, но мистер Харт перебил его.

“ Я очень рад познакомиться с вами, мистер Баттон. Я жду вашего сына с минуты на минуту.

“ Это я! ” взорвался Бенджамин. - Я первокурсник.

-Что?! -воскликнуля.

- Я первокурсница.

- Ты, конечно, шутишь.

- Вовсе нет.

Регистратор нахмурился и взглянул на лежащую перед ним карточку. “Ну, у меня здесь указан возраст мистера Бенджамина Баттона - восемнадцать”.

- Это мой возраст, - заявил Бенджамин, слегка покраснев.

Регистраторша устало посмотрела на него. - Мистер Баттон, вы же не ожидаете, что я вам поверю.

Бенджамин устало улыбнулся. - Мне восемнадцать, - повторил он.

Регистратор строго указал на дверь. “Убирайся”, - сказал он. “Заканчивай колледж и убирайся из города. Ты опасный безумец.

- Мне восемнадцать.

Мистер Харт открыл дверь. “Идея!” - крикнул он. “Мужчина вашего возраста пытается поступить сюда первокурсником. Вам восемнадцать лет, не так ли? Что ж, я даю тебе восемнадцать минут, чтобы убраться из города.

Бенджамин Баттон с достоинством вышел из комнаты, и полдюжины студентов, ожидавших в холле, с любопытством провожали его взглядами. Пройдя немного, он обернулся, посмотрел в лицо разъяренному регистратору, который все еще стоял в дверях, и твердым голосом повторил: “Мне восемнадцать лет”.

Под хор смешков, раздавшийся со стороны группы студентов, Бенджамин ушел.

Но ему не суждено было так легко сбежать. Во время своей меланхоличной прогулки к железнодорожной станции он обнаружил, что за ним следует группа, затем целый рой и, наконец, плотная масса студентов. Прошел слух, что сумасшедший сдал вступительные экзамены в Йель и попытался выдать себя за восемнадцатилетнего юношу. Лихорадочное возбуждение охватило колледж. Мужчины выбегали из классов без шляп, футбольная команда бросила тренировку и присоединилась к толпе, жены профессоров в сдвинутых набок шляпках и сбившихся с места суетниках с криками бежали вслед процессии, из которой непрерывно сыпались замечания, направленные против нежных чувств Бенджамина Баттона.

“Это, должно быть, Странствующий еврей!”

“В его возрасте ему следовало бы пойти в подготовительную школу!”

“Посмотрите на вундеркинда!”

- Он думал, что это дом престарелых.

“Поступай в Гарвард!”

Бенджамин ускорил шаг и вскоре уже бежал. Он им покажет! Он поступит в Гарвард, и тогда они пожалеют об этих необдуманных насмешках!

Благополучно сев в поезд, идущий в Балтимор, он высунул голову из окна. “Ты пожалеешь об этом!” - крикнул он.

“ Ха-ха! - засмеялись студенты. “ Ха-ха-ха! Это была самая большая ошибка, которую когда-либо совершал Йельский колледж ...

V

В 1880 году Бенджамину Баттону исполнилось двадцать лет, и он отметил свой день рождения тем, что пошел работать к своему отцу в компанию Roger Button & Co., занимающуюся оптовой продажей скобяных изделий. Именно в том же году он начал “выходить в свет”, то есть его отец настоял на том, чтобы сводить его на несколько модных танцев. Роджеру Баттону было сейчас пятьдесят, и они с сыном становились все более общительными — фактически, с тех пор как Бенджамин перестал красить волосы (которые все еще были седоватыми), они казались примерно одного возраста и могли бы сойти за братьев.

Однажды августовским вечером они сели в фаэтон, одетые в парадные костюмы, и поехали на танцы в загородный дом Шевлинов, расположенный недалеко от Балтимора. Это был великолепный вечер. Полная луна окрасила дорогу в тусклый платиновый цвет, а поздние цветы урожая вдыхали в неподвижный воздух ароматы, похожие на тихий, еле слышный смех. Открытая местность, устланная вокруг ярким пшеничным ковром, была прозрачной, как днем. Было почти невозможно не восхититься красотой неба — почти.

“У галантерейного бизнеса большое будущее”, - говорил Роджер Баттон. Он не был духовным человеком — его эстетическое чувство было рудиментарным.

“Старики вроде меня не могут научиться новым трюкам”, - глубокомысленно заметил он. “Именно вас, энергичных и жизнерадостных молодых людей, ждет великое будущее”.

Вдали по дороге показались огни загородного дома Шевлинов, и вскоре послышался звук вздоха, который настойчиво приближался к ним — возможно, это был тонкий перелив скрипок или шелест серебристой пшеницы под луной.

Они подъехали к красивому экипажу, пассажиры которого высаживались у дверей. Из машины вышла дама, затем пожилой джентльмен, затем еще одна молодая леди, прекрасная как грех. Бенджамин вздрогнул; казалось, почти химическая перемена растворила и перестроила сами элементы его тела. Им овладело оцепенение, кровь прилила к щекам, лбу, в ушах раздавался ровный стук. Это была первая любовь.

Девушка была стройной и хрупкой, с волосами, казавшимися пепельными при луне и медовыми в свете газовых ламп на крыльце. На плечи у нее была наброшена испанская мантилья нежно-желтого цвета в черную полоску бабочки; подол пышного платья украшали блестящие пуговицы на ногах.

Роджер Баттон наклонился к сыну. “Это, - сказал он, - юная Хильдегард Монкриф, дочь генерала Монкрифа”.

Бенджамин холодно кивнул. “ Хорошенькая малышка, ” сказал он равнодушно. Но когда мальчик-негр увел коляску, он добавил: “Папа, ты мог бы познакомить меня с ней”.

Они подошли к группе, центром которой была мисс Монкриф. Воспитанная в старой традиции, она низко присела в реверансе перед Бенджамином. Да, он мог бы пригласить ее на танец. Он поблагодарил ее и ушел — пошатываясь.

Интервал до того, как должна была подойти его очередь, тянулся бесконечно. Он стоял у стены, молчаливый, непроницаемый, наблюдая убийственными глазами за молодыми людьми Балтимора, кружащимися вокруг Хильдегард Монкриф, со страстным восхищением на их лицах. Какими несносными они казались Бенджамину; какими невыносимо розовыми! Их вьющиеся каштановые бакенбарды вызывали у него чувство, равное несварению желудка.

Но когда пришло его собственное время и он выплыл с ней на раздевалку под музыку последнего парижского вальса, его ревность и тревоги растаяли, как снежный покров. Ослепленный чарами, он чувствовал, что жизнь только начинается.

- Вы с братом попали сюда точно так же, как и мы, не так ли? - спросила Хильдегарда, глядя на него глазами, похожими на ярко-голубую эмаль.

Бенджамин колебался. Если она примет его за брата его отца, не лучше ли будет просветить ее? Он вспомнил свой опыт в Йеле, поэтому решил этого не делать. Было бы невежливо противоречить даме; было бы преступлением омрачать это изысканное мероприятие нелепой историей о его происхождении. Возможно, позже. Поэтому он кивал, улыбался, слушал, был счастлив.

“Мне нравятся мужчины твоего возраста”, - сказала ему Хильдегард. “Молодые парни такие идиоты. Они рассказывают мне, сколько шампанского выпивают в колледже и сколько денег проигрывают в карты. Мужчины твоего возраста умеют ценить женщин”.

Бенджамин почувствовал, что вот—вот сделает предложение, но с усилием подавил этот порыв.

“ У тебя как раз романтический возраст, - продолжала она, “ пятьдесят. Двадцать пять - это слишком много для жизни; тридцатилетний человек склонен быть бледным от переутомления; сорок — это возраст длинных историй, на рассказ которых уходит целая сигара; шестьдесят - это ... о, шестьдесят - это слишком близко к семидесяти; но пятьдесят - это зрелый возраст. Я люблю пятьдесят.

Пятьдесят лет казались Бенджамину славным возрастом. Он страстно желал дожить до пятидесяти.

“Я всегда говорила, - продолжала Хильдегард, - что лучше выйду замуж за пятидесятилетнего мужчину и буду заботиться о нем, чем выйду замуж за тридцатилетнего мужчину и буду заботиться о нем”.

Для Бенджамина остаток вечера прошел в тумане медового цвета. Хильдегард подарила ему еще два танца, и они обнаружили, что удивительно сходятся во мнениях по всем насущным вопросам. Она должна была прокатиться с ним на машине в следующее воскресенье, и тогда они продолжат обсуждать все эти вопросы.

Возвращаясь домой в фаэтоне незадолго до рассвета, когда жужжали первые пчелы и заходящая луна мерцала в прохладной росе, Бенджамин смутно понимал, что его отец обсуждает оптовую продажу скобяных изделий.

“...И что, по-твоему, заслуживает нашего самого пристального внимания после молотков и гвоздей?” говорил Баттон-старший.

- Любовь, - рассеянно ответил Бенджамин.

“Ушки?” воскликнул Роджер Баттон: “Да ведь я только что затронул вопрос о ушках”.

Бенджамин смотрел на него затуманенными глазами как раз в тот момент, когда небо на востоке внезапно озарилось светом, и иволга пронзительно зевнула в листве оживающих деревьев...

VI

Когда шесть месяцев спустя стало известно о помолвке мисс Хильдегард Монкриф с мистером Бенджамином Баттоном (я говорю “стало известно”, поскольку генерал Монкриф заявил, что скорее падет на свой меч, чем объявит об этом), возбуждение в балтиморском обществе достигло лихорадочного накала. Почти забытая история рождения Бенджамина была вспомнена и разослана по ветру скандала в плутовских и невероятных формах. Говорили, что Бенджамин на самом деле был отцом Роджера Баттона, что он был его братом, просидевшим в тюрьме сорок лет, что он был переодетым Джоном Уилксом Бутом - и, наконец, что у него на голове росли два маленьких конических рожка.

Воскресные приложения к "Нью-йоркским газетам" обыграли это дело с помощью увлекательных набросков, на которых голова Бенджамина Баттона была прикреплена к рыбе, змее и, наконец, к корпусу из цельной латуни. В журналистских кругах он стал известен как Таинственный человек из Мэриленда. Но правдивая история, как это обычно бывает, разошлась очень небольшим тиражом.

Однако все согласились с генералом Монкрифом в том, что “преступно” для прелестной девушки, которая могла бы выйти замуж за любого кавалера в Балтиморе, бросаться в объятия мужчины, которому, несомненно, было пятьдесят. Тщетно мистер Роджер Баттон публиковал свидетельство о рождении своего сына крупным шрифтом в газете "Балтимор Блейз". Никто этому не поверил. Вам нужно было только взглянуть на Бенджамина и все понять.

Со стороны двух наиболее заинтересованных людей не было никаких колебаний. Так много историй о ее женихе были ложью, что Хильдегард упрямо отказывалась верить даже в правдивую. Напрасно генерал Монкриф указывал ей на высокую смертность среди мужчин пятидесяти лет — или, по крайней мере, среди мужчин, выглядящих на пятьдесят; напрасно он говорил ей о нестабильности оптового бизнеса скобяных изделий. Хильдегард решила выйти замуж ради зрелости, и она вышла замуж...

VII

По крайней мере, в одном конкретном случае друзья Хильдегард Монкриф ошиблись. Бизнес оптовой продажи скобяных изделий процветал на удивление. За пятнадцать лет, прошедших между женитьбой Бенджамина Баттона в 1880 году и выходом на пенсию его отца в 1895 году, семейное состояние удвоилось — и во многом благодаря более молодому сотруднику фирмы.

Излишне говорить, что Балтимор в конце концов принял эту пару в свое лоно. Даже старый генерал Монкриф примирился со своим зятем, когда Бенджамин дал ему денег на издание своей "Истории гражданской войны" в двадцати томах, в чем отказались девять известных издательств.

В самом Бенджамине пятнадцать лет произвели много изменений. Ему казалось, что кровь с новой силой потекла по его венам. Ему стало доставлять удовольствие вставать по утрам, энергичным шагом прогуливаться по оживленной солнечной улице, неустанно работать со своими грузами молотков и гвоздей. Именно в 1890 году он совершил свой знаменитый бизнес-переворот: он выдвинул предположение, что все гвозди, используемые для забивания ящиков, в которых поставляются гвозди, являются собственностью получателя, предложение, которое стало законом, было одобрено Главным судьей Фоссилием и сэкономило Роджеру Баттону и Компании, занимающейся оптовой торговлей скобяными изделиями, более шестисот гвоздей ежегодно.

Кроме того, Бенджамин обнаружил, что его все больше и больше привлекает веселая сторона жизни. Типичным проявлением его растущего энтузиазма к удовольствиям было то, что он был первым человеком в городе Балтиморе, который владел автомобилем и управлял им. Встречая его на улице, его современники с завистью смотрели на картину, которую он создавал, олицетворяя здоровье и жизненную силу.

“Кажется, он молодеет с каждым годом”, - замечали они. И если старый Роджер Баттон, которому сейчас шестьдесят пять лет, поначалу не смог должным образом поприветствовать своего сына, то в конце концов он искупил это, одарив его тем, что было равносильно лести.

И здесь мы подходим к неприятной теме, о которой было бы неплохо умолчать как можно быстрее. Бенджамина Баттона беспокоило только одно: его жена перестала привлекать его.

В то время Хильдегарде было тридцать пять лет, у нее был четырнадцатилетний сын Роско. В первые дни их брака Бенджамин боготворил ее. Но с годами ее волосы медового цвета приобрели неинтересный каштановый оттенок, голубая эмаль ее глаз приобрела вид дешевой посуды — более того, и это самое главное, она стала слишком устоявшейся в своих привычках, слишком безмятежной, слишком довольной, слишком анемичной в своих волнениях и слишком трезвой в своих вкусах. Будучи невестой, именно она “таскала” Бенджамина на танцы и ужины — теперь условия изменились. Она общалась с ним, но без энтузиазма, уже охваченная той вечной инертностью, которая однажды приходит к каждому из нас и остается с нами до конца.

Недовольство Бенджамина усилилось. С началом испано-американской войны в 1898 году его дом не имел для него такого очарования, что он решил вступить в армию. Благодаря своему деловому влиянию он получил чин капитана и оказался настолько приспособленным к работе, что был произведен в майоры и, наконец, в подполковники как раз вовремя, чтобы принять участие в знаменитой атаке на холм Сан-Хуан. Он был легко ранен и получил медаль.

Бенджамин так привязался к активности и волнениям повседневной жизни, что ему было жаль отказываться от нее, но его бизнес требовал внимания, поэтому он подал в отставку и вернулся домой. На вокзале его встретил духовой оркестр и проводил до дома.

VIII

Хильдегарда, размахивая большим шелковым флагом, приветствовала его на крыльце, и, даже целуя ее, он с замиранием сердца чувствовал, что эти три года взяли свое. Сейчас ей было лет сорок, на голове едва пробивалась полоска седых волос. Это зрелище угнетало его.

Поднявшись в свою комнату, он увидел свое отражение в знакомом зеркале — он подошел ближе и с тревогой вгляделся в собственное лицо, через мгновение сравнив его со своей фотографией в военной форме, сделанной незадолго до войны.

“ Боже мой! - произнес он вслух. Процесс продолжался. В этом не было сомнений — теперь он выглядел как тридцатилетний мужчина. Вместо того чтобы обрадоваться, он испытывал беспокойство — он становился моложе. До сих пор он надеялся, что, как только он достигнет телесного возраста, равного его возрасту в годах, гротескный феномен, ознаменовавший его рождение, перестанет действовать. Он содрогнулся. Его судьба казалась ему ужасной, невероятной.

Когда он спустился вниз, Хильдегарда ждала его. Она выглядела раздраженной, и он подумал, не обнаружила ли она наконец, что что-то не так. Стремясь разрядить напряжение между ними, он затронул этот вопрос за ужином в деликатной, по его мнению, форме.

“Ну, - беспечно заметил он, - все говорят, что я выгляжу моложе, чем когда-либо”.

Хильдегард посмотрела на него с презрением. Она фыркнула. - Ты думаешь, это повод для хвастовства?

- Я не хвастаюсь, - неловко заявил он.

Она снова шмыгнула носом. - Идея, - сказала она и через мгновение добавила: - Я думала, у тебя хватит гордости остановить это.

- Как я могу? - требовательно спросил он.

“Я не собираюсь с тобой спорить”, - парировала она. “Но есть правильный способ делать вещи и неправильный способ. Если ты решил отличаться от всех остальных, я не думаю, что смогу тебя остановить, но я действительно не думаю, что это очень тактично ”.

- Но, Хильдегард, я ничего не могу с собой поделать.

“ Ты тоже можешь. Ты просто упрямый. Ты думаешь, что не хочешь быть похожим ни на кого другого. Ты всегда был таким и всегда будешь. Но только подумай, что было бы, если бы все остальные смотрели на вещи так же, как ты, — на что был бы похож мир?”

Поскольку это был бессмысленный аргумент, на который нельзя было ответить, Бенджамин ничего не ответил, и с этого времени между ними начала увеличиваться пропасть. Он задавался вопросом, какое возможное очарование она когда-либо испытывала к нему.

В довершение всего он обнаружил, что по мере того, как наступал новый век, его жажда веселья становилась все сильнее. Никогда в Балтиморе не было никакой вечеринки, но он был там, танцевал с самой хорошенькой из молодых замужних женщин, болтал с самой популярной из дебютанток и находил их общество очаровательным, в то время как его жена, вдова с дурным предзнаменованием, сидела среди компаньонок, то с надменным неодобрением, то провожая его серьезным, озадаченным и укоризненным взглядом.

“Смотрите!” - говорили люди. “Какая жалость! Молодой парень такого возраста связан с женщиной сорока пяти лет. Он, должно быть, лет на двадцать моложе своей жены. Они забыли — как люди неизбежно забывают, — что еще в 1880 году их мамы и папы тоже говорили об этой неподходящей паре.

Растущее недовольство Бенджамина дома компенсировалось его многочисленными новыми интересами. Он увлекся гольфом и добился в нем большого успеха. Он увлекался танцами: в 1906 году он был экспертом в “The Boston”, а в 1908 году его считали экспертом в “Maxixe”, в то время как в 1909 году его “Прогулке по замку” позавидовал каждый молодой человек в городе.

Его общественная деятельность, конечно, в какой-то степени мешала его бизнесу, но ведь он двадцать пять лет усердно занимался оптовой продажей скобяных изделий и чувствовал, что вскоре сможет передать это дело своему сыну Роско, недавно окончившему Гарвард.

На самом деле его и его сына часто принимали друг за друга. Это понравилось Бенджамину — вскоре он забыл о коварном страхе, охватившем его по возвращении с испано-американской войны, и стал наивно радоваться своей внешности. В этой восхитительной бочке меда была только одна ложка дегтя — он терпеть не мог появляться на людях со своей женой. Хильдегарде было почти пятьдесят, и при виде ее он чувствовал себя нелепо...

IX

Однажды сентябрьским днем 1910 года — через несколько лет после того, как компания Roger Button & Co., занимавшаяся оптовой продажей скобяных изделий, была передана молодому Роско Баттону — мужчина, на вид около двадцати лет, поступил на первый курс Гарвардского университета в Кембридже. Он не совершил ошибки, заявив, что никогда больше не доживет до пятидесяти, и не упомянул тот факт, что его сын окончил то же учебное заведение десять лет назад.

Он был принят и почти сразу занял видное положение в классе, отчасти потому, что казался немного старше других первокурсников, средний возраст которых составлял около восемнадцати лет.

Но его успех был во многом обусловлен тем фактом, что в футбольном матче с Йельским университетом он сыграл так блестяще, с таким напором и с таким холодным, безжалостным гневом, что забил семь тачдаунов и четырнадцать голов на выезде за Гарвард, а также стал причиной того, что целых одиннадцать человек из йельского университета были поодиночке вынесены с поля в бессознательном состоянии. Он был самым знаменитым человеком в колледже.

Как ни странно, на третьем или предпоследнем курсе он едва ли смог “попасть” в команду. Тренеры сказали, что он похудел, и наиболее наблюдательным из них показалось, что он стал уже не таким высоким, как раньше. Он не совершал тачдаунов — более того, его оставили в команде главным образом в надежде, что его огромная репутация внесет ужас и дезорганизацию в команду Йельского университета.

В выпускном классе он вообще не попал в команду. Он стал таким хрупким, что однажды второкурсники приняли его за первокурсника, и этот инцидент ужасно унизил его. Он стал известен как вундеркинд — выпускник, которому наверняка было не больше шестнадцати, — и его часто шокировала светскость некоторых его одноклассников. Его учеба казалась ему более трудной — он чувствовал, что она была слишком продвинутой. Он слышал, как его одноклассники говорили о школе Святого Мидаса, знаменитой подготовительной школе, в которой многие из них готовились к поступлению в колледж, и он решил после окончания школы сам поступить в школу Святого Мидаса, где ему больше подошла бы защищенная жизнь среди мальчиков его возраста.

После окончания учебы в 1914 году он отправился домой в Балтимор с дипломом Гарварда в кармане. Хильдегарда сейчас жила в Италии, поэтому Бенджамин переехал жить к своему сыну Роско. Но хотя в целом его приветствовали, в чувствах Роско к нему явно не было сердечности — со стороны его сына даже была заметна склонность думать, что Бенджамин, слоняющийся по дому с подростковой беззаботностью, в какой-то степени мешает. Теперь Роско был женат и занимал видное место в жизни Балтимора, и он не хотел, чтобы вокруг его семьи разразился скандал.

