# Собрание сочинений Говарда Филлипса Лавкрафта

Аноним Лавкрафт

Содержание

Собрание сочинений Говарда Филлипса Лавкрафта

Зов Ктулху

I. Ужас в глине

II. История инспектора Леграсса

III. Безумие моря

Данвичский ужас

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Герберт Уэст — Реаниматор

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Часть V

Часть VI

Ужас в Ред Хуке

Я.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

Тень вне Времени

## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


Тень над Иннсмутом

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Покинутый дом

1

2

3

4

5

Шепчущий во Тьме

## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


Говард Филлипс Лавкрафт

Собрание сочинений Говарда Филлипса Лавкрафта


OceanofPDF.com

Зов Ктулху

OceanofPDF.com

I. Ужас в глине

Я думаю, что самая милосердная вещь в мире - это неспособность человеческого разума соотнести все свое содержимое. Мы живем на безмятежном острове невежества посреди черных морей бесконечности, и не предполагалось, что мы отправимся в далекое путешествие. Науки, каждая из которых работает в своем направлении, до сих пор мало вредили нам; но однажды объединение воедино разрозненных знаний откроет такие ужасающие перспективы реальности и нашего ужасающего положения в ней, что мы либо сойдем с ума от этого откровения, либо убежим от смертоносного света в мир и безопасность нового темного века.

Теософы догадались об устрашающем величии космического цикла, в котором наш мир и человеческая раса образуют преходящие явления. Они намекнули на странное выживание в терминах, от которых кровь застыла бы в жилах, если бы их не маскировал мягкий оптимизм. Но не от них пришел тот единственный проблеск запретных эонов, который бросает меня в дрожь, когда я думаю об этом, и сводит с ума, когда я мечтаю об этом. Этот проблеск, как и все ужасные проблески истины, возник в результате случайного соединения воедино разрозненных вещей — в данном случае старой газетной заметки и заметок покойного профессора. Я надеюсь, что никому другому не удастся собрать это по кусочкам; конечно, если я останусь в живых, я никогда сознательно не стану звеном в такой отвратительной цепи. Я думаю, что профессор тоже намеревался хранить молчание относительно той части, которую он знал, и что он уничтожил бы свои записи, если бы его не настигла внезапная смерть.

Мое знакомство с этим явлением началось зимой 1926-27 годов со смертью моего двоюродного дедушки Джорджа Гэммелла Энджелла, почетного профессора семитских языков в Университете Брауна, Провиденс, Род-Айленд. Профессор Энджелл был широко известен как специалист по древним надписям, и к нему часто обращались руководители известных музеев, так что многие помнят о его кончине в возрасте девяноста двух лет. Интерес местных жителей усилился из-за неизвестности причины смерти. Профессору стало плохо, когда он возвращался с ньюпортского парохода; по словам свидетелей, он внезапно упал после того, как его толкнул негр морского вида, вышедший из одного из странных темных дворов на крутом склоне холма, который образовывал короткий путь от набережной к дому покойного на Уильямс-стрит. Врачи не смогли обнаружить никаких видимых нарушений, но после сбивчивых дебатов пришли к выводу, что причиной смерти стало какое-то неясное поражение сердца, вызванное быстрым восхождением на столь крутой холм столь пожилым человеком. В то время я не видел причин не соглашаться с этим изречением, но в последнее время я склонен задаваться вопросом — и более чем просто задаваться.

Как наследник и душеприказчик моего двоюродного дедушки, поскольку он умер бездетным вдовцом, я должен был с определенной тщательностью просмотреть его бумаги; и с этой целью перевез весь набор его папок и коробок к себе домой в Бостон. Большая часть материала, который я сопоставил, будет позже опубликована Американским археологическим обществом, но там была одна коробка, которая показалась мне чрезвычайно загадочной и которую я испытывал сильное отвращение показывать посторонним. Она была заперта, и я не находил ключа, пока мне не пришло в голову осмотреть личное кольцо, которое профессор всегда носил в кармане. Тогда, действительно, мне удалось открыть ее, но когда я сделал это, мне показалось, что я столкнулся только с большим и более плотно запертым барьером. Ибо что могли означать странный глиняный барельеф и разрозненные записи, бредни и вырезки, которые я нашел? Неужели мой дядя в последние годы своей жизни стал доверчивее к самым поверхностным обманам? Я решил разыскать эксцентричного скульптора, ответственного за это очевидное нарушение душевного покоя пожилого человека.

Барельеф представлял собой грубый прямоугольник толщиной менее дюйма и площадью примерно пять на шесть дюймов; очевидно, современного происхождения. Его рисунки, однако, были далеки от современности по атмосфере и внушению; ибо, хотя причуды кубизма и футуризма многочисленны и диковаты, они не часто воспроизводят ту загадочную закономерность, которая скрывается в доисторических письменах. И, по-видимому, основная часть этих рисунков была какой-то письменностью; хотя моя память, несмотря на большое знакомство с бумагами и коллекциями моего дяди, никак не могла идентифицировать этот конкретный вид или даже намекнуть на его самую отдаленную принадлежность.

Над этими очевидными иероглифами была фигура, явно выполненная с живописным замыслом, хотя ее импрессионистское исполнение не давало четкого представления о ее природе. Казалось, это было своего рода чудовище или символ, представляющий чудовище, форму которого могло вообразить только больное воображение. Если я скажу, что мое несколько экстравагантное воображение одновременно рисовало осьминога, дракона и карикатуру на человека, я не обману сути дела. Мясистая голова со щупальцами венчала гротескное чешуйчатое тело с рудиментарными крыльями; но именно общие очертания делали его наиболее ужасающим. За фигурой угадывался смутный намек на циклопический архитектурный фон.

Почерк, сопровождавший эту странность, был, если не считать стопки газетных вырезок, написан самым свежим почерком профессора Энджелла и не претендовал на литературный стиль. То, что казалось основным документом, было озаглавлено "КУЛЬТ КТУЛХУ" иероглифами, старательно напечатанными, чтобы избежать ошибочного прочтения столь неслыханного слова. Эта рукопись была разделена на две части, первая из которых была озаглавлена "1925 год — Сон и работа во сне Х. А. Уилкокса, ул. Томаса, 7, Провиденс, Р.И.", а вторая - "Рассказ инспектора Джона Р. Леграсса, ул. Бьенвиль, 121, Новый Орлеан, Лос—Анджелес, в 1908 году A. A. S. Mtg. - Заметки о нем и проф. Дж. Обвиняемый Уэбб". Все остальные рукописи представляли собой краткие заметки, некоторые из них представляли собой описания странных снов разных людей, некоторые - цитаты из теософских книг и журналов (в частности, "Атлантида и затерянная Лемурия" У. Скотта-Эллиота), а остальные - комментарии о давно существующих тайных обществах и скрытых культах со ссылками на отрывки из таких мифологических и антропологических источников, как "Золотая ветвь" Фрейзера и "Культ ведьм в Западной Европе" мисс Мюррей. Вырезки в основном касались крайних психических заболеваний и вспышек группового безумия или мании весной 1925 года.

Первая половина основной рукописи повествовала об очень странной истории. Оказывается, 1 марта 1925 года худощавый смуглый молодой человек невротического и возбужденного вида пришел к профессору Энджеллу с необычным глиняным барельефом, который тогда был чрезвычайно влажным и свежим. На его визитке значилось имя Генри Энтони Уилкокса, и мой дядя узнал в нем младшего сына из прекрасной семьи, которого он немного знал, который в последнее время изучал скульптуру в Школе дизайна Род-Айленда и жил один в здании Флер-де-Лис неподалеку от этого учебного заведения. Уилкокс был не по годам развитым юношей, известным своей гениальностью, но большой эксцентричностью, и с детства привлекал внимание странными историями и сновидениями, которые он имел привычку рассказывать. Он называл себя "психически сверхчувствительным", но степенные жители древнего торгового города называли его просто "странным". Никогда особо не общавшийся с себе подобными, он постепенно исчез из поля зрения общества и теперь был известен лишь небольшой группе эстетов из других городов. Даже Художественный клуб Провиденса, стремившийся сохранить свой консерватизм, счел его совершенно безнадежным.

По случаю визита, прочитанного в рукописи профессора, скульптор внезапно попросил воспользоваться археологическими знаниями своего хозяина для идентификации иероглифов на барельефе. Он говорил мечтательно, высокопарно, что наводило на мысль о позе и отчужденном сочувствии; и мой дядя проявил некоторую резкость в ответе, поскольку бросающаяся в глаза свежесть таблички предполагала родство с чем угодно, только не с археологией. Ответ юного Уилкокса, который произвел на моего дядю такое впечатление, что заставил его вспомнить и записать его дословно, был фантастически поэтичным, что, должно быть, характеризовало всю его беседу и что с тех пор я нахожу в высшей степени характерным для него. Он сказал: "Это действительно ново, потому что я сделал это прошлой ночью во сне о незнакомых городах; а сны старше, чем задумчивый Тир, или созерцательный Сфинкс, или окруженный садами Вавилон".

Именно тогда он начал свой бессвязный рассказ, который внезапно затронул спящую память и вызвал лихорадочный интерес моего дяди. Накануне вечером произошло небольшое землетрясение, самое сильное в Новой Англии за несколько лет, и это сильно повлияло на воображение Уилкокса. Выйдя на пенсию, он увидел беспрецедентный сон о великих циклопических городах из титановых блоков и устремленных в небо монолитов, покрытых зеленой слизью и зловещих от скрытого ужаса. Стены и колонны были покрыты иероглифами, а из какой-то неопределенной точки внизу доносился голос, который не был голосом; хаотичное ощущение, которое только фантазия могла преобразовать в звук, но которое он попытался передать почти непроизносимой мешаниной букв: "Ктулху фхтагн".

Эта словесная путаница была ключом к воспоминанию, которое взволновало и обеспокоило профессора Энджелла. Он расспрашивал скульптора с научной скрупулезностью и с почти безумной сосредоточенностью изучал барельеф, над которым юноша обнаружил себя работающим, замерзшим и одетым только в ночную рубашку, когда к нему неожиданно подкралось пробуждение. Позже Уилкокс рассказывал, что мой дядя винил свою старость в том, что он медленно распознавал как иероглифы, так и рисунки. Многие из его вопросов показались посетителю крайне неуместными, особенно те, которые пытались связать последнего со странными культами или обществами; и Уилкокс не мог понять неоднократных обещаний молчания, которые ему предлагали в обмен на признание членства в какой-либо широко распространенной мистической или языческой религиозной организации. Когда профессор Энджелл убедился, что скульптор действительно ничего не знал о каком-либо культе или системе тайных знаний, он осаждал своего посетителя требованиями будущих отчетов о снах. Это принесло регулярные плоды, поскольку после первого интервью в рукописи были записаны ежедневные звонки молодого человека, во время которых он рассказывал поразительные фрагменты ночных образов, бременем которых всегда была какая-то ужасная циклопическая панорама темного и мокрого камня, с подземным голосом или разумом, монотонно выкрикивающим загадочные смысловые воздействия, которые невозможно описать иначе, как тарабарщиной. Два звука, которые чаще всего повторяются, - это те, которые передаются буквами "Ктулху" и "Р'лайех".

23 марта, продолжалась рукопись, Уилкокс не появился; и расспросы в его квартире показали, что он заболел неясной формой лихорадки и был доставлен в дом своей семьи на Уотерман-стрит. Он кричал ночью, разбудив нескольких других художников в здании, и с тех пор проявлял лишь чередование бессознательного состояния и бреда. Мой дядя сразу же позвонил семье и с этого времени внимательно следил за случаем, часто заходя в офис доктора Тоби на Тейер-стрит, который, как он узнал, был главным. Лихорадочный ум юноши, по-видимому, размышлял о странных вещах, и доктор время от времени вздрагивал, говоря о них. Они включали в себя не только повторение того, что ему приснилось ранее, но и дико касались гигантского существа "высотой в несколько миль", которое ходило или неуклюже передвигалось. Он ни разу не описал этот объект полностью, но случайные неистовые слова, повторяемые доктором Тоби, убедили профессора, что он, должно быть, идентичен безымянному чудовищу, которое он пытался изобразить в своей скульптуре-сновидении. Упоминание об этом предмете, добавил доктор, неизменно было прелюдией к погружению молодого человека в летаргический сон. Температура у него, как ни странно, была ненамного выше нормы, но в остальном все было таково, что наводило на мысль о настоящей лихорадке, а не о психическом расстройстве.

2 апреля около трех часов дня все признаки болезни Уилкокса внезапно прекратились. Он выпрямился в постели, пораженный тем, что оказался дома, и совершенно не понимая, что произошло во сне или наяву с ночи 22 марта. Врач констатировал его выздоровление, и через три дня он вернулся в свою квартиру; но профессору Энджеллу он больше ничем не помог. Все следы странных сновидений исчезли с его выздоровлением, и мой дядя не вел записей о своих ночных мыслях после недели бессмысленных и неуместных рассказов о совершенно обычных видениях.

На этом первая часть рукописи заканчивалась, но ссылки на некоторые разрозненные заметки дали мне много материала для размышлений — на самом деле так много, что только укоренившийся скептицизм, сформировавший тогда мою философию, может объяснить мое продолжающееся недоверие к художнику. Записи, о которых идет речь, описывали сны различных лиц, относящиеся к тому же периоду, в который юного Уилкокса посещали странные видения. Мой дядя, по-видимому, быстро навел чрезвычайно обширные справки почти среди всех друзей, которых он мог расспросить без дерзости, запрашивая еженощные отчеты об их снах и даты любых заметных видений за последнее время. Реакция на его запрос, по-видимому, была разной; но он, по крайней мере, должен был получить больше ответов, чем любой обычный человек мог бы получить без секретаря. Эта оригинальная переписка не сохранилась, но его заметки составили тщательный и действительно значительный сборник. Обычные люди в обществе и бизнесе — традиционная "соль земли" Новой Англии - дали почти полностью отрицательный результат, хотя отдельные случаи тревожных, но бесформенных ночных видений появляются то тут, то там, всегда между 23 марта и 2 апреля — периодом бреда молодого Уилкокса. Ученые были затронуты немногим больше, хотя четыре случая с расплывчатым описанием предполагают мимолетные видения странных пейзажей, а в одном случае упоминается страх перед чем-то ненормальным.

Соответствующие ответы пришли именно от художников и поэтов, и я знаю, что паника разразилась бы, если бы они могли сравнить свои впечатления. Как бы то ни было, из-за отсутствия их оригинальных писем я наполовину заподозрил составителя в том, что он задавал наводящие вопросы или редактировал переписку в подтверждение того, что он подспудно решил увидеть. Вот почему я продолжал чувствовать, что Уилкокс, каким-то образом осведомленный о старых данных, которыми располагал мой дядя, навязывался ученому-ветерану. Эти ответы эстетов рассказывали тревожную историю. С 28 февраля по 2 апреля значительной части из них снились очень странные вещи, причем интенсивность сновидений была неизмеримо сильнее в период бреда скульптора. Более четверти из тех, кто что-либо сообщал, сообщали о сценах и полузвуках, мало чем отличающихся от тех, которые описал Уилкокс; и некоторые из сновидцев признались в остром страхе перед гигантским безымянным существом, видимым ближе к концу. Один случай, который подробно описывается в заметке, был очень печальным. Субъект, широко известный архитектор со склонностями к теософии и оккультизму, жестоко сошел с ума в день припадка молодого Уилкокса и скончался несколько месяцев спустя после непрекращающихся криков о спасении от какого-то сбежавшего обитателя ада. Если бы мой дядя назвал эти случаи поименно, а не просто по номеру, я попытался бы найти какие-нибудь подтверждения и провести личное расследование; но как бы то ни было, мне удалось проследить лишь за некоторыми из них. Все они, однако, полностью подтверждали примечания. Я часто задавался вопросом, все ли объекты расспросов профессора были так же озадачены, как и эта часть. Хорошо, что до них никогда не дойдет никаких объяснений.

Вырезки из газет, как я уже упоминал, касались случаев паники, мании и эксцентричности в течение данного периода. Профессор Энджелл, должно быть, нанял специализированное бюро, поскольку количество извлечений было огромным, а источники были разбросаны по всему земному шару. Это было ночное самоубийство в Лондоне, где одинокий спящий выпрыгнул из окна после ужасающего крика. Вот также бессвязное письмо редактору газеты в Южной Америке, где фанатик выводит ужасное будущее из видений, которые он видел. Депеша из Калифорнии описывает теософскую колонию как массово надевающую белые одежды для некоего "славного свершения", которое так и не наступит, в то время как в сообщениях из Индии осторожно говорится о серьезных волнениях среди местных жителей в конце марта. На Гаити множатся вудуистские оргии, а африканские аванпосты сообщают о зловещем бормотании. Американские офицеры на Филиппинах в это время находят определенные племена надоедливыми, а в ночь с 22 на 23 марта нью-йоркские полицейские подвергаются нападению толпы истеричных левантийцев. Запад Ирландии тоже полон диких слухов и легенд, и художник-фантаст по имени Ардуа-Бонно вывесил богохульный пейзаж-мечту в парижском весеннем салоне 1926 года. И так много зарегистрированных проблем в приютах для душевнобольных, что только чудо могло помешать медицинскому братству заметить странные параллели и сделать мистифицированные выводы. В общем, странная куча вырезок; и на данный момент я едва ли могу представить себе тот черствый рационализм, с которым я отбрасываю их в сторону. Но тогда я был убежден, что молодой Уилкокс знал о более старых вещах, упомянутых профессором.

OceanofPDF.com

II. История инспектора Леграсса

Более древние материалы, которые сделали мечту скульптора и барельеф столь значимыми для моего дяди, составили тему второй половины его длинной рукописи. Оказывается, однажды профессор Энджелл уже видел адские очертания безымянного чудовища, ломал голову над неизвестными иероглифами и слышал зловещие слоги, которые можно перевести только как "Ктулху"; и все это в такой волнующей и ужасной связи, что неудивительно, что он преследовал юного Уилкокса с расспросами и требованиями данных.

Этот более ранний опыт был получен в 1908 году, семнадцатью годами ранее, когда Американское археологическое общество проводило свое ежегодное собрание в Сент-Луисе. Профессор Энджелл, как и подобало человеку с его авторитетом и достижениями, принимал видное участие во всех обсуждениях, и был одним из первых, к кому обратились несколько посторонних, которые воспользовались созывом, чтобы предложить вопросы для правильного ответа и задачи для экспертного решения.

Главным из этих аутсайдеров и за короткое время центром внимания всей встречи стал заурядного вида мужчина средних лет, проделавший долгий путь из Нового Орлеана ради некой специальной информации, которую невозможно было получить ни из одного местного источника. Его звали Джон Рэймонд Леграсс, и по профессии он был инспектором полиции. С собой он привез предмет своего визита - гротескную, отталкивающую и, по-видимому, очень древнюю каменную статуэтку, происхождение которой он затруднялся определить.

Не следует воображать, что инспектор Леграсс имел хоть малейший интерес к археологии. Напротив, его стремление к просвещению было продиктовано чисто профессиональными соображениями. Статуэтка, идол, фетиш, или что бы это ни было, была захвачена несколько месяцев назад на лесных болотах к югу от Нового Орлеана во время рейда на предполагаемое собрание вудуистов; и столь необычными и отвратительными были связанные с этим ритуалы, что полиция не могла не понять, что они наткнулись на темный культ, совершенно неизвестный им, и бесконечно более дьявольский, чем даже самые черные из африканских вудуистских кругов. О его происхождении, кроме сбивчивых и невероятных рассказов, выуженных у захваченных членов культа, не удалось выяснить абсолютно ничего; отсюда беспокойство полиции по поводу любых антикварных сведений, которые могли бы помочь им установить местонахождение ужасающего символа и по нему проследить культ до его истоков.

Инспектор Леграсс едва ли был готов к сенсации, которую произвело его предложение. Одного взгляда на это было достаточно, чтобы привести собравшихся мужей науки в состояние напряженного возбуждения, и они, не теряя времени, столпились вокруг него, чтобы поглазеть на миниатюрную фигурку, чья крайняя странность и аура поистине бездонной древности так убедительно намекали на нераскрытые и архаичные перспективы. Ни одна признанная школа скульптуры не оживляла этот ужасный объект, и все же столетия и даже тысячи лет, казалось, запечатлелись на его тусклой и зеленоватой поверхности из непроницаемого камня.

Фигура, которую в конце концов медленно передавали от человека к человеку для пристального и тщательного изучения, была от семи до восьми дюймов в высоту и отличалась изысканным художественным исполнением. Он представлял собой чудовище смутно антропоидных очертаний, но с головой, похожей на голову осьминога, чье лицо представляло собой массу щупалец, чешуйчатым, похожим на резину телом, огромными когтями на задних и передних лапах и длинными узкими крыльями за спиной. Это существо, казавшееся наделенным устрашающей и неестественной злобностью, было несколько раздуто и зловеще восседало на прямоугольном блоке или пьедестале, покрытом неразборчивыми знаками. Кончики крыльев касались заднего края пьедестала, сиденье занимало центр, в то время как длинные изогнутые когти согнутых задних лап цеплялись за передний край и тянулись на четверть пути вниз, к основанию пьедестала. Голова головоногого была наклонена вперед, так что концы лицевых щупалец касались тыльной стороны огромных передних лап, которые обхватывали приподнятые колени крауча. Вид всего этого был ненормально живым и тем более неуловимо пугающим, что его источник был совершенно неизвестен. Его огромный, устрашающий и неисчислимый возраст был очевиден безошибочно; и все же не было видно ни малейшей связи с каким—либо известным видом искусства, относящимся к молодости цивилизации - или даже к любому другому времени.

Совершенно отдельный и обособленный, сам его материал был загадкой; ибо мыльный зеленовато-черный камень с золотистыми или радужными вкраплениями и бороздками не походил ни на что, знакомое геологии или минералогии. Символы вдоль базы были столь же непонятны; и никто из присутствующих, несмотря на представительство половины мировых экспертов в этой области, не мог составить ни малейшего представления даже об их самом отдаленном языковом родстве. Они, как и предмет и материал, принадлежали к чему-то ужасно далекому и отличному от человечества, каким мы его знаем; чему-то пугающе наводящему на мысль о старых и неосвященных циклах жизни, в которых наш мир и наши концепции не имеют никакого отношения.

И все же, когда члены совета по отдельности покачали головами и признали поражение в решении проблемы инспектора, среди собравшихся нашелся один человек, который заподозрил странную фамильярность в чудовищной форме и почерке и вскоре с некоторой застенчивостью рассказал о странной мелочи, которую он знал. Этим человеком был покойный Уильям Ченнинг Уэбб, профессор антропологии Принстонского университета и выдающийся исследователь.

Сорок восемь лет назад профессор Уэбб был занят путешествием по Гренландии и Исландии в поисках каких-то рунических надписей, которые ему не удалось раскопать; и, находясь высоко на западном побережье Гренландии, столкнулся с необычным племенем или культом дегенеративных эскимосов, религия которых, любопытная форма поклонения дьяволу, охладила его своей нарочитой кровожадностью и отталкиванием. Это была вера, о которой другие эскимосы знали мало и о которой они упоминали лишь с содроганием, говоря, что она пришла из ужасно древних эпох, еще до сотворения мира. Помимо безымянных обрядов и человеческих жертвоприношений, существовали определенные странные наследственные ритуалы, адресованные верховному старшему дьяволу, или торнасуку; и для этого профессор Уэбб взял тщательную фонетическую копию у престарелого ангекока, или волшебника-священника, выразив звуки латинскими буквами, насколько он умел. Но именно сейчас первостепенное значение имел фетиш, который лелеял этот культ и вокруг которого они танцевали, когда полярное сияние высоко поднималось над ледяными утесами. Профессор заявил, что это был очень грубый каменный барельеф, содержащий отвратительную картинку и какие-то загадочные письмена. И, насколько он мог судить, это была грубая параллель во всех существенных чертах звериной твари, которая сейчас лежала перед собранием.

Эти сведения, с тревогой и удивлением воспринятые собравшимися членами комиссии, вдвойне взволновали инспектора Леграсса, и он сразу же начал засыпать своего информатора вопросами. Отметив и скопировав устный ритуал среди приверженцев болотного культа, арестованных его людьми, он попросил профессора как можно лучше запомнить слоги, записанные среди эскимосов-дьяволиц. Затем последовало исчерпывающее сравнение деталей и момент действительно благоговейного молчания, когда и детектив, и ученый согласились с виртуальной идентичностью фразы, общей для двух адских ритуалов, находящихся на таком большом расстоянии друг от друга. То, что, по сути, и эскимосские волшебники, и болотные жрецы Луизианы пели своим родственным идолам, было чем-то очень похожим на это — разделение слов угадывалось по традиционным перерывам во фразе, произносимой вслух:

"Пх'нглуи мглу'нафх Ктулху Р'лайех ргах'нагл фхтаган".

Леграсс опережал профессора Уэбба на одно очко, поскольку несколько его беспородных заключенных повторили ему, что, по словам старших участников церемонии, означали эти слова. Этот текст, как дан, звучал примерно так:

"В своем доме в Р'лайхе мертвый Ктулху ждет во сне".

И теперь, в ответ на всеобщее и настоятельное требование, инспектор Леграсс рассказал как можно полнее о своем опыте общения с болотными богомольцами, рассказав историю, которой, как я мог видеть, мой дядя придавал глубокое значение. Она отдавала самыми смелыми мечтами мифотворцев и теософов и раскрывала поразительную степень космического воображения у таких полукровок и парий, от которых меньше всего можно было ожидать, что они им обладают.

1 ноября 1907 года в полицию Нового Орлеана поступил тревожный вызов из страны болот и лагун на юге. Тамошние скваттеры, в основном примитивные, но добродушные потомки людей Лафита, были охвачены ужасом от неизвестного существа, которое напало на них ночью. Очевидно, это было вуду, но вуду более ужасного рода, чем они когда-либо знали; и некоторые из их женщин и детей исчезли с тех пор, как злобный там-там начал свой непрекращающийся бой далеко в черных заколдованных лесах, куда не отваживался заходить ни один обитатель. Раздавались безумные крики и душераздирающие вопли, леденящие душу песнопения и пляшущее дьявольское пламя; и, добавил испуганный посланец, люди больше не могли этого выносить.

Итак, отряд из двадцати полицейских, заполнивший два экипажа и автомобиль, отправился в путь ближе к вечеру с дрожащим от холода скваттером в качестве проводника. В конце сносной дороги они вышли и несколько миль плескались в тишине по ужасному кипарисовому лесу, где никогда не наступал день. Их окружают уродливые корни и зловеще свисающие пучки испанского мха, а время от времени груда сырых камней или фрагменты гниющей стены усиливают намек на болезненное обитание - впадину, которую создают каждое уродливое дерево и каждый грибной островок в совокупности. Наконец в поле зрения показалось поселение скваттеров, жалкая кучка хижин; и истеричные жители выбежали, чтобы сгрудиться вокруг группы качающихся фонарей. Приглушенный бой тамтамов теперь был слабо слышен далеко-далеко впереди; и леденящий душу визг раздавался через нечастые промежутки времени, когда менялся ветер. Красноватый отблеск, казалось, тоже просачивался сквозь бледный подлесок за бесконечными аллеями ночного леса. Не желая даже снова оставаться в одиночестве, каждый из запуганных скваттеров наотрез отказался приблизиться хоть на дюйм к месту нечестивого богослужения, поэтому инспектор Леграсс и его девятнадцать коллег без руководства погрузились в черные аркады ужаса, по которым никто из них никогда раньше не ступал.

Регион, в который сейчас вторглась полиция, пользовался традиционно дурной репутацией, был практически неизвестен и не исследован белыми людьми. Ходили легенды о скрытом озере, недоступном взору смертных, в котором обитал огромный бесформенный белый полип со светящимися глазами; а скваттеры шептались, что дьяволы с крыльями летучей мыши вылетают из пещер во внутренней части земли, чтобы поклониться ему в полночь. Они говорили, что это было еще до Д'Ибервилля, до Ла Салля, до индейцев и даже до появления здоровых лесных зверей и птиц. Это был настоящий кошмар, и увидеть это значило умереть. Но это заставляло мужчин мечтать, и поэтому они знали достаточно, чтобы держаться подальше. Нынешняя вудуистская оргия действительно проходила на самой окраине этого отвратительного района, но и это место было достаточно плохим; следовательно, возможно, само место богослужения напугало скваттеров больше, чем шокирующие звуки и происшествия.

Только поэзия или безумие могли отдать должное звукам, которые слышали люди Леграсса, пробираясь через черную трясину навстречу красному сиянию и приглушенному тамтаму. Есть вокальные качества, свойственные людям, и вокальные качества, свойственные животным; и ужасно слышать одно, когда источник должен выдавать другое. Животная ярость и оргиастическая распущенность здесь доводили себя до демонических высот завываниями и пронзительными воплями экстаза, которые разносились по этим ночным лесам подобно смертоносным бурям из бездн ада. Время от времени менее организованные завывания прекращались, и из того, что казалось хорошо выученным хором хриплых голосов, поднимался нараспев этот отвратительный лозунг или ритуал:

"Пх'нглуи мглу'нафх Ктулху Р'лайех ргах'нагл фхтаган".

Затем мужчины, добравшись до места, где деревья были пореже, внезапно увидели само зрелище. Четверо из них пошатнулись, один потерял сознание, а двое издали неистовый крик, который, к счастью, заглушила безумная какофония оргии. Леграсс плеснул болотной водой в лицо теряющему сознание человеку, и все стояли, дрожа и почти загипнотизированные ужасом.

На естественной поляне посреди болота стоял травянистый островок площадью примерно в акр, без деревьев и довольно сухой. Теперь на нем прыгала и извивалась более неописуемая орда человеческих аномалий, чем кто-либо, кроме Сайма или Ангаролы, мог бы нарисовать. Лишенное одежды, это гибридное отродье ревело и корчилось вокруг чудовищного кольцеобразного костра; в центре которого, сквозь редкие просветы в завесе пламени, виднелся огромный гранитный монолит высотой около восьми футов; на вершине которого, неуместная в своей миниатюрности, покоилась зловредная резная статуэтка. С широкого круга из десяти лесов, установленных через равные промежутки времени с опоясанным пламенем монолитом в центре, головами вниз свисали странно обезображенные тела исчезнувших беспомощных поселенцев. Именно внутри этого круга кольцо верующих подпрыгивало и ревело, общее направление массового движения было слева направо в бесконечной вакханалии между кольцом тел и кольцом огня.

Возможно, это было всего лишь воображение и всего лишь отголоски, которые побудили одного из мужчин, легковозбудимого испанца, вообразить, что он слышит антифонные отклики на ритуал из какого-то далекого и неосвещенного места в глубине леса древних легенд и ужасов. Этого человека, Джозефа Д. Гальвеса, я позже встретил и допросил; и он оказался поразительно изобретательным. Он действительно зашел так далеко, что намекнул на слабое хлопанье огромных крыльев, на проблеск сияющих глаз и белую громаду горы за самыми дальними деревьями — но я полагаю, он наслушался слишком много местных суеверий.

На самом деле, испуганная пауза мужчин длилась сравнительно недолго. Долг был превыше всего; и хотя в толпе было, должно быть, около сотни празднующих дворняг, полиция положилась на свое огнестрельное оружие и решительно ринулась в тошнотворный разгром. В течение пяти минут возникший в результате шум и хаос не поддавались описанию. Наносились яростные удары, раздавались выстрелы, совершались побеги; но в конце концов Леграсс смог насчитать около сорока семи угрюмых заключенных, которых он заставил поспешно одеться и выстроиться между двумя рядами полицейских. Пятеро верующих лежали мертвыми, а двоих тяжелораненых унесли на импровизированных носилках их товарищи по заключению. Изображение на монолите, конечно, было аккуратно удалено и перенесено обратно Леграссом.

Обследованные в штаб-квартире после поездки, полной сильного напряжения и усталости, все заключенные оказались людьми очень низкого, смешанного с кровью и психически ненормальными типа. Большинство из них были моряками, а небольшое количество негров и мулатов, в основном вест-индусов или брава-португальцев с островов Зеленого Мыса, придавали этому разнородному культу оттенок вудуизма. Но прежде чем были заданы многие вопросы, стало очевидно, что речь идет о чем-то гораздо более глубоком и древнем, чем негритянский фетишизм. Какими бы деградировавшими и невежественными они ни были, эти существа с удивительной последовательностью придерживались центральной идеи своей отвратительной веры.

Они говорили, что поклонялись Великим Старикам, которые жили задолго до того, как появились люди, и которые пришли в молодой мир с неба. Теперь эти Древние ушли в небытие, в землю и на дно моря; но их мертвые тела поведали свои секреты во снах первым людям, которые сформировали культ, который никогда не умирал. Это был тот самый культ, и заключенные сказали, что он всегда существовал и всегда будет существовать, скрытый в отдаленных пустошах и темных местах по всему миру до того времени, когда великий жрец Ктулху из своего темного дома в могущественном городе Р'лайех под водами восстанет и снова подчинит землю своей власти. Когда-нибудь он позовет, когда звезды будут готовы, и тайный культ всегда будет ждать, чтобы освободить его.

А пока больше ничего говорить не нужно. Это была тайна, которую не смогли раскрыть даже под пытками. Человечество было не совсем одиноко среди разумных существ земли, ибо из темноты приходили фигуры, чтобы навестить немногих верующих. Но это были не Великие Древние. Ни один человек никогда не видел Древних. Резным идолом был великий Ктулху, но никто не мог сказать, были ли другие точно такими же, как он. Сейчас никто не мог прочесть древние письмена, но все передавалось из уст в уста. Ритуал нараспев не был секретом — об этом никогда не произносили вслух, только шепотом. Песнопение означало только это: "В своем доме в Р'лайех мертвый Ктулху ждет во сне".

Только двое заключенных были признаны достаточно вменяемыми, чтобы их можно было повесить, а остальные были помещены в различные учреждения. Все они отрицали свою причастность к ритуальным убийствам и утверждали, что убийство было совершено чернокрылыми существами, которые прилетели к ним из их незапамятного места встречи в лесу с привидениями. Но об этих таинственных союзниках так и не удалось получить никаких вразумительных сведений. То, что удалось выяснить полиции, исходило в основном от очень пожилого метиса по имени Кастро, который утверждал, что плавал в незнакомые порты и разговаривал с бессмертными лидерами культа в горах Китая.

Старик Кастро помнил отрывки отвратительной легенды, которые меркли перед спекуляциями теософов и заставляли человека и мир казаться действительно недавними и преходящими. Были эпохи, когда на земле правили другие Существа, и у них были великие города. По его словам, их останки, о которых ему рассказали бессмертные китайцы, до сих пор можно найти в виде циклопических камней на островах Тихого океана. Все они умерли за огромные эпохи до появления людей, но существовали искусства, которые могли возродить Их, когда звезды снова займут правильные позиции в круговороте вечности. Они действительно сами спустились со звезд и принесли с собой Свои изображения.