Бенджамин, больше не являвшийся персоной грата среди дебютанток и студенческой молодежи, обнаружил, что у него много дел, если не считать общения с тремя или четырьмя пятнадцатилетними мальчиками по соседству. Ему пришла в голову мысль поступить в школу Святого Мидаса.

“Послушай, - сказал он однажды Роско, - я тебе много раз говорил, что хочу пойти в подготовительную школу”.

“ Что ж, тогда иди, ” коротко ответил Роско. Этот вопрос был ему неприятен, и он хотел избежать обсуждения.

“Я не могу пойти один”, - беспомощно сказал Бенджамин. “Тебе придется войти в меня и отвести наверх”.

“ У меня нет времени, ” резко заявил Роско. Его глаза сузились, и он с беспокойством посмотрел на отца. “На самом деле, ” добавил он, “ тебе лучше не заниматься этим делом слишком долго. Тебе лучше остановиться. Тебе лучше... тебе лучше... ” он сделал паузу, и его лицо покраснело, пока он подыскивал слова. — Тебе лучше развернуться и пойти другим путем. Это зашло слишком далеко, чтобы быть шуткой. Это уже не смешно. Ты... ты веди себя прилично!”

Бенджамин посмотрел на него, готовый расплакаться.

“ И еще одно, - продолжал Роско, - когда в доме гости, я хочу, чтобы ты называл меня ‘дядя" — не ‘Роско", а "Дядя", ты понял? Кажется абсурдным, что пятнадцатилетний мальчик называет меня по имени. Возможно, тебе лучше все время называть меня ”дядей", чтобы ты к этому привык.

Бросив суровый взгляд на отца, Роско отвернулся...

X

По окончании этого интервью Бенджамин уныло побрел наверх и уставился на себя в зеркало. Он не брился три месяца, но не смог обнаружить на своем лице ничего, кроме слабого белого пушка, с которым, казалось, не нужно было возиться. Когда он только вернулся домой из Гарварда, Роско обратился к нему с предложением надеть очки и приклеить к щекам искусственные бакенбарды, и на мгновение показалось, что фарс его юных лет вот-вот повторится. Но бакенбарды чесались, и ему было стыдно. Он заплакал, и Роско неохотно уступил.

Бенджамин открыл сборник рассказов для мальчиков "Бойскауты в заливе Бимини" и начал читать. Но он поймал себя на том, что постоянно думает о войне. Америка присоединилась к делу Союзников в течение предыдущего месяца, и Бенджамин хотел записаться в армию, но, увы, шестнадцать лет было минимальным возрастом, и он не выглядел таким уж старым. Его истинный возраст, а ему было пятьдесят семь, в любом случае дисквалифицировал бы его.

Раздался стук в дверь, и появился дворецкий с письмом, на котором в углу стояла крупная официальная подпись и которое было адресовано мистеру Бенджамину Баттону. Бенджамин нетерпеливо вскрыл его и с восторгом прочел вложение. В нем сообщалось ему, что многие офицеры запаса, служившие во время испано-американской войны, были призваны обратно на службу в более высоком звании, и прилагалось его назначение бригадным генералом армии Соединенных Штатов с приказом немедленно явиться.

Бенджамин вскочил на ноги, буквально дрожа от энтузиазма. Это было то, чего он хотел. Он схватил фуражку и через десять минут уже входил в большое ателье по пошиву одежды на Чарльз-стрит и неуверенным дискантом попросил снять мерку для униформы.

“Хочешь поиграть в солдатики, сынок?” небрежно спросил клерк.

Бенджамин покраснел. “ Скажи! Неважно, чего я хочу! ” сердито возразил он. “Меня зовут Баттон, и я живу на Маунт-Вернон-Плейс, так что ты знаешь, что я гожусь для этого”.

“Ну, - нерешительно признался клерк, - если это не вы, то, я думаю, ваш папа в порядке”.

С Бенджамина сняли мерку, и через неделю его униформа была готова. У него возникли трудности с получением соответствующих генеральских знаков отличия, потому что дилер продолжал настаивать Бенджамину, что хороший значок Y.M.C.A. будет выглядеть так же хорошо, и с ним будет гораздо интереснее играть.

Ничего не сказав Роско, однажды ночью он вышел из дома и поездом отправился в Кэмп-Мосби в Южной Каролине, где ему предстояло командовать пехотной бригадой. Знойным апрельским днем он подошел ко входу в лагерь, расплатился с такси, которое привезло его со станции, и повернулся к часовому на посту.

- Пусть кто-нибудь разберется с моим багажом! - отрывисто приказал он.

Часовой укоризненно посмотрел на него. - Слушай, - заметил он, - сынок, куда это ты собрался с генеральскими шмотками?

Бенджамин, ветеран испано-американской войны, повернулся к нему с огнем в глазах, но, увы, с изменившимся высоким голосом.

“Смирно!” он попытался загреметь; он остановился, чтобы перевести дух — и вдруг увидел, как часовой щелкнул каблуками и поднял винтовку. Бенджамин скрыл удовлетворенную улыбку, но когда он огляделся по сторонам, его улыбка исчезла. Повиновение внушал не он, а внушительный артиллерийский полковник, который приближался верхом на лошади.

- Полковник! - пронзительно позвал бенджамин.

Полковник подошел, натянул поводья и холодно посмотрел на него сверху вниз с огоньком в глазах. - Чей ты маленький мальчик? - ласково спросил он.

“Скоро я, черт возьми, покажу тебе, чей я маленький мальчик!” - свирепо возразил бенджамин. “Слезай с лошади!”

Полковник расхохотался.

- Он вам нужен, а, генерал?

“ Вот! ” в отчаянии воскликнул Бенджамин. “ Прочтите это. И он протянул полковнику удостоверение.

Полковник прочел это, и его глаза вылезли из орбит.

- Где ты это взял? - спросил он, засовывая документ в свой карман.

“Я получил это от правительства, как вы скоро узнаете!”

“Вы идете со мной”, - сказал полковник со странным выражением лица. “Мы поднимемся в штаб и обсудим это. Пойдем.

Полковник повернулся и направил свою лошадь в направлении штаба. Бенджамину ничего не оставалось, как последовать за ним со всем возможным достоинством, одновременно обещая себе суровую месть.

Но эта месть так и не осуществилась. Однако два дня спустя его сын Роско материализовался из Балтимора, разгоряченный и сердитый после спешной поездки, и сопроводил плачущего генерала без формы обратно домой.

XI

В 1920 году у Роско Баттона родился первенец. Однако во время сопутствующих празднеств никому не пришло в голову упомянуть, что маленький неряшливый мальчик, на вид лет десяти, который играл по дому со свинцовыми солдатиками и миниатюрным цирком, был родным дедушкой новорожденного.

Никто не испытывал неприязни к маленькому мальчику, на чьем свежем, жизнерадостном лице читалась легкая грусть, но для Роско Баттона его присутствие было источником мучений. Выражаясь языком своего поколения, Роско не считал этот вопрос “эффективным”. Ему казалось, что его отец, отказываясь выглядеть на шестьдесят, вел себя не как “чистокровный мужчина” — это было любимое выражение Роско, — а в странной и извращенной манере. Действительно, размышления об этом в течение целых получаса довели его до грани безумия. Роско считал, что “провода под напряжением” должны сохранять молодость, но проводить это в таких масштабах было неэффективно. И на этом Роско отдохнул.

Пять лет спустя маленький сын Роско подрос настолько, что мог играть в детские игры с маленьким Бенджамином под присмотром той же няни. Роско отвел их обоих в детский сад в один и тот же день, и Бенджамин обнаружил, что играть с маленькими полосками цветной бумаги, мастерить коврики, цепочки и необычные красивые узоры - самая увлекательная игра в мире. Однажды ему стало плохо, и ему пришлось стоять в углу — тогда он заплакал, — но по большей части в веселой комнате были веселые часы, когда в окна лился солнечный свет, а добрая рука мисс Бейли время от времени касалась его взъерошенных волос.

Сын Роско через год пошел в первый класс, но Бенджамин остался в детском саду. Он был очень счастлив. Иногда, когда другие малыши говорили о том, что они будут делать, когда вырастут, по его маленькому личику пробегала тень, как будто смутно, по-детски он понимал, что это были вещи, которыми он никогда не должен был делиться.

Дни текли монотонно. На третий год он вернулся в детский сад, но был слишком мал, чтобы понимать, для чего нужны яркие блестящие полоски бумаги. Он плакал, потому что другие мальчики были больше его, и он их боялся. Учитель заговорил с ним, но, хотя он пытался понять, у него ничего не получалось.

Его забрали из детского сада. Его няня Нана в своем накрахмаленном ситцевом платье стала центром его крошечного мирка. В погожие дни они гуляли в парке; Нана показывала на огромное серое чудовище и говорила “слон”, а Бенджамин повторял это за ней, и когда вечером его раздевали перед сном, он повторял это снова и снова вслух: “Элифант, элифант, элифант”. Иногда Нана позволяла ему попрыгать на кровати, и это было забавно, потому что, если ты садился ровно, ты снова вскакивал на ноги, а если ты долго говорил “Ах”, пока прыгал, получался очень приятный прерывистый вокальный эффект.

Он любил брать с вешалки для шляп большую трость и ходить вокруг, ударяя ею по стульям и столам и приговаривая: “Дерись, дерись, дерись”. Когда там были люди, пожилые леди кудахтали над ним, что его интересовало, а молодые леди пытались поцеловать его, чему он подчинялся с легкой скукой. А когда в пять часов этот долгий день заканчивался, он поднимался наверх с Наной, и его кормили овсянкой и вкусными мягкими кашицами с ложечки.

В его детском сне не было тревожных воспоминаний; к нему не приходило никаких напоминаний о его храбрых днях в колледже, о блестящих годах, когда он волновал сердца многих девушек. Были только белые, безопасные стены его кроватки, и Нана, и мужчина, который иногда приходил его навестить, и огромный оранжевый шар, на который Нана указывала как раз перед тем, как он ложился спать в сумерках, и который называла “солнышком”. Когда зашло солнце, его глаза были сонными — не было никаких снов, никакие грезы не преследовали его.

Прошлое — бешеная атака во главе своих людей на холм Сан-Хуан; первые годы его женитьбы, когда он до поздних летних сумерек работал в оживленном городе на юную Хильдегард, которую любил; дни до этого, когда он сидел и курил далеко за полночь в мрачном старом доме на Монро-стрит со своим дедом — все это исчезло из его памяти, как несбыточные мечты, как будто их никогда и не было. Он не помнил.

Он не помнил отчетливо, было ли молоко теплым или холодным во время его последнего кормления и как проходили дни — были только его кроватка и знакомое присутствие Наны. А потом он ничего не помнил. Когда он был голоден, он плакал — вот и все. В полдень и ночью он дышал, и над ним раздавалось тихое бормотание, которое он едва слышал, и едва различимые запахи, свет и темнота.

Затем все погрузилось в темноту, и его белая кроватка, и смутные лица, которые двигались над ним, и теплый сладкий аромат молока полностью исчезли из его памяти.

OceanofPDF.com

Бриллиант размером с "Ритц" (1922)

Содержание


Я

II

III

IV

V

ВИ

VII

VIII

IX

X

XI

Я

Джон Т. Ангер происходил из семьи, которая была хорошо известна в Гадесе — маленьком городке на реке Миссисипи - на протяжении нескольких поколений. Отец Джона провел любительский чемпионат по гольфу в ходе многих жарких состязаний; миссис Ангер была известна, как говорили местные, “от хот-бокса до горячей постели” своими политическими выступлениями; а юный Джон Т. Ангер, которому только что исполнилось шестнадцать, станцевал все последние танцы Нью-Йорка, прежде чем надел длинные брюки. И теперь, на определенное время, ему предстояло побыть вдали от дома. То уважение к образованию в Новой Англии, которое является проклятием всех провинциальных мест, ежегодно лишающее их самых многообещающих молодых людей, овладело его родителями. Ничто не устраивало их, кроме того, что он должен был ходить в школу святого Мидаса недалеко от Бостона — Гадес был слишком мал, чтобы держать их любимого и одаренного сына.

Так вот, в Аиде — как вы знаете, если вы когда—либо там были - названия наиболее фешенебельных подготовительных школ и колледжей значат очень мало. Обитатели так долго были вне этого мира, что, хотя и делают вид, что следят за модой в одежде, манерах и литературе, в значительной степени зависят от слухов, и прием, который в Аиде сочли бы изысканным, несомненно, был бы расценен чикагской мясной принцессой как “возможно, немного безвкусный”.

Джон Т. Ангер был накануне отъезда. Миссис Ангер с материнской заботой набила его чемоданы льняными костюмами и электрическими вентиляторами, а мистер Ангер подарил сыну асбестовый бумажник, набитый деньгами.

“Помни, тебе здесь всегда рады”, - сказал он. “Ты можешь быть уверен, мальчик, что мы будем поддерживать огонь в доме”.

- Я знаю, - хрипло ответил Джон.

“Не забывай, кто ты и откуда пришел, ” гордо продолжал его отец, “ и ничто не сможет причинить тебе вреда. Ты Ангер — из Ада.

Итак, старик и юноша пожали друг другу руки, и Джон ушел со слезами на глазах. Через десять минут он выехал за пределы города и остановился, чтобы в последний раз оглянуться. Старомодный викторианский девиз над воротами показался ему странно привлекательным. Его отец снова и снова пытался сменить его на что-нибудь более напористое и энергичное, например, на “Аид — твоя возможность” или на простую табличку “Добро пожаловать”, установленную поверх сердечного рукопожатия, украшенного электрическими лампочками. Старый девиз был немного удручающим, подумал мистер Ангер, но теперь...

Итак, Джон перехватил его взгляд и решительно направился к месту назначения. И когда он отвернулся, огни Гадеса на фоне неба показались ему исполненными теплой и страстной красоты.

Школа Святого Мидаса находится в получасе езды на автомобиле "Роллс-Пирс" от Бостона. Точное расстояние никогда не будет известно, поскольку никто, кроме Джона Т. Ангера, никогда не приезжал туда, кроме как на "Роллс-Пирсе", и, вероятно, никто никогда больше не приедет. Школа Святого Мидаса - самая дорогая и эксклюзивная подготовительная школа для мальчиков в мире.

Первые два года жизни Джона там прошли приятно. Отцы всех мальчиков были денежными королями, и Джон проводил лето, посещая модные курорты. Хотя он очень любил всех мальчиков, которых навещал, их отцы поражали его своей индивидуальностью, и в своей мальчишеской манере он часто удивлялся их поразительному сходству. Когда он сообщал им, где находится его дом, они весело спрашивали: “Там, внизу, довольно жарко?” и Джон выдавал слабую улыбку и отвечал: “Конечно, жарко”. Его ответ был бы более сердечным, если бы все они не отпускали эту шутку — в лучшем случае, варьируя ее словами: “Вам там, внизу, достаточно жарко?” которую он ненавидел не меньше.

В середине второго года обучения в школе тихий, красивый мальчик по имени Перси Вашингтон был переведен в класс Джона. Новоприбывший был приятен в обращении и чрезвычайно хорошо одет даже для церкви Святого Мидаса, но по какой-то причине держался особняком от других мальчиков. Единственным человеком, с которым он был близок, был Джон Т. Ангер, но даже с Джоном он был совершенно неразговорчив относительно своего дома или своей семьи. То, что он был богат, само собой разумеется, но, помимо нескольких подобных умозаключений, Джон мало что знал о своем друге, поэтому, когда Перси пригласил его провести лето в своем доме “на Западе”, его любопытство обещало быть богатым. Он согласился без колебаний.

Только когда они оказались в поезде, Перси впервые стал по-настоящему общительным. Однажды, когда они обедали в вагоне-ресторане и обсуждали несовершенные характеры нескольких мальчиков в школе, Перси внезапно сменил тон и сделал резкое замечание.

“Мой отец, - сказал он, - безусловно, самый богатый человек в мире”.

“О”, - вежливо сказал Джон. Он не мог придумать, что ответить на это доверие. Он подумал: “Это очень мило”, но это прозвучало неубедительно, и он был готов сказать: “Правда?” но воздержался, поскольку это, по-видимому, ставило под сомнение заявление Перси. И такое поразительное заявление вряд ли могло быть подвергнуто сомнению.

- Безусловно, самый богатый, - повторил Перси.

— Я читал во “Всемирном альманахе”, - начал Джон, - что в Америке есть один человек с доходом более пяти миллионов в год и четыре человека с доходом более трех миллионов в год, и...

“ О, они ничто. Рот Перси сложился в презрительную гримасу. “Мелкие капиталисты, финансовая мелкота, мелкие торговцы и ростовщики. Мой отец мог выкупить их акции и не знать, что он это сделал”.

— Но как он...

“Почему они не уменьшили его подоходный налог? Потому что он ничего не платит. По крайней мере, он платит немного, но ничего не платит из своего реального дохода ”.

“ Должно быть, он очень богат, ” просто сказал Джон. “ Я рад. Мне нравятся очень богатые люди.

“ Чем богаче парень, тем больше он мне нравится. ” На его смуглом лице появилось выражение страстной откровенности. ”Я был у Шнлитцер-Мерфи на прошлую Пасху. У Вивиан Шнлитцер-Мерфи были рубины величиной с куриное яйцо и сапфиры, похожие на шары с огоньками внутри...

“ Я люблю драгоценности, ” с энтузиазмом согласился Перси. “Конечно, я бы не хотел, чтобы кто-нибудь в школе знал об этом, но у меня самого неплохая коллекция, я собирал их вместо марок”.

“ И бриллианты, ” с жаром продолжил Джон.- У Шнлитцер—Мерфи были бриллианты величиной с грецкий орех...

“ Это ерунда. Перси наклонился вперед и понизил голос до тихого шепота. “ Это вообще ерунда. У моего отца бриллиант больше, чем отель ”Ритц-Карлтон".

II

Закат Монтаны лежал между двумя горами, как гигантский синяк, от которого темные артерии расходились по отравленному небу. На огромном расстоянии под небом притаилась Рыбная деревушка, крохотная, унылая и забытая. Говорили, что в деревне Фиш было двенадцать человек, двенадцать мрачных и необъяснимых душ, которые сосали скудное молоко из почти буквально голой скалы, на которой их породила таинственная популяционная сила. Они стали отдельной расой, эти двенадцать людей-Рыб, подобно некоторым видам, выведенным по ранней прихоти природы, которая, поразмыслив, бросила их на борьбу и истребление.

Из иссиня-черного пятна вдалеке выползала длинная вереница движущихся огней на пустынную землю, и двенадцать Рыбаков, словно призраки, собрались у лачужного депо, чтобы посмотреть, как пройдет семичасовой поезд, трансконтинентальный экспресс из Чикаго. Примерно шесть раз в год Трансконтинентальный экспресс по каким-то непостижимым законам останавливался в деревне Фиш, и когда это происходило, из него выходил человек или около того, садился в коляску, которая всегда появлялась из сумерек, и уезжал навстречу багровому закату. Наблюдение за этим бессмысленным и нелепым явлением стало своего рода культом среди людей-Рыб. Наблюдать - вот и все; в них не осталось ни малейшего живого качества иллюзии, которое заставляло бы их удивляться или строить догадки, иначе вокруг этих таинственных посещений могла бы вырасти религия. Но рыбаки были вне всякой религии — самые грубые догматы даже христианства не могли утвердиться на этой бесплодной скале, — поэтому здесь не было ни алтаря, ни священника, ни жертвоприношения; только каждый вечер в семь часов безмолвное сборище у склада трущоб, конгрегация, возносившая молитву в смутном, анемичном изумлении.

В ту июньскую ночь Великий Кондуктор, которого, если бы они кого-нибудь обожествляли, они вполне могли бы выбрать своим небесным героем, распорядился, чтобы семичасовой поезд покинул свое человеческое (или нечеловеческое) пристанище в Фиш. В две минуты восьмого Перси Вашингтон и Джон Т. Ангер сошли на берег, поспешили мимо завороженных, разинувших рты и наводящих ужас глаз двенадцати Рыбаков, сели в багги, который, очевидно, появился из ниоткуда, и уехали.

Через полчаса, когда сумерки превратились в темноту, молчаливый негр, сидевший за рулем багги, окликнул во мраке неясное тело где-то впереди. В ответ на его крик оно обратило к ним светящийся диск, который смотрел на них, как злобный глаз из бездонной ночи. Когда они подъехали ближе, Джон увидел, что это задний фонарь огромного автомобиля, большего и великолепнее любого, что он когда-либо видел. Его корпус был сделан из блестящего металла богаче никеля и светлее серебра, а ступицы колес были усеяны переливающимися зелеными и желтыми геометрическими фигурами — Джон не осмеливался угадать, были ли они стеклянными или драгоценными камнями.

Два негра, одетые в сверкающие ливреи, какие можно увидеть на фотографиях королевских процессий в Лондоне, стояли по стойке смирно возле машины, и когда двое молодых людей вышли из коляски, их приветствовали на каком-то языке, которого гость не мог понять, но который, по-видимому, был крайней формой диалекта южных негров.

“ Залезай, ” сказал Перси своему другу, когда их чемоданы были закинуты на эбонитовую крышу лимузина. “Извините, что нам пришлось везти вас так далеко в этой коляске, но, конечно, не годится, чтобы люди в поезде или те Забытые Богом парни из Фиш увидели этот автомобиль”.

“Боже! Что за машина!” Это восклицание было спровоцировано ее интерьером. Джон увидел, что обивка состояла из тысячи мельчайших и изысканных шелковых гобеленов, украшенных драгоценными камнями и вышивкой и расположенных на фоне золотой ткани. Сиденья двух кресел, в которых нежились мальчики, были покрыты тканью, напоминающей пуховое одеяло, но, казалось, сотканной из бесчисленных цветов кончиков страусовых перьев.

- Что за машина! - снова изумленно воскликнул Джон.

“Эта штука?” Перси рассмеялся. “Да это же просто старая рухлядь, которую мы используем вместо универсала”.

К этому времени они уже скользили в темноте к пролому между двумя горами.

“ Мы будем там через полтора часа, ” сказал Перси, взглянув на часы. “С таким же успехом я могу сказать тебе, что это не будет похоже ни на что, что ты когда-либо видел раньше”.

Если машина хоть как-то указывала на то, что увидит Джон, он был готов по-настоящему удивиться. Простое благочестие, преобладающее в Гадесе, включает искреннее поклонение богатству и уважение к нему в качестве первого пункта его символа веры — если бы Джон не чувствовал себя перед ними сияюще смиренным, его родители отвернулись бы в ужасе от такого богохульства.

Теперь они достигли пролома между двумя горами и входили в него, и почти сразу же путь стал намного труднее.

“ Если бы сюда светила луна, ты бы увидел, что мы находимся в большом ущелье, ” сказал Перси, пытаясь выглянуть в окно. Он произнес несколько слов в микрофон, и лакей немедленно включил прожектор и осветил склоны холмов огромным лучом.

“ Рокки, понимаешь. Обычную машину разнесло бы на куски за полчаса. На самом деле, чтобы пройти по ней, потребовался бы танк, если бы ты не знал дорогу. Ты заметил, что мы сейчас поднимаемся в гору ”.

Они, очевидно, поднимались, и через несколько минут машина пересекла высотку, где они мельком увидели бледную луну, только что взошедшую вдалеке. Машина внезапно остановилась, и рядом с ней из темноты вырисовались несколько фигур — это тоже были негры. Снова двум молодым людям отдали честь на том же смутно узнаваемом диалекте; затем негры принялись за работу, и четыре огромных троса, свисавших с потолка, были прикреплены крюками к ступицам огромных колес, украшенных драгоценными камнями. Услышав громкое “Эй-ях!”, Джон почувствовал, что машина медленно отрывается от земли — все выше и выше, минуя самые высокие скалы с обеих сторон, — затем выше, пока он не смог увидеть волнистую, залитую лунным светом долину, раскинувшуюся перед ним, резко контрастирующую с каменистой трясиной, которую они только что покинули. Только с одной стороны все еще виднелась скала — и вдруг ни рядом с ними, ни где-либо еще вокруг не было никакой скалы.

Было очевидно, что они преодолели какое-то огромное каменное лезвие, выступающее перпендикулярно в воздух. Через мгновение они снова полетели вниз и, наконец, с мягким стуком приземлились на гладкую землю.

“ Худшее позади, ” сказал Перси, прищурившись и глядя в окно. “Это всего в пяти милях отсюда, и всю дорогу наша собственная дорога — гобеленовый кирпич. Это принадлежит нам. Отец говорит, что на этом Соединенные Штаты заканчиваются”.

- Мы в Канаде? - спросил я.

“ Это не так. Мы находимся в центре Скалистых гор Монтаны. Но сейчас вы находитесь на единственных пяти квадратных милях земли в стране, которые никогда не обследовались”.

“ Почему этого не произошло? Они забыли об этом?

“Нет, ” ухмыльнулся Перси, “ они пытались сделать это трижды. В первый раз мой дед подкупил целый департамент государственной геодезии; во второй раз он подделал официальные карты Соединенных Штатов — это задержало их на пятнадцать лет. Последний раз было сложнее. Мой отец устроил так, что их компасы находились в самом сильном магнитном поле, когда-либо созданном искусственно. У него был целый набор геодезических инструментов, сделанных с небольшим дефектом, который позволил бы не показывать эту территорию, и он заменил их теми, которые должны были использоваться. Затем он изменил русло реки и построил на ее берегах что—то похожее на деревню - чтобы они увидели это и подумали, что это город в десяти милях дальше по долине. Есть только одна вещь, которой боится мой отец, - заключил он, - только одна вещь в мире, которую можно использовать, чтобы разоблачить нас”.

- Что это? - спросил я.

Перси понизил голос до шепота.

“ Самолеты, ” выдохнул он. “У нас есть полдюжины зенитных орудий, и мы пока все устроили, но было несколько смертей и очень много пленных. Не то чтобы мы возражали против этого, ты знаешь, отец и я, но это расстраивает маму и девочек, и всегда есть шанс, что когда-нибудь мы не сможем это устроить ”.

Клочья шиншиллы, любезно предоставленные облаками в небе зеленой луны, проплывали мимо зеленой луны, как драгоценные восточные ткани, выставленные напоказ для осмотра каким-нибудь татарским ханом. Джону казалось, что наступил день и что он смотрит на каких-то парней, парящих над ним в воздухе, осыпающих его брошюрами и рекламными проспектами о патентованных лекарствах с их посланиями надежды для отчаявшихся, привязанных к скалам деревушек. Ему казалось, что он видит, как они смотрят вниз из облаков и пялятся — и пялятся на все, на что только можно было пялиться в этом месте, куда он направлялся, — и что тогда? Было ли какое-то коварное устройство вынудило их приземлиться там, чтобы быть замурованными вдали от патентованных лекарств и трактатов до судного дня — или, если им не удастся попасть в ловушку, быстрое облачко дыма и резкий удар раскалывающейся скорлупы заставили их опуститься на землю — и “расстроили” мать и сестер Перси. Джон покачал головой, и призрак глухого смеха беззвучно слетел с его приоткрытых губ. Какая отчаянная сделка скрывалась здесь? Что за моральный прием у причудливого Креза? Какая ужасная и золотая тайна? …

Шиншилловые облака уже проплыли мимо, и за окном ночь Монтаны была яркой, как день. Ковровый кирпич дороги был гладким под действием огромных шин, когда они обогнули тихое, залитое лунным светом озеро; на мгновение они погрузились в темноту, в сосновую рощу, ароматную и прохладную, затем выехали на широкую лужайку, и радостное восклицание Джона прозвучало одновременно с молчаливым “Мы дома” Перси.

Весь в свете звезд, изысканный замок поднимался от берегов озера, поднимался в мраморном сиянии на половину высоты соседней горы, затем растворялся в изяществе, в совершенной симметрии, в полупрозрачной женской истоме в густой темноте соснового леса. Множество башен, изящный узор покатых парапетов, высеченное чудо тысячи желтых окон с их продолговатыми, гектоугольными и треугольными линиями золотого света, ломаная мягкость пересекающихся плоскостей звездного сияния и голубых теней - все это трепетало в душе Джона, как музыкальный аккорд. На одной из башен, самой высокой и самой черной у основания, расположение наружных светильников наверху создавало своего рода парящую сказочную страну — и пока Джон зачарованно смотрел вверх, слабый аккорд скрипок лился вниз в гармонии рококо, не похожей ни на что, что он когда-либо слышал прежде. Затем через мгновение машина остановилась перед широкими высокими мраморными ступенями, вокруг которых ночной воздух благоухал множеством цветов. Наверху лестницы бесшумно распахнулись две огромные двери, и темноту залил янтарный свет, очертив силуэт изысканной дамы с черными, высоко зачесанными волосами, которая протянула к ним руки.

- Мама, - говорил Перси, - это мой друг Джон Ангер из “Аида”.

Впоследствии Джон вспоминал ту первую ночь как оцепенение от множества красок, быстрых чувственных впечатлений, музыки, нежной, как влюбленный голос, и красоты вещей, света и теней, движений и лиц. Там был седовласый мужчина, который пил разноцветный ликер из хрустального наперстка на золотой ножке. Там была девушка с цветущим лицом, одетая как Титания, с вплетенными сапфирами в волосах. Была комната, где массивное, мягкое золото стен поддавалось нажиму его руки, и комната, которая была похожа на платоновскую концепцию высшей призмы — потолок, пол и все остальное было выложено сплошной массой бриллиантов, бриллиантов всех размеров и форм, пока, освещенное высокими фиолетовыми лампами по углам, оно не ослепляло глаза белизной, сравнимой только с ним самим, превосходящей человеческие желания или мечты.

По лабиринту этих комнат блуждали двое мальчиков. Иногда пол под их ногами вспыхивал яркими узорами от освещения снизу, узорами варварски сочетающихся цветов, пастельной нежности, чистой белизны или тонкой и замысловатой мозаики, несомненно, из какой-нибудь мечети на Адриатическом море. Иногда под слоями толстого хрусталя он видел бурлящую голубую или зеленую воду, населенную яркими рыбами и зарослями радужной листвы. Тогда они ступали бы по мехам любой текстуры и цвета или по коридорам из светлейшей слоновой кости, цельным, как будто полностью вырезанным из гигантских бивней динозавров, вымерших до человеческой эры...

Затем смутно припоминаемый переход, и они оказались за ужином, где каждая тарелка состояла из двух почти незаметных слоев цельного алмаза, между которыми была искусно обработана филигрань изумрудного узора, стружка, вырезанная из зеленого воздуха. Музыка, звучная и ненавязчивая, доносилась из дальних коридоров — его кресло, украшенное перьями и коварно изогнутое к спинке, казалось, поглотило и овладело им, когда он пил свой первый бокал портвейна. Он сонно попытался ответить на заданный ему вопрос, но медовая роскошь, окутывавшая его тело, усиливала иллюзию сна — драгоценности, ткани, вина и металлы расплывались перед его глазами в сладком тумане...

“Да, - ответил он с усилием вежливости, - для меня там, внизу, определенно достаточно жарко”.

Ему удалось издать призрачный смешок; затем, без движения, без сопротивления, он, казалось, уплыл прочь, оставив розовый, как мечта, десерт со льдом… Он заснул.

Проснувшись, он понял, что прошло уже несколько часов. Он находился в большой тихой комнате со стенами из черного дерева и тусклым освещением, слишком слабым, чтобы его можно было назвать светом. Над ним стоял его молодой хозяин.

“ Ты заснул за ужином, ” говорил Перси. - Я тоже чуть не заснул — было так приятно снова почувствовать себя комфортно после этого учебного года. Слуги раздели и искупали тебя, пока ты спала.

“ Это кровать или облако? ” вздохнул Джон. — Перси, Перси, прежде чем ты уйдешь, я хочу извиниться.

-За что?-спросиля.

- За то, что усомнился в тебе, когда ты сказал, что у тебя есть бриллиант величиной с отель “Ритц-Карлтон”.

Перси улыбнулся.

“ Я думал, ты мне не веришь. Знаешь, это все из-за той горы.

- Какая гора? - спросил я.

“ Гора, на которой стоит замок. Она не очень большая для горы. Но, за исключением примерно пятидесяти футов дерна и гравия на вершине, это сплошной алмаз.Один алмаз, одна кубическая миля без единого изъяна. Ты что, не слушаешь? Скажи: ”

Но Джон Т. Ангер снова заснул.

III

УТРО. Проснувшись, он сонно заметил, что комната в тот же миг наполнилась солнечным светом. Панели из черного дерева на одной стене отодвинулись в сторону, оставив комнату наполовину открытой для дневного света. Крупный негр в белой униформе стоял у его кровати.

- Добрый вечер, - пробормотал Джон, собираясь с мыслями из диких мест.

“ Доброе утро, сэр. Вы готовы принять ванну, сэр? О, не вставайте, я уложу вас, если вы только расстегнете пижаму. Спасибо, сэр.

Джон лежал тихо, пока снимали пижаму, — ему было забавно и радостно; он ожидал, что этот черный Гаргантюа, ухаживающий за ним, поднимет его, как ребенка, но ничего подобного не произошло; вместо этого он почувствовал, как кровать медленно накренилась набок — он начал катиться, поначалу испуганный, в направлении стены, но когда он достиг стены, ее драпировка подалась, и, проехав еще два ярда вниз по ворсистому склону, он мягко плюхнулся в воду той же температуры, что и его тело.

Он огляделся. Взлетно-посадочная полоса, по которой он прибыл, мягко вернулась на место. Его спроецировали в другую камеру, и он сидел в ванной, так что его голова находилась чуть выше уровня пола. Повсюду вокруг него, вдоль стен комнаты, а также по бокам и дну самой ванны, был синий аквариум, и, глядя сквозь хрустальную поверхность, на которой он сидел, он мог видеть рыб, плавающих среди янтарных огоньков и даже без любопытства скользящих мимо его вытянутых пальцев ног, которые были отделены от них только толщиной хрусталя. Сверху, сквозь стекло цвета морской волны, лился солнечный свет.

— Я полагаю, сэр, что сегодня утром вы хотели бы горячую розовую воду и мыльную пену, сэр, и, возможно, холодную соленую воду в завершение.

Негр стоял рядом с ним.

“ Да, ” согласился Джон, глупо улыбаясь, “ как вам будет угодно. Любая идея заказать эту ванну в соответствии с его собственным скудным уровнем жизни была бы педантичной и немало порочной.

Негр нажал кнопку, и начался теплый дождь, по-видимому, сверху, но на самом деле, как Джон обнаружил через мгновение, из расположенного неподалеку фонтана. Вода приобрела бледно-розовый цвет, и струи жидкого мыла брызнули в нее из четырех миниатюрных моржовых голов по углам ванны. В одно мгновение дюжина маленьких лопастных колесиков, закрепленных по бокам, взбила смесь в сияющую радугой розовую пену, которая мягко окутала его своей восхитительной легкостью и тут и там лопалась блестящими розовыми пузырьками вокруг него.

“ Не включить ли мне киноаппарат, сэр? ” почтительно предложил негр. “Сегодня в этом автомате есть хорошая комедия с одним барабаном, или, если вам так больше нравится, можете сразу вставить серьезную пьесу”.

“ Нет, спасибо, ” вежливо, но твердо ответил Джон. Он слишком наслаждался своим ужином, чтобы желать отвлечься. Но отвлечение пришло. Через мгновение он уже внимательно прислушивался к звукам флейт, доносившимся снаружи, - флейт, выводящих мелодию, подобную водопаду, прохладную и зеленую, как сама комната, сопровождающую пенистое пикколо, в игре более хрупкой, чем кружево цветов, которое окутывало и очаровывало его.

После холодного наряда с соленой водой и прохладительного фреш-апа он вышел, облачился в ворсистый халат и, улегшись на кушетку, покрытую тем же материалом, натерся маслом, спиртом и специями. Позже он сидел в роскошном кресле, пока его брили и подстригали волосы.

“ Мистер Перси ждет вас в гостиной, - сказал негр, когда все эти операции были закончены. “ Меня зовут Гигсам, мистер Ангер, сэр. Я должна каждое утро навещать мистера Ангера.

Джон вышел в залитую ярким солнцем гостиную, где его ждал завтрак, а Перси, великолепный в белых лайковых бриджах, курил в мягком кресле.

IV

ЭТО ИСТОРИЯ семьи Вашингтон, которую Перси вкратце изложил Джону за завтраком.

Отец нынешнего мистера Вашингтона был уроженцем Вирджинии, прямым потомком Джорджа Вашингтона и лорда Балтимора. В конце Гражданской войны он был двадцатипятилетним полковником с разорившейся плантацией и состоянием около тысячи долларов золотом.

Фитц-Норман Калпеппер Вашингтон, ибо так звали молодого полковника, решил подарить поместье в Вирджинии своему младшему брату и уехать на Запад. Он отобрал две дюжины самых преданных чернокожих, которые, конечно же, боготворили его, и купил двадцать пять билетов на Запад, где намеревался оформить землю на их имена и основать ранчо по разведению овец и крупного рогатого скота.

Когда он пробыл в Монтане меньше месяца и дела действительно шли очень плохо, он наткнулся на свое великое открытие. Он заблудился, когда ехал верхом по холмам, и после целого дня без еды начал сильно проголодаться. Поскольку у него не было ружья, ему пришлось преследовать белку, и в ходе погони он заметил, что у нее во рту что-то блестящее. Как раз перед тем, как она исчезла в своей норе — ибо Провидению не было угодно, чтобы эта белка утолила его голод, — она уронила свою ношу. Присев, чтобы обдумать ситуацию, Фитц-Норман заметил блеск в траве рядом с собой. За десять секунд он полностью потерял аппетит и заработал сто тысяч долларов. Белка, которая с раздражающим упорством отказывалась стать пищей, преподнесла ему в подарок большой и безупречный бриллиант.

Поздно ночью он нашел дорогу в лагерь, и двенадцать часов спустя все самцы из числа его негритят вернулись к яростно копающейся беличьей норе на склоне горы. Он сказал им, что обнаружил рудник со стразами, и, поскольку только один или двое из них когда-либо раньше видели даже маленький бриллиант, они безоговорочно поверили ему. Когда масштаб его открытия стал очевиден для него, он оказался в затруднительном положении. Гора была алмазом - буквально ничем иным, как цельным алмазом. Он наполнил четыре седельные сумки сверкающими образцами и отправился верхом в Сент-Пол. Там ему удалось избавиться от полудюжины мелких камней — когда он попробовал один побольше, кладовщик упал в обморок, а Фиц-Норман был арестован как нарушитель общественного порядка. Он сбежал из тюрьмы и сел на поезд до Нью-Йорка, где продал несколько бриллиантов среднего размера и получил взамен около двухсот тысяч долларов золотом. Но он не осмелился производить какие—либо исключительные драгоценные камни - на самом деле он уехал из Нью-Йорка как раз вовремя. В ювелирных кругах поднялся огромный ажиотаж, вызванный не столько размером его бриллиантов, сколько их появлением в городе из таинственных источников. Распространились дикие слухи о том, что в Катскиллских горах, на побережье Джерси, на Лонг-Айленде, под Вашингтон-сквер, была обнаружена алмазная шахта. Экскурсионные поезда, битком набитые мужчинами с кирками и лопатами, начали ежечасно покидать Нью-Йорк, направляясь в различные соседние Эльдорадо. Но к тому времени молодой Фиц-Норман был уже на пути обратно в Монтану.

К концу двух недель он подсчитал, что количество алмаза в горе примерно равно количеству всех остальных алмазов, которые, как известно, существуют в мире. Однако его нельзя было оценить с помощью каких-либо регулярных вычислений, поскольку это был цельный бриллиант - и если бы его выставили на продажу, рынок не только потерял бы дно, но также, если бы стоимость менялась в зависимости от его размера в обычной арифметической прогрессии, в мире не хватило бы золота, чтобы купить десятую часть его. И что можно было бы сделать с бриллиантом такого размера?

Это было поразительное затруднительное положение. В каком-то смысле он был самым богатым человеком на свете — и все же стоил ли он вообще чего-нибудь? Если его тайна раскроется, неизвестно, к каким мерам правительство может прибегнуть, чтобы предотвратить панику, как в золоте, так и в драгоценностях. Они могли бы немедленно принять иск и установить монополию.

Другого выхода не было — он должен тайно продать свою гору. Он послал на Юг за своим младшим братом и поставил его во главе своих цветных последователей — негров, которые так и не поняли, что рабство отменено. Чтобы убедиться в этом, он зачитал им составленную им прокламацию, в которой объявлялось, что генерал Форрест реорганизовал разбитые южные армии и разгромил северян в одном крупном сражении. Негры безоговорочно поверили ему. Они провели голосование, объявив это хорошей идеей, и немедленно провели службы пробуждения.

Сам Фиц-Норман отправился за границу со ста тысячами долларов и двумя сундуками, набитыми необработанными алмазами всех размеров. Он отплыл в Россию на китайской джонке и через шесть месяцев после своего отъезда из Монтаны был в Санкт-Петербурге. Он снял неприметную квартиру и немедленно отправился к придворному ювелиру, объявив, что у него есть бриллиант для царя. Он оставался в Санкт-Петербурге в течение двух недель, находясь под постоянной угрозой быть убитым, перебираясь с квартиры на квартиру и боясь навестить свои сундуки более трех или четырех раз в течение целых двух недель.

Получив обещание вернуться через год с камнями покрупнее и тоньше, ему разрешили уехать в Индию. Однако перед его отъездом придворные казначеи перевели на его счет в американских банках сумму в пятнадцать миллионов долларов — под четырьмя разными именами.

Он вернулся в Америку в 1868 году, пробыв там чуть больше двух лет. Он посетил столицы двадцати двух стран и беседовал с пятью императорами, одиннадцатью королями, тремя принцами, шахом, ханом и султаном. В то время Фиц-Норман оценивал свое состояние в миллиард долларов. Один факт постоянно работал против раскрытия его секрета. Ни один из его бриллиантов покрупнее не оставался на виду у публики в течение недели, прежде чем его наделили историей, полной смертей, амуров, революций и войн, которых хватило бы со времен первой Вавилонской империи.