Эти Великие Древние, продолжал Кастро, не были полностью созданы из плоти и крови. У них была форма — разве это изображение в виде звезды не доказывало этого? — но эта форма не была сделана из материи. Когда звезды располагались правильно, Они могли перемещаться по небу от мира к миру; но когда звезды были неправильными, Они не могли жить. Но хотя Они больше не жили, Они никогда по-настоящему не умрут. Все они лежали в каменных домах в Своем великом городе Р'лайех, сохраненные заклинаниями могущественного Ктулху для славного воскрешения, когда звезды и земля, возможно, снова будут готовы принять Их. Но в это время какая-то сила извне должна послужить освобождению Их тел. Заклинания, которые сохраняли их в целости, также не позволяли им сделать первый шаг, и они могли только лежать без сна в темноте и думать, пока проходили бесчисленные миллионы лет. Они знали все, что происходило во вселенной, ибо Их способом речи была передача мысли. Даже сейчас Они разговаривали в Своих гробницах. Когда после бесконечного хаоса появились первые люди, Великие Древние заговорили с наиболее чувствительными из них, формируя их сны; ибо только так Их язык мог достичь плотских умов млекопитающих.

Затем, прошептал Кастро, те первые люди сформировали культ вокруг маленьких идолов, которых показывали им Великие; идолов, привезенных в смутные эпохи с темных звезд. Этот культ никогда не умрет, пока звезды снова не встанут на свои места, и тайные жрецы не заберут великого Ктулху из Его могилы, чтобы оживить Его подданных и возобновить Его правление землей. Время было бы легко определить, ибо тогда человечество стало бы таким же, как Великие Древние: свободным и диким, по ту сторону добра и зла, с отброшенными в сторону законами и моралью, и все люди кричали, убивали и упивались радостью. Тогда освобожденные Древние научили бы их новым способам кричать и убивать, упиваться и получать удовольствие, и вся земля запылала бы холокостом экстаза и свободы. Тем временем культ с помощью соответствующих обрядов должен поддерживать живую память об этих древних обычаях и воплощать в жизнь пророчество об их возвращении.

В незапамятные времена избранные люди разговаривали с погребенными Древними во снах, но потом что-то произошло. Великий каменный город Р'лайх, с его монолитами и гробницами, затонул под волнами; и глубокие воды, полные единой изначальной тайны, сквозь которую не может проникнуть даже мысль, прервали призрачное общение. Но память никогда не умирала, и верховные жрецы говорили, что город восстанет снова, когда звезды будут в нужном положении. Затем из земли вышли черные духи земли, заплесневелые и призрачные, полные смутных слухов, собранных в пещерах под забытым морским дном. Но о них старый Кастро не осмеливался много говорить. Он поспешно оборвал себя, и никакие уговоры или тонкости не могли добиться большего в этом направлении. Размер Старых он, как ни странно, также отказался упомянуть. Говоря о культе, он сказал, что, по его мнению, центр находится среди непроходимых пустынь Аравии, где Ирем, Город Колонн, мечтает о скрытых и нетронутых мечтах. Она не была связана с европейским культом ведьм и была практически неизвестна за пределами его членов. Ни одна книга на самом деле никогда не намекала на это, хотя бессмертные китайцы говорили, что в "Некрономиконе безумного араба Абдула Альхазреда" есть двойные значения, которые посвященные могут читать по своему усмотрению, особенно широко обсуждаемое двустишие:

То не мертво, что может лежать вечно,

А в странные эпохи даже смерть может умереть.

Леграсс, глубоко впечатленный и немало сбитый с толку, тщетно расспрашивал об исторической принадлежности культа. Кастро, очевидно, сказал правду, когда сказал, что это было совершенно секретно. Власти Тулейнского университета не смогли пролить свет ни на культ, ни на имидж, и теперь детектив пришел к высшему руководству страны и столкнулся всего лишь с гренландской историей профессора Уэбба.

Лихорадочный интерес, вызванный на собрании рассказом Леграсса, подтвержденный статуэткой, нашел отражение в последующей переписке тех, кто присутствовал; хотя в официальной публикации общества об этом почти ничего не упоминается. Осторожность - это первая забота тех, кто привык время от времени сталкиваться с шарлатанством и самозванством. Леграсс на некоторое время одолжил изображение профессору Уэббу, но после смерти последнего оно было возвращено ему и остается у него, где я не так давно его рассматривал. Это действительно ужасная вещь, и она безошибочно напоминает скульптуру-мечту молодого Уилкокса.

То, что мой дядя был взволнован рассказом о скульпторе, меня не удивляло, ибо какие мысли должны были возникнуть, когда я услышал, после того как узнал о том, что Леграсс узнал об этом культе, о чувствительном молодом человеке, которому приснились не только фигура и точные иероглифы найденного на болоте изображения и гренландской таблички с дьяволом, но и по крайней мере три точных слова формулы, одинаково произносимых эскимосскими дьяволицами и полукровками из Луизианы? Немедленное начало профессором Энджеллом предельно тщательного расследования было в высшей степени естественным; хотя в глубине души я подозревал, что молодой Уилкокс каким-то косвенным образом узнал о культе и выдумал серию снов, чтобы усилить и продолжить разгадку тайны за счет моего дяди. Рассказы о снах и вырезки из них, собранные профессором, были, конечно, убедительным подтверждением; но рационализм моего ума и экстравагантность всего предмета привели меня к тому, что я считал наиболее разумными выводами. Итак, еще раз тщательно изучив рукопись и сопоставив теософские и антропологические заметки с культовым повествованием Леграсса, я совершил поездку в Провиденс, чтобы повидаться со скульптором и высказать ему выговор, который я счел уместным за то, что он так смело навязывается ученому и пожилому человеку.

Уилкокс по-прежнему жил один в здании с лилиями на Томас-стрит, отвратительной викторианской имитации бретонской архитектуры семнадцатого века, которое красуется оштукатуренным фасадом среди прекрасных колониальных домов на древнем холме и в самой тени лучшего георгианского шпиля в Америке. Я застал его за работой в его комнатах и сразу же заключил по разбросанным повсюду образцам, что его гений действительно глубок и подлинен. Я верю, что со временем о нем будут говорить как об одном из великих декадентов; ибо он воплотил в глине и однажды отразит в мраморе те кошмары и фантазии, которые Артур Мейчен вызывает в прозе, а Кларк Эштон Смит делает видимыми в стихах и живописи.

Смуглый, хрупкий и несколько неопрятный на вид, он лениво обернулся на мой стук и, не вставая, спросил, по какому делу я пришел. Когда я рассказал ему, кто я такой, он проявил некоторый интерес, потому что мой дядя возбудил его любопытство, исследуя его странные сны, но так и не объяснил причину этого исследования. Я не стал расширять его познания в этом отношении, но попытался с некоторой тонкостью вывести его на чистую воду.

За короткое время я убедился в его абсолютной искренности, поскольку он рассказывал о своих снах так, что никто не мог ошибиться. Они и их подсознательные остатки глубоко повлияли на его искусство, и он показал мне мрачную статую, контуры которой почти заставляли меня дрожать от силы ее черного внушения. Он не мог вспомнить, видел ли оригинал этой вещи, кроме как на барельефе из своего собственного сна, но очертания незаметно сформировались сами собой под его руками. Это была, без сомнения, та самая гигантская фигура, о которой он бредил в бреду. То, что он на самом деле ничего не знал о тайном культе, за исключением того, что упустил из виду безжалостный катехизис моего дяди, он вскоре прояснил; и снова я попытался придумать какой-нибудь способ, которым он мог получить эти странные впечатления.

Он рассказывал о своих снах в странно поэтической манере; заставляя меня с ужасающей ясностью видеть влажный циклопический город из скользкого зеленого камня — геометрия которого, как он странно сказал, была совершенно неправильной — и с испуганным ожиданием слышать непрерывный, полубезумный зов из-под земли: "Ктулху фхтагн, Ктулху фхтагн".

Эти слова были частью того ужасного ритуала, в котором рассказывалось о бдении мертвого Ктулху во сне в его каменном склепе в Р'лайех, и я был глубоко тронут, несмотря на мои рациональные убеждения. Я был уверен, что Уилкокс каким-то случайным образом слышал об этом культе и вскоре забыл о нем среди массы своих столь же странных чтений и фантазий. Позже, в силу своей абсолютной впечатляющести, это нашло подсознательное выражение в снах, в барельефе и в ужасной статуе, которую я сейчас видел; так что его обман моего дяди был очень невинным. Этот юноша принадлежал к тому типу людей, одновременно слегка жеманных и слегка невоспитанных, которые мне никогда не нравились; но теперь я был готов признать и его гениальность, и его честность. Я дружески распрощался с ним и желаю ему всяческих успехов, которые сулит его талант.

Тема культа все еще продолжала завораживать меня, и временами у меня возникали видения личной славы благодаря исследованиям его происхождения и связей. Я посетил Новый Орлеан, поговорил с Леграссом и другими участниками того давнего рейдового отряда, увидел ужасающую картину и даже расспросил тех из пленников-полукровок, которые все еще оставались в живых. Старый Кастро, к сожалению, был мертв уже несколько лет. То, что я теперь так наглядно услышал из первых рук, хотя на самом деле это было не более чем подробное подтверждение того, что написал мой дядя, вновь взволновало меня; ибо я был уверен, что нахожусь на пути к очень реальной, очень тайной и очень древней религии, открытие которой сделало бы меня выдающимся антропологом. Моя позиция по-прежнему была позицией абсолютного материализма, как я бы и хотел, и я с самым необъяснимым упрямством отвергал совпадение записей сновидений и странных вырезок, собранных профессором Энджеллом.

Одна вещь, которую я начал подозревать и которая, боюсь, теперь мне известна, заключается в том, что смерть моего дяди была далека от естественной. Он упал на узкой улочке, ведущей вверх от древней набережной, кишащей иностранными дворнягами, после неосторожного толчка со стороны матроса-негра. Я не забыл смешанную кровь и морские занятия членов культа в Луизиане и не удивился бы, узнав о секретных методах и ядовитых иглах, таких же безжалостных и издревле известных, как таинственные обряды и верования. Леграсса и его людей, это правда, оставили в покое, но в Норвегии погиб один моряк, который все видел своими глазами. Не могли ли более глубокие расспросы моего дяди после знакомства с данными скульптора дойти до зловещих ушей? Я думаю, профессор Энджелл умер потому, что знал слишком много, или потому, что он, вероятно, слишком многому научился. Пойду ли я так же, как он, еще предстоит увидеть, ибо теперь я многому научился.

OceanofPDF.com

III. Безумие моря

Если небеса когда-нибудь пожелают даровать мне милость, то это будет полное уничтожение результатов простой случайности, которая остановила мой взгляд на некоем случайном листке бумаги, лежащем на полке. Это было не то, на что я, естественно, наткнулся бы в ходе своего ежедневного обхода, потому что это был старый номер австралийского журнала "Сиднейский вестник" за 18 апреля 1925 года. Оно ускользнуло даже от бюро раскроя, которое на момент его выпуска жадно собирало материалы для исследований моего дяди.

Я в основном отказался от своих исследований того, что профессор Энджелл назвал "культом Ктулху", и навещал своего ученого друга в Патерсоне, штат Нью-Джерси; куратора местного музея и известного минералога. Однажды, рассматривая резервные образцы, грубо расставленные на полках в задней комнате музея, мое внимание привлекла странная фотография в одной из старых газет, разложенных под камнями. Это был "Сиднейский вестник", о котором я уже упоминал, поскольку у моего друга были обширные связи во всех мыслимых зарубежных странах; и фотография представляла собой полутоновую вырезку отвратительного каменного изваяния, почти идентичного тому, что Леграсс нашел на болоте.

Нетерпеливо очистив лист от его драгоценного содержимого, я подробно просмотрел статью и был разочарован, обнаружив, что она лишь средней длины. Однако то, что в нем предлагалось, имело огромное значение для моих угасающих поисков; и я осторожно вырвал его для немедленных действий. Оно гласило следующее:

В МОРЕ НАЙДЕН ЗАГАДОЧНЫЙ КОРАБЛЬ-ОСТАНЕЦ

"Виджилант" прибывает с беспомощной вооруженной новозеландской яхтой на буксире. На борту обнаружены один выживший и мертвый мужчина. Рассказ об отчаянной битве и смертях в море. Спасенный моряк отказывается рассказывать подробности странного происшествия. У него нашли странного идола. Последующий запрос.

Грузовое судно Morrison Co. "Виджилант", направлявшееся из Вальпараисо, прибыло этим утром к своему причалу в Дарлинг-Харбор, имея на буксире поврежденную, но хорошо вооруженную паровую яхту Alert из Данидина, Северная Каролина, которая была замечена 12 апреля в 34 ° 21' Южной широты, 152 ° 17' Западной долготы, с одним живым и одним мертвым человеком на борту.

"Виджилант" покинул Вальпараисо 25 марта, а 2 апреля был отброшен значительно южнее своего курса исключительно сильными штормами и чудовищными волнами. 12 апреля был замечен брошенный корабль; и хотя он казался покинутым, при посадке на борт было обнаружено, что на нем находятся один выживший в полубредовом состоянии и один человек, который, очевидно, был мертв уже больше недели.

Живой человек сжимал в руках ужасного каменного идола неизвестного происхождения высотой около фута, относительно природы которого власти Сиднейского университета, Королевского общества и музея на Колледж-стрит пребывают в полном недоумении, и который, по словам выжившего, он нашел в каюте яхты в небольшом резном святилище обычного образца.

Этот человек, придя в себя, рассказал чрезвычайно странную историю о пиратстве и массовых убийствах. Это Густав Йохансен, норвежец с некоторым умом, он был вторым помощником капитана двухмачтовой шхуны "Эмма" из Окленда, которая отплыла в Кальяо 20 февраля с экипажем из одиннадцати человек.

"Эмма", по его словам, была задержана и отброшена далеко к югу от своего курса сильным штормом 1 марта, а 22 марта в районе 49° 51' южной широты и 128° 34' западной долготы столкнулась с "Алертом", экипаж которого состоял из канаков и полукровок странного и зловещего вида. Получив категорический приказ поворачивать назад, капитан . Коллинз отказался; после чего странная команда начала яростно и без предупреждения обстреливать шхуну из особенно тяжелой батареи медных пушек, составляющих часть оборудования яхты.

Люди "Эммы" проявили стойкость, говорит выживший, и хотя шхуна начала тонуть от выстрелов ниже ватерлинии, им удалось подтянуться к своему врагу и взять ее на абордаж, схлестнувшись с озверевшей командой на палубе яхты, и они были вынуждены убить их всех, поскольку численное превосходство было незначительным, из-за их особенно отвратительного и отчаянного, хотя и довольно неуклюжего способа ведения боя.

Трое людей с "Эммы", включая капитана. Коллинз и первый помощник Грин были убиты; а оставшиеся восемь человек под командованием второго помощника Йохансена продолжили управлять захваченной яхтой, двигаясь вперед в их первоначальном направлении, чтобы выяснить, существовала ли какая-либо причина для их возвращения.

На следующий день, похоже, они поднялись в воздух и высадились на небольшом острове, хотя известно, что в этой части океана такого острова нет; и шестеро мужчин каким-то образом погибли на берегу, хотя Йохансен странно сдержан в этой части своего рассказа и говорит только об их падении в расщелину в скале.

Позже, по-видимому, он и его спутник поднялись на борт яхты и попытались управлять ею, но были разбиты штормом 2 апреля.

С того времени и до своего спасения 12-го числа мужчина мало что помнит, и он даже не помнит, когда умер Уильям Брайден, его компаньон. Смерть Брайдена не имеет видимой причины и, вероятно, была вызвана волнением или переохлаждением.

Телеграфные сообщения из Данидина сообщают, что Алерт был хорошо известен там как островной торговец и пользовался дурной репутацией на побережье. Им владела любопытная группа полукровок, чьи частые встречи и ночные походы в лес вызывали немалое любопытство; и оно отплыло в большой спешке сразу после шторма и подземных толчков 1 марта.

Наш корреспондент из Окленда отмечает "Эмму" и ее команду отличной репутацией, а Йохансена описывает как трезвого и достойного человека.

Адмиралтейство начнет расследование всего этого дела с завтрашнего дня, в ходе которого будут приложены все усилия, чтобы побудить Йохансена говорить более свободно, чем он делал до сих пор.

Все это было вместе с изображением адского образа; но какой ряд идей возник в моей голове! Здесь были собраны новые данные о культе Ктулху и свидетельства того, что у него были странные интересы как на море, так и на суше. Какой мотив побудил гибридную команду отдать приказ вернуть "Эмму", когда они плавали со своим отвратительным идолом? Что это был за неизвестный остров, на котором погибли шестеро членов экипажа "Эммы" и о котором помощник капитана Йохансен хранил такую тайну? Что выявило расследование вице-адмиралтейства и что было известно о пагубном культе в Данидине? И что самое удивительное, какая глубокая и более чем естественная связь дат придавала пагубное, а теперь и неоспоримое значение различным поворотам событий, столь тщательно отмеченным моим дядей?

1 марта — или 28 февраля по Международной шкале дат — произошло землетрясение и шторм. Из Данидина "Алерт" и его зловонная команда рванулись вперед, словно по повелению повелителя, а на другом конце земли поэты и художники начали видеть сны о странном, промозглом циклопическом городе, в то время как молодой скульптор лепил во сне облик ужасного Ктулху. 23 марта экипаж "Эммы" высадился на неизвестном острове и оставил шестерых человек мертвыми; и в этот день сны чувствительных людей приобрели повышенную яркость и потемнели от страха перед злобным преследованием гигантского монстра, в то время как архитектор сошел с ума, а скульптор внезапно впал в бредовое состояние! А что насчет этой бури 2 апреля — дня, когда прекратились все мечты о промозглом городе и Уилкокс невредимым вырвался из плена странной лихорадки? Что из всего этого — и из тех намеков старого Кастро о затонувших, рожденных звездами Древних и их грядущем правлении; их верном культе и их мастерстве управлять мечтами? Неужели я балансирую на грани космических ужасов, которые человеку не под силу вынести? Если так, то это должны быть ужасы только разума, поскольку каким-то образом второе апреля положило конец чудовищной угрозе, начавшей осаду души человечества.

В тот вечер, после целого дня спешных телеграмм и приготовлений, я попрощался с хозяином и сел на поезд до Сан-Франциско. Меньше чем через месяц я был в Данидине, где, однако, обнаружил, что мало что известно о странных членах культа, которые задерживались в старых морских тавернах. Прибрежная мразь была слишком обычным явлением, чтобы ее особо упоминать; хотя ходили смутные разговоры об одном путешествии этих полукровок в глубь материка, во время которого на далеких холмах был замечен слабый барабанный бой и красное пламя. В Окленде я узнал, что Йохансен вернулся с желтыми волосами, поседевшими после поверхностного и безрезультатного допроса в Сиднее, а затем продал свой коттедж на Вест-стрит и отплыл с женой в свой старый дом в Осло. О своем волнующем опыте он рассказал своим друзьям не больше, чем чиновникам адмиралтейства, и все, что они могли сделать, это дать мне его адрес в Осло.

После этого я отправился в Сидней и безрезультатно беседовал с моряками и членами суда вице-адмиралтейства. Я видел Оповещение, которое сейчас продается и используется в коммерческих целях, на Серкулар-Ки в Сидней-Коув, но ничего не получил от его ни к чему не обязывающей массы. Скорчившееся изображение с головой каракатицы, телом дракона, чешуйчатыми крыльями и пьедесталом с иероглифами хранилось в музее в Гайд-парке; и я долго и тщательно изучал его, находя, что это изделие зловеще тонкой работы, выполненное из того же самого загадочного, ужасающего древности и неземной необычности материала, который я заметил в меньшем экземпляре работы Леграсса. Геологи, как сказал мне куратор, сочли это чудовищной загадкой, поскольку они поклялись, что в мире нет камня, подобного этому. Затем я с содроганием вспомнил, что старый Кастро сказал Леграссу о Древних: "Они пришли со звезд и принесли с собой Свои изображения".

Потрясенный такой мысленной решимостью, какой я никогда прежде не испытывал, я решил навестить Мате Йохансена в Осло. Отплыв в Лондон, я сразу же направился в столицу Норвегии и в один осенний день высадился на причале trim в тени Эгеберга. Я выяснил, что адрес Йохансена находился в Старом городе короля Гарольда Хаардрады, который сохранял название Осло на протяжении всех столетий, когда более крупный город маскировался под "Кристиану". Я совершил короткую поездку на такси и с трепещущим сердцем постучал в дверь аккуратного старинного здания с оштукатуренным фасадом. На мой зов откликнулась женщина в черном с печальным лицом, и я был уязвлен разочарованием, когда она сказала мне на запинающемся английском, что Густава Йохансена больше нет.

Он недолго пережил свое возвращение, сказала его жена, потому что события в море в 1925 году сломили его. Он рассказал ей не больше, чем публике, но оставил длинную рукопись — о "технических вопросах", как он сказал, — написанную по-английски, очевидно, для того, чтобы уберечь ее от опасности случайного прочтения. Во время прогулки по узкому переулку недалеко от гетеборгского дока пачка бумаг, выпавшая из чердачного окна, сбила его с ног. Двое матросов-ласкаров сразу же помогли ему подняться на ноги, но прежде чем к нему подъехала машина скорой помощи, он был мертв. Врачи не нашли адекватной причины смерти и объяснили это болезнью сердца и ослабленным телосложением. Теперь я почувствовал, как меня гложет тот темный ужас, который никогда не покинет меня, пока я тоже не обрету покой; "случайно" или как-то иначе. Убедив вдову, что моей связи с "техническими вопросами" ее мужа было достаточно, чтобы дать мне право на получение его рукописи, я унес документ и начал читать его на лондонском пароходе.

Это была простая бессвязная вещь — попытка наивного моряка вести дневник постфактум - и попытка изо дня в день вспоминать то последнее ужасное плавание. Я не могу попытаться передать это дословно во всей его туманности и избыточности, но я передам его суть достаточно, чтобы показать, почему шум воды о борта судна стал для меня настолько невыносимым, что я заткнул уши ватой.

Йохансен, слава Богу, знал не совсем все, хотя и видел город и это Существо, но я никогда больше не смогу спать спокойно, когда подумаю об ужасах, которые постоянно скрываются за жизнью во времени и пространстве, и о тех неосвященных богохульствах со стороны старых звезд, которые грезят под водой, известных и одобряемых культом кошмаров, готовых и жаждущих обрушить их на мир, когда очередное землетрясение снова поднимет их чудовищный каменный город на солнце и воздух.

Путешествие Йохансена началось именно так, как он сообщил вице-адмиралтейству. "Эмма" с балластом вышла из Окленда 20 февраля и ощутила всю силу той вызванной землетрясением бури, которая, должно быть, подняла со дна моря ужасы, наполнявшие мечты людей. Снова оказавшись под контролем, корабль шел хорошим ходом, когда 22 марта был поднят по тревоге, и я почувствовал сожаление помощника капитана, когда он писал о его бомбардировке и затоплении. О смуглых культовых извергах начеку он говорит с многозначительным ужасом. В них было какое-то особенно отвратительное качество, из-за которого их уничтожение казалось почти обязанностью, и Йохансен искренне удивляется обвинению в безжалостности, выдвинутому против его партии во время слушаний в следственном суде. Затем, движимые любопытством на своей захваченной яхте под командованием Йохансена, мужчины видят огромный каменный столб, торчащий из моря, и на 47 ° 9' южной широты, 126 ° 43 ' Западной долготы натыкаются на береговую линию из смешанной грязи, ила и заросшей водорослями циклопической каменной кладки, которая может быть не чем иным, как осязаемой субстанцией величайшего ужаса земли — кошмарного города-трупа Р'Лайех, который был построен в неизмеримые эпохи назад огромными, отвратительными формами, которые просочились с темных звезд. Там покоился великий Ктулху и его орды, скрытые в зеленых склепах, покрытых слизью, и, наконец, после неисчислимых циклов посылающие наружу мысли, которые вселяют страх в мечты чувствительных людей и властно призывают верующих отправиться в паломничество за освобождением и восстановлением. Обо всем этом Йохансен не подозревал, но, видит Бог, вскоре он увидел достаточно!

Я полагаю, что только одна горная вершина, отвратительная цитадель, увенчанная монолитом, на которой был похоронен великий Ктулху, действительно поднялась из воды. Когда я думаю о масштабах всего того, что может твориться там, внизу, мне почти хочется немедленно покончить с собой. Йохансен и его люди были поражены космическим величием этого пропитанного влагой Вавилона древних демонов и, должно быть, догадались без руководства, что это не относится ни к этой, ни к какой-либо другой разумной планете. Благоговейный трепет перед невероятными размерами зеленоватых каменных блоков, головокружительной высотой огромного резного монолита и ошеломляющей идентичностью колоссальных статуй и барельефов со странным изображением, найденным в святилище "начеку", отчетливо виден в каждой строке испуганного описания помощника капитана.

Не зная, что такое футуризм, Йохансен достиг чего-то очень близкого к нему, когда говорил о городе; ибо вместо описания какой-либо определенной структуры или здания он останавливается только на общих впечатлениях от обширных углов и каменных поверхностей — поверхностей слишком больших, чтобы принадлежать чему-то правильному на этой земле, и нечестивых, с ужасными изображениями и иероглифами. Я упоминаю его разговор об углах, потому что это наводит на мысль о том, что Уилкокс рассказывал мне о своих ужасных снах. Он сказал, что геометрия места из сна, которое он видел, была ненормальной, неевклидовой и отвратительно пахла сферами и измерениями, отличными от наших. Теперь неграмотный моряк чувствовал то же самое, глядя на ужасную реальность.

Йохансен и его люди приземлились на пологом илистом берегу этого чудовищного Акрополя и, скользя, вскарабкались наверх по гигантским илистым блокам, которые не могли быть лестницей смертных. Само небесное солнце казалось искаженным, если смотреть на него сквозь поляризующие миазмы, исходящие от этого пропитанного морем извращения, и извращенная угроза и напряженность хитро таились в этих безумно неуловимых углах резной скалы, где второй взгляд показывал вогнутость после того, как первый показал выпуклость.

Что-то очень похожее на испуг охватило всех исследователей, прежде чем они увидели что-то более определенное, чем камни, ил и водоросли. Каждый сбежал бы, если бы не боялся презрения остальных, и они лишь без особого энтузиазма искали - как оказалось, тщетно — какой—нибудь портативный сувенир, который можно было бы унести с собой.

Именно португалец Родригес взобрался на подножие монолита и крикнул о том, что он нашел. Остальные последовали за ним и с любопытством посмотрели на огромную резную дверь с уже знакомым барельефом в виде кальмара-дракона. По словам Йохансена, это было похоже на большую амбарную дверь; и все они чувствовали, что это дверь, из-за богато украшенной перемычки, порога и косяков вокруг нее, хотя они не могли решить, располагалась ли она ровно, как люк, или наклонно, как наружная дверь погреба. Как сказал бы Уилкокс, геометрия этого места была совершенно неправильной. Нельзя было быть уверенным, что море и земля находятся в горизонтальном положении, поэтому относительное положение всего остального казалось фантастически изменчивым.

Брайден безрезультатно надавил на камень в нескольких местах. Затем Донован осторожно ощупал его по краю, нажимая на каждую точку по отдельности. Он бесконечно карабкался по гротескной каменной лепнине — то есть можно было бы назвать это лазанием, если бы эта штука, в конце концов, не была горизонтальной, — и мужчины удивлялись, как какая-либо дверь во вселенной может быть такой огромной. Затем, очень мягко и медленно, перемычка размером в акр начала прогибаться внутрь наверху; и они увидели, что она сбалансирована.

Донован соскользнул или каким-то образом переместился вниз или вдоль косяка и присоединился к своим товарищам, и все наблюдали за странным удалением чудовищно резного портала. В этой фантазии призматического искажения она аномально двигалась по диагонали, так что все законы материи и перспективы казались нарушенными.

Отверстие было черным, темнота казалась почти материальной. Эта мрачность действительно была положительным качеством; ибо она скрывала те части внутренних стен, которые должны были быть видны, и фактически вырвалась наружу подобно дыму из своего многолетнего заключения, заметно затемняя солнце, когда оно ускользало в сморщенное и выпуклое небо на хлопающих перепончатых крыльях. Запах, поднимавшийся из недавно открывшихся глубин, был невыносим, и наконец быстроухому Хокинсу показалось, что он услышал там, внизу, неприятный хлюпающий звук. Все слушали, и все продолжали слушать, когда Оно, неуклюже пуская слюни, появилось в поле зрения и ощупью протиснуло Свою студенисто-зеленую необъятность через черный дверной проем в отравленный наружный воздух этого отравленного безумием города.

Почерк бедняги Йохансена чуть не портился, когда он писал об этом. Он думает, что из шести человек, так и не добравшихся до корабля, двое погибли от чистого испуга в то проклятое мгновение. Это невозможно описать — нет языка для обозначения таких бездн воплей и незапамятного безумия, таких жутких противоречий всей материи, силы и космического порядка. Гора шла или спотыкалась. Боже! Что удивительного, что на другом конце земли великий архитектор сошел с ума, а бедняга Уилкокс заболел лихорадкой в тот телепатический момент? Порождение идолов, зеленое, липкое отродье звезд, пробудилось, чтобы заявить о своих правах. Звезды снова оказались правы, и то, чего древний культ не смог сделать по замыслу, группа невинных моряков сделала случайно. После бессчетных миллиардов лет великий Ктулху снова был на свободе и жаждал наслаждений.

Три человека были схвачены дряблыми когтями прежде, чем кто-либо обернулся. Упокой их Господь, если во вселенной есть покой. Это были Донован, Геррера и Ангстрем. Паркер поскользнулся, когда трое других яростно неслись к лодке по бесконечным, покрытым зеленой коркой скалам, и Йохансен клянется, что его поглотил угол каменной кладки, которого там не должно было быть; угол, который был острым, но вел себя так, как будто был тупым. Так что только Брайден и Йохансен добрались до лодки и отчаянно потянули на себя, чтобы поднять тревогу, когда гигантское чудовище плюхнулось на скользкие камни и заколебалось, барахтаясь у кромки воды.

Не было допущено полного спада пара, несмотря на то, что вся команда отправилась на берег; и потребовалось всего несколько мгновений лихорадочной беготни вверх-вниз между штурвалом и машинами, чтобы поднять Тревогу. Медленно, среди искаженных ужасов этой неописуемой сцены, она начала взбивать смертоносные воды; в то время как на каменной кладке этого могильного берега, который не был земным, титаническое Создание со звезд пускало слюни и бормотало что-то невнятное, подобно Полифему, проклинающему убегающий корабль Одиссея. Затем, более смелый, чем легендарный Циклоп, великий Ктулху скользнул в воду и начал преследование, поднимая огромные волны космической мощи. Брайден оглянулся назад и сошел с ума, пронзительно смеясь, как продолжал смеяться время от времени, пока однажды ночью смерть не настигла его в хижине, когда Йохансен бредил в бреду.

Но Йохансен еще не сдался. Зная, что эта Штука наверняка может догнать "Алерт" до тех пор, пока не будут полностью подняты пары, он решился на отчаянный шанс и, включив двигатель на полные обороты, молниеносно выбежал на палубу и повернул штурвал вспять. В зловонном рассоле поднялись мощные вихри и вспенилась вода, и по мере того, как пар поднимался все выше и выше, храбрый норвежец направил свое судно нос к носу с преследующим его желе, которое возвышалось над грязной пеной, как корма демонического галеона. Ужасная голова кальмара с извивающимися щупальцами доставала почти до бушприта крепкой яхты, но Йохансен неумолимо гнал машину вперед. Раздался треск, как от лопнувшего мочевого пузыря, слякотная гадость, как от разделанной рыбы-солнца, вонь, как от тысячи вскрытых могил, и звук, который летописец не смог бы передать на бумаге. На мгновение корабль окутало едкое и ослепляющее зеленое облако, а затем осталось только ядовитое бурление за кормой; где — Боже всемогущий! — рассеянная пластика этого безымянного небесного отродья туманным образом восстанавливала свою ненавистную первоначальную форму, в то время как расстояние увеличивалось с каждой секундой по мере того, как Тревога набирала обороты от поднимающегося пара.

На этом все. После этого Йохансен размышлял только об идоле в каюте и позаботился о еде для себя и смеющегося маньяка рядом с ним. Он не пытался ориентироваться после первого смелого полета, потому что реакция вырвала что-то из его души. Затем 2 апреля разразилась буря, и над его сознанием сгустились тучи. Возникает ощущение призрачного кружения в жидких безднах бесконечности, головокружительных поездок по вращающимся вселенным на хвосте кометы и истерических прыжков из ямы на Луну и с луны обратно в яму, и все это оживляется хором искаженных, веселых старших богов и зеленых бесов-насмешников с крыльями летучей мыши из Тартара.

Из этого сна пришло спасение — "Бдительный", суд вице-адмиралтейства, улицы Данидина и долгое путешествие домой, в старый дом на берегу Эгеберга. Он не мог сказать — они сочли бы его сумасшедшим. Он напишет о том, что знал, прежде чем придет смерть, но его жена не должна догадаться. Смерть была бы благом, если бы только она могла стереть воспоминания.

Это был документ, который я прочитал, и теперь я положил его в жестяную коробку рядом с барельефом и бумагами профессора Энджелла. Вместе с ним отправится и этот мой послужной список — это испытание моего собственного здравомыслия, в котором по кусочкам собрано то, что, я надеюсь, никогда больше не будет собрано воедино. Я смотрел на все, что вселенная может вместить в себя, с ужасом, и даже весеннее небо и летние цветы всегда будут для меня ядом. Но я не думаю, что моя жизнь будет долгой. Как ушел мой дядя, как ушел бедняга Йохансен, уйду и я. Я знаю слишком много, а культ все еще жив.

Ктулху, я полагаю, тоже все еще жив, снова в той каменной пропасти, которая защищала его с тех пор, как солнце было молодым. Его проклятый город снова затонул, ибо "Бдительный" проплыл над этим местом после апрельской бури; но его служители на земле все еще ревут, скачут и убивают вокруг монолитов, увенчанных идолами, в безлюдных местах. Должно быть, он был пойман в ловушку погружением, находясь в своей черной бездне, иначе мир сейчас кричал бы от страха и безумия. Кто знает, чем все закончится? То, что поднялось, может затонуть, а то, что опустилось, может подняться. Отвратительность ждет и мечтает в глубине, и разложение распространяется по разрушающимся городам людей. Придет время — но я не должен и не могу думать! Позвольте мне молиться о том, чтобы, если я не переживу эту рукопись, мои душеприказчики предпочли осторожность смелости и позаботились о том, чтобы это никому не бросалось в глаза.

OceanofPDF.com

Данвичский ужас

OceanofPDF.com

Глава I

Когда путешественник на севере центрального Массачусетса сворачивает не на ту развилку на перекрестке с Эйлсбери-пайк сразу за Динз-Корнерс, он натыкается на пустынную и любопытную страну.