С 1870 года до его смерти в 1900 году история Фиц-Нормана Вашингтона была долгой золотой эпопеей. Конечно, были и побочные проблемы — он уклонился от опросов, женился на леди из Вирджинии, от которой у него был единственный сын, и был вынужден из-за ряда неприятных осложнений убить своего брата, чья прискорбная привычка напиваться до бесчувствия несколько раз ставила под угрозу их безопасность. Но очень немногие другие убийства омрачили эти счастливые годы прогресса и экспансии.

Незадолго до смерти он изменил свою политику и на все, кроме нескольких миллионов долларов из своего внешнего состояния, оптом скупил редкие минералы, которые он поместил в сейфы банков по всему миру, помеченные как безделушки. Его сын, Брэддок Тарлтон Вашингтон, проводил эту политику в еще более интенсивных масштабах. Минералы были преобразованы в редчайший из всех элементов — радий, — так что эквивалент миллиарда долларов золотом можно было поместить в емкость размером не больше коробки из-под сигар.

Когда Фиц-Нормана не было в живых три года, его сын Брэддок решил, что бизнес зашел достаточно далеко. Количество богатств, которые он и его отец извлекли из горы, не поддавалось никакому точному подсчету. Он вел зашифрованную записную книжку, в которую заносил приблизительное количество радия в каждом из тысячи банков, которым он покровительствовал, и записывал псевдоним, под которым оно хранилось. Затем он сделал очень простую вещь — запечатал шахту.

Он запечатал шахту. Того, что было извлечено из нее, хватило бы на пропитание всем Вашингтонам, которым еще предстоит родиться в несравненной роскоши на протяжении нескольких поколений. Его единственной заботой должно быть сохранение своей тайны, чтобы в возможной панике, связанной с ее раскрытием, он вместе со всеми владельцами собственности в мире не оказался в крайней нищете.

Это была семья, среди которой остановился Джон Т. Ангер. Эту историю он услышал в своей гостиной с серебряными стенами на следующее утро после приезда.

V

ПОСЛЕ ЗАВТРАКА Джон вышел через большой мраморный вход и с любопытством оглядел открывшуюся перед ним сцену. Вся долина, от алмазной горы до крутого гранитного утеса в пяти милях отсюда, все еще была окутана золотистой дымкой, которая лениво парила над прекрасными лужайками, озерами и садами. Тут и там гроздья вязов создавали нежные тенистые рощицы, странно контрастирующие с густыми массивами соснового леса, который удерживал холмы в тисках темно-синей зелени. Пока Джон смотрел, он увидел, как три олененка гуськом выбежали из одной заросли примерно в полумиле от него и с неуклюжей веселостью исчезли в черноребристом полумраке другой. Джон не удивился бы, увидев козлоногого, прокладывающего себе путь среди деревьев, или мельком увидев розовую кожу нимфы и развевающиеся желтые волосы между зеленейшими листьями.

С какой-то такой холодной надеждой он спустился по мраморным ступеням, слегка потревожив сон двух шелковистых русских волкодавов внизу, и направился по дорожке из белого и синего кирпича, которая, казалось, не вела ни в каком определенном направлении.

Он наслаждался происходящим настолько, насколько был способен. Счастье юности, а также ее недостаточность в том, что она никогда не может жить настоящим, а всегда должна соизмерять день со своим собственным лучезарно воображаемым будущим — цветы и золото, девушки и звезды, они всего лишь прообразы и пророчества этой несравненной, недостижимой юношеской мечты.

Джон завернул за угол, где густые розовые кусты наполняли воздух тяжелым ароматом, и направился через парк к поросшему мхом участку под несколькими деревьями. Он никогда не лежал на мху и хотел посмотреть, действительно ли он достаточно мягкий, чтобы оправдать использование его названия в качестве прилагательного. Затем он увидел девушку, идущую к нему по траве. Она была самым красивым человеком, которого он когда-либо видел

Она была одета в маленькое белое платье чуть ниже колен, а волосы украшал венок из резеды, украшенный голубыми кусочками сапфира. Ее розовые босые ноги разбрызгивали перед ними росу, когда она подошла. Она была моложе Джона — не больше шестнадцати.

- Привет, - тихо позвала она. - Я Кисмин.

Для Джона она уже была гораздо большим, чем это. Он двинулся к ней, едва двигаясь, чтобы не наступить на ее босые ноги.

“Ты еще не встретил меня”, - сказал ее мягкий голос. Ее голубые глаза добавляли: “О, но ты многое упустил!”…“ Вчера вечером ты познакомился с моей сестрой Жасмин. Я отравилась салатом, — продолжала она мягким голосом, а ее глаза продолжали: ”и когда я больна, я милая - и когда я здорова“.

“Вы произвели на меня огромное впечатление, ” говорили глаза Джона, “ и я сам не такой уж тугодум”— “Здравствуйте?” - сказал его голос. “Надеюсь, сегодня утром тебе лучше”.— “Ты, дорогая”, - добавил он с дрожью в глазах.

Джон заметил, что они шли по тропинке. По ее предложению они вместе сели на мох, мягкость которого он не смог определить.

Он критически относился к женщинам. Одного—единственного недостатка - толстой лодыжки, хриплого голоса, стеклянного глаза — было достаточно, чтобы сделать его совершенно равнодушным. И вот впервые в своей жизни он оказался рядом с девушкой, которая казалась ему воплощением физического совершенства.

- Вы с Востока? - спросила Кисмин с очаровательным интересом.

“Нет”, - просто ответил Джон. “Я из Ада”.

Либо она никогда не слышала об Аиде, либо не смогла придумать ничего приятного, чтобы прокомментировать это, потому что больше не стала обсуждать.

“Этой осенью я еду на Восток в школу”, - сказала она. “Думаешь, мне там понравится? Я еду в Нью-Йорк, к мисс Балдж. Это очень строго, но, видите ли, на выходные я собираюсь пожить дома с семьей в нашем нью-йоркском доме, потому что отец услышал, что девочкам приходится гулять по двое ”.

- Твой отец хочет, чтобы ты гордился им, - заметил Джон.

“Мы такие”, - ответила она, ее глаза сияли достоинством.“Никто из нас никогда не был наказан. Отец сказал, что нас никогда не должны наказывать. Однажды, когда моя сестра Жасмин была маленькой девочкой, она столкнула его с лестницы, а он просто встал и захромал прочь.

“ Мама была— ну, немного поражена, - продолжала Кисмин, - когда услышала, что ты из— ну, ты знаешь, откуда ты. Она говорила это, когда была маленькой девушкой, но, видите ли, она испанка и старомодна.

“ Вы много времени проводите здесь? ” спросил Джон, чтобы скрыть тот факт, что его несколько задело это замечание. Это показалось недобрым намеком на его провинциализм.

“Перси, Жасмин и я бываем здесь каждое лето, но следующим летом Жасмин собирается в Ньюпорт. Она выходит в Лондоне через год, начиная с этой осени. Она будет представлена ко двору.

- Знаешь, - нерешительно начал Джон, - ты гораздо более утонченная, чем я думал, когда впервые увидел тебя?

“О, нет, я не такая”, - поспешно воскликнула она. “О, я бы и не подумала быть такой. Я думаю, что искушенные молодые люди ужасно заурядны, не так ли? На самом деле я совсем не такой. Если ты скажешь, что я такой, я сейчас расплачусь ”.

Она была так расстроена, что у нее задрожали губы. Джон был вынужден возразить:

- Я не это имел в виду; я сказал это только для того, чтобы подразнить тебя.

“ Потому что я бы не возражала, если бы была такой, ” настаивала она. “ но я не такая. Я очень невинная и девичья. Я никогда не курю, не пью и не читаю ничего, кроме стихов. Я почти ничего не смыслю в математике или химии. Я одеваюсь очень просто — фактически, я вообще почти не одеваюсь. Я думаю, что утонченность - это последнее, что вы можете сказать обо мне. Я считаю, что девушки должны получать от своей молодежи полезное удовольствие ”.

- Я тоже, - искренне согласился Джон.

Кисмин снова была весела. Она улыбнулась ему, и мертворожденная слеза скатилась из уголка одного голубого глаза.

“ Ты мне нравишься, ” интимно прошептала она. “ Ты собираешься проводить все свое время с Перси, пока ты здесь, или будешь вести себя хорошо со мной? Только подумай — я абсолютно новичок. В меня никогда в жизни не влюблялся парень. Мне никогда не разрешали даже видеться с мальчиками наедине - кроме Перси. Я проделал весь этот путь сюда, в эту рощу, надеясь встретить тебя там, где твоей семьи не будет рядом.

Глубоко польщенный, Джон поклонился от бедра, как его учили в школе танцев в Гадесе.

“ Нам лучше уйти сейчас, ” ласково сказала Кисмин. “ Я должна быть у мамы в одиннадцать. Ты ни разу не попросил меня поцеловать тебя. Я думал, в наши дни мальчики всегда так делают.

Джон гордо выпрямился.

“Некоторые так и делают, ” ответил он, “ но не я. Девушки так не поступают — в Аду”.

Бок о бок они направились обратно к дому.

VI

ДЖОН СТОЯЛ лицом к лицу с мистером Брэддоком Вашингтоном, залитый ярким солнечным светом. Пожилому мужчине было около сорока лет, у него было гордое, рассеянное лицо, умные глаза и крепкая фигура. По утрам от него пахло лошадьми — лучшими лошадьми. Он носил простую трость из серой березы с единственным крупным опалом вместо рукояти. Они с Перси показывали Джону окрестности.

“ Там помещения для рабов. Он указал тростью на мраморный монастырь слева от них, который в изящном готическом стиле тянулся вдоль склона горы. “В юности я был на некоторое время отвлечен от дел жизни периодом абсурдного идеализма. В то время они жили в роскоши. Например, я оборудовал каждую из их комнат ванной, выложенной плиткой”.

- Я полагаю, — отважился Джон с заискивающим смехом, - что они использовали ванны для хранения угля. Мистер Шнлитцер-Мэрфи сказал мне, что однажды он...

“ Полагаю, мнение мистера Шнлитцера-Мерфи не имеет большого значения, ” холодно перебил Брэддок Вашингтон. “Мои рабы не держали уголь в своих ваннах. У них был приказ мыться каждый день, и они это делали. Если бы они этого не сделали, я мог бы заказать шампунь с серной кислотой. Я прекратил принимать ванны совсем по другой причине. Некоторые из них простудились и умерли. Вода не подходит для определенных рас — разве что в качестве напитка ”.

Джон рассмеялся, а затем решил кивнуть головой в знак трезвого согласия. Брэддок Вашингтон вызывал у него неловкость.

“ Все эти негры - потомки тех, кого мой отец привез с собой на Север. Сейчас их около двухсот пятидесяти. Вы замечаете, что они так долго жили вдали от мира, что их первоначальный диалект превратился в почти неразличимый говор. Мы приводим нескольких из них, чтобы они говорили по—английски, - моего секретаря и двух или трех домашних слуг.

“ Это поле для гольфа, ” продолжал он, пока они прогуливались по бархатной зимней траве. “Видите ли, здесь все зеленое — ни фарватера, ни неровностей, ни опасностей”.

Он приятно улыбнулся Джону.

- Много людей в клетке, отец? - внезапно спросил Перси.

Брэддок Вашингтон споткнулся и невольно выругался.

“На одного меньше, чем должно быть”, — мрачно воскликнул он, а затем добавил через мгновение: “У нас возникли трудности”.

— Мама рассказывала мне, - воскликнул Перси, - что учительница итальянского...

“Ужасная ошибка”, - сердито сказал Брэддок Вашингтон. “Но, конечно, есть большая вероятность, что мы его поймали. Возможно, он упал где-нибудь в лесу или оступился с обрыва. И потом, всегда есть вероятность, что, если бы ему удалось скрыться, в его историю не поверили бы. Тем не менее, я отправил две дюжины человек искать его в разных городах поблизости.

- И безуспешно?

“Немного. Четырнадцать из них сообщили моему агенту, что каждый из них убил человека, соответствующего этому описанию, но, конечно, скорее всего, они охотились только за наградой...

Он замолчал. Они подошли к большому углублению в земле размером примерно с карусель, закрытому прочной железной решеткой. Брэддок Вашингтон поманил Джона и указал тростью вниз сквозь решетку. Джон подошел к краю и посмотрел. Тут же до его ушей донесся дикий рев снизу.

“Спускайся в ад!”

“Привет, малыш, как там воздух наверху?”

“ Эй! Брось нам веревку!

- У тебя есть пончик, Приятель, или пара сэндвичей из секонд-хенда?

- Слушай, парень, если ты отпихнешь того парня, с которым ты, мы покажем тебе сцену быстрого исчезновения.

- Сделай ему одну за меня, ладно?

Было слишком темно, чтобы как следует разглядеть яму внизу, но Джон мог сказать по грубому оптимизму и резкой жизнерадостности замечаний и голосов, что они исходили от представителей среднего класса, более энергичного типа. Затем мистер Вашингтон достал трость и коснулся кнопки в траве, и сцена внизу осветилась.

“Это несколько отважных мореплавателей, которым не повезло открыть Эльдорадо”, - заметил он.

Под ними в земле образовалась большая впадина, по форме напоминающая внутреннюю часть чаши. Борта были крутыми и, по-видимому, из полированного стекла, и на его слегка вогнутой поверхности стояло около двух дюжин мужчин, одетых наполовину в костюмы, наполовину в униформу авиаторов. Их обращенные кверху лица, озаренные гневом, злобой, отчаянием, циничным юмором, были покрыты длинной щетиной, но, за исключением нескольких человек, которые заметно исхудали, они казались упитанными, здоровыми людьми.

Брэддок Вашингтон придвинул к краю ямы садовый стул и сел.

“Ну, как дела, мальчики?” добродушно осведомился он.

Хор проклятий, к которому присоединились все, за исключением нескольких человек, слишком подавленных, чтобы кричать, разнесся в солнечном воздухе, но Брэддок Вашингтон выслушал его с невозмутимым спокойствием. Когда затихло последнее эхо, он заговорил снова.

- Ты придумал выход из своего затруднительного положения?

То тут, то там среди них раздавались реплики.

“Мы решили остаться здесь из-за любви!”

“Отведи нас туда, и мы найдем способ!”

Брэддок Вашингтон подождал, пока они снова замолчат. Затем он сказал:

“ Я изложил тебе ситуацию. Я не хочу, чтобы ты был здесь. Я бы хотел, чтобы небеса никогда тебя не видели. Ваше собственное любопытство привело вас сюда, и в любое время, когда вы сможете придумать выход, который защитит меня и мои интересы, я буду рад рассмотреть его. Но до тех пор, пока вы ограничиваете свои усилия рытьем туннелей — да, я знаю о новом, который вы начали, — вы не продвинетесь далеко. Это не так тяжело для тебя, как ты представляешь, со всеми твоими воплями по близким дома. Если бы вы были из тех, кто сильно беспокоится о своих близких дома, вы бы никогда не занялись авиацией ”.

Высокий мужчина отделился от остальных и поднял руку, привлекая внимание своего похитителя к тому, что он собирался сказать.

“ Позвольте мне задать вам несколько вопросов! ” воскликнул он. - Вы притворяетесь беспристрастным человеком.

“ Какой абсурд. Как может человек в моем положении быть справедливым по отношению к вам? С таким же успехом вы могли бы говорить об испанце, справедливо относящемся к куску стейка.

При этом резком замечании лица двух дюжин стейков вытянулись, но высокий мужчина продолжил:

“Хорошо! ” воскликнул он. ”Мы уже обсуждали это раньше. Ты не гуманист и не беспристрастен, но ты человек - по крайней мере, ты так говоришь — и ты должен быть в состоянии поставить себя на наше место на достаточно долгое время, чтобы подумать, как... как... как...

- Что “Как”? - холодно спросил Вашингтон.

“... как ненужно...”

- Только не для меня.

— Ну ... как жестоко...

“ Мы уже говорили об этом. Жестокости не существует там, где речь идет о самосохранении. Вы были солдатами, вы это знаете. Попробуй другой.

“Ну, тогда как глупо”.

“Что ж, ” признал Вашингтон, “ я согласен с вами в этом. Но попытайтесь придумать альтернативу. Я предложил казнить всех или кого-либо из вас безболезненно, если вы пожелаете. Я предложил похитить ваших жен, возлюбленных, детей и матерей и привезти их сюда. Я расширю ваше жилище там, внизу, и буду кормить и одевать вас всю оставшуюся жизнь. Если бы существовал какой-то метод вызвать постоянную амнезию, я бы всех вас прооперировал и немедленно отпустил куда-нибудь за пределы моих владений. Но это все, на что мои идеи распространяются ”.

“А как насчет того, чтобы поверить, что мы не будем приставать к вам?” - воскликнул кто-то.

“Вы не принимаете это предложение всерьез”, - сказал Вашингтон с выражением презрения. “Я нанял одного человека, чтобы он учил мою дочь итальянскому. На прошлой неделе он сбежал.

Дикий вопль ликования внезапно вырвался из двух десятков глоток, и последовало столпотворение радости. Заключенные танцевали, подбадривали друг друга воплями и боролись друг с другом во внезапном приливе животного духа. Они даже взбегали по стеклянным стенкам чаши так далеко, как только могли, и соскальзывали обратно на дно на естественных подушечках своих тел. Высокий мужчина завел песню , к которой все присоединились —


о, мы повесим кайзера

на кислой яблоне—


Брэддок Вашингтон сидел в непроницаемом молчании, пока песня не закончилась.

“ Вот видите, ” заметил он, когда смог привлечь к себе хоть каплю внимания. - Я не держу на вас зла. Мне нравится видеть, как вы развлекаетесь. Вот почему я не рассказал тебе всю историю сразу. Мужчина — как его звали? Критчтичелло? — был застрелен кем-то из моих агентов в четырнадцати разных местах”.

Не догадываясь, что упомянутые места были городами, шум ликования немедленно утих.

“ Тем не менее, ” воскликнул Вашингтон с оттенком гнева, “он пытался сбежать. Неужели вы ожидаете, что я стану рисковать с кем-нибудь из вас после подобного опыта?

Снова последовала серия эякуляций.

“Конечно!”

“Хотела бы ваша дочь изучать китайский язык?”

“Эй, я говорю по-итальянски! Моя мать была макаронницей”.

“Может быть, она хотела бы научиться говорить по-н'яукски!”

“Если она маленькая и с большими голубыми глазами, я могу научить ее многим вещам получше итальянского”.

“Я знаю несколько ирландских песен — и когда-то умел бить по духовым”.

Мистер Вашингтон внезапно протянул вперед трость и нажал кнопку в траве, так что изображение внизу мгновенно погасло, и остался только огромный темный рот, мрачно прикрытый черными зубами решетки.

- Эй! - раздался одинокий голос снизу. - Ты же не уйдешь, не дав нам своего благословения?

Но мистер Вашингтон, сопровождаемый двумя мальчиками, уже направлялся к девятой лунке поля для гольфа, как будто яма и ее содержимое были не более чем опасностью, над которой с легкостью одержало победу его легкое железо.

VII

ИЮЛЬ, укрытый с подветренной стороны алмазной горы, был месяцем укутывающих ночей и теплых, сияющих дней. Джон и Кисмин были влюблены друг в друга. Он не знал, что маленький золотой футбольный мяч (с надписью "За бога, отечество и святого Мидаса"), который он ей подарил, висел на платиновой цепочке у нее на груди. Но это было так. И она, со своей стороны, не знала, что крупный сапфир, который однажды выпал из ее простой прически, был бережно спрятан в шкатулке Джона для драгоценностей.

Однажды поздно вечером, когда в музыкальной комнате руби и эрмин было тихо, они провели там вместе час. Он взял ее за руку, и она одарила его таким взглядом, что он громко прошептал ее имя. Она наклонилась к нему — и заколебалась.

“ Ты сказал ’Кисмин’? — Или... - тихо спросила она. - Или...

Она хотела убедиться. Она подумала, что, возможно, неправильно поняла.

Ни один из них никогда раньше не целовался, но в течение часа это, казалось, не имело особого значения.

День уходил. Той ночью, когда с самой высокой башни донеслись последние звуки музыки, каждый из них лежал без сна, счастливо вспоминая отдельные минуты прошедшего дня. Они решили пожениться как можно скорее.

VIII

КАЖДЫЙ ДЕНЬ мистер Вашингтон и двое молодых людей отправлялись на охоту или рыбалку в глухие леса, или играли в гольф на сонном поле — игры, в которые Джон дипломатично разрешал хозяину выигрывать, — или купались в горной прохладе озера. Джон находил мистера Вашингтона несколько требовательной личностью, совершенно не интересующейся никакими идеями или мнениями, кроме своих собственных. Миссис Вашингтон всегда была отчужденной и сдержанной. Она была явно равнодушна к двум своим дочерям и всецело поглощена своим сыном Перси, с которым за ужином вела бесконечные разговоры на быстром испанском.

Жасмин, старшая дочь, внешне напоминала Кисмин - за исключением того, что у нее были несколько кривые ноги и заканчивались большими руками и ступнями, — но была совершенно непохожа на нее по темпераменту. Ее любимые книги были посвящены бедным девочкам, которые вели хозяйство для овдовевших отцов. Джон узнал от Кисмин, что Жасмин так и не оправилась от шока и разочарования, вызванных окончанием Мировой войны, как раз тогда, когда она собиралась отправиться в Европу в качестве эксперта по столовой. Какое-то время она даже чахла, а Брэддок Вашингтон предпринял шаги по разжиганию новой войны на Балканах, но она увидела фотографии нескольких раненых сербских солдат и потеряла интерес ко всему происходящему. Но Перси и Кисмин, казалось, унаследовали высокомерие во всем его суровом великолепии от своего отца. Целомудренный и последовательный эгоизм пронизывал, как образец, каждую их идею.

Джон был очарован чудесами шато и долины. Брэддок Вашингтон, как сказал ему Перси, был причиной похищения садовника, архитектора, оформителя сценических декораций и французского поэта-декадента, оставшегося с прошлого века. Он предоставил в их распоряжение всю свою армию негров, гарантировал снабжение их любыми материалами, которые только мог предложить мир, и предоставил им самим разрабатывать кое-какие идеи. Но один за другим они показали свою бесполезность. Поэт-декадент сразу же начал оплакивать свою разлуку с бульварами весной — он сделал несколько туманных замечаний о пряностях, обезьянах и слоновой кости, но не сказал ничего, что имело бы какую-либо практическую ценность. Художник—постановщик, со своей стороны, хотел превратить всю долину в серию трюков и сенсационных эффектов - положение вещей, от которого вашингтоны вскоре устали бы. А что касается архитектора и ландшафтного дизайнера, они мыслили только в терминах условностей. Они должны сделать это таким-то, а то -таким-то.

Но они, по крайней мере, решили проблему того, что с ними делать — однажды рано утром все они сошли с ума после того, как провели ночь в одной комнате, пытаясь договориться о расположении фонтана, и теперь с комфортом находились в сумасшедшем доме в Вестпорте, штат Коннектикут.

— Но, - с любопытством спросил Джон, - кто спланировал все ваши замечательные гостиные и холлы, подходы и ванные комнаты?..

“Ну, - ответил Перси, “ мне стыдно признаться тебе, но это был парень из кино. Он был единственным человеком, которого мы нашли, который привык играть с неограниченным количеством денег, хотя и засовывал салфетку за воротник и не умел ни читать, ни писать ”.

Когда август подходил к концу, Джон начал сожалеть о том, что ему скоро придется вернуться в школу. Они с Кисмин решили сбежать в июне следующего года.

“Было бы приятнее выйти замуж здесь, ” призналась Кисмин, “ но, конечно, я вообще никогда не могла получить разрешения отца жениться на тебе. По сравнению с этим я бы предпочла сбежать. В настоящее время жениться в Америке для богатых людей ужасно — им всегда приходится рассылать в прессу бюллетени, в которых говорится, что они собираются пожениться в остатках, тогда как на самом деле они имеют в виду всего лишь горсть подержанного жемчуга и несколько поношенных кружев, которые когда-то носила императрица Евгения ”.

“ Я знаю, ” горячо согласился Джон. “Когда я гостил у Шнлитцер-Мерфи, старшая дочь Гвендолин вышла замуж за человека, отцу которого принадлежит половина Западной Вирджинии. Она написала домой, рассказывая, с каким трудом зарабатывает на его зарплату банковского клерка, а потом закончила словами: ”Слава Богу, у меня все равно есть четыре хорошие горничные, и это немного помогает ".

“Это абсурд”, - прокомментировала Кисмин. “Подумайте о миллионах и миллионах людей в мире, рабочих и всех остальных, которые уживаются только с двумя горничными”.

Однажды днем в конце августа случайное замечание Кисмин изменило всю ситуацию и повергло Джона в состояние ужаса.

Они были в своей любимой роще, и в перерывах между поцелуями Джон предавался романтическим предчувствиям, которые, как ему казалось, придавали остроту их отношениям.

“ Иногда мне кажется, что мы никогда не поженимся, ” печально сказал он. “ Ты слишком богата, слишком великолепна. Такая богатая, как ты, не может быть похожа на других девушек. Я должен жениться на дочери какого-нибудь зажиточного оптового торговца скобяными изделиями из Омахи или Су-Сити и довольствоваться ее полумиллионом.

“ Когда-то я знала дочь оптового торговца скобяными изделиями, ” заметила Кисмин. “ Не думаю, что ты был бы доволен ею. Она была подругой моей сестры. Она приезжала сюда в гости.

- О, так у вас были и другие гости? - удивленно воскликнул Джон.

Кисмин, казалось, пожалела о своих словах.

- О да, - поспешно ответила она, - мы выпили немного.

— Но разве ты... разве твой отец не боялся, что они будут разговаривать на улице?

“О, в какой-то степени, в какой-то степени”, - ответила она. “Давай поговорим о чем-нибудь более приятном”.

Но любопытство Джона было возбуждено.

“ Что-нибудь более приятное! ” потребовал он. “ Что в этом неприятного? Разве они не были милыми девушками?

К его великому удивлению, Кисмин заплакала.

“ Да, в этом—то-вся т-проблема. Я к-очень привязался к некоторым из них. Как и Жасмин, но она все равно продолжала их привлекать. Я не мог этого понять ”.

В сердце Джона зародилось мрачное подозрение.

— Ты хочешь сказать, что они рассказали, и твой отец приказал их убрать?

“ Хуже, чем это, ” прерывисто пробормотала она. “Отец не рисковал, а Жасмин продолжала писать им, чтобы они приехали, и они так хорошо провели время!”

Ее охватил пароксизм горя.

Ошеломленный ужасом этого открытия, Джон сидел с открытым ртом, чувствуя, как нервы его тела щебечут, словно множество воробьев, усевшихся на позвоночник.

- Итак, я сказала тебе, хотя не должна была этого делать, - сказала она, внезапно успокаиваясь и вытирая темно-синие глаза.

- Вы хотите сказать, что ваш отец приказал убить их перед отъездом?

Она кивнула.

“ Обычно в августе - или в начале сентября. Для нас вполне естественно сначала получить от них как можно больше удовольствия ”.

“ Как невыносимо! Как— почему, я, должно быть, схожу с ума! Ты действительно признала, что...

“ Я так и сделала, ” перебила Кисмин, пожимая плечами. “Мы не можем посадить их в тюрьму, как тех авиаторов, где они каждый день были бы постоянным упреком для нас. И нам с Жасмин всегда было легче, потому что отец сделал это раньше, чем мы ожидали. Таким образом, мы избежали любой прощальной сцены —”

“ Так ты убил их! Ух! - воскликнул Джон.

“Это было сделано очень красиво. Их накачали наркотиками, пока они спали, и их семьям всегда говорили, что они умерли от скарлатины в Бьютте ”.

— Но... я не понимаю, почему ты продолжал приглашать их!

“ Я этого не делала, ” выпалила Кисмин. “ Я никого не приглашала. Приглашала Жасмин. И они всегда очень хорошо проводили время. Напоследок она преподнесла бы им самые красивые подарки. У меня, вероятно, тоже будут гости — я готовлюсь к этому. Мы не можем допустить, чтобы такая неизбежная вещь, как смерть, мешала нам наслаждаться жизнью, пока она у нас есть. Подумай, как было бы здесь одиноко, если бы у нас никогда никого не было. Ведь отец и мать пожертвовали некоторыми из своих лучших друзей точно так же, как и мы.

— И поэтому, - обвиняюще воскликнул Джон, - и поэтому ты позволяла мне заниматься с тобой любовью и притворялась, что отвечаешь взаимностью, и говорила о женитьбе, все это время прекрасно зная, что я никогда не выберусь отсюда живым...

“ Нет, ” страстно запротестовала она. “ Больше нет. Сначала хотела. Ты был здесь. Я ничего не мог с этим поделать и подумал, что твои последние дни могли бы быть приятными для нас обоих. Но потом я влюбился в тебя, и ... и мне искренне жаль, что тебя собираются ... собираются уволить, хотя я бы предпочел, чтобы тебя уволили, чем когда—либо поцеловать другую девушку ”.

- О, ты бы хотел, правда? - свирепо воскликнул Джон.

“ Гораздо лучше. Кроме того, я всегда слышал, что девушке может быть веселее с мужчиной, за которого, она знает, она никогда не сможет выйти замуж. О, зачем я тебе это сказал? Я, наверное, испортил тебе все хорошее времяпрепровождение, и мы действительно наслаждались всем, когда ты об этом не знала. Я знал, что это немного угнетает тебя ”.

“ О, ты это сделал, не так ли? Голос Джона дрожал от гнева. “ Я уже достаточно наслушался об этом. Если у тебя не осталось больше гордости и порядочности, чем завести роман с парнем, который, как ты знаешь, ненамного лучше трупа, я не хочу больше иметь с тобой ничего общего!”

“ Ты не труп! ” в ужасе запротестовала она. “ Ты не труп! Я не позволю тебе говорить, что я целовался с трупом!”

-Я ничего подобного не говорил!

“ Ты это сделал! Ты сказал, что я поцеловала труп!

“Я этого не делал!”

Их голоса стали громче, но после внезапного прерывания они оба сразу же погрузились в тишину. По дорожке в их сторону послышались шаги, и мгновение спустя розовые кусты раздвинулись, показав Брэддока Вашингтона, чьи умные глаза на красивом безучастном лице смотрели на них.

- Кто поцеловал труп? - спросил он с явным неодобрением.

“ Никто, ” быстро ответила Кисмин. - Мы просто пошутили.

“ Что вы двое здесь вообще делаете? ” хрипло спросил он. “ Кисмин, тебе следовало бы— читать или играть в гольф со своей сестрой. Иди читай! Иди играй в гольф! Смотри, чтобы я не нашел тебя здесь, когда вернусь!”

Затем он поклонился Джону и пошел вверх по тропинке.

“ Видишь? ” сердито спросила Кисмин, когда он был вне пределов слышимости. “ Ты все испортил. Мы можем больше никогда не встречаться. Он не позволяет мне встретиться с тобой. Он бы отравил тебя, если бы думал, что мы любим друг друга.

“ Нас больше нет! ” яростно воскликнул Джон. “ Так что он может успокоиться на этом. Более того, не обманывай себя, думая, что я собираюсь остаться где-то здесь. Через шесть часов я буду над этими горами, даже если мне придется прогрызть в них проход, и продолжу свой путь на восток.

Они оба поднялись на ноги, и при этих словах Кисмин подошла ближе и взяла его под руку.

- Я тоже иду.

— Ты, должно быть, сумасшедший...

- Конечно, я иду, - нетерпеливо перебила она.

“ Ты, безусловно, не такой. Ты...

- Очень хорошо, - тихо сказала она, - мы сейчас догоним отца и все с ним обсудим.

Побежденный, Джон выдавил из себя болезненную улыбку.

- Очень хорошо, дорогая, - согласился он с бледной и неубедительной нежностью, - мы пойдем вместе.

Его любовь к ней вернулась и безмятежно поселилась в его сердце. Она принадлежала ему — она пойдет с ним, разделит его опасности. Он обнял ее и пылко поцеловал. В конце концов, она любила его; фактически, она спасла его.

Обсуждая этот вопрос, они медленно пошли обратно к шато. Они решили, что, поскольку Брэддок Вашингтон видел их вместе, им лучше всего уехать следующей ночью. Тем не менее за ужином у Джона были необычайно сухие губы, и он нервно опрокинул большую ложку павлиньего супа в левое легкое. Один из младших дворецких отнес его в комнату для игры в бирюзу и соболей и похлопал по спине, что Перси счел отличной шуткой.

IX

ДАЛЕКО ЗА полночь тело Джона нервно дернулось, и он внезапно выпрямился, вглядываясь в пелену дремоты, окутавшую комнату. Сквозь квадраты синей тьмы, которые были его открытыми окнами, он услышал слабый далекий звук, который замер на ложе ветра, прежде чем запечатлелся в его памяти, затуманенной тревожными снами. Но резкий шум, последовавший за этим, был ближе, прямо за пределами комнаты — щелчок поворачиваемой ручки, шаги, шепот, он не мог разобрать; внизу живота образовался твердый комок, и все тело заныло в тот момент, когда он мучительно напрягся, чтобы расслышать. Затем одна из завес, казалось, рассеялась, и он увидел смутную фигуру, стоявшую у двери, фигуру, лишь слабо очерченную и заслонявшую темноту, настолько слившуюся со складками драпировки, что казалась искаженной, как отражение в грязном оконном стекле.

Внезапным движением, выражающим испуг или решимость, Джон нажал кнопку у своей кровати, и в следующее мгновение он уже сидел в зеленой ванне в соседней комнате, разбуженный ударом наполовину заполнившей ее холодной воды.

Он выскочил из машины и, оставляя за собой мокрую пижаму, по которой стекали крупные струйки воды, побежал к аквамариновой двери, которая, как он знал, вела на лестничную площадку второго этажа цвета слоновой кости. Дверь бесшумно отворилась. Единственная малиновая лампа, горевшая в огромном куполе над головой, придавала пронзительной красоте великолепный изгиб резных лестниц. На мгновение Джон заколебался, потрясенный окружавшим его безмолвным великолепием, которое, казалось, окутывало своими гигантскими складками и контурами одинокую промокшую маленькую фигурку, дрожащую на площадке цвета слоновой кости. Затем одновременно произошли две вещи. Дверь его собственной гостиной распахнулась, выпуская в холл трех голых негров — и, когда Джон в диком ужасе метнулся к лестнице, другая дверь в стене на другой стороне коридора отъехала в сторону, и Джон увидел Брэддока Вашингтона, стоявшего в освещенном лифте, одетого в меховую шубу и пару сапог для верховой езды, доходивших ему до колен и открывавших сверху сияние его розовой пижамы.

В этот момент трое негров — Джон никогда раньше никого из них не видел, и у него мелькнула мысль, что это, должно быть, профессиональные палачи, — остановились в своем движении к Джону и выжидающе повернулись к мужчине в лифте, который разразился властным приказом:

“ Идите сюда! Вы все трое! Быстрее, как черти!

Затем, в то же мгновение, как трое негров ворвались в клетку, продолговатая полоса света погасла, когда дверь лифта закрылась, и Джон снова остался один в холле. Он обессиленно опустился на ступеньку из слоновой кости.

Было очевидно, что произошло нечто знаменательное, что-то, что, по крайней мере на данный момент, отсрочило его собственную мелкую катастрофу. Что это было? Подняли ли негры восстание? Отодвинули ли авиаторы в сторону железные прутья решетки? Или люди Рыбы вслепую брели по холмам и мрачными, безрадостными глазами смотрели на пеструю долину? Джон не знал. Он услышал слабое жужжание воздуха, когда лифт снова взмыл вверх, а затем, мгновение спустя, опустился. Вероятно, Перси спешил на помощь своему отцу, и Джону пришло в голову, что это его возможность присоединиться к Кисмин и спланировать немедленный побег. Он подождал, пока лифт на несколько минут замолчит; слегка дрожа от ночной прохлады, проникавшей сквозь мокрую пижаму, он вернулся в свою комнату и быстро оделся. Затем он поднялся по длинной лестнице и свернул в коридор, устланный ковром из русского соболя, который вел в апартаменты Кисмин.

Дверь в ее гостиную была открыта, и лампы горели. Кисмин, одетая в ангорское кимоно, стояла у окна комнаты, прислушиваясь, и, когда Джон бесшумно вошел, повернулась к нему.

“ О, это ты! ” прошептала она, подходя к нему через комнату. - Ты слышал их?

— Я слышал, что рабы твоего отца в моем...

“ Нет, ” взволнованно перебила она. - Самолеты!

“ Самолеты? Возможно, именно этот звук разбудил меня.

“ Их по меньшей мере дюжина. Я видел одного несколько минут назад мертвым на фоне луны. Охранник у скалы выстрелил из винтовки, и это разбудило отца. Мы собираемся заняться ими прямо сейчас ”.

- Они здесь нарочно? - спросил я.

— Да, это тот итальянец, который сбежал...

Одновременно с ее последним словом в открытое окно донеслась череда резких ударов. Кисмин негромко вскрикнула, трясущимися пальцами достала пенни из коробки на комоде и подбежала к одному из электрических светильников. В одно мгновение весь дом погрузился во тьму — она перегорела предохранитель.

“ Пошли! ” крикнула она ему. - Мы поднимемся в сад на крыше и посмотрим оттуда!

Запахнувшись в накидку, она взяла его за руку, и они вышли за дверь. До лифта в башне был всего шаг, и когда она нажала кнопку, которая подняла их вверх, он обнял ее в темноте и поцеловал в губы. Наконец-то к Джону Ангеру пришла романтика. Минуту спустя они вышли на звездно-белую платформу. Вверху, под туманной луной, проскальзывая в клочья облаков, которые клубились под ней, парила дюжина темнокрылых тел, совершая постоянные круги. То тут, то там из долины к ним приближались вспышки огня, сопровождаемые резкими взрывами. Кисмин захлопала в ладоши от удовольствия, которое мгновение спустя сменилось тревогой, когда самолеты по какому-то заранее условленному сигналу начали сбрасывать бомбы, и вся долина превратилась в панораму глубокого отражающегося звука и зловещего света.

Вскоре цель атакующих была сосредоточена на точках, где были расположены зенитные орудия, и одно из них почти сразу же превратилось в гигантский пепел, который остался тлеть в парке с розовыми кустами.

“ Кисмин, ” взмолился Джон, - ты обрадуешься, когда я скажу тебе, что это нападение произошло накануне моего убийства. Если бы я не услышал, как тот охранник выстрелил из своего пистолета там, у перевала, я был бы сейчас мертв ...

“ Я тебя не слышу! ” воскликнула Кисмин, сосредоточенная на разыгравшейся перед ней сцене. - Тебе придется говорить громче!

“Я просто сказал, - кричал Джон, - что нам лучше убраться отсюда, пока они не начали обстреливать замок!”

Внезапно весь портик негритянских кварталов раскололся на части, из-под колоннад вырвался фонтан пламени, и огромные обломки зазубренного мрамора разлетелись до самых берегов озера.

“ Там продается рабов на пятьдесят тысяч долларов, - воскликнула Кисмин, - по довоенным ценам. Так мало американцев хоть сколько-нибудь уважают собственность”.

Джон возобновил свои попытки заставить ее уйти. Прицел самолетов с каждой минутой становился все точнее, и только два зенитных орудия все еще наносили ответный удар. Было очевидно, что гарнизон, окруженный огнем, долго продержаться не сможет.

“ Пошли! ” крикнул Джон, дергая Кисмин за руку. - Нам нужно идти. Ты понимаешь , что эти авиаторы убьют тебя без вопросов , если найдут ? ”

Она неохотно согласилась.

“ Нам придется разбудить Жасмин! ” сказала она, когда они поспешили к лифту. Затем она добавила с каким-то детским восторгом: “Мы будем бедными, не так ли? Как люди в книгах. А я буду сиротой и совершенно свободной. Свободной и бедной! Как весело! Она остановилась и подставила ему губы в восторженном поцелуе.

“Невозможно быть и тем, и другим одновременно”, - мрачно сказал Джон. “Люди поняли это. И я должен выбрать свободу как предпочтительное из двух. В качестве дополнительной меры предосторожности вам лучше рассовать содержимое вашей шкатулки с драгоценностями по карманам.

Десять минут спустя две девушки встретили Джона в темном коридоре, и они спустились на первый этаж ch_teau. Пройдя в последний раз по великолепию великолепных залов, они на мгновение остановились на террасе, глядя на горящие негритянские кварталы и пылающие обломки двух самолетов, упавших на другом берегу озера. Одинокое орудие все еще продолжало громко хлопать, и нападавшие, казалось, боялись спускаться ниже, но посылали свои оглушительные фейерверки по кругу вокруг него, пока любой случайный выстрел не мог уничтожить его эфиопский расчет.

Джон и две сестры спустились по мраморным ступеням, резко повернули налево и начали подниматься по узкой тропинке, которая, подобно подвязке, огибала алмазную гору. Кисмин знала заросшее густым лесом местечко на полпути к вершине, где они могли бы спрятаться и при этом иметь возможность наблюдать за дикой ночью в долине — и, наконец, сбежать, когда это будет необходимо, по тайной тропинке, проложенной в скалистом овраге.

X

Было ТРИ ЧАСА, когда они добрались до места назначения. Услужливая и флегматичная Жасмин немедленно уснула, прислонившись к стволу большого дерева, в то время как Джон и Кисмин сидели, обняв ее, и наблюдали за отчаянными приливами и отливами умирающей битвы среди руин пейзажа, который еще утром был садом. Вскоре после четырех часов последнее оставшееся орудие издало лязгающий звук и вышло из строя в быстром облаке красного дыма. Хотя луна уже зашла, они увидели, что летающие тела кружат все ближе к земле. Когда самолеты убедятся, что у осажденных больше нет ресурсов, они приземлятся, и темному и блестящему правлению вашингтонов придет конец.

С прекращением стрельбы в долине воцарилась тишина. Угли двух аэропланов светились, как глаза какого-то чудовища, притаившегося в траве. Замок стоял темный и безмолвный, прекрасный без света, каким он был прекрасен на солнце, в то время как древесные раскаты Немезиды наполняли воздух над головой нарастающей и затихающей жалобой. Затем Джон заметил, что Кисмин, как и ее сестра, крепко заснула.