Земля становится выше, и окаймленные шиповником каменные стены все ближе и ближе прижимаются к колеям пыльной извилистой дороги. Деревья в частых лесных полосах кажутся слишком большими, а дикорастущие сорняки, ежевика и разнотравье достигают пышности, которую не часто встретишь в заселенных регионах. В то же время засеянные поля кажутся необычайно немногочисленными и бесплодными, в то время как разбросанные по ним дома имеют удивительно однородный вид возраста, убожества и ветхости.

Сам не зная почему, человек не решается спросить дорогу у скрюченных одиноких фигур, которых время от времени замечаешь на осыпающихся дверных ступеньках или на покатых, усыпанных камнями лугах. Эти фигуры настолько безмолвны и скрытны, что возникает ощущение, что человек каким-то образом сталкивается с запретными вещами, с которыми лучше было бы не иметь ничего общего. Когда дорога поднимается, и над густым лесом открываются горы, чувство странного беспокойства усиливается. Вершины слишком округлые и симметричные, чтобы создать ощущение комфорта и естественности, и иногда небо с особенной четкостью вырисовывает причудливые круги высоких каменных колонн, которыми увенчано большинство из них.

Путь пересекают ущелья и лощины сомнительной глубины, а грубые деревянные мосты всегда кажутся ненадежными. Когда дорога снова сворачивает, начинаются участки болотистой местности, которые инстинктивно не нравятся и даже почти пугают вечером, когда невидимые козодои щебечут, а светлячки вылетают в ненормальном изобилии, чтобы танцевать под хриплые, пугающе настойчивые ритмы пронзительно свистящих лягушек-быков. Тонкая, сияющая линия верховьев реки Мискатоник имеет странное змееподобие, поскольку она вьется у подножий куполообразных холмов, среди которых она возвышается.

По мере приближения холмов обращаешь больше внимания на их лесистые склоны, чем на увенчанные камнями вершины. Эти склоны возвышаются так мрачно и отвесно, что хочется держаться от них подальше, но нет дороги, по которой можно было бы их избежать. Перейдя крытый мост, видишь маленькую деревушку, приютившуюся между ручьем и вертикальным склоном Круглой горы, и удивляешься скоплению гниющих деревянных крыш, свидетельствующих о более раннем архитектурном периоде, чем в соседнем регионе. неутешительно видеть при ближайшем рассмотрении, что большинство домов заброшены и приходят в упадок, а в церкви со сломанным шпилем теперь находится единственное неряшливое торговое заведение в деревне. Человек боится довериться мрачному туннелю моста, но избежать этого нет никакого способа. Оказавшись на другой стороне деревенской улицы, трудно избавиться от впечатления слабого, неприятного запаха, исходящего от скопления плесени и разложения столетий. Всегда приятно выбраться из этого места и следовать по узкой дороге, огибающей подножие холмов и пересекающей равнинную местность за ними, пока она не соединится с Эйлсбери-пайк. Впоследствии иногда узнаешь, что побывал в Данвиче.

Посторонние посещают Данвич как можно реже, и после определенного сезона ужасов все указывающие на него вывески были сняты. Пейзажи, если судить по обычным эстетическим канонам, более чем обычно красивы, однако здесь нет наплыва художников или летних туристов. Два столетия назад, когда над разговорами о крови ведьм, поклонении сатане и странных лесных обитателях не смеялись, было принято объяснять причины, по которым следует избегать этой местности. В наш разумный век — с тех пор как Данвичский ужас 1928 года был замят теми, кто заботился о благополучии города и всего мира, — люди избегают его, сами не зная точно почему. Возможно, одна из причин — хотя это не может быть применимо к неосведомленным незнакомцам — заключается в том, что местные жители сейчас находятся в отталкивающем упадке, далеко продвинувшись по пути регресса, столь распространенному во многих захолустьях Новой Англии. Они пришли к самостоятельному формированию расы с четко выраженными умственными и физическими стигматами вырождения и инбридинга. Средний уровень их интеллекта удручающе низок, в то время как их анналы разят неприкрытой порочностью и полускрытыми убийствами, кровосмешениями и деяниями почти безымянного насилия и извращенности. Старое дворянство, представляющее две или три воинственные семьи, пришедшие из Салема в 1692 году, сохранилось несколько выше общего уровня упадка; хотя многие ветви так глубоко погрузились в грязное население, что только их имена остаются ключом к происхождению, которое они позорят. Некоторые Уотли и Бишопы до сих пор посылают своих старших сыновей в Гарвард и Мискатоник, хотя эти сыновья редко возвращаются в ветхие крыши гамбрела, под которыми родились они и их предки.

Никто, даже те, кто располагает фактами, касающимися недавнего ужаса, не может точно сказать, что случилось с Данвичем; хотя старые легенды говорят о неосвященных обрядах и конклавах индейцев, во время которых они вызывали запретные тени с огромных округлых холмов и произносили дикие оргиастические молитвы, ответом на которые были громкие трески и грохот из-под земли внизу. В 1747 году преподобный Абиджа Ходли, недавно пришедший в Конгрегационалистскую церковь в Данвич-Виллидж, произнес запоминающуюся проповедь о близком присутствии сатаны и его бесов, в которой он сказал:

"Следует признать, что эти Богохульства адской Своры Демонов слишком общеизвестны, чтобы их отрицать; проклятые Голоса Азазеля и Бузраэля, Вельзевула и Велиала слышны сейчас из-под Земли более чем Десятком ныне здравствующих Свидетелей, заслуживающих доверия. Я сам не более Двух Недель назад уловил очень простую Беседу о злых Силах на Холме за моим Домом; при этом раздавались Грохот и перекатывание, стоны, Визг и Шипение, такие, какие не могли вызвать никакие Существа на этой Земле, и которые, должно быть, должны были исходить из тех Пещер, которые может обнаружить только черная Магия, и только Дивелл может открыть ".

Мистер Ходли исчез вскоре после произнесения этой проповеди, но текст, напечатанный в Спрингфилде, сохранился до наших дней. Из года в год продолжали поступать сообщения о шумах на холмах, которые до сих пор представляют загадку для геологов и физиологов.

Другие предания рассказывают о неприятных запахах возле венчающих холм кругов каменных столбов и о порывах ветра, которые слабо доносятся в определенные часы из определенных точек на дне больших ущелий; в то время как третьи пытаются объяснить Дьявольский хмельной двор — унылый, выжженный склон холма, на котором не вырастет ни деревца, ни кустика, ни травинки. Кроме того, туземцы смертельно боятся многочисленных козодоев, которые громко кричат теплыми ночами. Утверждается, что птицы - психопомпы, подстерегающие души умирающих, и что они издают свои жуткие крики в унисон с затрудненным дыханием страдальца. Если им удается поймать убегающую душу, когда она покидает тело, они мгновенно улетают, щебеча в демоническом смехе; но если им это не удается, они постепенно погружаются в разочарованное молчание.

Эти сказки, конечно, устарели и смешны, потому что они пришли из очень давних времен. Данвич действительно до смешного стар — намного старше любого из населенных пунктов в радиусе тридцати миль от него. К югу от деревни все еще можно разглядеть стены подвала и дымоход древнего Бишоп-хауса, построенного до 1700 года; в то время как руины мельницы у водопадов, построенной в 1806 году, представляют собой самый современный памятник архитектуры, который можно увидеть. Промышленность здесь не процветала, и фабричное движение девятнадцатого века оказалось недолговечным. Древнейшими из всех являются огромные кольца грубо отесанных каменных колонн на вершинах холмов, но их чаще приписывают индейцам, чем поселенцам. Залежи черепов и костей, найденные внутри этих кругов и вокруг большой скалы, похожей на стол, на Сентинел-Хилл, поддерживают распространенное мнение о том, что эти места когда-то были местами захоронений покумтаков; даже несмотря на то, что многие этнологи, игнорируя абсурдную неправдоподобность такой теории, упорно считают, что останки принадлежат к европеоидной расе.

OceanofPDF.com

Глава II

Именно в городке Данвич, в большом и частично заселенном фермерском доме, расположенном на склоне холма в четырех милях от деревни и в полутора милях от любого другого жилья, в 5 часов утра в воскресенье второго февраля 1913 года родился Уилбур Уэйтли. Эту дату вспомнили потому, что это было Сретение, которое жители Данвича с любопытством отмечают под другим названием; и потому, что на холмах раздавался шум и все собаки в округе настойчиво лаяли всю предыдущую ночь. Менее заслуживающим внимания был тот факт, что матерью была одна из декадентствующих Уотли, несколько уродливая, непривлекательная женщина-альбинос тридцати пяти лет, живущая со старым и полубезумным отцом, о котором в юности шептались самые страшные истории о волшебстве. У Лавинии Уэйтли не было известного мужа, но, согласно местным обычаям, она не делала попыток отречься от ребенка; о другой стороне происхождения которого сельские жители могли — и делали — строить предположения так широко, как им заблагорассудится. Напротив, она, казалось, странно гордилась смуглым, козлиного вида младенцем, который составлял такой контраст с ее собственным болезненным розовоглазым альбинизмом, и было слышно, как она бормотала множество любопытных пророчеств о его необычных способностях и потрясающем будущем.

Лавиния была из тех, кто был склонен бормотать подобные вещи, потому что она была одиноким созданием, привыкшим бродить среди гроз по холмам и пытаться читать большие пахучие книги, которые ее отец унаследовал через два столетия Уотлиса и которые быстро рассыпались на части от старости и червоточин. Она никогда не ходила в школу, но была полна разрозненных обрывков древних знаний, которым ее научил старина Уэйтли. Отдаленный фермерский дом всегда вызывал страх из-за репутации старого Уэйтли как знатока черной магии, а необъяснимая насильственная смерть миссис Уэйтли, когда Лавинии было двенадцать лет, не способствовала росту популярности этого места. Изолированная от чужих влияний, Лавиния любила дикие и грандиозные мечты наяву и необычные занятия; ее досуг не был сильно занят домашними заботами в доме, из которого давным-давно исчезли все стандарты порядка и опрятности.

В ночь рождения Уилбура раздался ужасный крик, который перекрыл даже шум холмов и лай собак, но ни один известный врач или акушерка не присутствовал при его появлении. Соседи ничего не знали о нем до недели спустя, когда старик Уотли въехал на санях по снегу в Данвич-Виллидж и что-то бессвязно втолковывал группе бездельников в универсальном магазине Осборна. Казалось, в старике произошла перемена — добавился элемент скрытности в затуманенном мозгу, который незаметно превратил его из объекта в субъект страха, — хотя он был не из тех, кого тревожат какие-либо обычные семейные события. Среди всего этого он проявил некоторый след гордости, которую позже заметил в своей дочери, и то, что он сказал об отцовстве ребенка, запомнилось многим его слушателям много лет спустя.

- Мне все равно, что думают люди, — если бы сын Эфа Лавинни был похож на своего отца, он не был бы похож ни на кого из тех, кого вы ожидаете. Тебе не нужно думать, что единственные люди - это люди в округе. Лавинни кое-что прочитала и нашла кое-что, о чем большинство из вас только рассказывают. Я полагаю, что ее мужчина - самый хороший муж, какого ваша родня может найти по эту сторону Эйлсбери; и если бы вы знали о холмах столько, сколько знаю я, ни вам, ни ей не подошла бы свадьба в церкви получше. Позвольте мне сказать вам кое—что - когда-нибудь ваши люди услышат, как ребенок из Лавинни зовет своего отца по имени на вершине Сентинел-Хилл!

Единственными людьми, которые видели Уилбура в первый месяц его жизни, были старый Захария Уэйтли из неувядших Уэйтли и гражданская жена эрла Сойера, Мами Бишоп. Визит Мэми, откровенно говоря, был вызван любопытством, и ее последующие рассказы отдавали должное ее наблюдениям; но Захария пришел вести пару коров Олдерни, которых старый Уэйтли купил у своего сына Кертиса. Это положило начало скупке скота семьей маленького Уилбура, которая закончилась только в 1928 году, когда пришел и ушел данвичский ужас; однако ветхий амбар Уотли никогда не казался переполненным домашним скотом. Наступил период, когда люди были достаточно любопытны, чтобы подкрасться и сосчитать стадо, которое ненадежно паслось на крутом склоне холма над старой фермой, и им никогда не удавалось найти больше десяти-двенадцати анемичных, бескровных на вид особей. Очевидно, какая-то чума, возможно, возникшая из-за нездоровых пастбищ или пораженных грибками досок грязного сарая, вызвала высокую смертность среди животных Уотли. Странные раны или язвы, напоминающие порезы, казалось, поражали видимый скот; и один или два раза за последние месяцы некоторым посетителям показалось, что они могли различить похожие язвы на горле седого, небритого старика и его неряшливой дочери-альбиноса с вьющимися волосами.

Весной после рождения Уилбура Лавиния возобновила свои обычные прогулки по холмам, неся на неправильно расставленных руках смуглого ребенка. Общественный интерес к Уотли утих после того, как большинство жителей деревни увидели младенца, и никто не потрудился прокомментировать стремительное развитие, которое, казалось, демонстрировал этот новоприбывший каждый день. Рост Уилбура был поистине феноменальным, поскольку в течение трех месяцев после своего рождения он достиг таких размеров и мышечной силы, которые обычно не встречаются у младенцев моложе полного года. Его движения и даже звуки голоса демонстрировали сдержанность и обдуманность, в высшей степени свойственные младенцу, и никто не был по-настоящему не готов, когда в семь месяцев он начал ходить без посторонней помощи, с запинками, которых хватило еще на месяц, чтобы устранить.

Несколько позже этого времени — в Хэллоуин — в полночь на вершине Сентинел-Хилл, где среди кургана древних костей возвышается старый камень, похожий на стол, было замечено сильное пламя. Серьезный разговор начался, когда Сайлас Бишоп — из "неистлевших бишопов— - упомянул, что видел мальчика, который бодро взбегал на холм впереди своей матери примерно за час до того, как было замечено пламя. Сайлас разыскивал заблудшую телку, но он почти забыл о своей миссии, когда мимолетно заметил две фигуры в тусклом свете своего фонаря. Они почти бесшумно пробирались сквозь подлесок, и изумленному наблюдателю, казалось, показалось, что они совершенно раздеты. Впоследствии он не мог быть уверен насчет мальчика, на котором, возможно, был какой-то пояс с бахромой и пара темных плавок или брюк. Впоследствии Уилбура никогда не видели живым и в сознании без полной и наглухо застегнутой одежды, беспорядок или угроза беспорядка которой, казалось, всегда наполняли его гневом и тревогой. Его контраст с убогими матерью и дедом в этом отношении считался очень заметным, пока ужас 1928 года не подсказал наиболее вескую из причин.

В январе следующего года сплетников слегка заинтересовал тот факт, что "черное отродье Лавинни" начало говорить, причем в возрасте всего одиннадцати месяцев. Его речь была несколько примечательна как из-за ее отличия от обычного акцента в этом регионе, так и из-за того, что в ней проявлялась свобода от инфантильного сюсюканья, которым вполне могли бы гордиться многие дети трех-четырех лет. Мальчик не был разговорчив, но когда он заговорил, казалось, в нем отразился какой-то неуловимый элемент, совершенно недоступный Данвичу и его обитателям. Странность заключалась не в том, что он говорил, и даже не в простых идиомах, которые он использовал; казалось, она была смутно связана с его интонацией или с внутренними органами, производившими произносимые звуки. Черты его лица тоже отличались зрелостью; ибо, хотя он унаследовал отсутствие подбородка у своей матери и деда, его твердый нос не по годам правильной формы в сочетании с выражением больших, темных, почти латиноамериканских глаз придавали ему вид почти взрослого человека и почти сверхъестественного интеллекта. Однако он был чрезвычайно уродлив, несмотря на свою блестящую внешность; было что-то почти козлиное или животное в его толстых губах, крупнопористой желтоватой коже, жестких курчавых волосах и странно удлиненных ушах. Вскоре его невзлюбили еще решительнее, чем его мать и дедушку, и все домыслы о нем были приправлены ссылками на ушедшую в прошлое магию Старого Уотли и на то, как однажды холмы содрогнулись, когда он выкрикнул ужасное имя Йог-Сотота посреди каменного круга с раскрытой огромной книгой в руках. Собаки вызывали у мальчика отвращение, и он всегда был вынужден принимать различные меры защиты от их угрожающего лая.

OceanofPDF.com

Глава III

Тем временем старина Уэйтли продолжал покупать скот, заметно не увеличивая численность своего стада. Он также нарубил древесины и начал ремонтировать неиспользуемые части своего дома — просторного здания с козырьковой крышей, задняя часть которого полностью утопала в каменистом склоне холма, и трех наименее разрушенных комнат на первом этаже всегда было достаточно для него и его дочери.

Должно быть, в старике были огромные запасы силы, раз он мог выполнять такую тяжелую работу; и хотя временами он все еще что-то невнятно бормотал, его плотницкие работы, казалось, свидетельствовали о здравом расчете. Это началось сразу после рождения Уилбура, когда один из многочисленных сараев для инструментов был внезапно приведен в порядок, обшит вагонкой и снабжен новым крепким замком. Теперь, восстанавливая заброшенный верхний этаж дома, он был не менее скрупулезным мастером. Его мания проявилась только в том, что он плотно заколотил все окна в восстановленной секции, хотя многие заявляли, что вообще возиться с восстановлением - безумие.

Менее необъяснимым было то, что он оборудовал для своего новорожденного внука другую комнату на первом этаже — комнату, которую видели несколько посетителей, хотя на заколоченный верхний этаж никого никогда не пускали. Вдоль стен этой комнаты он установил высокие прочные стеллажи, на которых начал постепенно расставлять, по-видимому, в тщательном порядке, все истлевшие древние книги и фрагменты книг, которые в течение его собственного времени были беспорядочно свалены в кучу в самых разных углах различных комнат.

"Я кое-что использовал из них, - говорил он, пытаясь заштопать разорванную страницу с черными буквами пастой, приготовленной на ржавой кухонной плите, - но мальчик умеет использовать их лучше. Он бы обращался с ними так же хорошо, как со своими родственниками, потому что они будут всем его имуществом.

Когда Уилбуру был год и семь месяцев — в сентябре 1914 года — его размеры и достижения вызывали почти тревогу. Он вырос таким же большим, как четырехлетний ребенок, и был беглым и невероятно умным собеседником. Он свободно бегал по полям и холмам и сопровождал свою мать во всех ее странствиях. Дома он усердно изучал странные картинки и диаграммы в книгах своего деда, в то время как старина Уотли долгими, тихими вечерами наставлял и катехизировал его. К этому времени реставрация дома была закончена, и те, кто наблюдал за происходящим, удивлялись, почему одно из верхних окон было превращено в прочную дощатую дверь. Это было окно в задней части восточного гейбл-энда, вплотную к холму; и никто не мог себе представить, зачем к нему с земли пристроили деревянную взлетно-посадочную полосу с зазубринами. Примерно в то время, когда эта работа была завершена, люди заметили, что старый сарай для инструментов, наглухо запертый и без окон, обшитый вагонкой с момента рождения Уилбура, снова был заброшен. Дверь безжизненно распахнулась, и когда эрл Сойер однажды вошел внутрь после визита к старому Уотли по поводу продажи скота, он был совершенно сбит с толку странным запахом, с которым столкнулся, — он утверждал, что такого зловония он никогда прежде не ощущал за всю свою жизнь, за исключением индейских кругов на холмах, и которое не могло исходить от чего-либо разумного или земного. Но с другой стороны, дома и сараи жителей Данвича никогда не отличались безупречностью обоняния.

В последующие месяцы не было никаких заметных событий, за исключением того, что все клялись в медленном, но неуклонном усилении таинственных шумов с холмов. Накануне мая 1915 года были подземные толчки, которые почувствовали даже жители Эйлсбери, в то время как следующий Хэллоуин вызвал подземный грохот, странно синхронизированный со вспышками пламени — "эти ведьмы Что творят" - с вершины Сентинел-Хилл. Уилбур рос необъяснимым образом, так что на четвертом курсе выглядел десятилетним мальчиком. Теперь он жадно читал в одиночестве, но разговаривал гораздо меньше, чем раньше. Его поглощала устоявшаяся молчаливость, и впервые люди начали конкретно говорить о зарождающемся зловещем выражении на его козлином лице. Иногда он бормотал на незнакомом жаргоне и пел в причудливых ритмах, которые вызывали у слушателя чувство необъяснимого ужаса. Отвращение, проявляемое к нему собаками, теперь стало предметом широкого обсуждения, и он был вынужден носить с собой пистолет, чтобы безопасно передвигаться по сельской местности. Случайное использование им оружия не повысило его популярности среди владельцев собак-стражей.

Немногочисленные посетители дома часто заставали Лавинию одну на первом этаже, в то время как на заколоченном втором этаже раздавались странные крики и шаги. Она никогда не рассказывала, что ее отец и мальчик делали там, наверху, хотя однажды побледнела и изобразила ненормальную степень страха, когда шутливый торговец рыбой попробовал открыть запертую дверь, ведущую на лестницу. Этот разносчик сказал посетителям магазина в Данвич-Виллидж, что ему показалось, будто он слышал топот лошади этажом выше. Посетители задумались, думая о двери и взлетно-посадочной полосе, а также о скоте, который так быстро исчез. Затем они содрогнулись, вспомнив рассказы о молодости старого Уотли и о странных вещах, которые возникают из-под земли, когда в нужное время тельца приносят в жертву определенным языческим богам. С некоторого времени было замечено, что собаки начали ненавидеть и бояться всего Уотли-плейс так же яростно, как они ненавидели и боялись юного Уилбура лично.

В 1917 году началась война, и сквайру Сойеру Уэйтли, как председателю местной призывной комиссии, пришлось немало потрудиться, чтобы найти квоту молодых людей из Данвича, годных даже для отправки в лагерь для перевоспитания. Правительство, встревоженное такими признаками повсеместного регионального упадка, направило нескольких офицеров и медицинских экспертов для расследования; был проведен опрос, который, возможно, до сих пор помнят читатели газет Новой Англии. Именно огласка, сопутствовавшая этому расследованию, навела репортеров на след Уотли и побудила "Бостон Глоуб" и "Аркхэм адвертайзер" напечатать яркие воскресные репортажи о не по годам развитом юном Уилбуре, черной магии старого Уотли, полках со странными книгами, опечатанном втором этаже старинного фермерского дома, а также о странностях всего региона и его шумах на холмах. Уилбуру тогда было четыре с половиной, а выглядел он на пятнадцать. Его губы и щеки покрылись жестким темным пушком, а голос начал ломаться.

Эрл Сойер отправился на Уэйтли-плейс с обеими группами репортеров и операторов и обратил их внимание на странное зловоние, которое теперь, казалось, сочилось из запечатанных верхних помещений. По его словам, это было в точности похоже на запах, который он обнаружил в сарае для инструментов, заброшенном после окончательного ремонта дома; и на слабые запахи, которые, как ему иногда казалось, он улавливал возле каменного круга в горах. Жители Данвича читали рассказы, когда они появлялись, и ухмылялись над очевидными ошибками. Они также задавались вопросом, почему авторы так много внимания уделяли тому факту, что старый Уотли всегда платил за свой скот золотыми монетами чрезвычайно древней даты. Уотли приняли своих посетителей с плохо скрываемым отвращением, хотя и не осмелились вызвать дальнейшую огласку яростным сопротивлением или отказом говорить.

OceanofPDF.com

Глава IV

В течение десятилетия анналы Уотли неразличимо сливались с общей жизнью болезненного сообщества, привыкшего к их странностям и ожесточившегося от их оргий в канун мая и Дня Всех Святых. Дважды в год они разжигали костры на вершине Сторожевого холма, и в это время горный грохот повторялся со все большей и большей силой; в то время как в любое время года в одиноком фермерском доме происходили странные и зловещие события. Со временем звонившие утверждали, что слышали звуки на закрытом верхнем этаже, даже когда вся семья была внизу, и они задавались вопросом, как быстро или как долго обычно приносили в жертву корову или бычка. Поговаривали о подаче жалобы в Общество по предотвращению жестокого обращения с животными, но из этого так ничего и не вышло, поскольку жители Данвича никогда не стремятся привлекать к себе внимание внешнего мира.

Примерно в 1923 году, когда Уилбур был десятилетним мальчиком, чей ум, голос, телосложение и бородатое лицо выдавали все признаки зрелости, в старом доме началась вторая великая столярная осада. Все это находилось внутри запечатанной верхней части, и по обломкам выброшенных досок люди пришли к выводу, что юноша и его дед снесли все перегородки и даже сняли чердачный этаж, оставив только одну огромную открытую пустоту между первым этажом и остроконечной крышей. Они также снесли большой центральный дымоход и заменили ржавую плиту снаружи непрочной жестяной печной трубой.

Весной после этого события старый Уотли заметил растущее количество козодоев, которые по ночам слетались из Колд-Спринг-Глен, чтобы пощебетать под его окном. Казалось, он считал это обстоятельство очень важным и сказал бездельникам у Осборна, что, по его мнению, его время почти пришло.

"Они насвистывают шутку в такт моему дыханию, - сказал он, - и, я думаю, они готовы излить мне душу. Они знают, что это произойдет, и не рассчитывают пропустить это. Вы узнаете, ребята, когда я уйду, возьмут они меня или нет. Если у них выпадет роса, они будут продолжать петь и веселиться до рассвета. Если у них ничего не выйдет, они станут добрее, тихим, как дауны. Я ожидаю, что они и души, за которыми они охотятся, иногда вступают в довольно жесткие схватки.

В ночь на Рождество 1924 года Уилбур Уэйтли поспешно вызвал доктора Хоутона из Эйлсбери, который в темноте привязал свою единственную оставшуюся лошадь и позвонил из магазина Осборна в деревне. Он нашел старого Уотли в очень тяжелом состоянии, с остановкой сердца и прерывистым дыханием, которые говорили о том, что конец не за горами. Бесформенная дочь-альбинос и странно бородатый внук стояли у кровати, в то время как из пустой бездны над головой доносился тревожный звук ритмичного вздымания или плеска, как от волн на каком-нибудь ровном пляже. Доктора, однако, больше всего беспокоило щебетание ночных птиц снаружи; казалось бы, безграничный легион козодоев, которые выкрикивали свое бесконечное послание в повторениях, дьявольски приуроченных к хриплым вздохам умирающего человека. Это было жутко и неестественно — слишком, подумал доктор Хоутон, как и весь регион, в который он с такой неохотой въехал в ответ на срочный вызов.

К часу дня старый Уэйтли пришел в сознание и прервал свое хриплое дыхание, чтобы выдавить несколько слов своему внуку.

- Больше места, Вилли, скоро будет больше места. Тис растет, и растет быстрее. Скоро он будет готов служить тебе, мальчик. Откройте врата Йог-Сотота долгим песнопением, которое вы найдете на странице 751 полного издания, а затем поднесите спичку к тюрьме. Огонь из эйрта все равно не сможет его сжечь.

Очевидно, он был совершенно безумен. После паузы, во время которой стая козодоев снаружи приспосабливала свои крики к изменившемуся темпу, в то время как издалека доносились некоторые признаки странных звуков с холмов, он добавил еще пару предложений.

- Корми его регулярно, Вилли, и следи за количеством; но не позволяй ему расти слишком быстро в этом месте, потому что, если он разорится или сбежит до того, как ты откроешься для Йог-Сотота, все закончится и бесполезно. Только они, выходцы из-за пределов семьи, заставляют это размножаться и работать... Только они, старики, которые хотят вернуться ..."

Но речь снова сменилась вздохами, и Лавиния закричала от того, как козодои отреагировали на это изменение. Так продолжалось больше часа, когда раздался последний горловой хрип. Доктор Хоутон опустил сморщенные веки на остекленевшие серые глаза, когда крик птиц незаметно сменился тишиной. Лавиния всхлипнула, но Уилбур только усмехнулся, в то время как с холма донесся слабый рокот.

- Они его не взяли, - пробормотал он своим тяжелым басом.

Уилбур к этому времени был ученым действительно огромной эрудиции, хотя и односторонней, и был негласно известен по переписке многим библиотекарям в отдаленных местах, где хранятся редкие и запрещенные книги старины. В Данвиче его все больше и больше ненавидели и боялись из-за некоторых юношеских исчезновений, которые вызывали у него смутные подозрения; но ему всегда удавалось замолчать из-за страха или использования того фонда старинного золота, которое все еще, как и во времена его деда, регулярно и все чаще отправлялось на покупку скота. Теперь он был чрезвычайно зрелого телосложения, и его рост, достигнув нормального взрослого предела, казалось, был склонен превышать эту цифру. В 1925 году, когда научный корреспондент из Мискатоникского университета однажды навестил его и ушел бледный и озадаченный, его рост составлял полных шесть с тремя четвертями футов.

На протяжении всех этих лет Уилбур относился к своей матери-альбиноске-полукровке со все возрастающим презрением, в конце концов запретив ей ходить с ним в горы в канун мая и Хэллоуина; а в 1926 году бедняжка пожаловалась Мами Бишоп, что боится его.

- Насколько я знаю о нем больше, чем могу рассказать тебе, Мэми, - сказала она, - и, возможно, это больше, чем я знаю сама. Клянусь Богом, я понятия не имею, чего он хочет и чего пытается добиться.

В тот Хэллоуин шум на холме звучал громче, чем когда-либо, и на Сентинел-Хилл, как обычно, горел огонь; но люди обращали больше внимания на ритмичные крики огромных стай неестественно запоздалых козодоев, которые, казалось, собрались возле неосвещенного фермерского дома Уотли. После полуночи их пронзительные звуки переросли в нечто вроде пандемониального хохота, который заполнил всю округу, и только на рассвете они, наконец, затихли. Затем они исчезли, поспешив на юг, где задержались на целый месяц. Что это означало, никто не мог сказать наверняка до более позднего времени. Никто из местных жителей, казалось, не умер, но бедняжку Лавинию Уэйтли, скрюченную альбиноску, больше никто не видел.

Летом 1927 года Уилбур отремонтировал два сарая во дворе фермы и начал переносить в них свои книги и пожитки. Вскоре после этого Эрл Сойер рассказал бездельникам из "Осборна", что на ферме Уэйтли продолжаются плотницкие работы. Уилбур закрывал все двери и окна на первом этаже и, казалось, разбирал перегородки, как они с дедом делали наверху четыре года назад. Он жил в одном из сараев, и Сойеру показалось, что он выглядит необычно обеспокоенным и трепетным. Люди обычно подозревали, что он что-то знает об исчезновении своей матери, и теперь очень немногие приближались к его району. Его рост увеличился более чем до семи футов, и не было никаких признаков прекращения его роста.

OceanofPDF.com

Глава V

Следующая зима принесла событие не менее странное, чем первая поездка Уилбура за пределы Данвича. Переписка с библиотекой Вайднера в Гарварде, Национальной библиотекой в Париже, Британским музеем, Университетом Буэнос-Айреса и Библиотекой Мискатоникского университета в Аркхэме не позволила ему получить книгу, в которой он отчаянно нуждался; поэтому в конце концов он отправился лично, потрепанный, грязный, бородатый и не владеющий диалектом, чтобы ознакомиться с экземпляром в Мискатонике, который был ближе всего к нему географически. Почти восьми футов ростом, с новым дешевым саквояжем из универсального магазина Осборна в руках, эта темная горгулья с козлиной внешностью однажды появилась в Аркхэме в поисках страшного тома, хранившегося под замком в библиотеке колледжа, — отвратительного "Некрономикона безумного араба Абдула Альхазреда" в латинской версии Олауса Вормиуса, напечатанной в Испании в семнадцатом веке. Он никогда раньше не видел города, но не думал ни о чем, кроме как найти дорогу на территорию университета; где, действительно, он неосторожно прошел мимо огромного сторожевого пса с белыми клыками, который лаял с неестественной яростью и враждебностью и отчаянно дергал свою прочную цепь.

У Уилбура был с собой бесценный, но несовершенный экземпляр английской версии доктора Ди, который завещал ему его дед, и, получив доступ к латинской копии, он сразу же начал сопоставлять два текста с целью обнаружить определенный отрывок, который должен был быть помещен на 751-й странице его собственного дефектного тома. Все это он не мог вежливо не рассказать библиотекарю — тому самому эрудиту Генри Армитиджу (А.М. Мискатоник, доктор философии Принстона, литтлдор Джонса Хопкинса), который однажды посетил ферму и который теперь вежливо засыпал его вопросами. Он должен был признать, что искал некую формулу или заклинание, содержащее устрашающее имя Йог-Сотот, и его озадачило обнаружение несоответствий, дубликатов и двусмысленностей, которые делали задачу определения далеко не легкой. Переписывая выбранную наконец формулу, доктор Армитидж невольно оглянулся через плечо на открытые страницы; левая из них, в латинской версии, содержала чудовищные угрозы миру и здравомыслию во всем мире.

Также не следует думать (пробежал текст так, как Армитидж мысленно перевел его), что человек является либо старейшим, либо последним из хозяев земли, или что основная масса жизни и субстанции ходит в одиночестве. Древние были, Древние есть и Древние будут. Не в известных нам пространствах, а между ними, они ходят безмятежные и первобытные, безразмерные и для нас невидимые. Йог-Сотот знает врата. Йог-Сотот и есть врата. Йог-Сотот - ключ и страж врат. Прошлое, настоящее, будущее - все едино в Йог-Сототе. Он знает, где Древние прорвались в древности и где Они прорвутся снова. Он знает, где Они ступали по земным полям, и где Они все еще ступают по ним, и почему никто не может видеть, как Они ступают. По их запаху люди иногда могут узнать Их вблизи, но об Их внешнем виде не может знать никто, кроме черт тех, кого Они породили у человечества; а их существует множество видов, отличающихся сходством от истинного призрака человека с той формой без зрения или субстанции, которая Ими является. Они ходят невидимые и грязные в уединенных местах, где были произнесены Слова и исполнены Ритуалы в свое Время. Ветер бормочет Их голосами, а земля бормочет Их сознанием. Они подминают под себя лес и сокрушают города, но пусть ни лес, ни город не увидят руки, которая разит. Кадат в холодной пустыне познал Их, а какой человек знает Кадата? Ледяная пустыня Юга и затонувшие острова океана хранят камни, на которых выгравирована Их печать, но кто видел замерзший город или запечатанную башню, давно увитую гирляндами морских водорослей и ракушек? Великий Ктулху - их двоюродный брат, но он может видеть Их лишь смутно. Iä! Шуб-Ниггурат! Вы узнаете Их как мерзость. Их рука на ваших горлах, но вы Их не видите; и Их жилище даже едино с вашим охраняемым порогом. Йог-Сотот - ключ к вратам, через которые сходятся сферы. Человек правит сейчас там, где когда-то правили Они; Скоро они будут править там, где сейчас правит человек. После лета - зима, после зимы - лето. Они ждут терпеливо и властно, ибо здесь Они снова будут царствовать.