Было далеко за четыре, когда он услышал шаги на тропинке, по которой они недавно шли, и, затаив дыхание, молча ждал, пока люди, которым они принадлежали, не пройдут мимо наблюдательного пункта, который он занимал. Теперь в воздухе чувствовалось слабое движение, не принадлежащее человеку, и роса была холодной; он знал, что скоро наступит рассвет. Джон подождал, пока шаги не удалились на безопасное расстояние вверх по горе и не стали неслышны. Затем он последовал за ними. Примерно на полпути к крутой вершине деревья расступились, и твердая каменная седловина раскинулась над алмазом внизу. Как раз перед тем, как достичь этого места, он замедлил шаг, предупрежденный животным чутьем, что прямо перед ним есть жизнь. Подойдя к высокому валуну, он постепенно поднял голову над его краем. Его любопытство было вознаграждено; вот что он увидел:

Брэддок Вашингтон стоял неподвижно, вырисовываясь силуэтом на фоне серого неба, без звука и признаков жизни. Когда с востока взошел рассвет, окрасив землю в холодный зеленый цвет, одинокая фигура приобрела незначительный контраст с наступающим днем.

Пока Джон наблюдал, его хозяин несколько мгновений оставался погруженным в какие-то непостижимые размышления; затем он подал знак двум неграм, которые присели у его ног, поднять лежавшую между ними ношу. Когда они с трудом выпрямились, первый желтый луч солнца пробился сквозь бесчисленные призмы огромного и изящно ограненного алмаза — и вспыхнуло белое сияние, которое засияло в воздухе, как осколок утренней звезды. Носильщики на мгновение пошатнулись под его тяжестью — затем их бугрящиеся мускулы напряглись под влажным блеском шкур, и три фигуры снова застыли в своем вызывающем бессилии перед небесами.

Через некоторое время белый человек поднял голову и медленно воздел руки в жесте внимания, как человек, собирающийся призвать огромную толпу послушать, — но толпы не было, только бескрайняя тишина горы и неба, нарушаемая слабыми птичьими голосами среди деревьев. Фигура на седловине скалы заговорила веско и с неугасимой гордостью.

“ Ты там— - закричал он дрожащим голосом. “ Ты—там—! Он помолчал, все еще держа руки поднятыми, внимательно подняв голову, как будто ожидал ответа. Джон напряг зрение, пытаясь разглядеть, не спускаются ли с горы люди, но на горе не было ни следа человеческой жизни. Было только небо и насмешливый свист ветра в верхушках деревьев. Мог ли Вашингтон молиться? На мгновение Джон задумался. Затем иллюзия рассеялась — во всем поведении этого человека было что-то противоположное молитве.

-О, это ты там, наверху! - воскликнул

Голос стал сильным и уверенным. Это не была безнадежная мольба. Во всяком случае, в нем чувствовалась чудовищная снисходительность.

—Ты там...

Слова, произносимые слишком быстро, чтобы их можно было понять, перетекающие одно в другое… Джон слушал, затаив дыхание, тут и там улавливая отдельные фразы, в то время как голос прерывался, возобновлялся, снова прерывался — теперь сильный и аргументированный, теперь окрашенный медленным, озадаченным нетерпением. Затем до единственного слушателя начало доходить убеждение, и когда осознание дошло до него, кровь быстрее побежала по его артериям. Брэддок Вашингтон предлагал взятку Богу!

Так оно и было - сомнений не было. Бриллиант в руках его рабов был неким предварительным образцом, обещанием большего.

Это, как Джон понял через некоторое время, было нитью, проходящей через его предложения. Обогащенный Прометей призывал стать свидетелем забытых жертвоприношений, забытых ритуалов, молитв, устаревших еще до рождения Христа. Какое—то время его речь принимала форму напоминания Богу об этом даре или о том, что Божественность соизволила принять от людей — о великих церквях, если он спасет города от чумы, о дарах смирны и золота, о человеческих жизнях, прекрасных женщинах и плененных армиях, о детях и королевах, о лесных и полевых зверях, овцах и козах, урожаях и городах, целых завоеванных землях, которые были принесены в жертву похоти или крови для Его умиротворения, за медовую цену избавления от Божественного гнева - и теперь он, Брэддок Вашингтон, Император Бриллиантов, король и повелительница. священник золотого века, ценитель великолепия и роскоши, предложил бы такое сокровище, о каком принцы до него и не мечтали, предложил бы его не с мольбой, а с гордостью.

Он отдал бы Богу, продолжал он, переходя к техническим характеристикам, величайший бриллиант в мире. Этот бриллиант был бы огранен с гораздо большим количеством тысяч граней, чем листьев на дереве, и все же весь бриллиант имел бы совершенную форму камня размером не больше мухи. Многие люди будут работать над ним в течение многих лет. Он будет установлен в огромном куполе из кованого золота, украшенном чудесной резьбой и украшенном воротами из опала и сапфира в хрустальной оправе. В середине была бы выдолблена часовня, над которой возвышался бы алтарь из переливающегося, разлагающегося, постоянно меняющегося радия, который выжег бы глаза любому верующему, поднявшему голову от молитвы, - и на этом алтаре для развлечения Божественного Благодетеля была бы убита любая жертва, которую Он выбрал бы, даже если бы это был величайший и могущественнейший человек из ныне живущих.

Взамен он просил только простой вещи, вещи, которая для Бога была бы абсурдно легкой — только о том, чтобы дела были такими, какими они были вчера в этот час, и чтобы такими они оставались. Так очень просто! Пусть только небеса разверзнутся, поглотив этих людей и их самолеты, — а затем снова сомкнутся. Пусть он снова получит своих рабов, возвращенных к жизни и здоровых.

Больше не было никого, с кем ему когда-либо приходилось вести переговоры или торговаться.

Он сомневался только в том, что получил достаточно большую взятку. У Бога, конечно, была Своя цена. Бог был создан по образу и подобию человека, так было сказано: Он должен иметь Свою цену. И цена была бы редкой — ни один собор, на строительство которого ушло много лет, ни одна пирамида, построенная десятью тысячами рабочих, не была бы похожа на этот собор, на эту пирамиду.

Здесь он сделал паузу. Таково было его предложение. Все будет соответствовать спецификациям, и в его утверждении, что это будет дешево по цене, не было ничего вульгарного. Он подразумевал, что Провидение может принять это или оставить так.

По мере того, как он приближался к концу, его предложения становились прерывистыми, короткими и неуверенными, а его тело казалось напряженным, казалось, было напряжено, чтобы уловить малейшее давление или шепот жизни в пространстве вокруг него. Пока он говорил, его волосы постепенно поседели, и теперь он высоко поднял голову к небесам, как древний пророк — великолепно безумный.

Затем, пока Джон зачарованно смотрел на происходящее, ему показалось, что где-то вокруг него происходит любопытное явление. Как будто небо на мгновение потемнело, как будто внезапно раздался шум порыва ветра, звук далеких труб, вздох, подобный шелесту большого шелкового одеяния, — на какое-то время вся природа вокруг погрузилась в эту темноту; пение птиц прекратилось; деревья замерли, и далеко за горой раздался глухой, угрожающий раскат грома.

Вот и все. Ветер стих, колыхая высокую траву долины. Рассвет и день заняли свое место одновременно, и взошедшее солнце разогнало горячие волны желтого тумана, которые осветили его путь перед собой. Листья смеялись на солнце, и их смех сотрясал деревья, пока каждая ветка не стала похожа на школу для девочек в сказочной стране. Бог отказался принять взятку.

Еще мгновение Джон наблюдал за триумфом этого дня. Затем, обернувшись, он увидел внизу, у озера, что-то коричневое, потом еще что-то, потом еще, похожее на танец золотых ангелов, спускающихся с облаков. Самолеты приземлились на землю.

Джон соскользнул с валуна и побежал вниз по склону горы к группе деревьев, где две девушки уже проснулись и ждали его. Кисмин вскочила на ноги, драгоценности в ее карманах зазвенели, вопрос сорвался с приоткрытых губ, но инстинкт подсказал Джону, что времени на слова нет. Они должны спуститься с горы, не теряя ни минуты. Он взял каждого за руку, и в молчании они пробрались вдоль стволов деревьев, теперь омытых светом и поднимающимся туманом. Позади них из долины не доносилось вообще никаких звуков, кроме жалоб павлинов вдалеке и приятных предутренних звуков.

Пройдя примерно полмили, они миновали территорию парка и свернули на узкую тропинку, которая вела через следующий холм. На самой высокой точке они остановились и обернулись. Их глаза остановились на склоне горы, который они только что покинули, — их угнетало какое-то темное чувство трагической надвигающейся опасности.

Четко вырисовываясь на фоне неба, сломленный седовласый мужчина медленно спускался по крутому склону, сопровождаемый двумя гигантскими и бесчувственными неграми, которые несли между собой ношу, которая все еще сверкала на солнце. На полпути к ним присоединились еще две фигуры — Джон разглядел, что это миссис Вашингтон и ее сын, на руку которого она опиралась. Авиаторы выбрались из своих машин на широкую лужайку перед школой и с винтовками в руках начали подниматься на алмазную гору в боевом порядке.

Но маленькая группа из пяти человек, образовавшаяся чуть выше и завладевшая вниманием всех наблюдателей, остановилась на выступе скалы. Негры наклонились и подняли нечто, похожее на люк в склоне горы. В нем они все исчезли, сначала беловолосый мужчина, затем его жена и сын, наконец, два негра, блестящие кончики головных уборов которых, украшенных драгоценными камнями, на мгновение блеснули на солнце, прежде чем люк опустился и поглотил их всех.

Кисмин схватила Джона за руку.

“О, ” дико закричала она, “ куда они идут? Что они собираются делать?”

“Должно быть, это какой-то подземный ход для побега”

Негромкий вскрик двух девушек прервал его фразу.

“ Разве ты не видишь? ” истерически всхлипнула Кисмин. - Гора подключена к сети!

Пока она говорила, Джон поднял руки, чтобы прикрыть зрение. На их глазах вся поверхность горы внезапно окрасилась в ослепительно жгучий желтый цвет, который просвечивал сквозь слой дерна, как свет просвечивает сквозь человеческую руку. Какое-то мгновение невыносимое свечение продолжалось, а затем, подобно погасшей нити накала, исчезло, обнажив черную пустошь, из которой медленно поднимался голубой дым, унося с собой то, что осталось от растительности и человеческой плоти. От авиаторов не осталось ни крови, ни костей — они были поглощены так же полностью, как и пять душ, попавших внутрь.

Одновременно и с сильным сотрясением ch_teau буквально подбросило в воздух, при взлете оно разлетелось на пылающие фрагменты, а затем опрокинулось назад дымящейся грудой, которая наполовину выступала из воды озера. Огня не было — тот дым, который там был, рассеивался, смешиваясь с солнечным светом, и еще несколько минут от огромной невыразительной груды, которая когда-то была домом драгоценностей, осыпалась мраморная пыль. Больше не раздавалось ни звука, и трое людей остались одни в долине.

XI

НА ЗАКАТЕ Джон и двое его спутников добрались до высокого утеса, отмечавшего границы владений Вашингтонов, и, оглянувшись назад, нашли долину спокойной и прекрасной в наступающих сумерках. Они сели доедать еду, которую Жасмин принесла с собой в корзинке.

“ Вот! - сказала она, расстилая скатерть и раскладывая на ней бутерброды аккуратной стопкой. “ Разве они не выглядят соблазнительно? Я всегда считал, что еда вкуснее на свежем воздухе”.

“С этим замечанием, - заметила Кисмин, - Жасмин переходит в средний класс”.

“ А теперь, - нетерпеливо сказал Джон, - выверни свой карман и давай посмотрим, какие драгоценности ты прихватил с собой. Если ты сделаешь хороший выбор, мы трое сможем безбедно прожить всю оставшуюся жизнь ”.

Кисмин послушно сунула руку в карман и высыпала перед ним две пригоршни сверкающих камней.

“ Не так уж и плохо, ” с энтузиазмом воскликнул Джон. “ Они не очень большие, но— Привет! Выражение его лица изменилось, когда он поднес один из них к заходящему солнцу. “ Да это же не бриллианты! Что-то не так!

“ Ей-богу! ” воскликнула Кисмин с испуганным видом. - Какая же я идиотка!

- Да это же стразы! - воскликнул Джон.

“ Я знаю. Она рассмеялась. “ Я открыла не тот ящик. Они были на платье девушки, которая навещала Жасмин. Я уговорил ее отдать их мне в обмен на бриллианты. Я никогда раньше не видел ничего, кроме драгоценных камней ”.

- И это то, что ты принес?

“ Боюсь, что так. ” Она задумчиво погладила бриллианты. “ Думаю, эти мне нравятся больше. Я немного устал от бриллиантов.

“Очень хорошо”, - мрачно сказал Джон. “Нам придется жить в Аду. И ты состаришься, рассказывая недоверчивым женщинам, что ты ошибся ящиком. К сожалению, банковские книжки вашего отца были уничтожены вместе с ним.

- Ну, а что случилось с Аидом? - спросил я.

“Если я вернусь домой с женой в моем возрасте, мой отец едва ли не прикончит меня раскаленным углем, как там говорят”.

Заговорила Жасмин.

“ Я люблю стирать, ” тихо сказала она. “ Я всегда стирала свои носовые платки сама. Я возьму на себя стирку и буду содержать вас обоих”.

- А в Аиде есть прачки? - невинно спросила Кисмин.

“Конечно”, - ответил Джон. “Здесь все как везде”.

— Я подумал... возможно, было слишком жарко, чтобы надевать какую-либо одежду.

Джон рассмеялся.

“Просто попробуй!” - предложил он. “Они выгонят тебя раньше, чем ты успеешь хотя бы наполовину начать”.

- Отец там будет? - спросила она.

Джон в изумлении повернулся к ней.

“Твой отец мертв”, - мрачно ответил он. “Зачем ему отправляться в Ад? Вы путаете его с другим местом, которое было упразднено давным-давно”.

После ужина они свернули скатерть и расстелили одеяла на ночь.

“ Какой это был сон, ” вздохнула Кисмин, глядя на звезды. - Как странно оказаться здесь в одном платье и с женихом без гроша в кармане!

“Под звездами”, - повторила она. “Я никогда раньше не замечала звезд. Я всегда думала о них как о больших бриллиантах, которые кому-то принадлежат. Теперь они пугают меня. Они заставляют меня чувствовать, что все это было сном, вся моя юность”.

“ Это был сон, ” тихо сказал Джон. - Молодость каждого человека - мечта, форма химического безумия.

“Как же тогда приятно быть безумным!”

“ Так мне сказали, ” мрачно сказал Джон. “ Я больше ничего не знаю. В любом случае, давай любить какое-то время, год или около того, ты и я. Это форма божественного опьянения, которую мы все можем попробовать. Во всем мире есть только бриллианты, бриллианты и, возможно, убогий дар разочарования. Что ж, у меня есть это последнее, и я, как обычно, ничего из этого не сделаю. ” Он вздрогнул. “Подними воротник пальто, малышка, ночь холодная, и ты подхватишь воспаление легких. Тот, кто первым изобрел сознание, совершил великий грех. Давайте забудем об этом на несколько часов”.

Поэтому, завернувшись в одеяло, он провалился в сон.

OceanofPDF.com

Зимние сны (1922)

Содержание


Я

II

III

IV

V

ВИ

Я

Некоторые из кэдди были бедны как черт и жили в однокомнатных домах с коровой-неврастеником во дворе, но отец Декстера Грина владел вторым по величине продуктовым магазином в Блэк-Беаре — лучшим был “Хаб”, которому покровительствовали богатые люди с Шерри—Айленда, - и Декстер работал кэдди только на карманные расходы.

Осенью, когда дни стали свежими и серыми, а долгая миннесотская зима закрылась, как белая крышка коробки, лыжи Декстера скользили по снегу, скрывавшему дорожки поля для гольфа. В эти времена сельская местность вызывала у него чувство глубокой меланхолии — его оскорбляло, что угодья должны лежать под вынужденным паром, где долгое время обитают оборванные воробьи. Печально было и то, что на тисах, где летом трепетали веселые краски, теперь были только заброшенные песочницы по колено в покрытом коркой льду. Когда он пересекал холмы, дул холодный, как мразь, ветер, и если светило солнце, он шел, прищурившись от жесткого безразмерного света.

В апреле зима внезапно прекратилась. Снег сошел в озеро Блэк-Беар, едва дождавшись первых игроков в гольф, чтобы смело начать сезон с красными и черными мячами. Без восторга, без промежутка влажного блаженства холод исчез.

Декстер знал, что в этой северной весне есть что-то унылое, точно так же, как он знал, что в осени есть что-то великолепное. Осень заставила его стиснуть руки, задрожать, повторять про себя идиотские фразы и делать резкие командные жесты воображаемым зрителям и армиям. Октябрь наполнил его надеждой, которую ноябрь превратил в своего рода экстатический триумф, и в этом настроении мимолетные блестящие впечатления лета на Шерри-Айленде были готовы лить воду на его мельницу. Он стал чемпионом по гольфу и победил мистера Т. А. Хедрика в изумительном матче, который сотни раз разыгрывался на просторах его воображения, в матче, каждую деталь которого он неустанно менял — иногда он выигрывал с почти смехотворной легкостью, иногда великолепно подходил сзади. И снова, выйдя из автомобиля "Пирс-Эрроу", подобно мистеру Мортимеру Джонсу, он невозмутимо прошествовал в холл гольф-клуба "Шерри Айленд" - или, возможно, в окружении восхищенной толпы продемонстрировал причудливые прыжки с трамплина клубного плота… Среди тех, кто наблюдал за ним с открытыми от изумления ртами, был мистер Мортимер Джонс.

И однажды случилось так, что мистер Джонс — сам, а не его призрак — подошел к Декстеру со слезами на глазах и сказал, что Декстер был... лучшим кэдди в клубе, и не решит ли он не уходить, если мистер Джонс оправдает его усилия, потому что каждый второй кэдди в клубе проигрывал ему по мячу за лунку — регулярно...

“Нет, сэр, ” решительно сказал Декстер, “ я больше не хочу работать кэдди”. Затем, после паузы: “Я слишком стар”.

“ Тебе не больше четырнадцати. Какого черта ты только сегодня утром решила, что хочешь уволиться? Ты обещал, что на следующей неделе поедешь со мной на турнир штата.

- Я решил, что слишком стар.

Декстер сдал свой значок “Класс А”, забрал причитающиеся ему деньги у мастера кэдди и пошел домой в деревню Черного Медведя.

“Лучший кэдди, которого я когда-либо видел”, - кричал мистер Мортимер Джонс за выпивкой в тот день. “Ни разу не проиграл мяч! Старательный! Умный! Спокойный! Честно! Благодарен!”

Маленькой девочке, которая это сделала, было одиннадцать лет — удивительно некрасивая, какими обычно бывают маленькие девочки, которым суждено через несколько лет стать невыразимо милыми и бесконечно приносить страдания множеству мужчин. Искра, однако, была заметна. В том, как скривились ее губы, опустились уголки, когда она улыбнулась, и в том, что— Да помогут нам Небеса!— в почти страстном блеске ее глаз. У таких женщин жизненная сила рождается рано. Сейчас она была совершенно очевидна, просвечивая сквозь ее тонкую фигуру каким-то сиянием.

Она нетерпеливо вышла на поле в девять часов с медсестрой в белом льняном костюме и пятью маленькими новыми клюшками для гольфа в белой холщовой сумке, которую несла медсестра. Когда Декстер впервые увидел ее, она стояла у домика для кэдди, чувствуя себя довольно неловко и пытаясь скрыть этот факт, вовлекая свою медсестру в явно неестественный разговор, сопровождаемый пугающими и неуместными гримасами с ее стороны.

“Что ж, Хильда, сегодня определенно хороший день”, - услышал Декстер ее слова. Она опустила уголки рта, улыбнулась и украдкой огляделась по сторонам, ее взгляд на мгновение остановился на Декстере.

Затем медсестре:

- Ну, я полагаю, сегодня утром здесь не так уж много людей, не так ли?

Снова улыбка — лучезарная, откровенно искусственная — убедительная.

- Я не знаю, что нам теперь делать, - сказала медсестра, глядя в никуда.

“ О, все в порядке. Я все улажу.

Декстер стоял совершенно неподвижно, его рот был слегка приоткрыт. Он знал, что если сделает шаг вперед, то его взгляд окажется в поле ее зрения — если он отступит назад, то полностью потеряет из виду ее лицо. На мгновение он не осознал, насколько она молода. Теперь он вспомнил, что в прошлом году несколько раз видел ее в шароварах.

Внезапно, непроизвольно, он рассмеялся коротким отрывистым смехом — затем, испугавшись самого себя, повернулся и быстро зашагал прочь.

“Мальчик!”

Декстер остановился.

-Мальчик...

Вне всякого сомнения, к нему обращались. И не только это, но и то, что его угостили той абсурдной улыбкой, той нелепой улыбкой, память о которой по меньшей мере дюжине мужчин предстояло сохранить до среднего возраста.

- Мальчик, ты не знаешь, где учитель гольфа?

- Он преподает урок.

- Ну, а ты знаешь, где кэддимастер?

- Сегодня утром его еще здесь не было.

“О”. На мгновение это сбило ее с толку. Она стояла попеременно то на правой, то на левой ноге.

“Мы бы хотели взять ”кэдди", - сказала медсестра. “Миссис Мортимер Джонс отправил нас поиграть в гольф, и мы не знаем, как без ”кэдди".

Тут ее остановил зловещий взгляд мисс Джонс, за которым немедленно последовала улыбка.

“Здесь нет кэдди, кроме меня, - сказал Декстер медсестре, - и я должен оставаться здесь за старшего, пока не приедет кэдди-мастер”.

“О”.

Мисс Джонс и ее свита удалились и, отойдя на приличное расстояние от Декстера, вступили в жаркий разговор, который завершился тем, что мисс Джонс взяла одну из дубинок и с силой ударила ею по земле. Для пущей убедительности она снова подняла ее и собиралась ловко обрушить на грудь медсестры, когда медсестра схватила дубинку и вырвала ее у нее из рук.

- Ах ты, чертова маленькая злобная старушка! - дико закричала мисс Джонс.

Последовал еще один спор. Понимая, что в сцене подразумеваются элементы комедии, Декстер несколько раз начинал смеяться, но каждый раз сдерживал смех до того, как он достигал слышимости. Он не мог устоять перед чудовищным убеждением, что маленькая девочка была оправдана в избиении медсестры.

Ситуация разрешилась благодаря удачному появлению воспитателя, к которому медсестра немедленно обратилась.

“У мисс Джонс будет маленький кэдди, а этот говорит, что не может пойти”.

- Мистер Маккенна сказал, чтобы я подождал здесь, пока вы не придете, - быстро сказал Декстер.

“ Ну вот, теперь он здесь. ” мисс Джонс весело улыбнулась кэддимастеру. Затем она бросила свою сумку и надменным шагом направилась к первой мишени.

“Ну?” Мастер кадиллака повернулся к Декстеру. “Чего ты стоишь там, как болванчик? Иди забери клюшки для юных леди.

- Я, пожалуй, сегодня никуда не пойду, - сказал Декстер.

-Ты не...

- Думаю, я уволюсь.

Чудовищность собственного решения напугала его. Он был любимым кэдди, и тридцать долларов в месяц, которые он зарабатывал летом, нельзя было заработать где-нибудь еще на озере. Но он получил сильное эмоциональное потрясение, и его возмущение требовало бурного и немедленного выхода.

И на самом деле все не так просто. Как это часто будет происходить в будущем, Декстер бессознательно руководствовался своими зимними снами.

II

Сейчас, конечно, качество и сезонность этих зимних снов изменились, но суть их осталась прежней. Несколько лет спустя они убедили Декстера отказаться от курсов бизнеса в Государственном университете — его отец, сейчас преуспевающий, оплатил бы свой путь — ради сомнительного преимущества учебы в более старом и известном университете на Востоке, где его беспокоили скудные средства. Но не создавайте впечатления, поскольку его зимние сны поначалу были связаны с размышлениями о богатых, что в мальчике было что-то просто снобистское. Он не хотел ассоциироваться со сверкающими вещами и сверкающими людьми — он хотел самих сверкающих вещей. Часто он стремился к лучшему, не зная, зачем ему это нужно, — и иногда сталкивался с таинственными отрицаниями и запретами, которым потворствует жизнь. Эта история посвящена одному из таких опровержений, а не его карьере в целом.

Он зарабатывал деньги. Это было довольно удивительно. После колледжа он отправился в город, из которого озеро Блэк Беар привлекает своих богатых покровителей. Когда ему было всего двадцать три и он проработал там меньше двух лет, уже нашлись люди, которые любили говорить: “Вот это парень”. - Все о нем говорили: “Сынки богачей рискованно торговали облигациями, или рискованно инвестировали наследство, или с трудом проштудировали две дюжины томов ”Курса коммерции Джорджа Вашингтона", но Декстер занял тысячу долларов под свой диплом колледжа и уверенный голос и купил партнерство в прачечной.

Когда он пришел в прачечную, она была небольшой, но Декстер специализировался на изучении того, как англичане стирают тонкие шерстяные чулки для гольфа, не усадив их, и уже через год он обслуживал торговцев бриджами. Мужчины настаивали на том, чтобы их шетландские колготки и свитера отправлялись в его прачечную точно так же, как они настаивали на том, чтобы у них был кэдди, который мог найти мячи для гольфа. Чуть позже он стал также шить белье для их жен - и управлял пятью филиалами в разных частях города. До того, как ему исполнилось двадцать семь, он владел крупнейшей сетью прачечных в своей части страны. Именно тогда он продал все и уехал в Нью-Йорк. Но та часть его истории, которая нас интересует, восходит к тем дням, когда он добился своего первого большого успеха.

Когда ему было двадцать три, мистер Харт — один из тех седовласых мужчин, которые любят говорить: “Вот и мальчик”, — подарил ему гостевую карточку гольф-клуба Sherry Island на выходные. Поэтому однажды он расписался в реестре и в тот же день играл в гольф вчетвером с мистером Хартом, мистером Сэндвудом и мистером Т. А. Хедриком. Он не счел нужным упоминать, что когда—то нес сумку мистера Харта по этому самому лугу и что он знал каждую ловушку и овражек с закрытыми глазами, но поймал себя на том, что поглядывает на четырех кэдди, следовавших за ними по пятам, пытаясь уловить блеск или жест, которые напомнили бы ему о нем самом, которые сократили бы пропасть, пролегающую между его настоящим и прошлым.

Это был странный день, резко оборванный мимолетными, знакомыми впечатлениями. В одну минуту у него было ощущение, что он вторгся на чужую территорию, а в следующую он был поражен огромным превосходством, которое испытывал по отношению к мистеру Т. А. Хедрику, который был занудой и даже перестал быть хорошим игроком в гольф.

Затем из-за мяча, потерянного мистером Хартом около пятнадцатой грин-зоны, произошло нечто невероятное. Пока они обыскивали жесткую траву на пересеченной местности, из-за холма у них за спиной раздался отчетливый крик “Вперед!”. И когда все они резко отвернулись от своих поисков, новый яркий мяч резко пронесся над холмом и попал мистеру Т. А. Хедрику в живот.

“Черт возьми! ” воскликнул мистер Т. А. Хедрик. - Им следовало бы убрать с дистанции кого-нибудь из этих сумасшедших женщин. Это становится возмутительным”.

Из-за холма одновременно донеслись голова и голос:

- Ты не возражаешь, если мы пройдем?

- Ты ударил меня в живот! - дико заявил мистер Хедрик.

“ Правда? Девушка подошла к группе мужчин. “Извините. Я крикнула ”Вперед!"

Ее взгляд случайно упал на каждого из мужчин, затем она осмотрела площадку в поисках своего мяча.

“Неужели я попал в переделку?”

Было невозможно определить, был ли этот вопрос искренним или злонамеренным. Однако через мгновение у нее не осталось никаких сомнений, потому что, когда ее напарник поднялся из-за холма, она весело крикнула:

“ Вот и я! Я бы поехал на зеленый, если бы не врезался во что-нибудь.

Когда она приняла стойку для короткого броска, Декстер внимательно посмотрел на нее. На ней было голубое ситцевое платье, отделанное у горла и на плечах белой каймой, подчеркивавшей ее загар. Излишняя худоба, которая в одиннадцать лет делала ее страстные глаза и опущенный рот нелепыми, теперь исчезла. Она была поразительно красива. Румянец на ее щеках был сосредоточен, как на картине, — это был не “высокий” румянец, а какая-то колеблющаяся и лихорадочная теплота, настолько затененная, что казалось, в любой момент она отступит и исчезнет. Этот цвет и подвижность ее рта создавали постоянное впечатление непостоянства, интенсивной жизни, страстной жизнерадостности, лишь частично уравновешиваемой печальной роскошью ее глаз.

Она нетерпеливо и без всякого интереса взмахнула своим мячом и бросила его в песчаную яму на другой стороне лужайки. С быстрой, неискренней улыбкой и небрежным “Спасибо!” она продолжила.

“ Ох уж эта Джуди Джонс! - заметил мистер Хедрик на следующей мишени, пока они ждали — несколько мгновений— пока она сыграет впереди. - Все, что ей нужно, - это чтобы ее нашли и отшлепали в течение шести месяцев, а затем выдали замуж за старомодного капитана кавалерии.

“Боже мой, как она хороша собой!” - воскликнул мистер Сэндвуд, которому было чуть за тридцать.

“ Хорошенькая! ” презрительно воскликнул мистер Хедрик. - У нее всегда такой вид, словно она хочет, чтобы ее поцеловали! Обращаешь свои большие коровьи глаза на каждого теленка в городе!”

Было сомнительно, что мистер Хедрик имел в виду материнский инстинкт.

“Она бы неплохо играла в гольф, если бы попыталась”, - сказал мистер Сэндвуд.

- У нее нет формы, - торжественно произнес мистер Хедрик.

- У нее хорошая фигура, - сказал мистер Сэндвуд.

- Лучше поблагодари Господа, что она не гонит мяч быстрее, - сказал мистер Харт, подмигивая Декстеру.

Ближе к вечеру солнце зашло с буйным водоворотом золотых, переливающихся синих и алых тонов и покинуло сухую, шелестящую ночь западного лета. Декстер наблюдал за происходящим с веранды гольф-клуба, наблюдал за ровным перекрыванием волн на слабом ветру, за серебристой патокой под уборочной луной. Затем луна приложила палец к губам, и озеро превратилось в прозрачный пруд, бледный и тихий. Декстер надел купальный костюм и поплыл к самому дальнему плоту, где растянулся на мокром полотне трамплина.

Там прыгала рыба, сияла звезда, и огни вокруг озера переливались. На темном полуострове пианино играло песни прошлого лета и позапрошлых лет — песни из “Чин-Чин“, ”Графа Люксембург“ и ”Шоколадного солдатика", — и поскольку звуки пианино над водной гладью всегда казались Декстеру прекрасными, он лежал совершенно тихо и слушал.

Мелодия, которую в этот момент играло пианино, была веселой и новой пять лет назад, когда Декстер учился на втором курсе колледжа. Однажды они играли ее на выпускном вечере, когда он не мог позволить себе роскошь выпускных вечеров, и он стоял возле спортзала и слушал. Звук мелодии вызвал в нем своего рода экстаз, и именно с этим экстазом он смотрел на то, что происходило с ним сейчас. Это было настроение глубокой признательности, ощущение того, что в кои-то веки он был великолепно настроен на жизнь и что все в нем излучало яркость и очарование, которых он, возможно, никогда больше не узнает.

Низкий, бледный продолговатый объект внезапно отделился от темноты Острова, издав гулкий звук мчащейся моторной лодки. За ним выкатились две белые полосы расселины, и почти сразу же лодка оказалась рядом с ним, заглушив горячее позвякивание пианино в гуле брызг. Декстер приподнялся на руках и увидел фигуру, стоящую у штурвала, два темных глаза, наблюдающих за ним поверх увеличивающегося водного пространства — затем лодка проплыла мимо и, описывая огромный и бесцельный круг из брызг, кружилась и кружилась посреди озера. С такой же эксцентричностью один из кругов распрямился и направился обратно к плоту.

“ Кто это? ” крикнула она, заглушая мотор. Теперь она была так близко, что Декстер мог разглядеть ее купальный костюм, который, по-видимому, состоял из розового комбинезона.

Нос лодки ударился о плот, и, когда тот лихо накренился, его понесло к ней. С разной степенью интереса они узнавали друг друга.

- Разве ты не один из тех мужчин, которых мы разыгрывали сегодня днем? - спросила она.

Он был.

“Ну, ты умеешь водить моторную лодку? Потому что, если ты умеешь, я бы хотел, чтобы ты водил эту лодку, чтобы я мог кататься на доске для серфинга сзади. Меня зовут Джуди Джонс— - она одарила его нелепой ухмылкой — вернее, тем, что пыталось быть ухмылкой, потому что, как бы она ни кривила рот, это не было гротескно, это было просто красиво, — и я живу в доме вон там, на Острове, и в этом доме меня ждет мужчина. Когда он подъехал к дверям, я выехала со скамьи подсудимых, потому что он говорит, что я его идеал ”.

Там прыгала рыба, сияла звезда, и огни вокруг озера переливались. Декстер сел рядом с Джуди Джонс, и она объяснила, как управляется ее лодка. Затем она оказалась в воде, плавно подплывая к плавающей доске для серфинга. Наблюдать за ней было все равно что наблюдать за качающейся веткой или пролетающей чайкой. Ее руки, обожженные до ореховой корочки, извилисто двигались среди тускло-платиновой ряби, сначала показался локоть, отбрасывая предплечье назад с ритмом падающей воды, затем вытянулись вперед и опустились, прокладывая путь впереди.

Они вошли в озеро; обернувшись, Декстер увидел, что она стоит на коленях на низкой задней части теперь поднятой доски для серфинга.

- Давай быстрее, - крикнула она, - как можно быстрее.

Он послушно толкнул рычаг вперед, и белая струя поднялась на носу. Когда он снова оглянулся, девушка стояла на бегущей доске, широко раскинув руки и подняв глаза к луне.

“Здесь ужасно холодно”, - крикнула она. “Как тебя зовут?”

Он рассказал ей.

- Хорошо, почему бы тебе не прийти на ужин завтра вечером?

Его сердце перевернулось, как руль лодки, и во второй раз ее случайный каприз придал новое направление его жизни.

III

Следующим вечером, ожидая, когда она спустится вниз, Декстер заполнил мягкую летнюю комнату и выходящую на нее солнечную веранду мужчинами, которые уже любили Джуди Джонс. Он знал, что это за люди — мужчины, которые, когда он только поступил в колледж, поступали в него из больших подготовительных школ в элегантной одежде и с густым загаром здорового лета. Он видел, что в каком-то смысле он был лучше этих людей. Он был новее и сильнее. И все же, признавая самому себе, что он хочет, чтобы его дети были такими же, как они, он признавал, что сам был всего лишь грубым, сильным материалом, из которого они вечно вырастали.

Когда пришло время ему носить хорошую одежду, он узнал, кто лучшие портные в Америке, и лучшие портные Америки сшили ему костюм, который он надел сегодня вечером. Он приобрел ту особую сдержанность, присущую его университету, которая выделяла его среди других университетов. Он осознал ценность для себя такой манеры поведения и перенял ее; он знал, что небрежность в одежде и манерах требует больше уверенности, чем осторожности. Но небрежность была для его детей. Фамилия его матери была Кримслич. Она была богемкой, происходила из крестьянского сословия и до конца своих дней говорила на ломаном английском. Ее сын должен придерживаться установленных правил.

Вскоре после семи Джуди Джонс спустилась вниз. На ней было голубое шелковое вечернее платье, и сначала он был разочарован, что она не надела что-нибудь более изысканное. Это чувство усилилось, когда после краткого приветствия она подошла к двери кладовой дворецкого и, толкнув ее, крикнула: “Марта, можешь подавать ужин”. Он скорее ожидал, что дворецкий объявит об ужине, что будет подан коктейль. Затем он отбросил эти мысли, когда они сели бок о бок на шезлонг и посмотрели друг на друга.

- Отца и матери здесь не будет, - задумчиво произнесла она.

Он вспомнил, когда в последний раз видел ее отца, и обрадовался, что родителей сегодня здесь не будет — они могли бы поинтересоваться, кто он такой. Он родился в Кибле, деревне в Миннесоте, в пятидесяти милях к северу, и своим домом всегда считал Кибл, а не деревню Черного Медведя. Провинциальные городки были бы достаточно хороши, если бы не находились на виду и не использовались как скамеечки для ног у модных озер.

Они поговорили о его университете, который она часто посещала в течение последних двух лет, и о соседнем городе, который снабжал Шерри-Айленд постоянными посетителями и куда Декстер вернется на следующий день к своим процветающим прачечным.

Во время ужина она впала в угрюмое уныние, которое вызывало у Декстера чувство неловкости. Какие бы капризы она ни произносила своим хриплым голосом, они беспокоили его. Чему бы она ни улыбалась — ему, куриной печенке, чему бы то ни было, — его беспокоило, что ее улыбка не могла корениться ни в веселье, ни даже в забаве. Когда алые уголки ее губ изогнулись вниз, это была не столько улыбка, сколько приглашение к поцелую.

Затем, после ужина, она вывела его на темную солнечную веранду и намеренно изменила атмосферу.

- Ты не возражаешь, если я немного поплачу? - спросила она.

- Боюсь, я вам наскучил, - быстро ответил он.

“ Это не так. Ты мне нравишься. Но у меня только что был ужасный день. Был человек, о котором я заботилась, и сегодня днем он ни с того ни с сего сказал мне, что беден, как церковная мышь. Раньше он никогда даже не намекал на это. Это звучит ужасно обыденно?”

- Возможно, он побоялся тебе сказать.

“Предположим, что да”, - ответила она. “Он неправильно начал. Видите ли, если бы я думала о нем как о бедняке ... Что ж, я была без ума от множества бедных мужчин и твердо намеревалась выйти замуж за них всех. Но в данном случае я не думала о нем таким образом, и мой интерес к нему был недостаточно силен, чтобы пережить шок. Как если бы девушка спокойно сообщила своему жениху, что она вдова. Может, он и не возражал бы против вдов, но...

“ Давай начнем прямо, - внезапно прервала она саму себя. - Кто ты вообще такой?

На мгновение Декстер заколебался. Затем:

“Я никто”, - объявил он. “Моя карьера во многом зависит от будущего”.

- Вы бедны? - спросил я

“Нет, ” откровенно сказал он, - я, наверное, зарабатываю больше денег, чем любой мужчина моего возраста на Северо-западе. Я знаю, это неприятное замечание, но вы посоветовали мне начать правильно.

Наступила пауза. Затем она улыбнулась, уголки ее рта опустились, и почти незаметное покачивание придвинуло ее ближе к нему, заглядывая ему в глаза. К горлу Декстера подступил комок, и он, затаив дыхание, ждал начала эксперимента, столкнувшись с непредсказуемым соединением, которое таинственным образом образуется из элементов их губ. Затем он увидел — она передала ему свое возбуждение, щедро, глубоко, поцелуями, которые были не обещанием, а исполнением. Они пробуждали в нем не голод, требующий обновления, а пресыщение, которое потребовало бы еще большего пресыщения ... Поцелуи, которые были подобны милосердию, порождая нужду, вообще ничего не сдерживая.

Ему не потребовалось много часов, чтобы решить, что он хотел Джуди Джонс с тех пор, как был гордым, желанным маленьким мальчиком.

IV

Так все и началось — и продолжалось, с разными оттенками интенсивности, на такой ноте вплоть до развязки. Декстер отдал часть себя самой прямой и беспринципной личности, с которой он когда-либо сталкивался. Чего бы ни хотела Джуди, она добивалась всего, чего могла добиться, используя все свое обаяние. Не было никаких расхождений в методах, никакой борьбы за положение или преднамеренных последствий — в любом из ее романов было очень мало ментальной стороны. Она просто заставляла мужчин в высшей степени осознавать ее физическую привлекательность. У Декстера не было желания менять ее. Ее недостатки сочетались со страстной энергией, которая превосходила их и оправдывала.

Когда в ту первую ночь голова Джуди лежала у него на плече, она прошептала: “Я не знаю, что со мной происходит. Прошлой ночью я думала, что влюблена в мужчину, а сегодня вечером я думаю, что влюблена в тебя ...” — Ему показалось, что это красивые и романтичные слова. Это была восхитительная возбудимость, которую на данный момент он контролировал и которой владел. Но неделю спустя он был вынужден рассматривать это же качество в другом свете. Она отвезла его в своем "родстере" на ужин-пикник, а после ужина исчезла, тоже в своем "родстере", с другим мужчиной. Декстер был чрезвычайно расстроен и едва ли мог быть прилично вежливым с другими присутствующими. Когда она заверила его, что не целовалась с другим мужчиной, он понял, что она лжет, и все же был рад, что она взяла на себя труд солгать ему.

Он был, как выяснилось еще до окончания лета, одним из дюжины разных людей, которые вращались вокруг нее. Каждый из них в свое время пользовался благосклонностью выше всех остальных — примерно половина из них все еще наслаждалась утешением от случайных сентиментальных пробуждений. Всякий раз, когда кто-то проявлял признаки того, что бросает учебу из-за долгого пренебрежения, она дарила ему короткий сладостный час, который побуждал его оставаться рядом еще год или около того. Джуди совершала эти набеги на беспомощных и побежденных без злого умысла, фактически наполовину не сознавая, что в том, что она делала, было что-то зловредное.

Когда в город приезжал новый мужчина, все бросали занятия — свидания автоматически отменялись.

Самым беспомощным в попытках что-либо с этим поделать было то, что она делала все это сама. Она была не из тех девушек, которых можно “завоевать” в кинетическом смысле — она была устойчива к уму, она была устойчива к обаянию; если кто-то из них нападал на нее слишком сильно, она немедленно переводила роман на физическую основу, и под действием магии ее физического великолепия сильные, равно как и блестящие, играли в ее игру, а не в свою собственную. Ее развлекало только удовлетворение своих желаний и прямое применение собственного обаяния. Возможно, из-за такой сильной юношеской любви, из-за стольких молодых любовников она пришла, в целях самозащиты, к тому, чтобы полностью питать себя изнутри.

На смену первому возбуждению Декстера пришли беспокойство и неудовлетворенность. Беспомощный экстаз растворения в ней был скорее опиумом, чем тонизирующим средством. К счастью для его работы зимой, такие моменты экстаза случались нечасто. В начале их знакомства какое-то время казалось, что между ними возникло глубокое и спонтанное взаимное влечение, например, в то первое августа — три дня долгих вечеров на ее темной веранде, странных томных поцелуев ближе к вечеру, в темных альковах или за защитными решетками садовых беседок, по утрам, когда она была свежа, как сон, и почти робела при встрече с ним в ясности восходящего дня. В этом был весь экстаз помолвки, обостренный осознанием того, что никакой помолвки не было. Именно в эти три дня он впервые попросил ее выйти за него замуж. Она сказала: “Может быть, когда—нибудь”, она сказала: “Поцелуй меня”, она сказала: “Я бы хотела выйти за тебя замуж”, она сказала: “Я люблю тебя” — она сказала - ничего.