Доктор Армитидж, сопоставив прочитанное с тем, что он слышал о Данвиче и его мрачном присутствии, а также об Уилбуре Уэйтли и его тусклой, отвратительной ауре, простиравшейся от сомнительного рождения до облака вероятного матереубийства, почувствовал волну страха, столь же ощутимую, как дуновение холодной сырости могилы. Сгорбленный козлиный гигант перед ним казался порождением другой планеты или измерения; чем-то лишь частично принадлежащим человечеству и связанным с черными безднами сущности, которые простираются подобно титаническим фантазмам за пределы всех сфер силы и материи, пространства и времени. Вскоре Уилбур поднял голову и заговорил в той странной, звучной манере, которая намекала на органы, производящие звуки, непохожие на человеческие.

- Мистер Армитидж, - сказал он, - я полагаю, мне нужно забрать эту книгу домой. В нем есть то, что я должен попробовать в таких условиях, чего я не могу сделать здесь, и было бы смертным грехом позволить бюрократическим правилам задержать меня. Позвольте мне взять это с собой, сэр, и я гарантирую, что никто не заметит разницы. Мне не нужно говорить вам, что я позабочусь об этом. Это не я придал этой копии Ди такую форму, какая она есть..."

Он остановился, увидев твердое отрицание на лице библиотекаря, и его собственные козлиные черты стали хитрыми. Армитаж, уже почти готовый сказать ему, что он может сделать копию тех частей, которые ему нужны, внезапно подумал о возможных последствиях и сдержался. Было слишком большой ответственностью давать такому существу ключ к таким кощунственным внешним сферам. Уэйтли видел, как обстоят дела, и попытался ответить небрежно.

Ну, ладно, если ты так к этому относишься. Может быть, Гарвард не будет таким привередливым, как ты. - И, не сказав больше ни слова, он встал и вышел из здания, пригибаясь в каждом дверном проеме.

Армитаж услышал дикий лай огромного сторожевого пса и присмотрелся к гориллообразной поступи Уотли, когда тот пересекал часть кампуса, видимую из окна. Он подумал о диких историях, которые слышал, и вспомнил старые воскресные репортажи в "Адвертайзер"; все это и те знания, которые он почерпнул у деревенских жителей Данвича во время своего единственного визита туда. Невидимые существа не с земли — или, по крайней мере, не с трехмерной земли — зловонные и ужасные носились по долинам Новой Англии и непристойно расхаживали по горным вершинам. В этом он давно был уверен. Теперь он, казалось, почувствовал близкое присутствие какой-то ужасной части вторгающегося ужаса и мельком увидел адское наступление в черных владениях древнего и некогда пассивного кошмара. Содрогнувшись от отвращения, он запер "Некрономикон", но в комнате все еще стоял нечестивый и неопознаваемый смрад. "Как мерзость узнаете вы их", - процитировал он. Да— запах был тот же, что вызвал у него тошноту на ферме Уэйтли менее трех лет назад. Он снова подумал об Уилбуре, козлином и зловещем, и насмешливо рассмеялся над деревенскими слухами о его происхождении.

- Инбридинг? - Пробормотал Армитаж вполголоса себе под нос. - Великий Боже, какие простаки! Покажите им Великого Бога Пана Артура Мейчена, и они подумают, что это обычный данвичский скандал! Но каким существом — каким проклятым бесформенным влиянием на этой трехмерной земле или вне ее — был отец Уилбура Уотли? Рожденный на Сретение — через девять месяцев после кануна мая 1912 года, когда разговоры о странных звуках земли докатились до Аркхэма, — кто гулял по горам той майской ночью? Что за чудовищный ужас напал на мир в получеловеческой плоти и крови?"

В течение последующих недель доктор Армитидж приступил к сбору всех возможных данных об Уилбуре Уэйтли и бесформенных существах вокруг Данвича. Он связался с доктором Хоутоном из Эйлсбери, который лечил старого Уэйтли во время его последней болезни, и нашел много поводов для размышления в последних словах дедушки, процитированных врачом. Визит в Данвич-Виллидж не выявил многого нового; но внимательное изучение "Некрономикона" в тех частях, которые Уилбур так жадно искал, казалось, дало новые и ужасные ключи к разгадке природы, методов и желаний странного зла, столь смутно угрожающего этой планете. Беседы с несколькими изучающими архаические знания в Бостоне и письма многим другим людям в других местах вызвали у него растущее изумление, которое постепенно перешло от тревоги различной степени к состоянию действительно острого духовного страха. Приближалось лето, и он смутно ощущал, что следует что-то предпринять в связи с затаившимися ужасами верхней части долины Мискатоник и с чудовищным существом, известным человеческому миру как Уилбур Уэйтли.

OceanofPDF.com

Глава VI

Сам данвичский ужас произошел между праздником Ламмас и равноденствием в 1928 году, и доктор Армитидж был среди тех, кто стал свидетелем его чудовищного пролога. Тем временем он услышал о нелепой поездке Уэйтли в Кембридж и о его отчаянных попытках позаимствовать или скопировать "Некрономикон" в библиотеке Вайднера. Эти усилия были напрасны, поскольку Армитаж разослал строжайшие предупреждения всем библиотекарям, ответственным за страшный том. Уилбур ужасно нервничал в Кембридже; он беспокоился о книге, но почти в такой же степени стремился снова попасть домой, как будто боялся последствий долгого отсутствия.

В начале августа произошел наполовину ожидаемый результат, и на рассвете третьего доктор Армитидж внезапно проснулся от диких, свирепых воплей свирепой сторожевой собаки в кампусе колледжа. Глубокое и ужасное, рычащее, полубезумное рычание и лай продолжались; всегда с нарастающей громкостью, но с отвратительно значительными паузами. Затем раздался крик из совершенно другого горла — такой крик, который разбудил половину спящих Аркхэма и с тех пор преследовал их во снах, — такой крик, который не мог исходить ни от одного существа, рожденного на земле или полностью на земле.

Армитаж, торопливо натягивая какую-нибудь одежду и бросаясь через улицу и лужайку к зданиям колледжа, увидел, что впереди него были другие; и услышал эхо охранной сигнализации, все еще доносившееся из библиотеки. Открытое окно зияло чернотой в лунном свете. То, что пришло, действительно завершило свое появление; ибо лай и визг, теперь быстро переходящие в смешанное низкое рычание и стоны, безошибочно доносились изнутри. Какой-то инстинкт подсказал Армитиджу, что происходящее не предназначено для посторонних глаз, поэтому он властно растолкал толпу и отпер дверь вестибюля. Среди остальных он увидел профессора Уоррена Райса и доктора Фрэнсиса Моргана, людей, которым он поделился некоторыми своими догадками и опасениями; и этим двоим он жестом пригласил пройти с ним внутрь. Внутренние звуки, за исключением настороженного, монотонного скулежа собаки, к этому времени совершенно стихли; но теперь Армитаж с внезапным вздрогом осознал, что громкий хор козодоев в кустарнике начал чертовски ритмично свистеть, как будто в унисон с последними вздохами умирающего человека.

Здание наполнилось ужасающим зловонием, которое доктор Армитидж знал слишком хорошо, и трое мужчин бросились через холл в маленький генеалогический читальный зал, откуда доносился низкий вой. Секунду никто не осмеливался включить свет, затем Армитаж собрался с духом и щелкнул выключателем. Один из троих — неизвестно точно, кто именно — громко вскрикнул, увидев то, что распростерлось перед ними среди беспорядочно расставленных столов и перевернутых стульев. Профессор Райс заявляет, что на мгновение он полностью потерял сознание, хотя и не споткнулся и не упал.

Существо, лежавшее на боку на полусогнутых в зловонной луже зеленовато-желтого ихора и липкой смолистой массы, было почти девяти футов ростом, и собака содрала с него всю одежду и часть кожи. Он был не совсем мертв, но тихо и судорожно подергивался, в то время как его грудь вздымалась в чудовищном унисоне с безумным писком выжидающих козодоев снаружи. Куски обувной кожи и обрывки одежды были разбросаны по комнате, а прямо за окном лежал пустой холщовый мешок, там, где его, очевидно, бросили. Рядом с центральным столом упал револьвер с помятым, но незаряженным патроном, который позже объяснил, почему из него не стреляли. Однако сам предмет в то время затмевал все остальные изображения. Было бы банально и не совсем точно сказать, что ни одно человеческое перо не смогло бы описать это, но можно с полным основанием сказать, что это не могло быть ярко визуализировано кем-либо, чьи представления об аспекте и контуре слишком тесно связаны с обычными формами жизни на этой планете и в трех известных измерениях. Вне всякого сомнения, это был наполовину человек, с очень мужеподобными руками и головой, а козлиное лицо без подбородка несло на себе отпечаток семьи Уотли. Но торс и нижние части тела были потрясающими с тератологической точки зрения, так что только щедрая одежда могла позволить ему ходить по земле, не подвергаясь сомнению.

Выше пояса оно было полуантропоморфным, хотя его грудь, где все еще настороженно покоились раздирающие лапы собаки, была покрыта кожистой сетчатой шкурой крокодила или аллигатора. Спина была пегой, с желтыми и черными прожилками, и смутно наводила на мысль о чешуйчатом покрове некоторых змей. Ниже пояса, однако, было хуже всего, потому что здесь исчезало всякое человеческое сходство и начиналась чистая фантазия. Кожа была густо покрыта грубым черным мехом, а из брюшка безвольно торчало множество длинных зеленовато-серых щупалец с красными сосущими ртами.

Их расположение было странным и, казалось, соответствовало симметрии какой-то космической геометрии, неизвестной земле или солнечной системе. На каждом из бедер, глубоко посаженных в своего рода розоватых реснитчатых глазницах, находилось то, что казалось рудиментарным глазом; в то время как вместо хвоста имелось что-то вроде хобота или щупалец с фиолетовыми кольцевидными отметинами и со многими признаками неразвитости рта или горла. Конечности, за исключением черного меха, примерно напоминали задние лапы гигантских ящеров доисторической земли и заканчивались подушечками с ребристыми прожилками, которые не были ни копытами, ни когтями. Когда существо дышало, его хвост и щупальца ритмично меняли цвет, как будто из-за какой-то обычной для человека причины кровообращения приобретая зеленоватый оттенок, в то время как в хвосте это проявлялось в виде желтоватого оттенка, который чередовался с болезненным серовато-белым в промежутках между фиолетовыми кольцами. Настоящей крови там не было; только зловонный зеленовато-желтый ихор, который стекал по крашеному полу за пределы липкости и оставлял после себя странные пятна.

Когда присутствие троих мужчин, казалось, разбудило умирающее существо, оно начало что-то бормотать, не поворачиваясь и не поднимая головы. Доктор Армитидж не сделал никаких письменных записей о том, что он произносил, но уверенно утверждает, что ничего по-английски произнесено не было. Сначала слоги не поддавались никакому соотнесению с какой-либо земной речью, но ближе к концу послышались какие-то разрозненные фрагменты, очевидно, взятые из "Некрономикона", того чудовищного богохульства, в поисках которого это существо погибло. Эти фрагменты, насколько помнит Армитидж, звучали примерно так: "Нгаи, нгха'гхаа, багг-шоггог, й'ха: Йог-Сотот, Йог-Сотот ..." Они канули в небытие, когда козодои завизжали в ритмичном крещендо нечестивого предвкушения.

Затем дыхание прекратилось, и собака подняла голову в протяжном, заунывном вое. На желтом, козлиного цвета лице распростертого существа произошла перемена, и огромные черные глаза ужасающе округлились. За окном визг козодоев внезапно прекратился, и сквозь ропот собравшейся толпы послышались звуки панического жужжания и трепыхания крыльев. На фоне луны поднялись огромные облака пернатых наблюдателей и скрылись из виду, обезумев от того, что они искали в качестве добычи.

Вдруг собака резко вскочила, испуганно залаяла и нервно выпрыгнула из окна, через которое влезла. Из толпы раздался крик, и доктор Армитидж крикнул людям снаружи, что никого нельзя впускать до прибытия полиции или судмедэксперта. Он был рад, что окна располагались слишком высоко, чтобы можно было заглянуть внутрь, и тщательно задернул темные шторы на каждом из них. К этому времени прибыли двое полицейских; и доктор Морган, встретив их в вестибюле, убеждал их ради их же блага отложить вход в наполненный зловонием читальный зал до прихода эксперта, который накроет распростертое существо.

Тем временем на полу происходили ужасающие перемены. Нет необходимости описывать вид и скорость усыхания и распада, которые происходили на глазах у доктора Армитиджа и профессора Райс; но допустимо сказать, что, если не считать внешнего вида лица и рук, по-настоящему человеческого элемента в Уилбуре Уотли, должно быть, было очень мало. Когда пришел судебно-медицинский эксперт, на крашеных досках была только липкая белесая масса, а чудовищный запах почти исчез. Очевидно, у Уэйтли не было черепа или костлявого скелета; по крайней мере, в каком-либо истинном или устойчивом смысле. Он был в чем-то похож на своего неизвестного отца.

OceanofPDF.com

Глава VII

Однако все это было лишь прологом к настоящему данвичскому ужасу. Сбитые с толку чиновники выполнили все формальности, ненормальные подробности должным образом скрыли от прессы и общественности, и в Данвич и Эйлсбери были отправлены люди для поиска имущества и уведомления всех, кто мог быть наследниками покойного Уилбура Уэйтли. Они застали сельскую местность в большом волнении, как из-за нарастающего грохота под куполообразными холмами, так и из-за непривычного зловония и нарастающих, плескущих звуков, которые все чаще доносились из огромной пустой оболочки, образованной заколоченным фермерским домом Уотли. У эрла Сойера, который ухаживал за лошадьми и скотом во время отсутствия Уилбура, развился крайне острый нервный срыв. Чиновники придумывали предлоги, чтобы не заходить в это зловонное заколоченное помещение, и были рады ограничиться осмотром жилых помещений покойного, недавно отремонтированных сараев, одним посещением. Они подали увесистый отчет в здание суда в Эйлсбери, и, как говорят, судебные процессы по поводу наследования все еще продолжаются среди бесчисленных Уотли, пришедших в упадок и не пришедших в упадок, в верхней части долины Мискатоник.

Почти бесконечная рукопись, написанная странными буквами в огромной бухгалтерской книге и признанная чем-то вроде дневника из-за интервалов и различий в чернилах и почерке, представляла собой непостижимую головоломку для тех, кто находил ее на старом бюро, служившем ее владельцу письменным столом. После недели дебатов она была отправлена в Мискатоникский университет вместе с коллекцией странных книг покойного для изучения и возможного перевода; но даже лучшие лингвисты вскоре увидели, что разгадать ее будет нелегко. До сих пор не обнаружено никаких следов древнего золота, которым Уилбур и старина Уотли всегда расплачивались со своими долгами.

Этот ужас вырвался на свободу в темноте девятого сентября. Вечером шум с холмов был очень отчетливым, и всю ночь неистово лаяли собаки. Те, кто вставал рано десятого числа, замечали в воздухе странное зловоние. Около семи часов Лютер Браун, мальчик-наемник у Джорджа Кори, расположенного между Колд-Спринг-Глен и Виллидж, в бешенстве примчался обратно со своей утренней прогулки на Десятиакровый луг с коровами. Он был почти в конвульсиях от страха, когда, спотыкаясь, ввалился на кухню; а во дворе снаружи не менее перепуганное стадо било лапами и жалобно мычало, последовав за мальчиком обратно в панике, которую они разделяли с ним. Задыхаясь, Лютер пытался, заикаясь, рассказать миссис Кори свою историю.

- Там, наверху, в долине за долиной, мисс Кори, они правят бен таром! Пахнет грозой, и все кусты и деревца отодвинуты от русла, как будто по нему пронесли дом. И дело не в этом, нутер. Это отпечатки на земле, Мисс Кори, — огромные отпечатки на земле, размером с бочонок, все они утоплены так глубоко, как будто слон тащил бена за собой, только они на вид больше, чем могли бы сделать четыре фута! Я посмотрел на одну или две, прежде чем убежать, и вижу, что все они были покрыты линиями, расходящимися из одного места, как будто большие веера из пальмовых листьев - в два или три раза больше, чем они есть на самом деле, — которые Бен загнал в ручей. И запах был ужасный, как в старом доме волшебника Уотли...

Тут он запнулся и, казалось, снова задрожал от страха, который заставил его улететь домой. Миссис Кори, не имея возможности добыть больше информации, начала обзванивать соседей; таким образом, началась увертюра паники, предвещавшая главные ужасы. Когда она дозвонилась до Салли Сойер, экономки в доме Сета Бишопа, ближайшем к дому Уотли, настала ее очередь слушать, а не передавать, потому что сын Салли, Чонси, который плохо спал, был на холме по направлению к дому Уотли и в ужасе бросился обратно, едва взглянув на это место и на пастбище, где коровы мистера Бишопа были оставлены на всю ночь.

- Да, мисс Кори, - раздался дрожащий голос Салли по партийному проводу, - Чейни, он только что вернулся с сообщением и не мог вымолвить ни слова от страха! Он говорит, что дом старины Уотли весь покосился, бревна разбросаны в беспорядке, как будто внутри взорвали динамит; только нижний этаж не пробит, а весь покрыт какой-то смолоподобной дрянью, которая ужасно пахнет и стекает с крыши на пол, когда сдувает боковые бревна. И во дворе у них ужасно добрые отметины, тью-отличные отметины от раундов, больше, чем бочка, и все липкие от чего-то такого, что есть на заброшенном доме. Ча'нси говорит, что они ведут в меддерс, где огромная полоса шириной с сарай завалена коврами, и все оглушающие стены рухнули во все стороны, куда бы она ни вела.

И он говорит, говорит он, мисс Кори, что, когда он пошел посмотреть на коров Сета, они испугались, потому что он нашел их на верхнем пастбище, недалеко от Хмельного Двора Дьявола, в ужасном виде. Хафф на них начисто испарился, и почти все, что осталось, высосано досуха, с язвами на них, как будто они были на скоте Уотли с тех пор, как родился черный отпрыск Лавинни. Сет сейчас вышел посмотреть на них, хотя, готов поклясться, он и близко не подойдет к дому волшебника Уотли! Ча'Нси не очень внимательно посмотрел, куда ведет большая заросшая рогожей полоса от пастбища, но он говорит, что, по его мнению, она вела в сторону долины руд, ведущей к деревне.

- Говорю вам, мисс Кори, они живут за границей так, как никогда не жили за границей, и я, например, думаю, что черный Уилбур Уэйтли, который плохо кончил, как он того заслуживал, стоит у истоков всего этого. Он и сам не совсем человек, я всем говорю; и я думаю, что он и старина Уотли, должно быть, выросли в этом заколоченном доме, раз даже не такие люди, какими он был. Это все невидимые твари вокруг Данвича — живые твари, — которые не являются людьми и не годятся для человеческих людей.

Прошлой ночью граун болтал без умолку, а к утру Чаунси так громко слушал козодоев в Кол-спринг-глен, что всю ночь не мог уснуть. Затем ему показалось, что он услышал еще один слабый звук, похожий на шорох, со стороны "Уизард Уотли" — звук, похожий на треск или отдирание дерева, как будто открывали какую-то большую коробку... ящик. Из-за того-то и того-то, что он вообще не смог заснуть до рассвета, да и утром встал не раньше, чем утром, но он должен пойти к Уотли и посмотреть, в чем дело. Говорю вам, мисс Кори, он увидел достаточно! Это не означает ничего хорошего, и я думаю, что всем мужчинам следует устроить вечеринку и заняться чем-нибудь. Я знаю, что творится что-то ужасное, и чувствую, что мое время близко, хотя только Господь бог знает, что это такое.

- А твой Лютер разбирался, куда ведут те большие рельсы? Нет? Что ж, мисс Кори, если они были в долине рудь по эту сторону от долины и еще не добрались до вашего дома, я полагаю, они должны идти в саму долину. Они бы так и сделали. Я все время говорю, что Кол-Спринг-Глен - не самое здоровое и приличное место. Козодои и тамошние светлячки никогда не вели себя так, будто они творцы Божьи, и они говорят, что ваша родня слышит странные звуки, которые носятся и разговаривают в воздухе, если вы стоите в нужном месте, между камнепадом и "Медвежьей берлогой".

К тому полудню добрых три четверти мужчин и юношей Данвича толпились на дорогах и лугах между недавно построенными руинами Уэйтли и Колд-Спринг-Глен, с ужасом разглядывая огромные чудовищные следы, искалеченный скот Бишоп, странные, зловонные развалины фермерского дома и измятую, спутанную растительность на полях и обочинах дорог. Что бы ни обрушилось на мир, оно, несомненно, спустилось в огромное зловещее ущелье; ибо все деревья на берегах были согнуты и сломаны, а в нависающем над пропастью подлеске была прорублена широкая аллея. Это было похоже на то, как если бы дом, сброшенный лавиной, соскользнул вниз по спутанным зарослям почти вертикального склона. Снизу не доносилось ни звука, только отдаленный, неопределимый запах; и неудивительно, что люди предпочли остаться на краю и спорить, вместо того чтобы спуститься и сразиться с неведомым циклопическим ужасом в его логове. Три собаки, которые были с группой, сначала яростно лаяли, но, приблизившись к долине, казались испуганными и сопротивляющимися. Кто-то позвонил об этой новости в "Эйлсбери Транскрипт", но редактор, привыкший к диким историям из Данвича, ограничился юмористическим абзацем по этому поводу; вскоре этот материал был воспроизведен Associated Press.

В ту ночь все разошлись по домам, и каждый дом и сарай были забаррикадированы настолько прочно, насколько это было возможно. Излишне говорить, что скоту не разрешалось оставаться на открытых пастбищах. Около двух часов ночи ужасная вонь и дикий лай собак разбудили домочадцев Элмера Фрая, расположенного на восточной окраине Колд-Спринг-Глен, и все сошлись на том, что слышали какой-то приглушенный свистящий или плеск где-то снаружи. Миссис Фрай предложила позвонить соседям, и Элмер уже собирался согласиться, когда в их обсуждение ворвался звук трескающегося дерева. Звук доносился, по-видимому, из сарая; и вскоре за ним последовали отвратительный визг и топот скота. Собаки истекали слюной и прижимались к ногам оцепеневшей от страха семьи. Фрай по привычке зажег фонарь, но знал, что выйти на этот черный двор фермы равносильно смерти. Дети и женщины захныкали, удерживаемые от крика каким-то неясным, рудиментарным инстинктом самозащиты, который говорил им, что их жизни зависят от тишины. Наконец шум, издаваемый скотом, перешел в жалобное мычание, и последовали громкие щелчки, грохот и потрескивание. Фраи, сбившись в кучу в гостиной, не осмеливались пошевелиться, пока последние отзвуки не затихли далеко внизу, в Колд-Спринг-Глен. Затем, среди унылых стонов из конюшни и демонического писка покойных козодоев в долине, Селина Фрай, пошатываясь, добралась до телефона и сообщила все, что смогла, о второй фазе ужаса.

На следующий день вся сельская местность была охвачена паникой; запуганные, необщительные группы приходили и уходили туда, где произошло это дьявольское событие. Две гигантские полосы разрушений протянулись от долины до двора фермы Фрая, чудовищные отпечатки покрывали голые участки земли, а одна сторона старого красного сарая полностью обвалилась. Из крупного рогатого скота удалось найти и идентифицировать только четверть. Некоторые из них представляли собой любопытные фрагменты, и все, что уцелело, пришлось расстрелять. Эрл Сойер предложил обратиться за помощью в Эйлсбери или Аркхэм, но другие утверждали, что от этого не будет никакой пользы. Старый Зебулон Уэйтли, представитель ветви, находившейся примерно на полпути между здравомыслием и упадком, высказывал мрачно-дикие предположения о ритуалах, которые следовало бы практиковать на вершинах холмов. Он происходил из рода, где традиции были сильны, и его воспоминания о песнопениях в больших каменных кругах были не совсем связаны с Уилбуром и его дедом.

Темнота опустилась на пострадавшую сельскую местность, слишком пассивную, чтобы организоваться для реальной обороны. В нескольких случаях близкородственные семьи объединялись и наблюдали в темноте под одной крышей; но в целом это было лишь повторение баррикадирования предыдущей ночью и бесполезный, безрезультатный жест заряжания мушкетов и умелого расставления вил. Однако ничего не произошло, кроме каких-то шумов с холмов; и когда наступил день, многие надеялись, что новый ужас прошел так же быстро, как и появился. Нашлись даже смельчаки, которые предложили провести наступательную экспедицию вниз по долине, хотя и не рискнули подать реальный пример все еще сопротивляющемуся большинству.

Когда снова наступила ночь, баррикадирование повторилось, хотя семей, сбившихся в кучу, стало меньше. Утром и домочадцы Фрая, и Сет Бишоп сообщили о волнении среди собак, а также о неясных звуках и вони издалека, в то время как ранние исследователи с ужасом заметили новые чудовищные следы на дороге, огибающей Сентинел-Хилл. Как и прежде, по бокам дороги виднелись кровоподтеки, свидетельствующие о кощунственно огромной массе этого ужаса; в то время как очертания следов, казалось, свидетельствовали о движении в двух направлениях, как будто движущаяся гора пришла из Колд-Спринг-Глен и вернулась туда по тому же пути. У подножия холма тридцатифутовая полоса раздавленных молодых деревьев кустарника круто поднималась вверх, и у искателей перехватило дыхание, когда они увидели, что даже самые отвесные места не отклоняют неумолимую тропу. Каким бы ни был этот ужас, он мог взобраться на отвесный каменистый утес почти полностью вертикальной формы; и когда исследователи поднялись на вершину холма более безопасными маршрутами, они увидели, что тропа обрывалась — или, скорее, поворачивала вспять — там.

Именно здесь Уотли разводили свои адские костры и проводили свои адские ритуалы у камня, похожего на стол, в канун первого мая и Хэллоуина. Теперь этот самый камень образовывал центр обширного пространства, изрытого горным ужасом, в то время как на его слегка вогнутой поверхности был густой и зловонный налет такой же смолисто-липкой консистенции, который наблюдался на полу разрушенного фермерского дома Уэйтли, когда ужас сбежал. Мужчины переглянулись и что-то пробормотали. Затем они посмотрели вниз с холма. Очевидно, "ужас" спустился тем же путем, что и при подъеме. Строить догадки было бесполезно. Разум, логика и нормальные представления о мотивации смешались. Только старый Зебулон, которого не было с группой, мог бы оценить ситуацию по достоинству или предложить правдоподобное объяснение.

Вечер четверга начался так же, как и остальные, но закончился менее счастливо. Козодои в долине кричали с такой необычной настойчивостью, что многие не могли уснуть, и около трех часов ночи на всех вечеринках дрожащими голосами зазвонили телефоны. Те, кто снял свои приемники, услышали безумный от страха голос, вопивший: "Помоги, о Боже! ..". и некоторым показалось, что за обрывом восклицания последовал грохот. Больше ничего не было. Никто не осмеливался что-либо предпринять, и до утра никто не знал, откуда раздался зов. Затем те, кто слышал это, обзвонили всех на линии и обнаружили, что не отвечает только Фрай. Правда открылась час спустя, когда наспех собранная группа вооруженных людей поплелась к поместью Фрая в начале долины. Это было ужасно, но вряд ли удивительно. Были еще полосы и чудовищные отпечатки, но дома больше не было. Он обвалился, как яичная скорлупа, и среди руин нельзя было обнаружить ничего живого или мертвого. Только вонь и смолистый привкус. Элмер Фрайес был стерт из Данвича.

OceanofPDF.com

Глава VIII

Тем временем более тихая, но еще более духовно пронзительная фаза ужаса мрачно разворачивалась за закрытой дверью заставленной полками комнаты в Аркхэме. Любопытная рукописная запись, или дневник Уилбура Уэйтли, переданный в Мискатоникский университет для перевода, вызвал много беспокойства и недоумения среди экспертов по языкам как древним, так и современным; сам его алфавит, несмотря на общее сходство с сильно затемненным арабским, используемым в Месопотамии, был абсолютно неизвестен ни одному доступному источнику. Окончательный вывод лингвистов заключался в том, что текст представлял собой искусственный алфавит, создающий эффект шифра; хотя ни один из обычных методов криптографического решения, казалось, не давал никакой подсказки, даже если применять их на основе всех языков, которые предположительно мог использовать автор. Древние книги, взятые из покоев Уотли, хотя и были чрезвычайно интересными и в нескольких случаях обещали открыть новые и ужасные направления исследований среди философов и людей науки, в этом вопросе не оказали никакой помощи. Один из них, тяжелый том с железной застежкой, был написан другим неизвестным алфавитом — на этот раз совсем другого покроя и больше всего напоминал санскрит. В конце концов, старая бухгалтерская книга была полностью передана в ведение доктора Армитиджа как из-за его особого интереса к делу Уотли, так и из-за его обширных лингвистических познаний и умения обращаться с мистическими формулами древности и средневековья.

У Армитажа была идея, что алфавит может быть чем-то эзотерическим, используемым определенными запрещенными культами, пришедшими из древних времен и унаследовавшими многие формы и традиции от волшебников сарацинского мира. Этот вопрос, однако, он не счел жизненно важным, поскольку было бы нет необходимости знать происхождение символов, если бы, как он подозревал, они использовались в качестве шифра на современном языке. Он был убежден, что, учитывая большой объем задействованного текста, автор вряд ли захотел бы утруждать себя использованием другой речи, кроме своей собственной, за исключением, возможно, определенных специальных формул и заклинаний. Соответственно, он атаковал рукопись, предварительно предположив, что большая ее часть была на английском.

Доктор Армитидж знал по неоднократным неудачам своих коллег, что загадка была глубокой и сложной, и что ни один простой способ решения не заслуживал даже испытания. Весь конец августа он укреплял себя массовыми знаниями о криптографии, используя все ресурсы своей собственной библиотеки и ночь за ночью пробираясь сквозь загадки полиграфии Тритемиуса, "О тайнах литературы" Джамбаттисты Порта, "Следы шифров" Де Виженера, "Cryptomenysis Patefacta" Фальконера, трактаты восемнадцатого века Дэвиса и Тикнесса, а также такие довольно современные авторитеты, как сам сценарий Блэра, ван Мартена и Клубера, и в тайм убедился, что имеет дело с одной из тех тончайших и изобретательнейших криптограмм, в которых множество отдельных списков соответствующих букв расположены подобно таблице умножения, а сообщение составлено из произвольных ключевых слов, известных только посвященным. Старые источники казались гораздо более полезными, чем новые, и Армитидж пришел к выводу, что код рукописи был очень древним и, без сомнения, передавался через длинную череду мистических экспериментаторов. Несколько раз казалось, что он близок к рассвету, но его останавливало какое-нибудь непредвиденное препятствие. Затем, с приближением сентября, облака начали рассеиваться. Определенные буквы, использованные в определенных частях рукописи, появились определенно и безошибочно; и стало очевидно, что текст действительно был на английском.

Вечером второго сентября рухнул последний серьезный барьер, и доктор Армитидж впервые прочитал непрерывный отрывок из "Анналов Уилбура Уэйтли". На самом деле это был дневник, как все и думали; и он был выдержан в стиле, ясно демонстрирующем смешанную оккультную эрудицию и общую безграмотность странного существа, написавшего его. Едва ли не первый длинный отрывок, который расшифровал Армитидж, запись, датированная 26 ноября 1916 года, оказался в высшей степени поразительным и тревожным. Он вспомнил, что это было написано ребенком трех с половиной лет, который выглядел как мальчик лет двенадцати-тринадцати.

Сегодня выучил Акло для Саваофа (он бежал), что ему не понравилось, так как за него отвечали с холма, а не с воздуха. Этот верхний этаж опередил меня больше, чем я предполагал, и не похоже, чтобы у меня было много земных мозгов. Застрелил колли Джека Элама Хатчинса, когда он хотел меня укусить, и Элам говорит, что убьет меня, если он посмеет. Думаю, что не убьет. Дедушка заставлял меня повторять формулу Дхо прошлой ночью, и мне кажется, я видел внутренний город на двух магнитных полюсах. Я отправлюсь к этим полюсам, когда земля будет очищена, если я не смогу прорваться с помощью формулы Дхо-Хна, когда совершу это. Они с воздуха сказали мне на Шабаше, что пройдут годы, прежде чем я смогу покинуть землю, и я предполагаю, что дедушка к тому времени будет мертв, так что мне придется выучить все углы плоскостей и все формулы между Yr и Nhhngr. Они извне помогут, но они не могут забрать тело без человеческой крови. Похоже, что наверху у него будет правильный состав. Я могу немного разглядеть это, когда делаю знак Вуриша или сдуваю на него порошок Ибн Гази, и это очень похоже на те, что были в майский вечер на Холме. Другое лицо может немного стереться. Интересно, как я буду выглядеть, когда земля очистится и на ней не останется никаких земных существ. Тот, кто пришел с Акло Саваофом, сказал, что я, возможно, преобразился, поскольку снаружи есть над чем поработать.

Утро застало доктора Армитиджа в холодном поту от ужаса и безумной сосредоточенности. Он не расставался с рукописью всю ночь, а сидел за своим столом при электрическом свете, переворачивая страницу за страницей дрожащими руками так быстро, как только мог расшифровать загадочный текст. Он нервно позвонил жене, что его не будет дома, и когда она принесла ему завтрак из дома, он едва смог проглотить ни кусочка. Весь этот день он продолжал читать, время от времени прерываясь, что приводило в бешенство, поскольку требовалось повторное применение сложного ключа. Ему принесли обед и ужин, но он съел лишь самую малость из того и другого. Ближе к середине следующей ночи он задремал в своем кресле, но вскоре проснулся от кошмаров, почти таких же отвратительных, как открывшиеся ему истины и угрозы существованию человека.

Утром четвертого сентября профессор Райс и доктор Морган настояли на том, чтобы повидаться с ним некоторое время, и ушли дрожащие и пепельно-серые. В тот вечер он лег спать, но спал урывками. В среду — на следующий день — он вернулся к рукописи и начал делать подробные заметки как из текущих разделов, так и из тех, которые он уже расшифровал. В предрассветные часы той ночи он немного поспал в мягком кресле в своем кабинете, но еще до рассвета снова взялся за рукопись. Незадолго до полудня к нему зашел его лечащий врач, доктор Хартвелл, и настоял, чтобы он прекратил работу. Он отказался, намекнув, что для него жизненно важно завершить чтение дневника, и пообещав дать объяснения со временем. В тот вечер, как только опустились сумерки, он закончил свое ужасное чтение и в изнеможении откинулся на спинку стула. Его жена, принесшая ужин, нашла его в полукоматозном состоянии; но он был достаточно в сознании, чтобы предостеречь ее резким криком, когда увидел, что ее взгляд скользнул к сделанным им записям. С трудом поднявшись, он собрал исписанные бумаги и запечатал их в большой конверт, который немедленно положил во внутренний карман пиджака. У него было достаточно сил, чтобы добраться домой, но он так явно нуждался в медицинской помощи, что немедленно вызвали доктора Хартвелла. Когда врач укладывал его в постель, он мог только снова и снова бормотать: "Но что, во имя всего Святого, мы можем сделать?"