Три дня были прерваны приездом мужчины из Нью-Йорка, который гостил у нее дома половину сентября. К огорчению Декстера, слухи привлекли их внимание. Мужчина был сыном президента крупной трастовой компании. Но в конце месяца стало известно, что Джуди зевает. Однажды вечером на танцах она весь вечер просидела в моторной лодке с местным кавалером, в то время как the New Yorker лихорадочно обыскивал клуб в поисках ее. Она сказала местному кавалеру, что ей наскучил ее посетитель, и через два дня он уехал. Ее видели с ним на вокзале, и сообщалось, что он выглядел действительно очень печальным.

На этой ноте лето закончилось. Декстеру было двадцать четыре, и он все чаще обнаруживал, что может поступать так, как ему хочется. Он присоединился к двум клубам в городе и жил в одном из них. Хотя он ни в коем случае не был неотъемлемой частью мальчишников в этих клубах, ему удавалось быть под рукой на танцах, где, скорее всего, должна была появиться Джуди Джонс. Он мог бы появляться в обществе сколько угодно — теперь он был подходящим молодым человеком и пользовался популярностью у отцов из центра города. Признание в преданности Джуди Джонс укрепило его положение. Но у него не было никаких социальных устремлений, и он скорее презирал танцоров, которые всегда отбивали чечетку на вечеринках по четвергам или субботам и заменяли его на ужинах с более молодыми женатыми людьми. Он уже подумывал о поездке на Восток, в Нью-Йорк. Он хотел взять с собой Джуди Джонс. Никакое разочарование в мире, в котором она выросла, не могло развеять его иллюзий относительно ее желанности.

Помни об этом, ибо только в свете этого можно понять то, что он сделал для нее.

Через восемнадцать месяцев после того, как он впервые встретил Джуди Джонс, он обручился с другой девушкой. Ее звали Ирен Ширер, и ее отец был одним из мужчин, которые всегда верили в Декстера. Ирэн была светловолосой, милой, благородной и немного полноватой, и у нее было два поклонника, от которых она с радостью отказалась, когда Декстер официально попросил ее выйти за него замуж.

Лето, осень, зима, весна, еще одно лето, еще одна осень — так много из своей активной жизни он отдал неисправимым губам Джуди Джонс. Она относилась к нему с интересом, с поощрением, со злобой, с безразличием, с презрением. Она причинила ему бесчисленное количество мелких обид, возможных в таком случае, — словно в отместку за то, что он вообще когда-либо заботился о ней. Она манила его, зевала и манила снова, и он часто отвечал ей горечью и прищуривал глаза. Она приносила ему экстатическое счастье и невыносимую душевную муку. Она причинила ему невыразимые неудобства и немалые неприятности. Она оскорбила его, и она переехала через него, и она сыграла на его интересе к ней против его интереса к своей работе — ради забавы. Она делала с ним все, кроме критики — этого она не делала, — как ему казалось, только потому, что это могло запятнать полное безразличие, которое она проявляла и искренне испытывала к нему.

Когда осень пришла и снова ушла, ему пришло в голову, что он не сможет заполучить Джуди Джонс. Ему пришлось долго вбивать это себе в голову, но в конце концов он убедил себя. Ночью он некоторое время лежал без сна и все обдумывал. Он рассказал себе, какие неприятности и боль она ему причинила, он перечислил ее вопиющие недостатки как жены. Тогда он сказал себе, что любит ее, и через некоторое время заснул. Целую неделю, чтобы не представлять себе ее хрипловатый голос по телефону или ее глаза напротив него за обедом, он работал усердно и допоздна, а вечером шел в свой кабинет и подсчитывал прожитые годы.

В конце недели он пошел на танцы и один раз пристал к ней. Почти впервые с тех пор, как они встретились, он не попросил ее посидеть с ним где-нибудь или не сказал, какая она милая. Ему было больно, что она не скучает по этим вещам — вот и все. Он не ревновал, когда увидел, что сегодня вечером появился новый мужчина. Он уже давно был закален против ревности.

Он задержался на танцах. Он просидел час с Ирен Ширер и поговорил о книгах и музыке. Он очень мало знал ни о том, ни о другом. Но теперь он начинал распоряжаться своим временем, и у него было довольно чопорное представление о том, что он — молодой и уже сказочно успешный Декстер Грин — должен знать больше о таких вещах.

Это было в октябре, когда ему было двадцать пять. В январе Декстер и Ирен объявили о помолвке. Об этом должно было быть объявлено в июне, а через три месяца они должны были пожениться.

Зима в Миннесоте тянулась бесконечно, и был уже почти май, когда ветер ослаб и снег наконец сошел в озеро Блэк-Бир. Впервые более чем за год Декстер наслаждался определенным душевным спокойствием. Джуди Джонс была во Флориде, а потом в Хот-Спрингсе, и где-то у нее была помолвка, а где-то она ее разорвала. Сначала, когда Декстер окончательно отказался от нее, ему было грустно, что люди все еще связывали их вместе и спрашивали новости о ней, но когда его стали сажать за обедом рядом с Ирен Ширер, люди больше не спрашивали его о ней — они рассказывали ему о ней. Он перестал быть для нее авторитетом.

Наконец-то май. Декстер бродил по улицам ночью, когда темнота была сырой, как дождь, удивляясь, что так быстро, так мало сделав, так много экстаза ушло от него. Май годичной давности был отмечен пронзительной, непростительной, но прощаемой буйностью Джуди — это был один из тех редких моментов, когда ему показалось, что она начала заботиться о нем. Счастье стоимостью в тот старый пенни, которое он потратил на этот бушель довольства. Он знал, что Ирэн будет не более чем занавесом, раздвинутым за его спиной, рукой, скользящей среди сверкающих чайных чашек, голосом, зовущим детей ... Огонь и красота исчезли, магия ночей и чудо смены часов и времен года ... Тонкие губы, наклоняющиеся вниз, припадают к его губам и уносят его ввысь, в небеса глаз.… Это было глубоко в нем. Он был слишком сильным и живым, чтобы умереть легко.

В середине мая, когда погода на несколько дней установилась на тонком мостике, ведущем к глубокому лету, он однажды ночью оказался в доме Ирэн. Через неделю должно было быть объявлено об их помолвке — это никого бы не удивило. А сегодня вечером они сядут вместе в холле Университетского клуба и целый час будут любоваться танцорами. То, что он пошел с ней, придало ему уверенности — она была так невероятно популярна, так сильно “велика”.

Он поднялся по ступенькам особняка из коричневого камня и вошел внутрь.

- Ирэн, - позвал он.

Миссис Ширер вышла из гостиной ему навстречу.

“ Декстер, ” сказала она, “ Ирэн поднялась наверх с жуткой головной болью. Она хотела пойти с тобой, но я заставил ее лечь в постель.

- Ничего серьезного, я...

“ О нет. Утром она собирается поиграть с тобой в гольф. Ты можешь оставить ее хотя бы на одну ночь, не так ли, Декстер?

Ее улыбка была доброй. Они с Декстером понравились друг другу. В гостиной он немного поговорил, прежде чем пожелать спокойной ночи.

Вернувшись в университетский клуб, где у него были комнаты, он на мгновение остановился в дверях и понаблюдал за танцующими. Он прислонился к дверному косяку, кивнул одному—двум мужчинам и зевнул.

- Привет, дорогая.

Знакомый голос, раздавшийся рядом с ним, заставил его вздрогнуть. Джуди Джонс оставила мужчину и подошла к нему через комнату — Джуди Джонс, стройная эмалированная кукла в золотой одежде: золотая лента на голове, золотые кончики туфелек на подоле платья. Хрупкое сияние на ее лице, казалось, расцвело, когда она улыбнулась ему. По комнате пронесся ветерок тепла и света. Его руки в карманах смокинга судорожно сжались. Его охватило внезапное возбуждение.

“ Когда ты вернулась? - небрежно спросил он.

- Иди сюда, и я расскажу тебе об этом.

Она повернулась, и он последовал за ней. Ее не было дома — он готов был расплакаться от чуда, вызванного ее возвращением. Она проходила по заколдованным улицам, исполняя вещи, которые были похожи на провокационную музыку. Все таинственные события, все свежие и оживляющие надежды ушли вместе с ней и теперь возвращаются вместе с ней.

Она обернулась в дверях.

“ У тебя здесь есть машина? Если у тебя ее нет, то у меня есть.

- У меня есть купе.

Затем вошел, шурша золотистой тканью. Он захлопнул дверь. В стольких машинах она бывала — вот так, вот так — прислонившись спиной к кожаной обивке, вот так - опершись локтем о дверцу — ожидая. Она бы уже давно запачкалась, если бы было что запачкать ее — кроме нее самой, — но это было ее собственное излияние.

С усилием он заставил себя завести машину и выехать на улицу. Это был пустяк, он должен помнить. Она уже делала это раньше, и он оставил ее в прошлом, поскольку вычеркнул бы плохую репутацию из своих бухгалтерских книг.

Он медленно ехал в центр города и, изображая рассеянность, пересекал пустынные улицы делового района, заполненные людьми там и сям, где шел показ фильма или где чахоточная молодежь бездельничала перед бильярдными. Звон бокалов и хлопанье ладоней по решеткам доносились из салунов, галерей из глазурованного стекла и грязно-желтого света.

Она пристально смотрела на него, и молчание было неловким, но в этот критический момент он не мог найти ни одного случайного слова, чтобы осквернить этот час. На удобном повороте он начал зигзагообразно возвращаться к Университетскому клубу.

- Ты скучал по мне? - внезапно спросила она.

“Все скучали по тебе”.

Интересно, знает ли она об Ирен Ширер? Она вернулась всего день назад — ее отсутствие почти совпало с его помолвкой.

“ Что за замечание! Джуди грустно рассмеялась — без грусти. Она испытующе посмотрела на него. Он был поглощен приборной панелью.

“ Ты красивее, чем был раньше, ” задумчиво произнесла она. “Декстер, у тебя самые запоминающиеся глаза”.

Он мог бы рассмеяться над этим, но не рассмеялся. Это было из тех вещей, которые говорят второкурсникам. И все же это кольнуло его.

“Я ужасно от всего устала, дорогая”. Она называла каждого дорогим, придавая этому обращению небрежный, индивидуальный товарищеский оттенок. - Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

Прямота этих слов смутила его. Ему следовало сказать ей сейчас, что он собирается жениться на другой девушке, но он не мог сказать ей. С таким же успехом он мог бы поклясться, что никогда не любил ее.

“Я думаю, мы бы поладили”, - продолжила она на той же ноте, - “если, возможно, ты не забыл меня и не влюбился в другую девушку”.

Ее уверенность, очевидно, была огромной. По сути, она сказала, что ей невозможно в это поверить, что, если это правда, он просто совершил детскую неосторожность — и, вероятно, чтобы покрасоваться. Она простила бы его, потому что это было не вопросом какого-то момента, а скорее чем-то, от чего можно было легко отмахнуться.

“Конечно, ты никогда не смог бы полюбить никого, кроме меня”, - продолжила она. “Мне нравится, как ты любишь меня. О, Декстер, ты забыл прошлый год?

- Нет, я не забыл.

“ Я тоже!”

Была ли она искренне тронута — или ее увлекла волна собственной игры?

- Я бы хотела, чтобы мы снова были такими, - сказала она, и он заставил себя ответить:

- Я не думаю, что мы сможем.

“ Полагаю, что нет.… Я слышал, ты устраиваешь Ирен Ширер бурную взбучку.

В имени не было ни малейшего ударения, но Декстеру вдруг стало стыдно.

— О, отвези меня домой! - вдруг воскликнула Джуди. - Я не хочу возвращаться на эти идиотские танцы... с этими детьми.

Затем, когда он свернул на улицу, ведущую в жилой район, Джуди начала тихо плакать про себя. Он никогда раньше не видел ее плачущей.

Темная улица посветлела, вокруг замаячили жилища богачей, он остановил свое купе перед огромной белой громадой дома Мортимера Джонса, сонного, великолепного, залитого великолепием влажного лунного света. Ее солидность поразила его. Прочные стены, стальные балки, ширина, балки и помпезность здания были здесь только для того, чтобы подчеркнуть контраст с юной красавицей рядом с ним. Оно было крепким, чтобы подчеркнуть ее хрупкость — словно для того, чтобы показать, какой ветерок может быть вызван взмахом крыла бабочки.

Он сидел совершенно тихо, его нервы были на пределе, он боялся, что если пошевелится, то обнаружит ее непреодолимо в своих объятиях. Две слезинки скатились по ее мокрому лицу и задрожали на верхней губе.

“ Я красивее всех на свете, ” сокрушенно произнесла она. “ почему я не могу быть счастлива? Ее влажные глаза нарушили его спокойствие, ее рот медленно опустился вниз с изысканной грустью: “Я бы хотела выйти за тебя замуж, если ты согласишься, Декстер. Я полагаю, ты считаешь, что я не стою того, чтобы быть с тобой, но я буду такой красивой для тебя, Декстер.

Миллион фраз гнева, гордости, страсти, ненависти, нежности слетали с его губ. Затем его захлестнула совершенная волна эмоций, унося с собой осадок мудрости, условностей, сомнений, чести. Это была его девушка, которая говорила, его собственная, его прекрасная, его гордость.

“ Ты не зайдешь? Он услышал, как у нее перехватило дыхание.

Ожидание.

- Хорошо, - его голос дрожал, - я войду.

V

Странно, что ни когда все закончилось, ни много времени спустя он не пожалел о той ночи. Если смотреть на это с точки зрения десяти лет, тот факт, что привязанность Джуди к нему продлилась всего один месяц, казался не имеющим большого значения. Не имело значения и то, что, уступив, он в конце концов подверг себя еще более глубокой агонии и причинил серьезную боль Ирен Ширер и родителям Ирен, которые подружились с ним. В горе Ирэн не было ничего достаточно живописного, чтобы запечатлеться в его памяти.

В глубине души Декстер был твердолобым человеком. Отношение города к его поступку не имело для него значения, не потому, что он собирался уехать из города, а потому, что любое внешнее отношение к ситуации казалось поверхностным. Ему было совершенно безразлично общественное мнение. И когда он увидел, что это бесполезно, что он сам по себе не обладает достаточной силой, чтобы кардинально изменить ход событий или удержать Джуди Джонс, он не затаил на нее никакой злобы. Он любил ее и будет любить до того дня, когда станет слишком стар для любви, — но он не мог заполучить ее. Так он познал глубокую боль, которая свойственна только сильным, точно так же, как он ненадолго познал глубокое счастье.

Даже абсолютная ложность оснований, на которых Джуди расторгла помолвку, что она не хотела ”уводить его" от Ирен — Джуди, которая ничего другого не хотела, — не возмутила его. Он был вне всякого отвращения или веселья.

В феврале он отправился на Восток с намерением продать свои прачечные и поселиться в Нью-Йорке, но в марте в Америку пришла война и изменила его планы. Он вернулся на Запад, передал управление бизнесом своему партнеру и в конце апреля отправился в первый офицерский тренировочный лагерь. Он был одним из тех тысяч молодых людей, которые встретили войну с определенным облегчением, приветствуя освобождение от паутины запутанных эмоций.

VI

Помните, что эта история - не его биография, хотя в нее вкрадываются вещи, которые не имеют ничего общего с теми мечтами, которые были у него в молодости. Сейчас мы почти закончили с ними и с ним. Здесь следует рассказать еще только об одном инциденте, и он произошел семью годами позже.

Это произошло в Нью-Йорке, где он преуспел — настолько преуспел, что для него не существовало слишком высоких барьеров. Ему было тридцать два года, и, за исключением одного полета сразу после войны, он не был на Западе семь лет. Человек по имени Девлин из Детройта пришел в его офис, чтобы встретиться с ним по-деловому, и тут же произошел этот инцидент, закрывший, так сказать, эту конкретную сторону его жизни.

“Значит, вы со Среднего Запада”, - сказал некто Девлин с небрежным любопытством. “Забавно — я думал, что такие люди, как вы, вероятно, родились и выросли на Уолл-стрит. Вы знаете, жена одного из моих лучших друзей в Детройте приехала из вашего города. Я был билетером на свадьбе”.

Декстер ждал, не подозревая о том, что за этим последует.

- Джуди Симмс, - сказал Девлин без особого интереса. - Когда-то она была Джуди Джонс.

“ Да, я знал ее. ” его охватило тупое нетерпение. Он, конечно, слышал, что она замужем — возможно, намеренно умолчал о большем.

- Ужасно милая девушка, - задумчиво произнес Девлин. - Мне даже немного жаль ее.

“ Почему? Что-то в Декстере сразу насторожилось, восприняло.

“О, Лад Симмс в некотором смысле развалился на части. Я не имею в виду, что он обманывает ее, но он пьет и разгуливает по округе”

- Разве она не бегает повсюду?

“ Нет. Остается дома с детьми.

“О”.

- Она для него немного старовата, - сказал Девлин.

“Слишком старая!” - воскликнул Декстер. “Боже, ей всего двадцать семь”.

Им овладело дикое желание выбежать на улицу и сесть на поезд до Детройта. Он судорожно поднялся на ноги.

“ Я полагаю, вы заняты, ” быстро извинился Девлин. - Я не знал...

“ Нет, я не занят, ” сказал Декстер, стараясь говорить ровным голосом. “ Я совсем не занят. Совсем не занят. Вы сказали, ей было ... двадцать семь? Нет, я сказал, что ей было двадцать семь.

- Да, это так, - сухо согласился Девлин.

“ Тогда продолжай. Продолжай.

- Что вы имеете в виду?

- О Джуди Джонс.

Девлин беспомощно посмотрел на него.

“Ну, вот, я и рассказала тебе все, что нужно. Он обращается с ней как с дьяволом. О, они не собираются разводиться или что-то в этом роде. Когда он ведет себя особенно возмутительно, она прощает его. На самом деле, я склонен думать, что она любит его. Она была симпатичной девушкой, когда впервые приехала в Детройт ”.

Хорошенькая девушка! Фраза показалась Декстеру нелепой

— Разве она больше не... хорошенькая девушка?

-О, с ней все в порядке.

“ Послушайте, ” сказал Декстер, внезапно садясь, “ я не понимаю. Вы сказали, что она была "симпатичной девушкой", а теперь говорите, что с ней "все в порядке". Я не понимаю, что вы имеете в виду — Джуди Джонс вовсе не была хорошенькой девушкой. Она была необыкновенной красавицей. Да ведь я знал ее, я знал ее. Она была...

Девлин приятно рассмеялся.

“Я не пытаюсь затеять скандал”, - сказал он. “Я думаю, Джуди милая девушка, и она мне нравится. Я не могу понять, как такой мужчина, как Лад Симмс, мог безумно влюбиться в нее, но он влюбился ”. Затем он добавил: “Она нравится большинству женщин”.

Декстер пристально посмотрел на Девлина, лихорадочно соображая, что для этого должна быть причина, какая-то бесчувственность этого человека или какая-то тайная злоба.

“ Многие женщины увядают именно так, - Девлин щелкнул пальцами. “ Ты, должно быть, видел, как это происходило. Возможно, я забыл, какой хорошенькой она была на своей свадьбе. Видите ли, я так часто видел ее с тех пор. У нее красивые глаза.

Декстера охватила какая-то скука. Впервые в жизни ему захотелось как следует напиться. Он знал, что громко смеется над чем-то, что сказал Девлин, но не знал, что это было и почему это было смешно. Когда через несколько минут Девлин ушел, он улегся в шезлонг и посмотрел в окно на линию нью-йоркского неба, за которой солнце тонуло в тусклых прекрасных оттенках розового и золотого.

Он думал, что, больше нечего теряя, он наконец—то неуязвим, но он знал, что только что потерял нечто большее, так же точно, как если бы женился на Джуди Джонс и видел, как она угасает у него на глазах.

Сон исчез. У него что-то отняли. В какой-то панике он прижал ладони к глазам и попытался вызвать в памяти картину воды, плещущейся на Шерри-Айленд, и залитую лунным светом веранду, и клетчатую рубашку на полях для гольфа, и сухое солнце, и золотистый пушок на ее шее. И ее губы, влажные от его поцелуев, и ее глаза, полные грусти, и ее свежесть, как новое тонкое белье по утрам. Да ведь всего этого больше не было в мире! Они существовали и больше не существуют.

Впервые за много лет слезы потекли по его лицу. Но теперь они были из-за него самого. Ему было наплевать на рот, глаза и движущиеся руки. Он хотел заботиться, и ему было все равно. Потому что он ушел и никогда больше не сможет вернуться. Ворота были закрыты, солнце зашло, и не было никакой красоты, кроме серой красоты стали, которая выдерживает все времена. Даже горе, которое он мог бы вынести, осталось позади, в стране иллюзий, юности, богатства жизни, где расцвели его зимние мечты.

“Давным-давно, - сказал он, - давным-давно во мне что-то было, но теперь это ушло. Теперь это ушло, это ушло. Я не могу плакать. Мне все равно. Эта тварь больше не вернется. OceanofPDF.com