Доктор Армитидж спал, но на следующий день частично бредил. Он ничего не объяснял Хартвеллу, но в более спокойные моменты говорил о настоятельной необходимости длительного совещания с Райсом и Морганом. Его более дикие странствия были действительно очень поразительными, включая неистовые призывы уничтожить что-то в заколоченном фермерском доме и фантастические ссылки на какой-то план по искоренению всей человеческой расы и всей животной и растительной жизни с земли некой ужасной древней расой существ из другого измерения. Он кричал, что мир в опасности, поскольку Древние Существа хотят лишить его и утащить из солнечной системы и космоса материи на какой-то другой план или фазу сущности, с которой он когда-то пал, бессчетные миллиарды эонов назад. В другое время он призывал страшный "Некрономикон" и "Демонолатрею Ремигия", в которых, казалось, надеялся найти какую-нибудь формулу, способную остановить опасность, которую он вызвал в воображении.

"Остановите их, остановите!" - кричал он. "Эти Уотли намеревались впустить их, и худшее из всего осталось! Скажи Райсу и Морган, что мы должны что—то предпринять - это дело вслепую, но я знаю, как приготовить порошок... Его не кормили со второго августа, когда Уилбур приехал сюда навстречу своей смерти, и с такой скоростью...

Но Армитаж обладал крепким телосложением, несмотря на свои семьдесят три года, и в ту ночь справился со своим недугом, не подняв настоящей температуры. В пятницу он проснулся поздно, с ясной головой, хотя и трезвый, с гложущим страхом и огромным чувством ответственности. В субботу днем он почувствовал себя в состоянии пойти в библиотеку и вызвать Райса и Моргана на совещание, и остаток того дня и вечера трое мужчин терзали свои мозги самыми дикими предположениями и самыми отчаянными спорами. Странные и ужасные книги были в большом количестве извлечены со стеллажей и из надежных мест хранения; диаграммы и формулы копировались с лихорадочной поспешностью и в ошеломляющем изобилии. Скептицизма в нем не было ни малейшего. Все трое видели тело Уилбура Уэйтли, лежащее на полу в комнате этого самого здания, и после этого ни у кого из них не было ни малейшего желания относиться к дневнику как к бреду сумасшедшего.

Мнения по поводу уведомления полиции штата Массачусетс разделились, и в конце концов победило отрицательное. Были вещи, в которые просто не могли поверить те, кто не видел образец, как, собственно, и выяснилось в ходе некоторых последующих расследований. Поздно вечером конференция разошлась, так и не разработав определенного плана, но весь воскресный день Армитидж был занят сравнением формул и смешиванием химикатов, полученных в лаборатории колледжа. Чем больше он размышлял об адском дневнике, тем больше он был склонен сомневаться в эффективности какого—либо материального агента в уничтожении сущности, которую Уилбур Уэйтли оставил после себя, - угрожающей земле сущности, которая, по его неведению, должна была вырваться наружу через несколько часов и стать памятным данвичским ужасом.

Понедельник с доктором Армитиджем был повторением воскресенья, поскольку поставленная задача требовала бесконечных исследований и экспериментов. Дальнейшие консультации с чудовищным дневником привели к различным изменениям плана, и он знал, что даже в конце концов должна сохраниться большая неопределенность. Ко вторнику он наметил определенный план действий и полагал, что попытается съездить в Данвич в течение недели. Затем, в среду, произошло сильное потрясение. В укромном уголке "Аркхэм адвертайзер" была спрятана маленькая шутливая заметка из Ассошиэйтед Пресс, рассказывающая о том, какого рекордного монстра вырастил контрабандный виски из Данвича. Армитаж, наполовину ошеломленный, смог только позвонить Райсу и Моргану. Они обсуждали это далеко за полночь, и следующий день прошел в вихре приготовлений со стороны всех них. Армитаж знал, что он будет вмешиваться в дела ужасных сил, но видел, что нет другого способа отменить более глубокое и пагубное вмешательство, которое другие делали до него.

OceanofPDF.com

Глава IX

В пятницу утром Армитидж, Райс и Морган отправились на автомобиле в Данвич и прибыли в деревню около часа дня. День был погожий, но даже при самом ярком солнечном свете какой-то тихий ужас и предзнаменование, казалось, витали над странно изогнутыми холмами и глубокими, тенистыми ущельями пострадавшего региона. Время от времени на какой-нибудь горной вершине на фоне неба виднелся угловатый круг из камней. По затихшему испугу в магазине Осборна они поняли, что произошло что-то ужасное, и вскоре узнали об уничтожении дома и семьи Элмера Фрая. В течение всего того дня они колесили по Данвичу, расспрашивая местных жителей обо всем, что произошло, и с нарастающими приступами ужаса своими глазами видели унылые руины Фрая со следами липкой смолы, богохульные следы на дворе Фрая, раненый скот Сета Бишопа и огромные заросли потревоженной растительности в разных местах. Тропа вверх и вниз по Сентинел-Хилл казалась Армитиджу почти катастрофической, и он долго смотрел на зловещий камень, похожий на алтарь, на вершине.

Наконец посетители, узнав о группе сотрудников полиции штата, которая прибыла из Эйлсбери тем утром в ответ на первые телефонные сообщения о трагедии в Фрае, решили разыскать офицеров и, насколько это возможно, сравнить записи. Это, однако, оказалось легче спланировать, чем осуществить, поскольку ни в одном направлении не было обнаружено никаких признаков вечеринки. Раньше их было пятеро в машине, но теперь машина стояла пустой возле развалин во дворе Фрая. Туземцы, все из которых разговаривали с полицейскими, поначалу казались такими же озадаченными, как Армитидж и его спутники. Затем старый Сэм Хатчинс о чем-то вспомнил и побледнел, толкнув локтем Фреда Фарра и указав на сырую, глубокую впадину, зиявшую неподалеку.

- Боже мой, - выдохнул он, - я говорил им, чтобы они не спускались в долину, и никогда не думал, что там останутся следы, и этот запах, и козодои, которые страшно визжат в полуденной темноте...

Холодная дрожь пробежала как по местным жителям, так и по приезжим, и все уши, казалось, напряглись в каком-то инстинктивном, бессознательном прислушивании. Армитаж, теперь, когда он действительно столкнулся с этим ужасом и его чудовищной работой, дрожал от той ответственности, которую он чувствовал на себе. Скоро должна была наступить ночь, и именно тогда гористое богохульство вступило на свой жуткий путь. Negotium perambuians in tenebris... Старый библиотекарь повторил формулы, которые он выучил наизусть, и сжал в руке листок с альтернативной формулой, которую он не выучил наизусть. Он увидел, что его электрический фонарик в рабочем состоянии. Райс, стоявший рядом с ним, достал из саквояжа металлический распылитель из тех, что используются для борьбы с насекомыми; в то время как Морган снял чехол с ружья для охоты на крупную дичь, на которое он полагался, несмотря на предупреждения своего коллеги о том, что никакое материальное оружие не поможет.

Армитаж, прочитав отвратительный дневник, прекрасно понимал, какого проявления следует ожидать; но он не стал усиливать страх жителей Данвича, давая какие-либо намеки или зацепки. Он надеялся, что его удастся победить, не раскрыв миру того чудовищного существа, от которого он сбежал. Когда сгустились тени, туземцы начали расходиться по домам, стремясь запереться внутри, несмотря на имеющиеся свидетельства того, что все человеческие замки и засовы были бесполезны перед силой, которая могла гнуть деревья и крушить дома, когда ей заблагорассудится. Они покачали головами в ответ на план гостей стоять на страже у руин Фрая недалеко от долины; и, уходя, они почти не надеялись когда-либо снова увидеть наблюдателей.

Той ночью под холмами раздался грохот, и козодои угрожающе завыли. Время от времени ветер, налетавший с Холодной Весенней долины, привносил в тяжелый ночной воздух привкус невыразимого зловония; такого зловония, которое все трое наблюдателей уже чувствовали однажды, когда стояли над умирающим существом, которое пятнадцать с половиной лет было человеком. Но долгожданный ужас так и не появился. Что бы ни находилось там, в долине, выжидало своего часа, и Армитаж сказал своим коллегам, что пытаться напасть на это в темноте было бы самоубийством.

Тускло наступило утро, и ночные звуки прекратились. День был серый, унылый, время от времени моросил дождь, и казалось, что за холмами на северо-западе собираются все более тяжелые тучи. Люди из Аркхэма были в нерешительности, что делать. Ища укрытия от усиливающегося дождя под одной из немногих уцелевших хозяйственных построек Фрая, они обсуждали, разумнее ли подождать или принять агрессивный вид и спуститься в долину в поисках своей безымянной чудовищной добычи. Ливень усилился, и с далеких горизонтов донеслись отдаленные раскаты грома. Сверкнула полосатая молния, а затем совсем рядом сверкнул раздвоенный разряд, словно спускавшийся в саму проклятую долину. Небо сильно потемнело, и наблюдатели надеялись, что шторм окажется коротким и резким, за которым последует ясная погода.

Было все еще ужасно темно, когда немногим более часа спустя на дороге послышался сбивчивый гул голосов. В следующий момент я увидел испуганную группу из более чем дюжины мужчин, которые бегали, кричали и даже истерически хныкали. Кто-то из ведущих начал выкрикивать слова, и люди Аркхэма яростно вздрогнули, когда эти слова обрели связную форму.

- О Боже мой, Боже мой, - сдавленно произнес голос. - Это продолжается, и на этот раз днем! Это произойдет... это произойдет сию же минуту, и только Господь знает, когда это коснется всех нас!"

Говоривший, тяжело дыша, замолчал, но его сообщение подхватил другой.

Примерно час назад Зеб Уотли услышал, как "зазвонил телефон", и это была мисс Кори, жена Джорджа, которая живет неподалеку от перекрестка. Она говорит, что наемный мальчик Лютер ехал в Кау от грозы через биг-Болт, когда увидел, что все деревья изгибаются на устье долины - на противоположной стороне от этой — и почувствовал тот же ужасный запах, какой он почувствовал, когда наткнулся на большие следы в понедельник утром. И она говорит, что он говорит, что это был шуршащий плеск, больше, чем могли бы издавать изгибающиеся деревья и кусты, и внезапно деревья вдоль руды начали сдвигаться в одну сторону, и это было ужасное топанье и шлепанье по грязи. Но имей в виду, Лютер, он вообще ничего не видел, только сгибающиеся деревья и подлесок.

Потом чуть дальше, там, где Бишопс-Брук протекает под ручейком, он услышал ужасный скрип и "напряжение" на мосту и сказал, что может сказать, что часть дерева начала трескаться и раскалываться. И все это время он ничего не видит, только эти изгибающиеся деревья и кусты. И когда свистящий ветер совсем разозлился — на пути к Уизард Уотли и Сентинел—Хилл -Лютер, у него хватило смелости подойти туда, где он сразу это услышал, и посмотреть на граунд. Там была сплошная грязь и вода, небо потемнело, и дождь стирал все следы вокруг так быстро, как только мог; но начиная с глен-маут, где он передвигал деревья, все еще оставались те ужасные отпечатки, большие, как бруски, которые он видел в понедельник.

В этот момент первый взволнованный оратор прервал его.

Но проблема не в этом — это было только начало. Зеб созванивался с ребятами, и все слушали, когда раздался звонок от Сета Бишопа. Его домработница Салли была в ударе — она в шутку сажала семена на деревья, сгибающиеся у руды, и говорила, что они были какие-то мягкие, как будто слон пыхтел и "топал", направляясь к дому. Потом она поднялась и "внезапно заговорила о жутком запахе", и сказала, что ее мальчик Чонси кричал, что "это было похоже на то, что он почувствовал в Уэйтли ривинз в понедельник утром". И собаки ужасно лаяли и скулили.

А потом она испустила ужасный вопль и сказала, что сарай под деревом обвалился, как будто его снесло штормом, только ветер был недостаточно силен, чтобы это сделать. Все прислушивались, и мы могли слышать, как многие люди на проводе ахнули. Все для того, чтобы напасть на Салли, она снова закричала и сказала, что забор из штакетника перед домом просто рухнул, хотя они не нашли никаких следов того, кто это сделал. Потом все на линии услышали, как Чонси и старый Сет Бишоп что-то кричат, а Салли визжала о том, что в дом ударила какая—то тяжелая молния - не молния и ничего подобного, но снова что-то тяжелое ударило по фасаду, который продолжал раскачиваться снова и снова, хотя из-за передних крыльев ничего не было видно. И тогда... и тогда...

Морщины испуга углубились на каждом лице; и Армитажу, каким бы потрясенным он ни был, едва хватило самообладания, чтобы подсказать говорившему.

А потом.... Салли закричала: "О, помогите, дом обваливается... и на проводе мы услышали ужасный треск и крики целой стаи... это как когда место Элмера Фрая заняли, только слабак..."

Мужчина сделал паузу, и заговорил другой из толпы.

- Вот и все — ни звука, ни писка по телефону после этого. Jest still-like. Мы, которые услышали это, обошли Броды и фургоны и собрали в доме Кори столько здоровых мужчин, сколько смогли собрать, и приехали сюда, чтобы посмотреть, что ты считаешь лучшим для дью. Нет, но я думаю, что это Божий наказ за наши беззакония, который ни один смертный родственник никогда не отменял".

Армитаж понял, что пришло время для решительных действий, и решительно обратился к сбившейся с шага группе перепуганных крестьян.

- Мы должны следовать этому, ребята. - Он постарался, чтобы его голос звучал как можно увереннее. - Я верю, что есть шанс свернуть это дело. Вы, мужчины, знаете, что эти Уотли были волшебниками — что ж, эта штука - порождение волшебства, и с ней нужно покончить тем же способом. Я видел дневник Уилбура Уэйтли и прочитал несколько странных старых книг, которые он когда-то читал; и я думаю, что знаю правильное заклинание, которое нужно произнести, чтобы это исчезло. Конечно, нельзя быть уверенным, но мы всегда можем рискнуть. Она незаметна - я знал, что так и будет, — но в этом распылителе для дальнего действия есть порошок, который может заставить ее проявиться на секунду. Позже мы попробуем это. Это ужасно - оставаться в живых, но это не так плохо, как то, что Уилбур допустил бы, проживи он дольше. Вы никогда не узнаете, чего избежал мир. Теперь нам нужно бороться только с этим, и оно не может размножаться. Однако это может принести много вреда, поэтому мы должны без колебаний избавить от этого сообщество.

"Мы должны следовать ему - и способ начать - это отправиться в место, которое только что подверглось крушению. Пусть кто—нибудь покажет дорогу - я не очень хорошо знаю ваши дороги, но у меня есть идея, что там может быть более короткий путь через участки. Как насчет этого?"

Мужчины с минуту переминались с ноги на ногу, а затем эрл Сойер тихо заговорил, указывая грязным пальцем сквозь постепенно стихающий дождь.

- Я думаю, ты быстрее всех доберешься до Сета Бишопа, срезав путь здесь, в нижнем междуречье, перейдя вброд ручей в низине и "забравшись" через Карриерз-мэйнинг и лесную стоянку за ним. Это происходит в верховьях реки, совсем рядом с Сетом, немного с другой стороны.

Армитаж вместе с Райсом и Морганом направились в указанном направлении, и большинство туземцев медленно последовали за ними. Небо становилось светлее, и появились признаки того, что гроза утихла. Когда Армитидж по неосторожности свернул не в ту сторону, Джо Осборн предупредил его и пошел впереди, чтобы показать правильное направление. Мужество и уверенность росли, хотя сумерки почти отвесного лесистого холма, который лежал в конце их короткого пути и среди фантастических древних деревьев которого им приходилось карабкаться, словно по лестнице, подвергли эти качества суровому испытанию.

Наконец они вышли на грязную дорогу и обнаружили, что выглянуло солнце. Они были немного за домом Сета Бишопа, но согнутые деревья и отвратительно узнаваемые следы указывали на то, что здесь прошло. Всего несколько мгновений ушло на осмотр руин сразу за поворотом. Это повторился инцидент с Фраем, и ни в одном из обрушившихся корпусов, бывших домом Бишопа и сараем, не было найдено ничего ни мертвого, ни живого. Никому не хотелось оставаться здесь, среди зловония и липкости смолы, но все инстинктивно повернулись к череде ужасных отпечатков, ведущих к разрушенному фермерскому дому Уэйтли и увенчанным алтарем склонам Сентинел-Хилл.

Когда мужчины проходили мимо жилища Уилбура Уотли, они заметно вздрогнули и, казалось, снова смешали нерешительность со своим рвением. Это была не шутка - выслеживать что-то такое большое, как дом, которого никто не мог видеть, но которое обладало всей порочной злобой демона. Напротив подножия Сентинел-Хилл следы отходили от дороги, и на широкой полосе, отмечавшей прежний путь монстра к вершине и обратно, были видны свежие изгибы и колтуны.

Армитаж достал карманный телескоп значительной мощности и осмотрел крутой зеленый склон холма. Затем он передал инструмент Моргану, чье зрение было более острым. После недолгого разглядывания Морган резко вскрикнул, передавая бинокль эрлу Сойеру и указывая пальцем на определенное место на склоне. Сойер, столь же неуклюжий, как и большинство людей, не пользующихся оптическими приборами, некоторое время возился, но в конце концов сфокусировал линзы с помощью Армитажа. Когда он это сделал, его крик был менее сдержанным, чем у Моргана.

- Боже всемогущий, трава и кусты движутся! В эту минуту оно поднимается- медленно—как-будто—ползет—наверх, одному богу известно, из какого меха!"

Затем среди искателей, казалось, распространился зародыш паники. Одно дело - преследовать безымянное существо, но совсем другое - найти его. Заклинания могут быть в порядке вещей — но предположим, что это не так? Голоса начали расспрашивать Армитажа о том, что он знает об этой штуке, и, казалось, ни один ответ его не удовлетворил. Казалось, каждый ощущал себя в непосредственной близости от проявлений Природы, находящихся под абсолютным запретом и полностью за пределами здравого смысла человечества.

OceanofPDF.com

Глава X

В конце концов трое мужчин из Аркхэма — старый седобородый доктор Армитидж, коренастый профессор Райс с седыми волосами и худощавый моложавый доктор Морган - поднялись на гору в одиночку. После долгих терпеливых инструкций относительно его фокусировки и использования они оставили телескоп у испуганной группы, оставшейся на дороге; и пока они поднимались, за ними внимательно наблюдали те, среди кого передавался бинокль. Идти было тяжело, и Армитажу не раз приходилось помогать. Высоко над трудящейся группой огромная полоса дрожала, когда ее адский создатель перемещался с неторопливостью улитки. Затем стало очевидно, что преследователи догоняют.

Кертис Уэйтли из "неистлевшей ветви— держал телескоп, когда отряд Аркхэма резко свернул с полосы. Он сказал толпе, что мужчины, очевидно, пытались взобраться на второстепенную вершину, которая возвышалась над полосой в точке значительно впереди того места, где сейчас изгибался кустарник. Это, действительно, оказалось правдой; и было видно, что группа поднялась на небольшую высоту лишь вскоре после того, как невидимое богохульство миновало ее.

Затем Уэсли Кори, взявший стакан, крикнул, что Армитаж регулирует распылитель, который держал Райс, и что, должно быть, что-то должно произойти. Толпа беспокойно зашевелилась, вспомнив, что его распылитель должен был на мгновение сделать невидимый ужас видимым. Двое или трое мужчин закрыли глаза, но Кертис Уэйтли снова схватил подзорную трубу и изо всех сил напряг зрение. Он видел, что Райс, с точки зрения преимущества партии над существом и позади него, имел отличные шансы распространить сильнодействующий порошок с изумительным эффектом.

Те, у кого не было телескопа, увидели лишь мгновенную вспышку серого облака — облака размером с умеренно крупное здание - недалеко от вершины горы. Кертис, державший инструмент, с пронзительным воплем уронил его в дорожную грязь по щиколотку. Он пошатнулся и рухнул бы на землю, если бы двое или трое других не подхватили его и не поддержали. Все, что он мог сделать, это еле слышно застонать.

- О, о, великий Боже... это... это...

Последовал настоящий хаос расспросов, и только Генри Уилер догадался спасти упавший телескоп и очистить его от грязи. Кертис утратил всякую связность, и даже отдельные ответы были почти непосильны для него.

-Больше сарая... все сделано из извивающихся веревок... корпусная штука, по форме напоминающая куриное яйцо, больше любого другого, с дюжиной ножек, похожих на свиные головы, которые закрываются, когда на них наступают ... Ничего твердого в ней нет — все как желе, и сделано из отдельных извивающихся веревок, плотно прижатых друг к другу... огромные выпученные глаза по всему периметру ... Десять или двадцать маутов или хоботов, торчащих по всем бокам, больших, как печные трубы, и постоянно открывающихся и закрывающихся... все серое, с более добрыми синими или фиолетовыми кольцами... и, Боже мой, какое красивое лицо сверху...

Это последнее воспоминание, каким бы оно ни было, оказалось слишком сильным для бедняги Кертиса, и он окончательно потерял сознание, прежде чем смог сказать что-то еще. Фред Фарр и Уилл Хатчинс отнесли его на обочину дороги и положили на влажную траву. Генри Уилер, дрожа, направил спасенный телескоп на гору, чтобы посмотреть, что он может. Через линзы были различимы три крошечные фигурки, очевидно, бегущие к вершине так быстро, как позволял крутой склон. Только они — и ничего больше. Затем все заметили странный не по сезону шум в глубокой долине позади и даже в подлеске самого Сентинел-Хилл. Это были свирели бесчисленных козодоев, и в их пронзительном хоре, казалось, таилась нотка напряженного и зловещего ожидания.

Эрл Сойер взял подзорную трубу и сообщил, что три фигуры стоят на самом верхнем гребне, практически на одном уровне с алтарным камнем, но на значительном расстоянии от него. По его словам, одна фигура, казалось, поднимала руки над головой с ритмичными интервалами; и когда Сойер упомянул об этом обстоятельстве, толпе показалось, что она услышала слабый, полумузыкальный звук издалека, как будто громкое пение сопровождало жесты. Странный силуэт на этой отдаленной вершине, должно быть, являл собой зрелище бесконечной гротескности и впечатляющести, но ни один наблюдатель не был настроен на эстетическое восприятие. - Я думаю, он произносит заклинание, - прошептал Уилер, выхватывая подзорную трубу. Козодои дико пели в необычайно странном нерегулярном ритме, совершенно непохожем на видимый ритуал.

Внезапно солнечный свет, казалось, померк без вмешательства каких-либо заметных облаков. Это было очень необычное явление, и все его ясно заметили. Грохочущий звук, казалось, назревал под холмами, странным образом смешиваясь с согласным рокотом, который явно доносился с неба. Вверху сверкнула молния, и изумленная толпа тщетно искала предзнаменования бури. Пение людей из Аркхэма теперь стало безошибочным, и Уилер увидел сквозь стекло, что все они поднимают руки в ритмичном заклинании. Из какого-то фермерского дома вдалеке донесся неистовый собачий лай.

Изменение качества дневного света усилилось, и толпа в изумлении оглядывала горизонт. Пурпурная тьма, рожденная не чем иным, как призрачным углублением небесной синевы, давила на грохочущие холмы. Затем молния сверкнула снова, несколько ярче, чем прежде, и толпе показалось, что она осветила некую дымку вокруг алтарного камня на отдаленной высоте. Однако в тот момент никто не пользовался телескопом. Козодои продолжали свою нерегулярную пульсацию, и жители Данвича напряженно готовились к какой-то невесомой угрозе, которой, казалось, была насыщена атмосфера.

Без предупреждения раздались те глубокие, надтреснутые, хриплые вокальные звуки, которые никогда не изгладятся из памяти пораженной группы, услышавшей их. Они родились не из какого-либо человеческого горла, поскольку органы человека не могут вызывать подобных акустических искажений. Скорее можно было бы сказать, что они исходили из самой ямы, если бы их источником безошибочно не был алтарный камень на вершине. Было бы почти ошибкой называть их звуками вообще, поскольку большая часть их жуткого инфрабас-тембра отзывалась в затуманенных уголках сознания и ужасе гораздо тоньше, чем ухо; и все же так нужно было делать, поскольку их форма, бесспорно, хотя и смутно, напоминала полусложные слова. Они были громкими — громкими, как раскаты грома, над которыми они отдавались эхом, - но исходили они не от видимого существа. И поскольку воображение могло подсказать предположительный источник в мире невидимых существ, сбившаяся в кучу толпа у подножия горы сбилась еще теснее и вздрогнула, словно в ожидании удара.

Игнаилх... игнаиих... тхфльтх'нгха.... Йог-Сотот... из космоса донеслось отвратительное карканье. Ты знаешь... х'эйе—н'гркдл'лх...

Здесь, казалось, импульс к разговору застопорился, как будто происходила какая-то ужасная психическая борьба. Генри Уилер напряг зрение в подзорную трубу, но увидел только три гротескных человеческих силуэта на вершине, все они яростно размахивали руками в странных жестах, когда их заклинание приближалось к своей кульминации. Из каких черных колодцев ахеронтического страха или чувства, из каких неизведанных бездн внекосмического сознания или неясной, долго латентной наследственности были извлечены эти полу-членораздельные раскаты грома? Вскоре они начали набирать новую силу и согласованность, переходя в абсолютное, запредельное безумие.

Э-й-йа-йа-йа-яаа—э'яяяаааа... нг'ааааа... нг'ааааа... ху... хью... ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! ...фф—фф—фф-ОТЕЦ! ОТЕЦ! ЙОГ-СОТОТ!...

Но это было все. Бледная группа на дороге, все еще потрясенная бесспорно английскими слогами, которые густо и громоподобно лились из безумной пустоты рядом с этим шокирующим алтарным камнем, никогда больше не услышала этих слогов. Вместо этого они яростно подпрыгнули от ужасающего грохота, который, казалось, расколол холмы; оглушительный, катастрофический раскат, источник которого, будь то внутренняя земля или небо, ни один слушатель так и не смог определить. Одинокая молния ударила из пурпурного зенита в алтарный камень, и огромная приливная волна невидимой силы и неописуемого зловония прокатилась с холма по всей округе. Деревья, трава и подлесок пришли в неистовство; и испуганная толпа у подножия горы, ослабленная смертоносным зловонием, которое, казалось, вот-вот задушит их, была почти сбита с ног. Вдалеке выли собаки, зеленая трава и листва увяли до странного болезненного желто-серого цвета, а по полям и лесам были разбросаны тела мертвых козодоев.

Зловоние быстро исчезло, но растительность так и не пришла в норму. И по сей день в зарослях на этом устрашающем холме и вокруг него есть что-то странное и нечестивое. Кертис Уэйтли только-только пришел в сознание, когда аркхэмцы медленно спускались с горы в лучах солнечного света, ставшего еще более ярким и незапятнанным. Они были серьезны и тихи и, казалось, были потрясены воспоминаниями и размышлениями, еще более ужасными, чем те, которые довели группу туземцев до состояния испуганной дрожи. В ответ на кучу вопросов они только покачали головами и подтвердили один жизненно важный факт.

"Эта штука исчезла навсегда", - сказал Армитаж. "Она была разделена на то, из чего была сделана изначально, и никогда больше не сможет существовать. Это было невозможно в нормальном мире. Только наименьшая часть была действительно материей в том смысле, который мы знаем. Оно было похоже на своего отца — и большая часть этого вернулась к нему в некую смутную сферу или измерение за пределами нашей материальной вселенной; в некую смутную бездну, из которой только самые проклятые обряды человеческого богохульства могли когда-либо вызвать его на мгновение на холмы.

Наступило короткое молчание, и в этой паузе разрозненные чувства бедняги Кертиса Уэйтли начали возвращаться в некое подобие целостности, так что он со стоном схватился руками за голову. Память, казалось, вернулась к тому месту, на котором остановилась, и ужас от зрелища, повергшего его ниц, снова нахлынул на него.

- О, Боже мой, это грубое лицо ... Это грубое лицо поверх всего этого ... Это лицо с красными глазами, вьющимися волосами альбиноса и без подбородка, как у Уотли... Это был осьминог, сороконожка, что-то вроде паука, но поверх него было человеческое лицо в форме хаффа, и оно было похоже на лицо Волшебника Уотли, только оно было ярдов полтора в поперечнике....

Он в изнеможении замолчал, пока вся группа туземцев смотрела на него в замешательстве, еще не переросшем в новый ужас. Только старый Зебулон Уотли, который странным образом вспоминал древние вещи, но до сих пор хранил молчание, заговорил вслух.

- Прошло пятнадцать лет, - бессвязно пробормотал он. - Я слышал, как старина Уотли говорил, что однажды мы услышим, как ребенок Лавинни зовет своего отца по имени на вершине Сентинел-Хилл...

Но Джо Осборн прервал его, чтобы снова расспросить людей из Аркхэма.

- Что это было, в любом случае, и как юный Волшебник Уэйтли назвал это из-за воздуха, откуда оно взялось?

Армитаж очень тщательно подбирал слова.

- Это была— ну, в основном, это была какая-то сила, которой не место в нашей части космоса; какая-то сила, которая действует, растет и формирует себя по другим законам, отличным от законов нашей Природы. Мы не имеем права призывать к таким вещам извне, и только очень порочные люди и очень порочные культы когда-либо пытаются это сделать. Кое-что из этого было и в самом Уилбуре Уэйтли - достаточно, чтобы превратить его в дьявола и не по годам развитого монстра, а также сделать его кончину довольно ужасным зрелищем. Я собираюсь сжечь его проклятый дневник, и если вы, люди, будете умны, вы взорвете динамитом вон тот алтарный камень наверху и разрушите все кольца из стоящих камней на других холмах. Подобные вещи привели к падению существ, которых так любили эти Уотли — существ, которых они собирались впустить, чтобы ощутимо уничтожить человеческую расу и перетащить землю в какое-то безымянное место для какой-то безымянной цели.

- Но что касается этой вещи, которую мы только что отправили обратно, Уотли вырастили ее для ужасной роли в грядущих событиях. Она быстро росла и разрасталась по той же причине, по которой быстро и крупно рос Уилбур, но она превзошла его, потому что в ней было больше доли внешности. Вам не нужно спрашивать, как Уилбур вызвал это из воздуха. Он этого не вызывал. Это был его брат-близнец, но он больше походил на отца, чем он сам.

OceanofPDF.com

Герберт Уэст — Реаниматор

OceanofPDF.com

Часть I

О Герберте Уэсте, который был моим другом в колледже и в дальнейшей жизни, я могу говорить только с крайним ужасом. Этот ужас вызван не только зловещими причинами его недавнего исчезновения, но был порожден всем характером работы его жизни и впервые приобрел острую форму более семнадцати лет назад, когда мы были на третьем курсе медицинского факультета Мискатоникского университета в Аркхэме. Пока он был со мной, чудо и дьявольщина его экспериментов совершенно завораживали меня, и я был его ближайшим товарищем. Теперь, когда его нет и чары разрушены, настоящий страх усилился. Воспоминания и возможности еще более отвратительны, чем реальность.

Первый ужасный инцидент за время нашего знакомства был величайшим потрясением, которое я когда-либо испытывал, и я лишь с неохотой повторяю его. Как я уже говорил, это произошло, когда мы учились в медицинской школе, где Уэст уже успел прославиться своими дикими теориями о природе смерти и возможности искусственного преодоления ее. Его взгляды, которые широко высмеивались преподавательским составом и его сокурсниками, основывались на механистической природе жизни по существу; и касались средств для приведения в действие органического механизма человечества путем рассчитанного химического воздействия после сбоя естественных процессов. В своих экспериментах с различными анимационными решениями он убил и вылечил огромное количество кроликов, морских свинок, кошек, собак и обезьян, пока не стал главной помехой в колледже. Несколько раз он действительно получал признаки жизни у животных, предположительно мертвых; во многих случаях признаки насилия, но вскоре он увидел, что для совершенствования его процесса, если это действительно возможно, потребуется целая жизнь исследований. Точно так же стало ясно, что, поскольку одно и то же решение никогда не срабатывало одинаково на разных органических видах, ему понадобятся люди для дальнейшего и более специализированного прогресса. Именно здесь он впервые вступил в конфликт с властями колледжа и был отстранен от дальнейших экспериментов не менее высокопоставленным лицом, чем сам декан медицинской школы — образованным и доброжелательным доктором Алланом Хэлси, чью работу в интересах пострадавших помнит каждый старожил Аркхэма.

Я всегда был исключительно терпим к занятиям Уэста, и мы часто обсуждали его теории, разветвлений и следствий из которых было почти бесконечное множество. Разделяя мнение Геккеля о том, что вся жизнь - это химический и физический процесс, и что так называемая "душа" - это миф, мой друг полагал, что искусственное оживление мертвых может зависеть только от состояния тканей; и что, если не началось фактическое разложение, труп, полностью оснащенный органами, может быть с помощью соответствующих мер возвращен к жизни особым образом, известным как жизнь. Уэст полностью осознавал, что психическая или интеллектуальная жизнь может быть нарушена незначительным повреждением чувствительных клеток мозга, к которому может привести даже короткий период смерти. Сначала он надеялся найти реагент, который восстановил бы жизнеспособность до фактического наступления смерти, и только неоднократные неудачи на животных показали ему, что естественное и искусственное течение жизни несовместимо. Затем он добивался чрезвычайной свежести своих образцов, вводя свои растворы в кровь сразу после угасания жизни. Именно это обстоятельство вызвало у профессоров столь беспечный скептицизм, поскольку они считали, что настоящей смерти не произошло ни в коем случае. Они не остановились на том, чтобы внимательно и аргументированно рассмотреть этот вопрос.

Вскоре после того, как факультет запретил его работу, Уэст поделился со мной своим решением каким-либо образом получить свежие человеческие тела и тайно продолжить эксперименты, которые он больше не мог проводить открыто. Слышать, как он обсуждает пути и средства, было довольно жутко, потому что в колледже мы никогда сами не добывали анатомические образцы. Всякий раз, когда морг оказывался непригодным для работы, этим делом занимались два местных негра, и их редко допрашивали. Уэст был тогда невысоким, стройным юношей в очках с тонкими чертами лица, желтыми волосами, бледно-голубыми глазами и мягким голосом, и было странно слышать, как он рассуждает об относительных достоинствах кладбища Крайстчерч и поля поттеров. В конце концов мы остановили свой выбор на поле горшечника, потому что практически каждое тело в Крайстчерче было забальзамировано, что, конечно, губительно для исследований Уэста.

К тому времени я был его активным и увлеченным помощником и помогал ему принимать все решения, не только относительно источника тел, но и относительно подходящего места для нашей отвратительной работы. Именно я вспомнил о заброшенном фермерском доме Чэпменов за Медоу-Хилл, где мы оборудовали на первом этаже операционную и лабораторию, каждую с темными занавесками, чтобы скрыть наши полуночные занятия. Это место находилось вдали от дорог и в поле зрения не было ни одного другого дома, но меры предосторожности были тем не менее необходимы, поскольку слухи о странных огнях, вызванные случайными ночными бродягами, вскоре могли навлечь катастрофу на наше предприятие. Было решено назвать все это химической лабораторией, если произойдет открытие. Постепенно мы оборудовали наше зловещее пристанище науки материалами, либо купленными в Бостоне, либо потихоньку позаимствованными в колледже — материалами, тщательно сделанными так, чтобы их невозможно было узнать, кроме как опытному глазу, - и снабдили лопатами и кирками для многочисленных захоронений, которые нам предстояло произвести в погребе. В колледже мы пользовались мусоросжигательной установкой, но это оборудование было слишком дорогостоящим для нашей несанкционированной лаборатории. Тела всегда были помехой — даже маленькие тельца морских свинок, полученные в результате небольших подпольных экспериментов в комнате Уэста в пансионе.

Мы следили за местными объявлениями о смерти, как упыри, поскольку наши образцы требовали особых качеств. Чего мы хотели, так это трупов, преданных земле вскоре после смерти и без искусственного сохранения; предпочтительно без пороков развития и, конечно, со всеми присутствующими органами. Жертвы несчастных случаев были нашей лучшей надеждой. В течение многих недель мы не слышали ни о чем подходящем; хотя мы разговаривали с руководством моргов и больниц, якобы в интересах колледжа, так часто, как только могли, не вызывая подозрений. Мы обнаружили, что у колледжа в каждом конкретном случае был выбор в первую очередь, так что, возможно, было необходимо остаться в Аркхэме на лето, когда проводились только ограниченные занятия в летней школе. В конце концов, однако, удача улыбнулась нам; однажды мы услышали о почти идеальном случае в гончарном деле: мускулистый молодой рабочий утонул всего лишь накануне утром в пруду Саммерс и был похоронен за счет города без промедления и бальзамирования. В тот день мы нашли новую могилу и решили приступить к работе вскоре после полуночи.

Это была отвратительная задача, за которую мы взялись в предрассветные сумерки, хотя в то время нам не хватало особого ужаса перед кладбищами, который привнес в нас более поздний опыт. Мы несли лопаты и масляные фонари, потому что, хотя в то время производились электрические фонарики, они были не так хороши, как современные вольфрамовые. Процесс раскопок был медленным и грязным — он мог бы быть ужасно поэтичным, если бы мы были художниками, а не учеными, — и мы были рады, когда наши лопаты натыкались на дерево. Когда сосновый ящик был полностью открыт, Уэст спустился вниз и снял крышку, вытаскивая и подпирая содержимое. Я наклонился и вытащил содержимое могилы, а затем оба усердно потрудились, чтобы вернуть этому месту его прежний вид. Это событие заставило нас изрядно понервничать, особенно застывшая форма и отсутствующее выражение лица нашего первого трофея, но нам удалось убрать все следы нашего визита. Сгребя последнюю лопату земли, мы положили образец в холщовый мешок и отправились в поместье олд-Чэпменов за Медоу-Хилл.

На импровизированном анатомическом столе в старом фермерском доме при свете мощной ацетиленовой лампы образец выглядел не очень призрачно. Это был крепкий и явно лишенный воображения юноша здорового плебейского типа — крупнотелый, сероглазый и темноволосый - здоровое животное без психологических тонкостей и, вероятно, с самыми простыми и здоровыми жизненными процессами. Теперь, с закрытыми глазами, оно выглядело скорее спящим, чем мертвым; хотя экспертный тест моего друга вскоре не оставил никаких сомнений на этот счет. Наконец—то у нас было то, к чему Уэст всегда стремился, - настоящий мертвец идеального типа, готовый к решению, подготовленный в соответствии с самыми тщательными расчетами и теориями для использования человеком. Напряжение с нашей стороны стало очень большим. Мы знали, что шансов на что-либо похожее на полный успех почти нет, и не могли избежать ужасных опасений по поводу возможных гротескных результатов частичной анимации. Особенно мы опасались разума и импульсов этого существа, поскольку в течение периода после смерти некоторые из наиболее нежных клеток мозга вполне могли подвергнуться разрушению. Я сам все еще придерживался некоторых любопытных представлений о традиционной "душе" человека и испытывал благоговейный трепет перед секретами, которые мог поведать человек, вернувшийся из мертвых. Я задавался вопросом, какие достопримечательности этот безмятежный юноша мог увидеть в недоступных сферах и что он мог бы рассказать, если бы был полностью возвращен к жизни. Но мое удивление не было ошеломляющим, поскольку по большей части я разделял материализм моего друга. Он был спокойнее меня, когда ввел большое количество своей жидкости в вену на руке трупа, немедленно надежно перевязав разрез.

Ожидание было ужасным, но Уэст ни разу не дрогнул. Время от времени он прикладывал к образцу свой стетоскоп и философски переносил отрицательные результаты. Примерно через три четверти часа без малейших признаков жизни он разочарованно признал раствор неадекватным, но решил максимально использовать свою возможность и попробовать внести одно изменение в формулу, прежде чем избавиться от своего ужасного приза. В тот день мы вырыли могилу в подвале и должны были засыпать ее к рассвету, потому что, хотя мы и заперли дом на замок, мы хотели избежать даже малейшего риска того, что кто-нибудь обнаружит ужасную находку. Кроме того, на следующую ночь тело не было бы даже приблизительно свежим. Поэтому, взяв единственную ацетиленовую лампу в соседнюю лабораторию, мы оставили нашего молчаливого гостя на столе в темноте и направили все силы на приготовление нового раствора; Уэст контролировал взвешивание и замеры с почти фанатичной тщательностью.

Ужасное событие произошло очень внезапно и совершенно неожиданно. Я переливал что-то из одной пробирки в другую, а Уэст возился со спиртовой лампой, которая заменяла бунзеновскую горелку в этом безгазовом здании, когда из непроглядно черной комнаты, которую мы покинули, донеслась череда самых ужасных и демонических криков, которые кто-либо из нас когда-либо слышал. Хаос адских звуков не мог бы быть более невыразимым, если бы сама яма открылась, чтобы выпустить агонию проклятых, ибо в одной непостижимой какофонии был сосредоточен весь божественный ужас и неестественное отчаяние живой природы. Человеческим это быть не могло — не в человеческих силах издавать такие звуки, — и, не думая о нашем недавнем занятии или о его возможном обнаружении, мы с Уэстом бросились к ближайшему окну, как раненые животные; опрокидывая пробирки, лампу и реторты, и безумно прыгая в усыпанную звездами бездну сельской ночи. Я думаю, мы сами кричали, когда, отчаянно спотыкаясь, брели к городу, хотя, добравшись до окраины, напустили на себя видимость сдержанности — ровно настолько, чтобы казаться запоздалыми гуляками, возвращающимися домой после разгула.

Мы не разошлись, но сумели добраться до комнаты Уэста, где шептались с газом до рассвета. К тому времени мы немного успокоились с помощью рациональных теорий и планов расследования, так что могли проспать весь день — занятия были проигнорированы. Но в тот вечер две статьи в газете, совершенно не связанные между собой, снова лишили нас сна. Старый заброшенный дом Чэпменов необъяснимым образом сгорел, превратившись в бесформенную кучу пепла; это мы могли понять по опрокинутой лампе. Кроме того, была предпринята попытка потревожить новую могилу на поле горшечника, как будто тщетно и без лопаты раскапывая землю. Этого мы не могли понять, потому что очень тщательно вычистили форму.

И в течение семнадцати лет после этого Уэст часто оглядывался через плечо и жаловался, что ему чудятся шаги за спиной. Теперь он исчез.

OceanofPDF.com

Часть II

Я никогда не забуду то отвратительное лето шестнадцатилетней давности, когда, подобно ядовитому африту из чертогов Эблиса, тиф с подозрением крался по Аркхэму. Именно этим сатанинским бичом больше всего вспоминается тот год, ибо поистине ужас крыльями летучей мыши парил над грудами гробов на кладбище Крайстчерч; но для меня в то время был еще больший ужас - ужас, известный мне одному теперь, когда исчез Герберт Уэст.

Мы с Уэстом заканчивали аспирантуру на летних курсах медицинской школы Мискатоникского университета, и мой друг приобрел широкую известность благодаря своим экспериментам, ведущим к оживлению мертвых. После научного забоя бесчисленных мелких животных эта причудливая работа якобы прекратилась по приказу нашего скептически настроенного декана, доктора Аллана Хэлси; хотя Уэст продолжал проводить определенные секретные тесты в своей темной комнате в пансионе и в одном ужасном и незабываемом случае перенес человеческое тело из могилы на гончарном поле в заброшенный фермерский дом за Медоу-Хилл.

Я был с ним при том отвратительном событии и видел, как он вводил в неподвижные вены эликсир, который, по его мнению, в какой-то степени восстановил химические и физические процессы жизни. Все закончилось ужасно — в бреду страха, который мы постепенно стали приписывать нашим собственным перенапряженным нервам, - и Уэст впоследствии так и не смог избавиться от сводящего с ума ощущения, что его преследуют. Тело было недостаточно свежим; очевидно, что для восстановления нормальных психических качеств тело должно быть действительно очень свежим; а сожжение старого дома помешало нам похоронить это существо. Было бы лучше, если бы мы знали, что он находится под землей.

После этого случая Уэст на некоторое время прекратил свои исследования; но по мере того, как рвение прирожденного ученого постепенно возвращалось, он снова стал приставать к преподавателям колледжа, умоляя использовать анатомический кабинет и свежие образцы человека для работы, которую он считал чрезвычайно важной. Его мольбы, однако, были совершенно напрасны, ибо решение доктора Хэлси было непреклонным, и все остальные профессора поддержали вердикт своего руководителя. В радикальной теории реанимации они не видели ничего, кроме незрелых причуд юного энтузиаста, чья хрупкая фигура, желтые волосы, голубые глаза за стеклами очков и мягкий голос не давали и намека на сверхъестественную — почти дьявольскую — силу внутреннего холодного мозга. Я вижу его сейчас таким, каким он был тогда, и меня бросает в дрожь. Лицо его посуровело, но он так и не постарел. А теперь в приюте Сефтон произошел несчастный случай, и Уэст исчез.

Уэст неприятно поссорился с доктором Хэлси ближе к концу нашего последнего студенческого семестра в многословном споре, который сделал ему меньше чести, чем любезному декану в плане вежливости. Он чувствовал, что напрасно и иррационально отстает в выполнении в высшей степени великой работы; работы, которую он, конечно, мог бы вести по своему усмотрению в последующие годы, но которую он хотел начать, пока еще располагал исключительными возможностями университета. То, что верные традициям старейшины игнорировали его необычные результаты на животных и упорствовали в своем отрицании возможности реанимации, было невыразимо отвратительно и почти непостижимо для юноши с логическим складом ума Уэста. Только большая зрелость могла помочь ему понять хроническую умственную ограниченность типа "профессор-доктор" — продукт поколений патетического пуританства; добрый, добросовестный, а иногда нежный и дружелюбный, но всегда ограниченный, нетерпимый, подчиненный обычаям и лишенный перспективы. Эпоха более милосердна к этим незавершенным, но благородным персонажам, чей худший реальный порок - робость, и которые в конечном итоге подвергаются всеобщему осмеянию за свои интеллектуальные грехи — грехи вроде птолемаизма, кальвинизма, антидарвинизма, антиницшейизма, а также всякого рода шабашничества и законодательства о роскоши. Уэст, молодой, несмотря на свои замечательные научные познания, не отличался терпением к доброму доктору Хэлси и его эрудированным коллегам; и лелеял растущее негодование вкупе с желанием доказать свои теории этим тупоголовым достойным людям каким-нибудь ярким и драматичным способом. Как и большинство юношей, он предавался изощренным мечтам о мести, триумфе и окончательном великодушном прощении.

И тогда пришел бич, оскаленный и смертоносный, из кошмарных пещер Тартара. Уэст и я закончили школу примерно в то время, когда она только начиналась, но остались подрабатывать в летней школе, так что мы были в Аркхэме, когда она с полной демонической яростью обрушилась на город. Хотя мы еще не были лицензированными врачами, теперь у нас были ученые степени, и нас отчаянно заставляли работать на государственной службе по мере роста числа пострадавших. Ситуация была практически неуправляемой, и смертельные случаи происходили слишком часто, чтобы местные похоронные бюро могли полностью справиться с ними. Захоронения без бальзамирования производились в быстрой последовательности, и даже принимающая могила на кладбище Крайстчерч была забита гробами с невальзамированными мертвецами. Это обстоятельство не прошло бесследно для Уэста, который часто думал об иронии ситуации — так много свежих образцов, но ни одного для его преследуемых исследований! Мы были ужасно перегружены работой, и чудовищное умственное и нервное напряжение заставляло моего друга мрачно размышлять.

Но кроткие враги Запада были не менее измучены непосильными обязанностями. Колледж был практически закрыт, и каждый врач медицинского факультета помогал бороться с брюшным тифом. доктор Хэлси, в частности, отличился самоотверженностью служению, применяя свое исключительное мастерство с беззаветной энергией к случаям, которых многие другие избегали из-за опасности или очевидной безнадежности. Не прошло и месяца, как бесстрашный дин стал популярным героем, хотя, казалось, он не подозревал о своей славе, поскольку изо всех сил старался не упасть в обморок от физической усталости и нервного истощения. Уэст не мог сдержать восхищения стойкостью своего врага, но из-за этого был еще более полон решимости доказать ему истинность своих удивительных доктрин. Воспользовавшись неразберихой как в работе колледжа, так и в муниципальных санитарных правилах, однажды ночью он умудрился тайно доставить тело недавно умершего в университетскую анатомическую комнату и в моем присутствии ввел новую модификацию своего раствора. Существо действительно открыло глаза, но лишь уставилось в потолок с выражением леденящего душу ужаса, прежде чем впасть в оцепенение, из которого ничто не могло его вывести. Уэст сказал, что это было недостаточно свежо — жаркий летний воздух не благоприятствует трупам. В тот раз нас чуть не поймали до того, как мы сожгли эту штуку, и Уэст усомнился в целесообразности повторения своего дерзкого злоупотребления лабораторией колледжа.

Пик эпидемии пришелся на август. Мы с Уэстом были при смерти, а доктор Хэлси действительно умерла 14-го. Все студенты присутствовали на поспешных похоронах 15-го числа и купили впечатляющий венок, хотя последний был сильно омрачен подношениями, присланными богатыми жителями Аркхэма и самим муниципалитетом. Это было почти общественное дело, потому что декан, несомненно, был общественным благодетелем. После погребения мы все были несколько подавлены и провели вторую половину дня в баре Коммерческого дома, где Уэст, хотя и был потрясен смертью своего главного противника, охладил пыл остальных ссылками на свои печально известные теории. Ближе к вечеру большинство студентов разошлись по домам или по разным делам; но Уэст убедил меня помочь ему "провести вечер с пользой". Хозяйка квартиры Уэста видела, как мы вошли в его комнату около двух часов ночи, между нами был третий мужчина; и сказала своему мужу, что мы все, очевидно, неплохо поужинали и выпили вина.

Очевидно, эта язвительная матрона была права; около трех часов ночи весь дом был разбужен криками, доносившимися из комнаты Уэста, где, когда они взломали дверь, они обнаружили нас двоих без сознания на окровавленном ковре, избитых, поцарапанных и растерзанных, а вокруг нас валялись осколки бутылок и инструментов Уэста. Только открытое окно говорило о том, что стало с нашим нападавшим, и многие задавались вопросом, как поживал он сам после потрясающего прыжка со второго этажа на лужайку, который он, должно быть, совершил. В комнате была какая-то странная одежда, но Уэст, придя в сознание, сказал, что она не принадлежала незнакомцу, а была образцами, взятыми для бактериологического анализа в ходе расследования передачи микробных заболеваний. Он приказал как можно скорее сжечь их в просторном камине. Полиции мы оба заявили, что не знаем личности нашего покойного товарища. Уэст нервно сказал, что это был приятный незнакомец, с которым мы познакомились в каком-то баре в центре города, неизвестно где. Мы все были довольно веселы, и мы с Уэстом не хотели, чтобы за нашим драчливым компаньоном охотились.

Той же ночью началось действие второго аркхэмского хоррора - ужаса, который для меня затмил саму чуму. Кладбище Крайстчерч было местом ужасного убийства; сторож был забит до смерти когтями способом, не только слишком отвратительным для описания, но и вызывающим сомнение в причастности к этому человека. Жертву видели живой значительно позже полуночи — рассвет показал невыразимую вещь. Был допрошен управляющий цирком в соседнем городе Болтон, но он поклялся, что ни одно животное никогда не сбегало из своей клетки. Те, кто нашел тело, заметили кровавый след, ведущий к принимающей могиле, где на бетоне сразу за воротами растекалась небольшая лужица красного. Более слабый след уводил в сторону леса, но вскоре оборвался.

Следующей ночью дьяволы танцевали на крышах Аркхэма, а ветер завывал от противоестественного безумия. По охваченному лихорадкой городу поползло проклятие, которое, по словам некоторых, было сильнее чумы, а кое-кто шепотом утверждал, что это воплощенный демон-душа самой чумы. В восемь домов вошло безымянное существо, сеявшее за собой красную смерть — всего семнадцать искалеченных и бесформенных останков тел были оставлены безгласным монстром-садистом, который выполз наружу. Несколько человек наполовину разглядели его в темноте и сказали, что он был белым и походил на уродливую обезьяну или антропоморфного дьявола. Он оставил после себя не совсем все, на что напал, потому что иногда был голоден. Число убитых составляло четырнадцать; три тела находились в разрушенных домах и были мертвы.

На третью ночь неистовые группы поисковиков во главе с полицией захватили его в доме на Крейн-стрит недалеко от кампуса Мискатоник. Они тщательно организовали квест, поддерживая связь с помощью телефонных станций добровольцев, и когда кто-то в районе колледжа сообщил, что слышал царапанье в закрытое ставнями окно, сеть была быстро распространена. Из-за общей тревоги и мер предосторожности было всего две жертвы, и захват был осуществлен без серьезных жертв. В конце концов тварь была остановлена пулей, хотя и не смертельной, и ее срочно доставили в местную больницу среди всеобщего возбуждения и отвращения.

Ибо это был человек. Это было ясно, несмотря на вызывающие тошноту глаза, безмолвное обезьянничество и демоническую дикость. Они перевязали ему рану и отвезли в лечебницу в Сефтоне, где он бился головой о стены обитой войлоком камеры в течение шестнадцати лет — до недавнего несчастного случая, когда он сбежал при обстоятельствах, о которых мало кто любит упоминать. Что больше всего вызвало отвращение у искателей Аркхэма, так это то, что они заметили, когда очистили лицо монстра — насмешливое, невероятное сходство с ученым и самоотверженным мучеником, который был похоронен всего три дня назад, - покойным доктором Алланом Хэлси, общественным благотворителем и деканом медицинской школы Мискатоникского университета.

К исчезнувшему Герберту Уэсту и ко мне он испытывал непреодолимое отвращение и ужас. Сегодня вечером я содрогаюсь, когда думаю об этом; содрогаюсь даже сильнее, чем в то утро, когда Уэст пробормотал сквозь бинты: "Черт возьми, рана была недостаточно свежей!"

OceanofPDF.com

Часть III

Нет ничего необычного в том, чтобы произвести все шесть выстрелов из револьвера с большой внезапностью, когда, вероятно, было бы достаточно одного, но многое в жизни Герберта Уэста было необычным. Например, нечасто молодому врачу, оканчивающему колледж, приходится скрывать принципы, которыми он руководствуется при выборе дома и офиса, но именно так было в случае с Гербертом Уэстом. Когда мы с ним получили дипломы на медицинской школе Мискатоникского университета и попытались избавиться от бедности, став врачами общей практики, мы очень старались не говорить, что выбрали наш дом, потому что он был довольно изолирован и как можно ближе к гончарному полю.

Подобная сдержанность редко бывает беспричинной, да и у нас самих такой не было; ибо наши требования были продиктованы делом всей жизни, которое явно непопулярно. Внешне мы были всего лишь врачами, но под поверхностью скрывались цели гораздо более великие и ужасные — ибо сутью существования Герберта Уэста были поиски в черных и запретных царствах неизвестного, в которых он надеялся раскрыть секрет жизни и вернуть к вечному оживлению холодную глину кладбища. Такой поиск требует необычных материалов, среди которых свежие человеческие тела; и чтобы постоянно снабжаться этими необходимыми вещами, нужно жить тихо и недалеко от места неофициального погребения.

Мы с Уэстом познакомились в колледже, и я был единственным, кто сочувствовал его отвратительным экспериментам. Постепенно я превратился в его неразлучного помощника, и теперь, когда мы закончили колледж, нам нужно было держаться вместе. Было нелегко найти хорошую вакансию для двух врачей в компании, но в конце концов влияние университета обеспечило нам практику в Болтоне — промышленном городке недалеко от Аркхэма, резиденции колледжа. Камвольные фабрики Болтона - крупнейшие в долине Мискатоник, и их работники-полиглоты никогда не пользовались популярностью у местных врачей в качестве пациентов. Мы выбирали наш дом с величайшей тщательностью, остановив, наконец, свой выбор на довольно ветхом коттедже в конце Понд-стрит; в пяти номерах от ближайшего соседа и отделенный от местного гончарного поля лишь полоской луга, разделенной пополам узкой полосой довольно густого леса, раскинувшегося к северу. Расстояние было больше, чем нам хотелось бы, но мы не могли приблизиться к дому, не перейдя на другую сторону поля, полностью за пределы заводского района. Однако мы не были сильно недовольны, поскольку между нами и нашим зловещим источником припасов не было людей. Прогулка была немного долгой, но мы могли тащить наши молчаливые экземпляры без помех.

С самого начала наша клиника была на удивление обширной — достаточно обширной, чтобы понравиться большинству молодых врачей, и достаточно обширной, чтобы стать занудой для студентов, чьи настоящие интересы лежали в другом месте. Рабочие на мельнице отличались несколько бурными наклонностями, и, помимо их многочисленных естественных потребностей, их частые стычки и поножовщина давали нам массу работы. Но что действительно занимало наши умы, так это секретная лаборатория, которую мы оборудовали в подвале, — лаборатория с длинным столом под электрическим освещением, где ранним утром мы часто вводили различные растворы Уэста в вены тем, кого тащили с гончарного поля. Уэст безумно экспериментировал, пытаясь найти что-то, что могло бы заново запустить жизненные движения человека после того, как они были остановлены тем, что мы называем смертью, но столкнулся с самыми ужасными препятствиями. Раствор должен был быть по—разному приготовлен для разных видов - то, что годилось бы для морских свинок, не годилось бы для людей, и разные образцы людей требовали значительных модификаций.

Тела должны были быть исключительно свежими, иначе незначительное разложение мозговой ткани сделало бы невозможным полное воскрешение. Действительно, самой большой проблемой было раздобыть их достаточно свежими — Уэст пережил ужасный опыт во время своих секретных исследований в колледже с трупами сомнительного происхождения. Результаты частичной или несовершенной анимации были гораздо более отвратительными, чем полные провалы, и у нас обоих сохранились страшные воспоминания о подобных вещах. С самого нашего первого демонического сеанса в заброшенном фермерском доме на Медоу-Хилл в Аркхэме мы чувствовали надвигающуюся угрозу; и Уэст, хотя и был спокойным, светловолосым, голубоглазым научным автоматом во многих отношениях, часто признавался, что испытывал дрожь от ощущения скрытого преследования. Он наполовину чувствовал, что за ним следят — психологический обман, вызванный расшатанными нервами, усиленный неоспоримо тревожным фактом, что по крайней мере один из наших реанимированных экземпляров все еще был жив — ужасное плотоядное существо в обитой войлоком камере в Сефтоне. Затем был еще один — наш первый, — о точной судьбе которого мы так и не узнали.

Нам изрядно повезло с образцами в Болтоне - намного лучше, чем в Аркхэме. Не прошло и недели, как мы нашли жертву несчастного случая в самую ночь похорон и заставили ее открыть глаза с удивительно рациональным выражением лица, прежде чем решение провалилось. Он потерял руку — если бы у него было совершенное тело, мы могли бы добиться большего успеха. Между тем и следующим январем мы зафиксировали еще три: одну полную неудачу, один случай заметного мускульного движения и одно довольно дрожащее существо — оно поднялось само по себе и издало звук. Затем наступил период, когда удача была невелика; захоронения осыпались, а те, что все-таки встречались, были экземплярами либо слишком больными, либо слишком искалеченными для использования. Мы систематически отслеживали все случаи смерти и их обстоятельства.

Однако однажды мартовской ночью мы неожиданно получили образец, который был привезен не с поля горшечника. В Болтоне господствующий дух пуританства объявил бокс вне закона — с обычным результатом. Тайные и плохо организованные стычки среди работников фабрики были обычным явлением, и иногда импортировались профессиональные таланты низкого уровня. Этой поздней зимней ночью был такой матч; очевидно, с катастрофическими результатами, поскольку два робких поляка пришли к нам с бессвязными прошептанными мольбами заняться очень секретным и отчаянным делом. Мы последовали за ними в заброшенный сарай, где остатки толпы перепуганных иностранцев наблюдали за безмолвной черной фигурой на полу.

Матч был между Кидом О'Брайеном — неуклюжим, а теперь трясущимся юнцом с совсем не хибернианским крючковатым носом - и Баком Робинсоном, "Гарлемским дымком". Негр был нокаутирован, и минутный осмотр показал нам, что он навсегда останется в таком состоянии. Это было отвратительное существо, похожее на гориллу, с ненормально длинными руками, которые я невольно назвал передними лапами, и лицом, которое навевало мысли о невыразимых тайнах Конго и ударах тамтама под призрачной луной. При жизни тело, должно быть, выглядело еще хуже, но в мире есть много уродливых вещей. Страх охватил всю эту жалкую толпу, ибо они не знали, чего потребует от них закон, если дело не замять; и они были благодарны, когда Уэст, несмотря на мою невольную дрожь, предложил тихо избавиться от этого предмета — с целью, которую я слишком хорошо знал.

Бесснежный пейзаж заливал яркий лунный свет, но мы одели эту штуку и понесли ее домой вдвоем по пустынным улицам и лугам, как несли подобную штуку одной ужасной ночью в Аркхэме. Мы подошли к дому с тыла, вынесли образец через заднюю дверь, спустились по лестнице в подвал и подготовили его для обычного эксперимента. Наш страх перед полицией был абсурдно велик, хотя мы рассчитали время нашей поездки так, чтобы избежать встречи с одиноким патрульным этого участка.

Результат был крайне разочаровывающим. Каким бы ужасным ни выглядел наш приз, он совершенно не реагировал на каждый раствор, который мы вводили в его черную руку; растворы готовились на основе опыта только с белыми образцами. Поэтому, когда время опасно приблизилось к рассвету, мы поступили так же, как поступили с остальными— оттащили это существо через луга к опушке леса возле поля горшечника и похоронили его там в самой лучшей могиле, какую только могла создать мерзлая земля. Могила была не очень глубокой, но ничуть не уступала могиле предыдущего экземпляра — существа, которое поднялось само по себе и издало звук. При свете наших потайных фонарей мы тщательно прикрыли его листьями и засохшими лозами, совершенно уверенные, что полиция никогда не найдет его в таком темном и густом лесу.

На следующий день я все больше опасался полиции, потому что пациент принес слухи о предполагаемой драке и смерти. У Уэста был еще один источник беспокойства, поскольку днем его вызвали на дело, которое закончилось весьма угрожающе. Итальянка впала в истерику из—за своего пропавшего ребенка - пятилетнего мальчика, который ушел рано утром и не появился к обеду, — и у нее развились симптомы, вызывающие крайнюю тревогу из-за всегда слабого сердца. Это была очень глупая истерика, потому что мальчик и раньше часто убегал; но итальянские крестьяне чрезвычайно суеверны, и эта женщина, казалось, была встревожена предзнаменованиями не меньше, чем фактами. Около семи часов вечера она умерла, и ее обезумевший муж устроил ужасную сцену, пытаясь убить Уэста, которого он яростно обвинял в том, что он не спас ей жизнь. Друзья удержали его, когда он вытащил стилет, но Уэст ушел под нечеловеческие вопли, проклятия и клятвы отомстить. В своем последнем несчастье этот человек, казалось, забыл о своем ребенке, который все еще отсутствовал, когда наступила ночь. Поговаривали о том, чтобы прочесать лес, но большинство друзей семьи были заняты мертвой женщиной и кричащим мужчиной. В целом, нервное напряжение Уэста, должно быть, было огромным. Мысли о полиции и о сумасшедшем итальянце давили тяжелым грузом.

Мы легли спать около одиннадцати, но я плохо спал. В Болтоне была на удивление хорошая полиция для такого маленького городка, и я не мог не опасаться беспорядка, который возник бы, если бы дело прошлой ночи когда-нибудь раскрыли. Это могло означать конец всей нашей местной работы — и, возможно, тюрьму как для Уэста, так и для меня. Мне не нравились слухи о драке, которые ходили вокруг. Когда часы пробили три, луна засияла мне в глаза, но я повернулся на другой бок, не вставая, чтобы опустить штору. Затем послышался ровный стук в заднюю дверь.

Я лежал неподвижно и несколько ошеломленный, но вскоре услышал стук Уэста в мою дверь. Он был одет в халат и тапочки, а в руках держал револьвер и электрический фонарик. По револьверу я понял, что он больше думал о сумасшедшем итальянце, чем о полиции.

- Нам лучше уйти обоим, - прошептал он. "В любом случае не подходило бы не отвечать на звонок, и это может быть пациент — это было бы похоже на одного из тех дураков, которые пытаются открыть заднюю дверь".

Итак, мы оба спустились по лестнице на цыпочках, испытывая отчасти оправданный страх, а отчасти тот, который исходит только из души в эти странные предрассветные часы. Грохот продолжался, становясь несколько громче. Когда мы подошли к двери, я осторожно отодвинул засов и распахнул ее настежь, и когда лунный свет ярко осветил силуэт, вырисовывавшийся там, Уэст совершил странную вещь. Несмотря на очевидную опасность привлечь к себе внимание и навлечь на наши головы ужасное полицейское расследование — вещь, которую, в конце концов, милосердно предотвратило относительное уединение нашего коттеджа, — мой друг внезапно, взволнованно и без всякой необходимости разрядил все шесть обойм своего револьвера в ночного посетителя.

Ибо этот посетитель не был ни итальянцем, ни полицейским. На фоне призрачной луны отвратительно вырисовывалось гигантское уродливое существо, которое можно было представить только в ночных кошмарах — чернильно-черное привидение с остекленевшими глазами, почти на четвереньках, покрытое кусочками плесени, листьями и виноградными лозами, грязное от запекшейся крови, и с зажатым в блестящих зубах белоснежным, ужасным цилиндрическим предметом, заканчивающимся крошечной рукой.

OceanofPDF.com

Часть IV

Крик мертвеца вызвал у меня тот острый и усилившийся ужас перед доктором Гербертом Уэстом, который преследовал меня последние годы нашего общения. Естественно, что такая вещь, как крик мертвеца, должна вызывать ужас, поскольку это, очевидно, неприятное или обычное явление; но я привык к подобным переживаниям, следовательно, пострадал в этот раз только из-за особых обстоятельств. И, как я уже подразумевал, я испугался не самого покойника.

Герберт Уэст, чьим коллегой и ассистентом я был, обладал научными интересами, выходящими далеко за рамки обычной рутины деревенского врача. Вот почему, открывая свою практику в Болтоне, он выбрал уединенный дом недалеко от гончарного поля. Коротко и грубо говоря, единственным всепоглощающим интересом Уэста было тайное изучение феноменов жизни и ее прекращения, ведущее к оживлению мертвых посредством инъекций возбуждающего раствора. Для этого ужасного эксперимента был необходим постоянный запас очень свежих человеческих тел; очень свежих, потому что даже малейшее разложение безнадежно повреждало структуру мозга, и человеческих, потому что мы обнаружили, что раствор должен быть приготовлен по-разному для разных типов организмов. Были убиты и обработаны десятки кроликов и морских свинок, но их следы вели вслепую. Уэсту так и не удалось добиться полного успеха, потому что ему никогда не удавалось раздобыть достаточно свежий труп. Чего он хотел, так это тел, из которых только что ушла жизненная сила; тел, каждая клетка которых была бы неповрежденной и способной снова получить импульс к тому способу движения, который называется жизнью. Была надежда, что эту вторую, искусственную жизнь можно было бы сделать вечной путем повторения инъекции, но мы узнали, что обычная естественная жизнь не отреагирует на это действие. Чтобы установить искусственное движение, естественная жизнь должна быть вымершей — образцы должны быть очень свежими, но по-настоящему мертвыми.

Этот удивительный поиск начался, когда мы с Уэстом были студентами медицинской школы Мискатоникского университета в Аркхэме, впервые отчетливо осознав полностью механическую природу жизни. Это было семь лет назад, но сейчас Уэст выглядел едва ли на день старше — он был невысоким, светловолосым, гладко выбритым, с мягким голосом и в очках, и лишь случайный блеск холодных голубых глаз говорил о закаляющемся и растущем фанатизме его характера под давлением ужасных расследований. Наш опыт часто был до крайности отвратительным; результаты некачественной реанимации, когда куски кладбищенской глины были гальванизированы в болезненное, неестественное и безмозглое движение различными модификациями жизненно важного раствора.

Одно существо издало душераздирающий вопль; другое яростно вскочило, избило нас обоих до потери сознания и шокирующим образом обезумело, прежде чем его смогли поместить за решетку приюта; еще одно, отвратительное африканское чудовище, выбралось из своей неглубокой могилы и совершило подвиг — Уэсту пришлось застрелить этот объект. Мы не могли получить тела, достаточно свежие, чтобы при реанимации проявлять хоть какие-то признаки разума, поэтому волей-неволей создавали безымянные ужасы. Было тревожно думать, что один, а может быть, и двое из наших монстров все еще живы — эта мысль смутно преследовала нас, пока, наконец, Уэст не исчез при ужасающих обстоятельствах. Но в то время, когда раздался крик в подвальной лаборатории изолированного коттеджа в Болтоне, наши страхи были подчинены нашему беспокойству за чрезвычайно свежие образцы. Уэст был более жадным, чем я, так что мне почти казалось, что он с завистью смотрит на любое очень здоровое тело.

Именно в июле 1910 года неудача с образцами начала поворачиваться вспять. Я был в длительном гостях у своих родителей в Иллинойсе и по возвращении застал Уэста в состоянии необычайного приподнятого настроения. Он взволнованно сказал мне, что, по всей вероятности, решил проблему свежести, применив совершенно новый подход — искусственное консервирование. Я знал, что он работал над новым и в высшей степени необычным составом для бальзамирования, и не был удивлен, что это получилось хорошо; но пока он не объяснил детали, я был несколько озадачен тем, как такой состав мог помочь в нашей работе, поскольку нежелательная несвежесть образцов была в значительной степени вызвана задержкой, возникшей до того, как мы их доставили. Теперь я видел, что Уэст ясно осознавал это, создавая свой состав для бальзамирования скорее для будущего, чем для немедленного использования, и полагаясь на судьбу, что она снова доставит какой-нибудь совсем свежий и непогребенный труп, как это было много лет назад, когда мы получили негра, убитого в боях за приз Болтона. Наконец судьба была благосклонна, и на этот раз в секретной подвальной лаборатории лежал труп, разложение которого ни в коем случае не могло начаться. Что произойдет при реанимации и можем ли мы надеяться на возрождение разума, Уэст предсказывать не рискнул. Этот эксперимент должен был стать вехой в наших исследованиях, и он приберег новое тело для моего возвращения, чтобы мы оба могли насладиться зрелищем в привычной манере.

Уэст рассказал мне, как он получил этот образец. Это был энергичный мужчина; хорошо одетый незнакомец, только что сошедший с поезда и направлявшийся по каким-то делам на Болтонские камвольные фабрики. Прогулка по городу была долгой, и к тому времени, когда путешественник остановился у нашего коттеджа, чтобы спросить дорогу к фабрикам, его сердце сильно переполнилось. Он отказался от стимулятора и спустя мгновение внезапно упал замертво. Тело, как и следовало ожидать, показалось Уэсту подарком небес. В своем коротком разговоре незнакомец дал понять, что в Болтоне его не знают, и впоследствии при обыске его карманов выяснилось, что это некто Роберт Ливитт из Сент-Луиса, у которого, по-видимому, не было семьи, которая могла бы немедленно навести справки о его исчезновении. Если бы этого человека нельзя было вернуть к жизни, никто бы не узнал о нашем эксперименте. Мы закопали наши материалы в густой полосе леса между домом и полем гончаров. С другой стороны, если бы его можно было восстановить, наша слава была бы блестящей и неизменной. Поэтому Уэст без промедления ввел в запястье трупа состав, который сохранит его свежим для использования после моего прибытия. Вопрос о предположительно слабом сердце, который, на мой взгляд, ставил под угрозу успех нашего эксперимента, по-видимому, не слишком беспокоил Уэста. Он надеялся, наконец, получить то, чего никогда не получал раньше — вновь зажженную искру разума и, возможно, нормальное, живое существо.

Итак, ночью 18 июля 1910 года мы с Гербертом Уэстом стояли в подвальной лаборатории и смотрели на белую безмолвную фигуру под ослепительным дуговым фонарем. Бальзамирующий состав подействовал необычайно хорошо, потому что, зачарованно глядя на крепкое тело, которое пролежало две недели, не коченея, я был тронут желанием получить от Уэста заверения в том, что это существо действительно мертво. Это заверение он дал достаточно охотно, напомнив мне, что реанимирующий раствор никогда не использовался без тщательных тестов на жизнеспособность, поскольку он не мог бы иметь никакого эффекта, если бы присутствовала хоть капля первоначальной жизнеспособности. Когда Уэст приступил к предварительным шагам, я был впечатлен огромной сложностью нового эксперимента; сложностью настолько огромной, что он не мог довериться руке менее деликатной, чем его собственная. Запретив мне прикасаться к телу, он сначала ввел лекарство в запястье, как раз рядом с тем местом, которое проколола его игла при введении бальзамирующего состава. Это, по его словам, должно было нейтрализовать соединение и привести систему к нормальному расслаблению, чтобы реанимирующий раствор мог свободно действовать при введении. Чуть позже, когда мертвые конечности, казалось, претерпели изменения и легкая дрожь; Уэст с силой прижал к дергающемуся лицу предмет, похожий на подушку, и не убирал его до тех пор, пока труп не стал казаться спокойным и готовым к нашей попытке реанимации. Бледный энтузиаст провел несколько последних формальных тестов на абсолютную безжизненность, удалился удовлетворенный и, наконец, ввел в левую руку точно отмеренное количество жизненного эликсира, приготовленного днем с большей тщательностью, чем мы использовали со времен колледжа, когда наши подвиги были новыми и совершались ощупью. Я не могу выразить дикое, затаившее дыхание ожидание, с которым мы ждали результатов исследования этого первого по—настоящему свежего экземпляра - первого, от которого мы могли разумно ожидать, что он заговорит разумной речью, возможно, расскажет о том, что он видел по ту сторону непостижимой пропасти.

Уэст был материалистом, не верившим ни в какую душу и приписывавшим всю работу сознания телесным явлениям; следовательно, он не искал раскрытия отвратительных секретов из бездн и каверн за барьером смерти. Теоретически я не был полностью с ним не согласен, но все же сохранял смутные инстинктивные остатки примитивной веры моих предков, так что я не мог не смотреть на труп с определенной долей благоговения и ужасного ожидания. Кроме того, я не мог извлечь из своей памяти тот отвратительный, нечеловеческий вопль, который мы услышали в ту ночь, когда проводили наш первый эксперимент на заброшенной ферме в Аркхеме.

Прошло совсем немного времени, прежде чем я увидел, что попытка не была полной неудачей. Легкий румянец появился на щеках, доселе белых как мел, и разлился под удивительно густой щетиной песочного цвета бороды. Уэст, державший руку на пульсе на левом запястье, внезапно многозначительно кивнул; и почти одновременно на зеркале, наклоненном над ртом трупа, появилась дымка. Последовало несколько судорожных мышечных движений, а затем слышное дыхание и видимое движение грудной клетки. Я посмотрел на закрытые веки, и мне показалось, что я заметил дрожь. Затем веки открылись, показав глаза - серые, спокойные и живые, но все еще неразумные и даже без любопытства.

В момент фантастического порыва я шептал вопросы в покрасневшие уши; вопросы о других мирах, память о которых, возможно, все еще присутствует. Последующий ужас вытеснил их из моей головы, но я думаю, что последнее, что я повторил, было: "Где ты был?" Я до сих пор не знаю, ответили мне или нет, потому что из красиво очерченного рта не вырвалось ни звука; но я точно знаю, что в тот момент мне твердо показалось, что тонкие губы беззвучно шевельнулись, образуя слоги, которые я бы произнес как "только сейчас", если бы эта фраза обладала каким-то смыслом или уместностью. В тот момент, как я уже сказал, я был в приподнятом настроении от убеждения, что единственная великая цель была достигнута и что впервые оживший труп произнес внятные слова, продиктованные реальным разумом. В следующий момент не было никаких сомнений в триумфе; не было сомнений в том, что решение действительно выполнило, по крайней мере временно, свою миссию по возвращению умершим разумной и внятной жизни. Но в этом триумфе меня охватил величайший из всех ужасов — ужас не от того, что говорило, а от поступка, свидетелем которого я был, и от человека, с которым соединилась моя профессиональная судьба.

Ибо это совсем свежее тело, наконец-то придя в полное и ужасающее сознание, с расширенными глазами при воспоминании о своей последней сцене на земле, выбросило вперед свои неистовые руки в борьбе не на жизнь, а на смерть с воздухом и внезапно провалилось во второе и окончательное растворение, из которого не могло быть возврата, выкрикнуло крик, который вечно будет звучать в моем измученном мозгу:

- На помощь! Отойди, ты, проклятый маленький белобрысый дьяволенок, держи эту проклятую иглу подальше от меня!

OceanofPDF.com

Часть V

Многие мужчины рассказывали об ужасных вещах, не упомянутых в печати, которые происходили на полях сражений Великой войны. Некоторые из этих событий заставляли меня терять сознание, другие вызывали у меня судороги опустошающей тошноты, в то время как третьи заставляли меня дрожать и оглядываться в темноту; и все же, несмотря на худшие из них, я верю, что могу сам рассказать о самой отвратительной вещи из всех — шокирующем, неестественном, невероятном ужасе, исходящем от теней.

В 1915 году я был врачом в звании первого лейтенанта канадского полка во Фландрии, одним из многих американцев, которые предшествовали правительству в этой гигантской борьбе. Я пошел в армию не по собственной инициативе, а скорее как естественный результат зачисления человека, чьим незаменимым помощником я был, — знаменитого бостонского хирурга доктора Герберта Уэста. Доктор Уэст страстно мечтал о возможности послужить хирургом на большой войне, и когда такая возможность представилась, он взял меня с собой почти против моей воли. Были причины, по которым я мог бы быть рад позволить войне разлучить нас; причины, по которым я находил медицинскую практику и дружеское общение с Уэстом все более и более раздражающими; но когда он уехал в Оттаву и благодаря влиянию коллеги добился получения медицинской комиссии в звании майора, я не смог устоять перед властными уговорами человека, твердо решившего, что я должен сопровождать его в моем обычном качестве.

Когда я говорю, что доктор Уэст страстно желал участвовать в битве, я не имею в виду, что он был либо от природы воинственным, либо беспокоился о безопасности цивилизации. Всегда ледяная интеллектуальная машина; худощавый, светловолосый, голубоглазый и в очках; я думаю, он втайне насмехался над моими случайными проявлениями боевого энтузиазма и упреками в пассивном нейтралитете. Однако было кое-что, чего он хотел во Фландрии, охваченной войной, и, чтобы добиться этого, ему пришлось принять военный облик. То, чего он хотел, было не тем, чего хотят многие люди, а чем-то связанным с особой отраслью медицинской науки, которой он совершенно тайно избрал для себя и в которой добился удивительных, а иногда и отвратительных результатов. На самом деле это было не что иное, как обильный запас свежеубитых людей на всех стадиях расчленения.

Герберту Уэсту нужны были свежие тела, потому что делом его жизни было воскрешение мертвых. Эта работа не была известна модной клиентуре, которая так быстро завоевала его славу после приезда в Бостон; но была слишком хорошо известна мне, который был его ближайшим другом и единственным ассистентом со времен учебы в медицинской школе Мискатоникского университета в Аркхэме. Именно в те студенческие годы он начал свои ужасные эксперименты, сначала на маленьких животных, а затем на человеческих телах, полученных шокирующим образом. Существовал раствор, который он вводил в вены мертвецов, и если они были достаточно свежими, то реагировали странным образом. Ему было очень трудно найти подходящую формулу, поскольку было обнаружено, что каждый тип организма нуждается в стимуле, специально приспособленном для него. Ужас преследовал его, когда он размышлял о своих частичных неудачах; безымянные вещи возникали в результате несовершенных решений или из-за недостаточно свежих тел. Определенное количество этих неудачников остались живы — один находился в сумасшедшем доме, в то время как другие исчезли, — и когда он думал о мыслимых, но практически невозможных событиях, его часто бросало в дрожь при его обычной невозмутимости.

Уэст вскоре понял, что абсолютная свежесть является главным условием получения полезных экземпляров, и соответственно прибегнул к устрашающим и неестественным методам похищения тел. В колледже и во время нашей первой совместной практики в фабричном городке Болтон мое отношение к нему было в основном восхищенным; но по мере того, как росла его смелость в методах, у меня начал возникать гложущий страх. Мне не понравилось, как он смотрел на здоровые живые тела; а потом произошел кошмарный сеанс в подвальной лаборатории, когда я узнал, что определенный образец был живым телом, когда он его добыл. Это был первый раз, когда ему удалось возродить в трупе способность к рациональному мышлению; и его успех, достигнутый такой отвратительной ценой, полностью ожесточил его.

О его методах за прошедшие пять лет я не осмеливаюсь говорить. Я был привязан к нему исключительно силой страха и был свидетелем зрелищ, которые не смог бы повторить ни один человеческий язык. Постепенно я начал находить самого Герберта Уэста более ужасным, чем все, что он делал, — именно тогда до меня дошло, что его некогда нормальное научное рвение к продлению жизни незаметно выродилось в простое болезненное и омерзительное любопытство и тайное чувство живописности склепа. Его интерес превратился в адское и извращенное пристрастие ко всему отталкивающе и дьявольски ненормальному; он спокойно злорадствовал над искусственными чудовищами, которые заставили бы большинство здоровых людей упасть замертво от страха и отвращения; за своей бледной интеллектуальностью он стал привередливым Бодлером физических экспериментов — томным Элагабалом гробниц.

Опасности он встречал непоколебимо; преступления совершал равнодушно. Я думаю, кульминационный момент наступил, когда он доказал свою точку зрения о том, что разумная жизнь может быть восстановлена, и искал новые миры для завоевания, экспериментируя с оживлением отделенных частей тел. У него были дикие и оригинальные идеи о независимых жизненно важных свойствах органических клеток и нервной ткани, отделенных от естественных физиологических систем; и он добился некоторых отвратительных предварительных результатов в виде никогда не умирающей, искусственно питаемой ткани, полученной из почти вылупившихся яиц неописуемой тропической рептилии. Два биологических момента, которые он чрезвычайно стремился разрешить: во—первых, возможны ли какие-либо сознательные и рациональные действия без головного мозга, исходящие из спинного мозга и различных нервных центров; и, во-вторых, может ли существовать какая-либо эфирная, неосязаемая связь, отличная от материальных клеток, соединяющая хирургически разделенные части того, что ранее было единым живым организмом. Вся эта исследовательская работа требовала огромных запасов свежезабитого человеческого мяса — и именно поэтому Герберт Уэст вступил в Великую войну.

Это фантастическое, не поддающееся описанию событие произошло в полночь позднего марта 1915 года в полевом госпитале за позициями Сент-Элуа. Я даже сейчас задаюсь вопросом, могло ли это быть чем-то иным, кроме демонического сна в бреду. У Уэста была частная лаборатория в восточной комнате временного здания, похожего на сарай, которую ему предоставили под его предлогом, что он разрабатывает новые и радикальные методы лечения до сих пор безнадежных случаев увечий. Там он работал как мясник среди своих окровавленных товаров — я никогда не мог привыкнуть к легкомыслию, с которым он обращался с определенными вещами и классифицировал их. Временами он действительно совершал чудеса хирургии для солдат; но его главные развлечения были менее публичного и филантропического характера, требуя многих объяснений звуков, которые казались необычными даже среди этого столпотворения проклятых. Среди этих звуков были частые револьверные выстрелы — конечно, нередкие на поле боя, но явно необычные в больнице. Оживленные образцы доктора Уэста не были предназначены для длительного существования или большой аудитории. Помимо человеческих тканей, Уэст использовал большую часть эмбриональных тканей рептилий, которые он культивировал с такими необычными результатами. Это было лучше, чем человеческий материал для поддержания жизни в фрагментах без органов, и теперь это было главным занятием моего друга. В темном углу лаборатории, над странной инкубационной горелкой, он держал большой закрытый чан, полный клеточного вещества рептилий, которое размножалось и раздувалось отвратительным образом.

В ночь, о которой я рассказываю, у нас был великолепный новый экземпляр — мужчина одновременно физически сильный и с таким высоким уровнем интеллекта, что чувствительность нервной системы была обеспечена. Это было довольно иронично, поскольку он был тем офицером, который помог Уэсту получить офицерское звание и который теперь должен был стать нашим сотрудником. Более того, в прошлом он в некоторой степени тайно изучал теорию реанимации у Уэста. Майор сэр Эрик Морленд Клэпхэм-Ли, д.с.Н., был лучшим хирургом в нашей дивизии и был спешно направлен в сектор Сент-Элуа, когда новости о тяжелых боях достигли штаба. Он прилетел на самолете, пилотируемом бесстрашным лейтенантом. Рональд Хилл, только для того, чтобы быть сбитым прямо над пунктом назначения. Падение было зрелищным и ужасным; Хилла после этого было не узнать, но в результате крушения великий хирург был извлечен почти обезглавленным, но в остальном целым и невредимым. Уэст жадно схватил безжизненное существо, которое когда-то было его другом и соучеником; и я содрогнулся, когда он закончил отсекать голову, поместил ее в свой адский чан с мясистыми тканями рептилии, чтобы сохранить для будущих экспериментов, и приступил к обработке обезглавленного тела на операционном столе. Он ввел новую кровь, соединил определенные вены, артерии и нервы на обезглавленной шее и закрыл ужасное отверстие приживленной кожей с неопознанного образца, на котором была офицерская форма. Я знал, чего он хотел — посмотреть, может ли это высокоорганизованное тело без головы проявлять какие-либо признаки умственной жизни, которыми отличался сэр Эрик Морленд Клэпхэм-Ли. Некогда изучавший реанимацию, этот безмолвный сундук теперь был жестоко призван служить ее примером.

Я до сих пор вижу Герберта Уэста в зловещем электрическом свете, когда он вводит свой реанимирующий раствор в руку обезглавленного тела. Я не могу описать эту сцену — я бы упала в обморок, если бы попыталась, потому что в комнате, полной засекреченных предметов погребального обихода, царит безумие, скользкий пол залит кровью и более мелкими человеческими останками почти по щиколотку, а отвратительные аномалии рептилий разрастаются, пузырятся и запекаются над мерцающим голубовато-зеленым пятном тусклого пламени в дальнем углу черных теней.

Этот экземпляр, как неоднократно отмечал Уэст, обладал великолепной нервной системой. От этого многого ожидали, и когда начало появляться несколько судорожных движений, я увидел лихорадочный интерес на лице Уэста. Я думаю, он был готов увидеть доказательство своего все более укрепляющегося мнения о том, что сознание, разум и личность могут существовать независимо от мозга - что у человека нет центрального связующего духа, а это просто машина из нервной материи, каждая секция которой более или менее завершена сама по себе. В ходе одной триумфальной демонстрации Уэст был близок к тому, чтобы низвести тайну жизни до категории мифа. Теперь тело задергалось более энергично, и под нашими жадными взглядами начало ужасающим образом вздыматься. Руки тревожно зашевелились, ноги подтянулись, а различные мышцы сократились в отталкивающем подобии корчей. Затем безголовое существо раскинуло руки в жесте, который безошибочно выражал отчаяние — разумное отчаяние, очевидно, достаточное, чтобы доказать любую теорию Герберта Уэста. Конечно, нервы напоминали о последнем поступке этого человека в жизни - борьбе за освобождение от падающего самолета.

Что последовало за этим, я никогда точно не узнаю. Возможно, это была всего лишь галлюцинация из-за шока, вызванного в тот момент внезапным и полным разрушением здания в результате взрыва немецкого снаряда — кто может опровергнуть это, поскольку мы с Уэстом были единственными выжившими? Уэсту нравилось думать так до его недавнего исчезновения, но были моменты, когда он не мог; потому что было странно, что у нас обоих были одни и те же галлюцинации. Само по себе отвратительное происшествие было очень простым, примечательным только тем, что оно подразумевало.

Тело на столе поднялось слепым и ужасным движением, и мы услышали звук. Я бы не назвал этот звук голосом, потому что он был слишком ужасен. И все же его тембр не был самым ужасным в нем. Как и его послание — оно просто кричало: "Прыгай, Рональд, ради Бога, прыгай!" Ужасная вещь была его источником.

Ибо он исходил из большого закрытого чана в том омерзительном углу, полном ползающих черных теней.

OceanofPDF.com

Часть VI

Когда год назад исчез доктор Герберт Уэст, бостонская полиция тщательно допросила меня. Они подозревали, что я что-то утаиваю, и, возможно, подозревали более серьезные вещи; но я не мог сказать им правду, потому что они бы мне не поверили. Они действительно знали, что Уэст был связан с деятельностью, в которую обычные люди не верили; ибо его отвратительные эксперименты по оживлению мертвых тел долгое время были слишком масштабными, чтобы допускать полную секретность; но последняя душераздирающая катастрофа содержала элементы демонической фантазии, которые заставляют даже меня сомневаться в реальности того, что я видел.

Я был ближайшим другом и единственным доверенным помощником Уэста. Мы познакомились много лет назад, в медицинской школе, и с самого начала я разделял его ужасные исследования. Он медленно пытался усовершенствовать раствор, который, будучи введен в вены недавно умершего, восстанавливал бы жизнь; работа, требующая большого количества свежих трупов и, следовательно, предполагающая самые неестественные действия. Еще более шокирующими были результаты некоторых экспериментов — ужасные массы мертвой плоти, которые Уэст пробудил к слепому, безмозглому, вызывающему тошноту оживлению. Это были обычные результаты, поскольку для того, чтобы пробудить разум, необходимо было получить образцы настолько абсолютно свежие, что никакое разложение не могло повлиять на нежные клетки мозга.

Эта потребность в очень свежих трупах погубила Уэста морально. Их было трудно достать, и в один ужасный день он заполучил свой экземпляр, пока тот был еще жив и полон сил. Борьба, игла и сильнодействующий алкалоид превратили его в очень свежий труп, и эксперимент удался на краткий и запоминающийся момент; но Уэст вышел из него с огрубевшей душой и ожесточенными глазами, которые иногда с какой-то отвратительной и расчетливой оценкой поглядывали на людей с особенно чувствительным умом и особенно крепким телосложением. Ближе к концу я начал остро бояться Уэста, потому что он начал смотреть на меня именно так. Люди, казалось, не замечали его взглядов, но они заметили мой страх; и после его исчезновения использовали это как основу для некоторых абсурдных подозрений.

На самом деле Уэст боялся больше, чем я, ибо его отвратительные занятия влекли за собой жизнь, полную скрытности и страха перед каждой тенью. Отчасти он боялся полиции; но иногда его нервозность была более глубокой и туманной, затрагивая определенные неописуемые вещи, в которые он вложил болезненную жизнь и из которых он не видел, как эта жизнь уходит. Обычно он заканчивал свои эксперименты с револьвером, но несколько раз у него не получалось действовать достаточно быстро. Был тот первый экземпляр, на нарезах которого позже были замечены глубокие следы когтей. Было также тело того профессора Аркхэма, который совершал каннибальские поступки до того, как его схватили и неопознанным бросили в камеру сумасшедшего дома в Сефтоне, где оно билось о стены в течение шестнадцати лет. О большинстве других, возможно, сохранившихся результатов говорить было труднее, поскольку в последующие годы научное рвение Уэста выродилось в нездоровую и фантастическую манию, и он потратил свое главное умение на оживление не целых человеческих тел, а отдельных их частей или частей, соединенных с органическим веществом, отличным от человеческого. К тому времени, когда он исчез, это стало дьявольски отвратительным; о многих экспериментах нельзя было даже намекнуть в печати. Великая война, во время которой мы оба служили хирургами, усилила эту часть Запада.

Говоря, что страх Уэста перед своими образцами был туманным, я имею в виду, в частности, его сложную природу. Отчасти это было вызвано просто знанием о существовании таких безымянных монстров, в то время как другая часть возникла из опасения телесных повреждений, которые они могли бы при определенных обстоятельствах нанести ему. Их исчезновение добавило ужаса ситуации — из них всех Уэст знал местонахождение только одного, жалкой приютской твари. Затем был более тонкий страх — совершенно фантастическое ощущение, возникшее в результате любопытного эксперимента, проведенного в канадской армии в 1915 году. Уэст в разгар жестокого сражения реанимировал майора сэра Эрика Морленда Клэпхэма-Ли, доктора медицинских наук, коллегу-врача, который знал о его экспериментах и мог бы их повторить. Голова была удалена, чтобы можно было исследовать возможности квазиразумной жизни в туловище. Точно так же, как здание было уничтожено немецким снарядом, был достигнут успех. Туловище двигалось разумно; и, что невероятно, мы оба были до тошноты уверены, что членораздельные звуки исходили из отделенной головы, когда она лежала в темном углу лаборатории. Снаряд был милосерден, в некотором смысле, но Уэст никогда не мог быть так уверен, как ему хотелось, в том, что мы двое были единственными выжившими. Он обычно высказывал ужасающие предположения о возможных действиях безголового врача, обладающего способностью воскрешать мертвых.

Последнее жилище Уэста находилось в почтенном элегантном доме с видом на одно из старейших захоронений Бостона. Он выбрал это место по чисто символическим и фантастически эстетическим соображениям, поскольку большая часть захоронений относится к колониальному периоду и поэтому малопригодна для ученого, ищущего очень свежие тела. Лаборатория находилась в подвале, тайно построенном привезенными рабочими, и содержала огромную печь для сжигания отходов для тихой и полной утилизации таких тел или фрагментов и синтетических имитаций тел, которые могли остаться от болезненных экспериментов и нечестивых развлечений владельца. Во время раскопок этого подвала рабочие наткнулись на чрезвычайно древнюю каменную кладку; несомненно, связанную со старым захоронением, но слишком глубокую, чтобы соответствовать какой-либо известной находящейся там гробнице. После ряда вычислений Уэст решил, что это некая потайная комната под гробницей Авериллов, где последнее погребение было произведено в 1768 году. Я был с ним, когда он изучал покрытые закисью азота стены, обнаженные лопатами и мотыгами рабочих, и был готов к ужасному трепету, который сопровождал раскрытие вековых могильных тайн; но впервые новая робость Уэста победила его естественное любопытство, и он проявил свою дегенеративную сущность, приказав оставить кладку нетронутой и заштукатурить. Таким он оставался до той последней адской ночи; часть стен секретной лаборатории. Я говорю о декадансе Запада, но должен добавить, что это было чисто ментальное и неосязаемое явление. Внешне он оставался таким же до последнего — спокойным, холодным, худощавым, светловолосым, с голубыми глазами в очках и общим юношеским обликом, который годы и страхи, казалось, никогда не изменят. Он казался спокойным, даже когда думал о разрытой когтями могиле и оглядывался через плечо; даже когда думал о плотоядном существе, которое грызло бары Сефтона.

Конец Герберта Уэста начался однажды вечером в нашем совместном кабинете, когда он переводил свой любопытный взгляд с газеты на меня. Странный заголовок бросился ему в глаза со смятых страниц, и безымянный коготь титана, казалось, протянулся вниз через шестнадцать лет. Нечто страшное и невероятное произошло в лечебнице Сефтон в пятидесяти милях отсюда, ошеломив соседей и поставив в тупик полицию. Ранним утром группа молчаливых людей вошла на территорию, и их предводитель разбудил слуг. Это была грозная фигура военного, который говорил, не шевеля губами, и чей голос, казалось, был почти чревовещательно связан с огромным черным чемоданом, который он нес. Его невыразительное лицо было красивым до лучезарной красоты, но шокировало суперинтенданта, когда на него упал свет из холла, потому что это было восковое лицо с глазами из раскрашенного стекла. С этим человеком произошел какой-то безымянный несчастный случай. Его шаги направлял более крупный мужчина; отталкивающая громадина, синеватое лицо которой, казалось, было наполовину изъедено какой-то неизвестной болезнью. Говорящий попросил взять под стражу чудовище-каннибала, совершенное в Аркхэме шестнадцать лет назад, и, получив отказ, подал сигнал, который спровоцировал шокирующий бунт. Демоны избили, растоптали и искусали каждого слугу, который не убежал; убили четверых и, наконец, преуспели в освобождении монстра. Те жертвы, которые могли вспоминать это событие без истерии, клялись, что существа действовали не столько как люди, сколько как немыслимые автоматы, управляемые лидером с восковым лицом. К тому времени, как удалось вызвать помощь, все следы людей и их безумной атаки исчезли.

С момента прочтения этой статьи до полуночи Уэст сидел практически парализованный. В полночь раздался звонок в дверь, заставивший его испуганно вздрогнуть. Все слуги спали на чердаке, поэтому я открыла дверь. Как я уже сказал полиции, на улице не было никакой повозки, а только группа странно выглядящих фигур, несущих большую квадратную коробку, которую они поставили в коридоре после того, как один из них проворчал крайне неестественным голосом: "Экспресс—предоплата". Они вышли из дома нетвердой поступью, и пока я смотрел им вслед, у меня возникла странная мысль, что они поворачивают к древнему кладбищу, к которому примыкала задняя часть дома. Когда я захлопнул за ними дверь, Уэст спустился вниз и посмотрел на коробку. Она была около двух квадратных футов, на ней были указаны настоящее имя Уэста и нынешний адрес. На нем также была надпись: "От Эрика Морленда Клэпхема-Ли, Сент-Элуа, Фландрия". Шесть лет назад во Фландрии обстрелянный госпиталь попал в обезглавленное ожившее туловище доктора Клапхэма-Ли и в отделенную голову, которая, возможно, издавала членораздельные звуки.

Уэст теперь даже не был взволнован. Его состояние было еще более ужасным. Он быстро сказал: "Это финиш — но давайте сожжем - это". Мы отнесли эту штуковину в лабораторию — послушать. Я не помню многих подробностей — вы можете представить себе мое душевное состояние, — но было бы жестокой ложью утверждать, что я отправил в мусоросжигательную печь тело Герберта Уэста. Мы вдвоем вставили всю закрытую деревянную коробку, закрыли дверцу и включили электричество. В конце концов, из коробки не доносилось ни звука.

Именно Уэст первым заметил осыпающуюся штукатурку на той части стены, где была скрыта кладка древней гробницы. Я собирался убежать, но он остановил меня. Затем я увидел маленькое черное отверстие, почувствовал омерзительный ледяной ветер и почувствовал запах кладбищенских недр разлагающейся земли. Не было слышно ни звука, но как раз в этот момент электрический свет погас, и я увидел очертания на фоне какого-то фосфоресцирования нижнего мира орды безмолвно трудящихся существ, которые могло создать только безумие — или что похуже —. Их очертания были человеческими, получеловеческими, частично человеческими и не человеческими вообще — орда была гротескно разнородной. Они тихо, один за другим, снимали камни с вековой стены. А затем, когда брешь стала достаточно большой, они гуськом вышли в лабораторию во главе с говорящим существом с красивой восковой головой. Какое-то чудовище с безумными глазами позади вожака вцепилось в Герберта Уэста. Уэст не сопротивлялся и не издал ни звука. Затем они все набросились на него и разорвали на куски у меня на глазах, унося осколки в это подземное хранилище сказочных мерзостей. Голову Уэста унес лидер с восковой головой, одетый в форму канадского офицера. Когда оно исчезло, я увидел, что голубые глаза за стеклами очков ужасно вспыхнули от первого проблеска неистовых, видимых эмоций.

Утром слуги нашли меня без сознания. Уэст исчез. В мусоросжигательной печи был только неопознанный пепел. Детективы допросили меня, но что я могу сказать? Трагедию Сефтона они не свяжут с Уэстом; ни это, ни люди с ящиком, существование которых они отрицают. Я рассказал им о склепе, и они указали на целую оштукатуренную стену и рассмеялись. Поэтому я больше ничего им не сказал. Они подразумевают, что я либо безумец, либо убийца — возможно, я сумасшедший. Но я, возможно, не сошел бы с ума, если бы эти проклятые легионы гробниц не были такими безмолвными.

OceanofPDF.com

Ужас в Ред Хуке

OceanofPDF.com

Я.

Не так давно на углу улицы в деревне Паскоуг, штат Род-Айленд, высокий, крепко сложенный и здоровый на вид пешеход вызвал много слухов странным поведением. Судя по всему, он спускался с холма по дороге из Чепаче и, наткнувшись на плотный участок, повернул налево, на главную улицу, где несколько скромных деловых кварталов передают городской колорит. В этот момент, без видимой провокации, он совершил свою удивительную ошибку: на секунду странно уставился на самое высокое из зданий перед собой, а затем с серией испуганных, истерических воплей бросился бежать, который закончился тем, что он споткнулся и упал на следующем перекрестке. Подобранный и отряхнутый умелыми руками, он был обнаружен в сознании, органически невредимым и, очевидно, излеченным от внезапного нервного приступа. Он пробормотал несколько смущенных объяснений, связанных с напряжением, которому он подвергся, и, опустив глаза, повернул обратно по дороге в Чепачет, скрывшись из виду, ни разу не оглянувшись назад. Это был странный инцидент с таким крупным, крепким мужчиной с нормальными чертами лица и способной внешностью, и странность не уменьшилась от замечаний случайного прохожего, который узнал в нем постояльца хорошо известной молочной фабрики на окраине Чепаче.

Выяснилось, что он был детективом нью-йоркской полиции по имени Томас Ф. Малоун, который сейчас находился в длительном отпуске на лечении после непропорционально тяжелой работы по ужасному местному делу, которое несчастный случай сделал драматичным. Во время рейда, в котором он участвовал, произошло обрушение нескольких старых кирпичных зданий, и что-то в массовой гибели как заключенных, так и его товарищей особенно потрясло его. В результате он приобрел острый и аномальный ужас перед любыми зданиями, даже отдаленно напоминающими те, которые обрушились, так что в конце концов специалисты по психологии запретили ему видеть подобные вещи на неопределенный период. Полицейский врач, у которого были родственники в Чепаче, назвал эту причудливую деревушку с деревянными домами в колониальном стиле идеальным местом для психологического выздоровления; и туда отправился страдалец, пообещав никогда не выходить на выложенные кирпичом улицы более крупных деревень, пока его должным образом не проконсультирует специалист по карманам, с которым он был связан. Эта прогулка в Паскоуг за журналами была ошибкой, и пациент заплатил испугом, синяками и унижением за свое непослушание.

Так много знали сплетники Чепаче и Паскоуга; и так же много верили самые образованные специалисты. Но поначалу Малоун рассказал специалистам гораздо больше, замолчав только тогда, когда увидел, что его удел - полное недоверие. После этого он промолчал, вообще не протестуя, когда все согласились с тем, что обрушение нескольких убогих кирпичных домов в районе Ред-Хук в Бруклине и последовавшая за этим гибель многих храбрых офицеров нарушили его нервное равновесие. Все говорили о том, что он слишком усердно трудился, пытаясь навести порядок в этих гнездах беспорядка и насилия; по совести говоря, некоторые черты были достаточно шокирующими, и неожиданная трагедия стала последней каплей. Это было простое объяснение, которое мог понять каждый, и поскольку Малоун не был простым человеком, он понял, что ему лучше довольствоваться этим. Намекать лишенным воображения людям на ужас, превосходящий всякое человеческое представление, — ужас домов, кварталов и городов, пораженных проказой и раком, кишащим злом, притащенным из древних миров, — значило бы просто приглашать в обитую войлоком камеру вместо спокойного деревенского жилища, а Малоун был здравомыслящим человеком, несмотря на свой мистицизм. Он обладал дальновидностью кельта в отношении странных и потаенных вещей, но острым взглядом логика на внешне неубедительное; сочетание, которое за сорок два года его жизни завело его далеко вперед и привело в странные места для выпускника Дублинского университета, родившегося на вилле в георгианском стиле недалеко от Феникс-парка.

И теперь, перебирая в памяти то, что он видел, чувствовал и предчувствовал, Малоун был рад сохранить в тайне то, что могло превратить бесстрашного бойца в дрожащего невротика; то, что могло превратить старые кирпичные трущобы и моря темных, утонченных лиц в кошмар и зловещее предзнаменование. Это был не первый раз, когда его ощущения оставались необъяснимыми — ибо разве сам его акт погружения в многоязычную бездну преступного мира Нью-Йорка не был причудой, не поддающейся разумному объяснению? Что мог он рассказать о прозаичности античного колдовства и гротескных чудесах, различимых чувствительным глазом среди ядовитого котла, где все разнообразные отбросы нездоровых эпох смешивают свой яд и увековечивают свои непристойные ужасы? Он видел адское зеленое пламя тайного чуда в этой вопиющей, уклончивой мешанине внешней жадности и внутреннего богохульства и мягко улыбался, когда все знакомые ему жители Нью-Йорка насмехались над его экспериментом в полицейской работе. Они были очень остроумны и циничны, высмеивая его фантастическую погоню за непознаваемыми тайнами и уверяя его, что в наши дни в Нью-Йорке нет ничего, кроме дешевизны и вульгарности. Один из них поспорил с ним на крупную сумму, что он не сможет — несмотря на множество пикантных статей в его честь в "Дублин Ревью" - даже написать по-настоящему интересную историю низменной жизни Нью-Йорка; и теперь, оглядываясь назад, он понимает, что космическая ирония оправдала слова пророка, хотя втайне опровергла их легкомысленный смысл. Этот ужас, увиденный наконец, не мог стать историей — ибо, подобно книге, цитируемой авторитетным немецким изданием Эдгара По, "es läste sich nicht lesen", он не позволяет себя читать.

OceanofPDF.com

II.

Для Малоуна ощущение скрытой тайны в существовании присутствовало всегда. В юности он чувствовал скрытую красоту и экстаз вещей и был поэтом; но бедность, горе и изгнание обратили его взор в более мрачных направлениях, и он пришел в трепет от обвинений во зле окружающего мира. Повседневная жизнь превратилась для него в фантасмагорию жутких этюдов с тенями; то сверкающих и злобствующих скрытой гнилью, как в лучшей манере Бердсли, то намекающих на ужас, скрывающийся за самыми обычными формами и предметами, как в более утонченных и менее очевидных работах Гюстава Доре. Он часто считал милосердием то, что большинство людей с высоким интеллектом глумятся над сокровеннейшими тайнами; ибо, утверждал он, если бы высшие умы когда-либо были приведены в самый полный контакт с секретами, сохраняемыми древними и низменными культами, возникающие в результате аномалии вскоре не только разрушили бы мир, но и угрожали бы самой целостности вселенной. Все эти размышления, без сомнения, были болезненными, но острая логика и глубокое чувство юмора умело компенсировали это. Малоун был доволен тем, что его представления оставались наполовину подсмотренными и запретными видениями, с которыми можно было легко поиграть; и истерика накатывала только тогда, когда долг швырял его в ад откровений, слишком внезапных и коварных, чтобы из них можно было вырваться.

В течение некоторого времени его направляли в участок на Батлер-стрит в Бруклине, когда до его сведения дошло дело о Ред-Хуке. Ред-Хук - это лабиринт гибридной убогости недалеко от древней набережной напротив Губернаторского острова, с грязными шоссе, взбирающимися на холм от причалов к тому возвышению, где обветшалые участки Клинтон-стрит и Корт-стрит ведут к Боро-холлу. Его дома в основном кирпичные, построенные с первой четверти до середины девятнадцатого века, а некоторые из более темных переулков и закоулков имеют тот манящий антикварный привкус, который обычное чтение заставляет нас называть "диккенсовским". Население представляет собой безнадежный клубок и загадку; сирийские, испанские, итальянские и негритянские элементы сталкиваются друг с другом, а фрагменты скандинавского и американского поясов лежат недалеко друг от друга. Это вавилон звуков и грязи, издающий странные крики в ответ на плеск маслянистых волн о его грязные пирсы и чудовищные органные литании портовых свистков. Давным-давно здесь царила более яркая картина с ясноглазыми моряками на нижних улицах и домами со вкусом обставленными там, где большие дома стоят вдоль холма. Реликвии этого былого счастья можно проследить в изящных формах зданий, редких изящных церквях, а также в свидетельствах оригинального искусства и фона в деталях тут и там - истертых ступенях, обшарпанном дверном проеме, паре потрепанных декоративных колонн или пилястр или фрагменте некогда зеленой зоны с погнутыми и проржавевшими железными перилами. Дома, как правило, построены из цельных блоков, и время от времени над ними возвышается купол с множеством окон, рассказывающий о днях, когда семьи капитанов и судовладельцев наблюдали за морем.

Из этого клубка материального и духовного разложения богохульства на сотне диалектов обрушиваются на небо. Орды бродяг с криками и песнями бродят по переулкам и магистралям, время от времени проворные руки внезапно гасят свет и опускают шторы, а смуглые, изрытые оспинами лица исчезают из окон, когда посетители пробираются внутрь. Полицейские отчаиваются в установлении порядка или проведении реформ и скорее стремятся воздвигнуть барьеры, защищающие внешний мир от заразы. На лязг патруля отвечает какая-то призрачная тишина, а те пленники, которых берут в плен, никогда не общительны. Видимые преступления столь же разнообразны, как и местные диалекты, и охватывают широкий спектр: от контрабанды рома и запрещенных иностранцев через различные стадии беззакония и темных пороков до убийств и нанесения увечий в их самых отвратительных обличьях. То, что эти видимые связи не участились, не делает чести соседям, если только умение скрываться не является искусством, требующим похвалы. В Ред—Хук входит больше людей, чем покидает его — или, по крайней мере, больше, чем выходит со стороны суши, - и те, кто не болтлив, имеют наибольшую вероятность уехать.

Малоун находил в таком положении вещей слабый запах тайн более ужасным, чем любой из грехов, осуждаемых гражданами и оплакиваемых священниками и филантропами. Как человек, объединивший воображение с научными знаниями, он сознавал, что современные люди в условиях беззакония сверхъестественно склонны повторять самые темные инстинктивные образцы примитивной дикости полуобезьян в своей повседневной жизни и выполнении ритуалов; и он часто с содроганием антрополога наблюдал за скандирующими, проклинающими процессии молодых людей с затуманенными глазами и оспинами, которые прокладывали свой путь в темные предрассветные часы. Группы этих молодых людей можно было видеть постоянно; иногда в злобных бдениях на углах улиц, иногда в дверных проемах, устрашающе играющих на дешевых музыкальных инструментах, иногда в одурманенной дремоте или неприличных диалогах за столиками кафетерия возле Боро-Холла, а иногда в беседах шепотом у грязных такси, остановленных у высоких крыльцов полуразрушенных старых домов с плотно закрытыми ставнями. Они пугали и завораживали его больше, чем он осмеливался признаться своим коллегам в полиции, поскольку он, казалось, видел в них некую чудовищную нить тайной преемственности; некую дьявольскую, загадочную и древнюю закономерность, совершенно выходящую за рамки грязной массы фактов, привычек и мест обитания, перечисленных полицией с такой добросовестной технической тщательностью. Должно быть, внутренне он чувствовал, что они наследники какой-то шокирующей и исконной традиции; приверженцы униженных и сломанных обрывков культов и церемоний, более древних, чем человечество. Их согласованность и определенность наводили на мысль об этом, и это проявлялось в странном подозрении к порядку, которое скрывалось за их убогим беспорядком. Он не зря читал такие трактаты, как "Культ ведьм в Западной Европе" мисс Мюррей; и знал, что до недавних лет среди крестьян и скрытного люда, несомненно, сохранялась ужасная и тайная система собраний и оргий, происходящая от темных религий, предшествовавших арийскому миру, и фигурирующая в популярных легендах как черные мессы и Шабаши ведьм. Он ни на минуту не мог предположить, что эти адские пережитки древней туранско-азиатской магии и культов плодородия даже сейчас полностью мертвы, и часто задавался вопросом, насколько старше и чернее самых худших из пересказываемых историй некоторые из них могут быть на самом деле.

OceanofPDF.com

III.

Это было дело Роберта сайдама, которое привело Малоуна в самую суть событий в Ред Хуке. Суйдам был образованным отшельником из старинного голландского рода, изначально обладавшим едва ли независимыми средствами и обитавшим в просторном, но плохо сохранившемся особняке, который его дед построил во Флэтбуше, когда эта деревня была немногим больше приятной группы коттеджей в колониальном стиле, окружавших увитую плющом реформатскую церковь со шпилем и огороженным железными перилами двором с нидерландскими надгробиями. В своем одиноком доме, расположенном в стороне от Мартенс-стрит, среди двора, обсаженного почтенными деревьями, Суйдам читал и размышлял около шести десятилетий, за исключением периода поколением ранее, когда он отплыл в старый свет и оставался там вне поля зрения в течение восьми лет. Он не мог позволить себе слуг и редко допускал посетителей в свое абсолютное уединение; избегал близких друзей и принимал своих редких знакомых в одной из трех комнат на первом этаже, которые он содержал в порядке, — обширной библиотеке с высокими потолками, стены которой были плотно заставлены потрепанными книгами тяжеловесного, архаичного и слегка отталкивающего вида. Рост города и его окончательное поглощение Бруклинским районом ничего не значили для Сайдама, и он все меньше и меньше значил для города. Пожилые люди все еще указывали на него на улицах, но для большей части недавнего населения он был просто странным, тучным стариком, чьи неопрятные седые волосы, щетинистая борода, блестящая черная одежда и трость с золотым набалдашником вызывали у него насмешливый взгляд и ничего более. Малоун не знал его в лицо, пока долг не призвал его к этому делу, но косвенно слышал о нем как о действительно глубоком специалисте по средневековым суевериям и однажды лениво хотел посмотреть его вышедшую из печати брошюру о каббале и легенде о Фаусте, которую друг процитировал по памяти.

Суйдам стал "свидетелем", когда его дальние и единственные родственники добивались судебного решения о его вменяемости. Их действия казались внешнему миру внезапными, но на самом деле были предприняты только после длительного наблюдения и печальных дебатов. Это было основано на определенных странных изменениях в его речи и привычках; диких упоминаниях о грядущих чудесах и необъяснимых посещениях сомнительной репутации бруклинских кварталов. С годами он становился все более и более убогим и теперь бродил повсюду, как настоящий нищенствующий; время от времени униженные друзья видели его на станциях метро или слоняющимся без дела на скамейках возле Боро-Холла, беседуя с группами смуглых, зловещего вида незнакомцев. Когда он заговорил, это было бормотание о неограниченных силах, почти находящихся в пределах его досягаемости, и повторение со знающей ухмылкой таких мистических слов или имен, как "Сефирот", "Ашмодай" и "Самаэль". Судебный иск показал, что он тратил свой доход и основную сумму долга на покупку любопытных фолиантов, привезенных из Лондона и Парижа, и на содержание убогой полуподвальной квартиры в районе Ред-Хук, где он проводил почти каждую ночь, принимая странные делегации разношерстных хулиганов и иностранцев и, по-видимому, проводя какую-то церемониальную службу за зелеными жалюзи на потайных окнах. Детективы, которым было поручено следить за ним, сообщили о странных криках, песнопениях и топоте ног, доносившихся из этих ночных ритуалов, и содрогнулись от их особого экстаза и самозабвенности, несмотря на обычность странных оргий в этом промокшем районе. Однако, когда дело дошло до слушания, Суйдаму удалось сохранить свою свободу. Перед судьей его манеры стали вежливыми и рассудительными, и он свободно признал странность поведения и экстравагантный оборот речи, в которые он впал из-за чрезмерной преданности учебе и изысканиям. По его словам, он был занят исследованием определенных деталей европейской традиции, которые требовали самого тесного контакта с иностранными группами и их песнями и народными танцами. Мысль о том, что на него охотится какое-то низкопробное тайное общество, на что намекали его родственники, была явно абсурдной и показывала, насколько прискорбно ограниченным было их понимание его самого и его работы. Восторжествовав своими спокойными объяснениями, он был отпущен беспрепятственно; а платные детективы Сайдамов, Корлеаров и Ван-Брантов удалились со смиренным отвращением.

Именно здесь в дело вступил альянс федеральных инспекторов и полиции, во главе с Малоуном. Представители закона с интересом наблюдали за действиями Суйдама, и во многих случаях им приходилось прибегать к помощи частных детективов. В ходе этой работы выяснилось, что новые сообщники Суйдама были одними из самых черных и порочных преступников окольных переулков Ред-Хука, и что по меньшей мере треть из них были известными и неоднократно совершавшими преступления в области воровства, беспорядков и ввоза нелегальных иммигрантов. Действительно, не было бы преувеличением сказать, что особый круг общения старого ученого почти идеально совпадал с худшей из организованных группировок, которые контрабандой вывозили на берег некие безымянные и неклассифицированные азиатские отбросы, благоразумно возвращенные островом Эллис. В кишащих трущобах Паркер—Плейс (впоследствии переименованной), где у Сайдама была квартира в подвале, выросла очень необычная колония неклассифицированных раскосоглазых людей, которые использовали арабский алфавит, но были красноречиво отвергнуты огромной массой сирийцев на Атлантик—авеню и вокруг нее. Всех их могли бы депортировать из-за отсутствия документов, удостоверяющих личность, но законничество развивается медленно, и никто не беспокоит Red Hook, если только этого не вынуждает публичность.

Эти существа посещали полуразрушенную каменную церковь, использовавшуюся по средам как танцевальный зал, которая возвышала свои готические контрфорсы недалеко от самой мерзкой части набережной. Номинально это было католическое заведение, но священники по всему Бруклину отрицали значимость этого места и его подлинность, и полицейские соглашались с ними, когда прислушивались к звукам, которые оно издавало по ночам. Малоуну часто казалось, что он слышит ужасные надтреснутые басовые ноты из спрятанного глубоко под землей органа, когда церковь стояла пустой и неосвещенной, в то время как все наблюдатели боялись визга и барабанного боя, сопровождавших видимые службы. Суйдам, когда его спросили, сказал, что, по его мнению, этот ритуал был каким-то пережитком несторианского христианства, смешанного с шаманизмом Тибета. Большинство людей, как он предположил, были монголоидного происхождения, происходили откуда-то из Курдистана или поблизости от него, и Малоун не мог не вспомнить, что Курдистан - это земля езидов, последних выживших из персидских дьяволопоклонников. Как бы то ни было, шумиха вокруг расследования в Суйдаме убедила нас в том, что эти несанкционированные новички наводняли Ред-Хук во все возрастающем количестве; проникнув через какой-то морской заговор, не раскрытый налоговыми инспекторами и портовой полицией, они наводнили Паркер-Плейс и быстро распространились вверх по холму, и их с любопытством по-братски приветствовали другие разнообразные жители региона. Их приземистые фигуры и характерные прищуренные физиономии, гротескно сочетавшиеся с кричащей американской одеждой, появлялись все чаще и чаще среди бездельников и гангстеров-кочевников района Боро-Холл; пока, наконец, не было сочтено необходимым подсчитать их численность, установить их источники и занятия и найти, если возможно, способ задержать их и доставить соответствующим иммиграционным властям. Для выполнения этой задачи Малоун был назначен по соглашению федеральных и городских сил, и когда он начал свой опрос в Ред-Хуке, он почувствовал, что балансирует на грани безымянных ужасов, имея в виду потрепанную, неопрятную фигуру Роберта Сайдама в качестве заклятого дьявола и противника.

OceanofPDF.com

IV.

Методы полиции разнообразны и изобретательны. Малоун благодаря ненавязчивым прогулкам, тщательно продуманным непринужденным беседам, своевременным предложениям выпивки из кармана и рассудительным диалогам с перепуганными заключенными узнал множество отдельных фактов о движении, вид которого стал таким угрожающим. Вновь прибывшие действительно были курдами, но говорили на диалекте, малоизвестном и загадочном для точной филологии. Те из них, кто работал, жили в основном докерами и нелицензированными разносчиками, хотя часто подавали в греческих ресторанах и обслуживали газетные киоски на углу. Большинство из них, однако, не имели видимых средств к существованию и, очевидно, были связаны с преступным миром, из которых контрабанда и "бутлегерство" были наименее неописуемыми. Они прибыли на пароходах, по-видимому, грузовых, и были тайком выгружены безлунными ночами в гребных лодках, которые прокрались под определенную пристань и последовали по скрытому каналу к секретному подземному бассейну под домом. Эту пристань, канал и дом Малоун не смог определить, поскольку воспоминания его информаторов были чрезвычайно путаными, а их речь в значительной степени недоступна даже самым способным переводчикам; он также не смог получить никаких реальных данных о причинах их систематического ввоза. Они скрывали точное место, откуда пришли, и никогда не были достаточно застигнуты врасплох, чтобы раскрыть агентства, которые разыскивали их и направляли их путь. Действительно, у них возникло что-то вроде острого испуга, когда их спросили о причинах их присутствия. Гангстеры других пород были столь же неразговорчивы, и максимум, что удалось выяснить, это то, что какой-то бог или великое жречество пообещали им неслыханные силы, сверхъестественную славу и правление в чужой стране.

Присутствие как новичков, так и старых гангстеров на тщательно охраняемых ночных собраниях Суйдама было очень регулярным, и вскоре полиция узнала, что бывший отшельник арендовал дополнительные квартиры для размещения тех гостей, которые знали его пароль; наконец, он занял целых три дома и постоянно укрывал многих своих странных компаньонов. Теперь он почти не бывал в своем доме во Флэтбуше, очевидно, уходя туда и обратно только для того, чтобы взять и вернуть книги; и его лицо и манеры достигли ужасающей степени дикости. Малоун дважды брал у него интервью, но каждый раз получал резкий отказ. По его словам, он ничего не знал о каких-либо таинственных заговорах или передвижениях и понятия не имел, как курды могли проникнуть сюда и чего они хотели. Его делом было беспрепятственное изучение фольклора всех иммигрантов округа; делом, к которому полицейские не имели законного отношения. Малоун упомянул о своем восхищении старой брошюрой Суйдама о Каббале и других мифах, но смягчение старика было лишь кратковременным. Он почувствовал вторжение и недвусмысленно дал отпор своему посетителю, пока Малоун с отвращением не удалился и не обратился к другим каналам информации.

Что бы раскопал Малоун, если бы постоянно работал над этим делом, мы никогда не узнаем. Как бы то ни было, глупый конфликт между городскими и федеральными властями приостановил расследование на несколько месяцев, в течение которых детектив был занят другими заданиями. Но он ни на миг не терял интереса и не переставал удивляться тому, что начало происходить с Робертом Сайдамом. Как раз в то время, когда волна похищений и исчезновений захлестнула Нью-Йорк, с неопрятным ученым произошла метаморфоза, столь же поразительная, сколь и абсурдная. Однажды его видели недалеко от Боро-Холла с чисто выбритым лицом, хорошо подстриженными волосами и со вкусом безукоризненно одетым, и каждый последующий день в нем замечалось какое-то неясное улучшение. Он неизменно сохранял свою новую щепетильность, добавил к ней непривычный блеск в глазах и четкость речи и начал мало-помалу избавляться от тучности, которая так долго уродовала его. Теперь его часто принимали моложе его возраста, но он приобрел упругую походку и жизнерадостные манеры, соответствующие новой традиции, и продемонстрировал странное потемнение волос, которое почему-то не наводило на мысль о краске. Шли месяцы, он стал одеваться все менее и менее консервативно и, наконец, удивил своих новых друзей, отремонтировав свой особняк во Флэтбуше, который он открыл для серии приемов, пригласив всех знакомых, которых только мог вспомнить, и оказав особый прием полностью прощенным родственникам, которые так недавно добивались его сдержанности. Одни пришли из любопытства, другие из чувства долга; но все были внезапно очарованы зарождающейся грацией и учтивостью бывшего отшельника. Он утверждал, что выполнил большую часть порученной ему работы; и, только что унаследовав кое-какую собственность от полузабытого европейского друга, собирался провести оставшиеся годы в более яркой второй молодости, которую ему дали легкость, забота и диета. Все реже и реже его видели в Ред-Хуке, и все больше и больше он вращался в обществе, в котором родился. Полицейские заметили тенденцию гангстеров собираться в старой каменной церкви и танцевальном зале, а не в квартире на цокольном этаже на Паркер-Плейс, хотя последняя и ее недавние пристройки все еще были переполнены вредной жизнью.

Затем произошли два инцидента — достаточно далеких друг от друга, но оба представляли большой интерес для дела, как его представлял Малоун. Одним из них было негромкое объявление в "Игл" о помолвке Роберта Сайдама с мисс Корнелией Герритсен из Бейсайда, молодой женщиной с прекрасным положением, состоящей в дальнем родстве с пожилой избранницей жениха; в то время как другим был налет городской полиции на танцевальный зал церкви после сообщения о том, что в одном из окон подвала на секунду показалось лицо похищенного ребенка. Малоун участвовал в этом рейде и, оказавшись внутри, с особой тщательностью изучил это место. Ничего не было найдено — фактически, здание было совершенно пустым, когда его посетили, — но чувствительного кельта смутно встревожили многие вещи в интерьере. Там были грубо раскрашенные панели, которые ему не нравились, — панели, на которых были изображены священные лица с необычно мирскими и сардоническими выражениями и которые иногда позволяли себе вольности, которые едва ли могли быть одобрены даже мирянином с его чувством приличия. Кроме того, ему не понравилась греческая надпись на стене над кафедрой; древнее заклинание, на которое он однажды наткнулся, когда учился в дублинском колледже, и которое гласило в буквальном переводе:

"О друг и спутник ночи, ты, кто радуется собачьему лаю и пролитой крови, кто бродит среди теней среди гробниц, кто жаждет крови и наводит ужас на смертных, Горго, Мормо, тысячеликая луна, благосклонно взирай на наши жертвы!"

Прочитав это, он содрогнулся и смутно вспомнил надтреснутые басовые звуки органа, которые, как ему казалось, он слышал под церковью по ночам. Он снова вздрогнул, увидев ржавчину на краю металлической чаши, стоявшей на алтаре, и нервно остановился, когда его ноздри, казалось, уловили странное и отвратительное зловоние, доносившееся откуда-то по соседству. Это органное воспоминание преследовало его, и перед уходом он с особым усердием исследовал подвал. Это место было ему очень ненавистно; но, в конце концов, были ли богохульные панели и надписи чем-то большим, чем просто грубость, совершенная невеждой?

Ко времени свадьбы Суйдама эпидемия похищений людей превратилась в популярный газетный скандал. Большинство жертв были маленькими детьми из низших классов, но растущее число исчезновений вызвало чувство сильнейшей ярости. Журналы требовали от полиции действий, и участок на Батлер-стрит снова отправил своих людей в Ред-Хук за уликами, открытиями и преступниками. Малоун был рад снова выйти на след и гордился тем, что совершил налет на один из домов на Паркер-Плейс в Сайдаме. Там, действительно, не было найдено ни одного украденного ребенка, несмотря на рассказы о криках и красном поясе, подобранном на задворках; но картины и грубые надписи на облупленных стенах большинства комнат, а также примитивная химическая лаборатория на чердаке - все это помогло убедить детектива в том, что он напал на след чего-то грандиозного. Картины были ужасающими — отвратительные монстры всех форм и размеров и пародии на человеческие очертания, которые невозможно описать. Надписи были красными и варьировались от арабских до греческих, римских и еврейских букв. Малоун почти ничего не мог прочесть, но то, что он расшифровал, было достаточно зловещим и каббалистическим. Один из часто повторяющихся девизов был написан на чем-то вроде искаженного эллинистического греческого и наводил на мысль о самых ужасных демонах александрийского декаданса:

"ХЕЛЬ " ХЕЛОЙМ " СОТЕР " ЭММАНВЕЛЬ " САВАОФ " АГЛА " ТЕТРАГРАММАТОН " АГИРОС " ОТЕОС " ИШИРОС " АТАНАТОС " ИЕХОВА " ВА " АДОНАЙ " САДАЙ " ГОМОВСИОН " МЕССИЯ " ЭШЕРЕХЕЙЕ".

Круги и пентаграммы вырисовывались со всех сторон и, несомненно, говорили о странных верованиях и устремлениях тех, кто жил здесь в такой убогости. Однако в подвале была обнаружена самая странная вещь — груда настоящих золотых слитков, небрежно прикрытых куском мешковины, на блестящих поверхностях которых были нанесены те же странные иероглифы, которые также украшали стены. Во время рейда полиция столкнулась лишь с пассивным сопротивлением косоглазых азиатов, которые толпились у каждой двери. Не найдя ничего существенного, им пришлось оставить все как есть; но начальник участка написал Суйдаму записку, в которой советовал ему внимательно следить за поведением своих арендаторов и протеже в связи с растущим общественным резонансом.

OceanofPDF.com

V.

Затем последовала июньская свадьба и великая сенсация. Около полудня во Флэтбуше было весело, и на улицах возле старой голландской церкви, где тент тянулся от дверей до шоссе, толпились автомобили с вымпелами. Ни одно местное мероприятие никогда не превосходило свадьбу Суйдам-Герритсен по тону и масштабу, и вечеринка, сопровождавшая жениха и невесту на пирс Кунард, была если не самой шикарной, то, по крайней мере, достойной страницей в Светской хронике. В пять часов помахали на прощание, и тяжеловесный лайнер отошел от длинного пирса, медленно развернулся носом к морю, бросил буксир и направился к расширяющимся водным просторам, ведущим к чудесам старого света. Ночью внешняя гавань была очищена, и припозднившиеся пассажиры смотрели на звезды, мерцающие над незагрязненным океаном.

То ли топот парохода, то ли крик привлекли внимание первыми, никто не может сказать. Вероятно, они прозвучали одновременно, но подсчитывать бесполезно. Крик доносился из кают-компании "Суйдам", и матрос, взломавший дверь, возможно, рассказал бы ужасные вещи, если бы сразу же не сошел с ума окончательно — как бы то ни было, он визжал громче первых жертв и с тех пор бегал, жеманясь, по судну, пока его не поймали и не заковали в кандалы.

Судовой врач, вошедший в каюту и включивший свет мгновением позже, не сошел с ума, но никому не рассказывал о том, что видел, до тех пор, пока впоследствии не переписался с Малоуном в Чепаче. Это было убийство — удушение, — но нет необходимости говорить, что след когтя на теле миссис Горло Суйдам не могло принадлежать ее мужу или какой-либо другой человеческой руке, или что на белой стене на мгновение вспыхнула ненавистным красным легенда, которая, позже скопированная по памяти, похоже, была не чем иным, как устрашающими халдейскими буквами слова "ЛИЛИТ". Нет необходимости упоминать об этих вещах, потому что они так быстро исчезли — что касается Суйдама, то можно было, по крайней мере, не пускать других в комнату до тех пор, пока не поймешь, что думать самому. Врач недвусмысленно заверил Малоуна, что он ЭТОГО не видел. Открытый иллюминатор, как раз перед тем, как он включил свет, на секунду затуманился каким-то фосфоресцированием, и на мгновение показалось, что в ночи снаружи раздалось эхо слабого адского хихиканья; но никаких реальных очертаний глаз не уловил. В качестве доказательства доктор указывает на его сохраняющуюся вменяемость.

Затем все внимание привлек "бродячий пароход". Шлюпка отчалила, и орда смуглых, наглых головорезов в офицерской форме ввалилась на борт временно остановившегося "Кунардера". Им нужен был Суйдам или его тело — они знали о его поездке и по определенным причинам были уверены, что он умрет. На капитанской палубе царило настоящее столпотворение, ибо в этот момент, между докладом врача из кают-компании и требованиями матросов с "бродяги", даже самый мудрый и серьезный моряк не мог придумать, что делать. Внезапно предводитель приезжих моряков, араб с отвратительно негроидным ртом, вытащил грязную, скомканную бумагу и протянул ее капитану. Оно было подписано Робертом Сайдамом и содержало следующее странное послание.

В случае внезапного или необъяснимого несчастного случая или смерти с моей стороны, пожалуйста, беспрекословно передайте меня или мое тело в руки владельца и его помощников. Все для меня и, возможно, для вас зависит от абсолютного соблюдения. Объяснения могут прийти позже — не подведите меня сейчас.

—РОБЕРТ САЙДАМ

Капитан и доктор переглянулись, и последний что-то прошептал первому. Наконец они довольно беспомощно кивнули и направились в каюту Суйдама. Доктор отвел взгляд капитана, когда тот отпирал дверь и впускал незнакомых моряков, и не мог вздохнуть спокойно, пока они не вышли со своей ношей после необъяснимо долгого периода подготовки. Он был завернут в постельное белье с коек, и доктор был рад, что очертания не слишком бросались в глаза. Каким-то образом мужчины перевалили предмет через борт и перенесли на свой трамп-пароход, не раскрывая его. "Кунардер" снова тронулся в путь, и доктор с судовым гробовщиком отправились в кают-компанию "Суйдам", чтобы оказать все возможные последние услуги. И снова врачу пришлось умолчать и даже солгать, потому что произошло нечто адское. Когда гробовщик спросил его, зачем он выпил всю кровь миссис Кровь Суйдама, он забыл подтвердить, что не делал этого; он также не указал на свободные места для бутылок на полке или на запах в раковине, который свидетельствовал о поспешной утилизации первоначального содержимого бутылок. Карманы этих людей — если это были люди — чертовски оттопырились, когда они покидали корабль. Прошло два часа, и мир узнал по радио все, что ему следовало знать об этом ужасном происшествии.

OceanofPDF.com

VI.

В тот же июньский вечер, не получив ни единого известия с моря, Малоун отчаянно рыскал по переулкам Ред-Хука. Внезапное волнение, казалось, охватило это место, и, словно узнав по "грейпвайн телеграф" о чем-то необычном, жители в ожидании сгрудились вокруг церкви с танцевальным залом и домов на Паркер-плейс. Только что исчезли трое детей — голубоглазых норвежцев с улиц в направлении Говануса, — и ходили слухи о том, что среди крепких викингов этого района собралась толпа. Малоун в течение нескольких недель убеждал своих коллег предпринять генеральную уборку; и наконец, движимые условиями, более очевидными для их здравого смысла, чем домыслы дублинского мечтателя, они согласились на последний штрих. Беспорядки и угроза этого вечера стали решающим фактором, и около полуночи налетная группа, набранная с трех станций, обрушилась на Паркер-Плейс и ее окрестности. Двери выбивали, отставших арестовывали, а из освещенных свечами комнат вырывались невероятные толпы разношерстных иностранцев в узорчатых одеждах, митрах и других необъяснимых приспособлениях. Многое было потеряно в рукопашной схватке, так как предметы были поспешно брошены в неожиданные шахты, а неприятные запахи заглушены внезапным возгоранием едких благовоний. Но повсюду были разбрызганы капли крови, и Малоун вздрагивал всякий раз, когда видел жаровню или алтарь, от которого все еще поднимался дым.

Он хотел побывать в нескольких местах одновременно и остановился на квартире Суйдама в подвале только после того, как посыльный сообщил о полной пустоте полуразрушенного танцевального зала церкви. Квартира, подумал он, должна содержать какой-то ключ к культу, центром и лидером которого, очевидно, стал ученый-оккультист; и он с неподдельным нетерпением обыскивал затхлые комнаты, отмечая их смутный погребальный запах и рассматривая любопытные книги, инструменты, золотые слитки и бутылки со стеклянными пробками, небрежно разбросанные тут и там. Однажды тощий черно-белый кот протиснулся между его ног и подставил ему подножку, опрокинув при этом мензурку, наполовину наполненную красной жидкостью. Потрясение было сильным, и по сей день Малоун не уверен в том, что он видел; но во сне он все еще представляет эту кошку убегающей с некоторыми чудовищными изменениями и особенностями. Затем последовала запертая дверь подвала и поиски чего-нибудь, чем можно было бы ее выломать. Рядом стоял тяжелый табурет, и его жесткого сиденья было более чем достаточно для антикварных панелей. Образовалась и расширилась щель, и вся дверь поддалась — но с другой стороны; откуда хлынул воющий шквал ледяного ветра со всеми запахами бездонной ямы, и откуда пришла засасывающая сила, не земная и не небесная, которая, разумно обвившись вокруг парализованного детектива, потащила его через отверстие в неизмеримые пространства, наполненные шепотом, воплями и порывами издевательского смеха.

Конечно, это был сон. Все специалисты говорили ему об этом, и ему нечем доказать обратное. На самом деле, он предпочел бы, чтобы все было именно так, потому что тогда вид старых кирпичных трущоб и мрачных чужеземных лиц не въедался бы так глубоко в его душу. Но в то время все это было ужасно реально, и ничто никогда не сможет стереть память о тех ночных склепах, тех гигантских галереях и тех наполовину сформировавшихся адских фигурах, которые гигантски шагали в тишине, держа в руках недоеденные твари, чьи еще уцелевшие части вопили о пощаде или безумно смеялись. Запахи благовоний и разложения слились в тошнотворный концерт, и черный воздух наполнился мутными, полуразличимыми громадами бесформенных элементарных существ с глазами. Где-то темная липкая вода плескалась о ониксовые пирсы, и однажды дрожащий звон маленьких хриплых колокольчиков приветствовал безумное хихиканье обнаженного фосфоресцирующего существа, которое выплыло в поле зрения, выбралось на берег и, злобно примостившись на резном золотом пьедестале на заднем плане, вскарабкалось наверх.

Улицы безграничной ночи, казалось, расходились лучами во всех направлениях, так что можно было подумать, что здесь лежал корень заразы, которой суждено было поражать и поглощать города, а нации поглотить зародышем гибридной чумы. Сюда проник космический грех, и, разлагаемый неосвященными обрядами, начался ухмыляющийся марш смерти, которая должна была разложить всех нас до грибковых аномалий, слишком отвратительных для того, чтобы вместить в себя могилу. Сатана вершил здесь свой вавилонский суд, и в крови безупречного детства были омыты прокаженные конечности фосфоресцирующей Лилит. Инкубы и суккубы возносили хвалу Гекате, а безголовые лунные телята блеяли Великой Матери. Козы прыгали под звуки тонких проклятых флейт, а египтяне бесконечно гонялись за уродливыми фавнами по скалам, скрюченным, как раздутые жабы. Молох и Аштарот не отсутствовали; ибо в этой квинтэссенции всех проклятий границы сознания были опущены, и человеческому воображению открылись перспективы всех царств ужаса и каждого запретного измерения, которые зло имело власть формировать. Мир и Природа были беспомощны перед подобными нападениями из незапечатанных колодцев ночи, и никакие знамения или молитвы не могли остановить вальпургиев бунт ужаса, который разразился, когда мудрец с ненавистным ключом наткнулся на орду с запертым и до краев наполненным сундуком переданных знаний о демонах.

Внезапно луч физического света пронзил эти фантазии, и Малоун услышал звук весел среди богохульств в адрес вещей, которые должны были быть мертвы. Показалась лодка с фонарем на носу, ее привязали к железному кольцу в скользком каменном пирсе, и ее вырвало несколькими темноволосыми мужчинами, несущими длинную ношу, завернутую в постельные принадлежности. Они поднесли его к обнаженному фосфоресцирующему существу на резном золотом пьедестале, и существо захихикало и принялось лапать постель. Затем они распеленали его и водрузили вертикально перед пьедесталом гангренозный труп тучного старика с щетинистой бородой и нечесаными седыми волосами. Фосфоресцирующее существо снова захихикало, и мужчины достали из карманов бутылочки и помазали его ноги красным, а потом дали бутылочки существу попить.

Внезапно из увитой аркадами аллеи, ведущей в бесконечность, донесся демонический скрежет и хрипение богохульного органа, заглушающий и грохочущий адские насмешки надтреснутым, сардоническим басом. В одно мгновение каждое движущееся существо наэлектризовалось; и, сразу же образовав церемониальную процессию, кошмарная орда поползла прочь в поисках звука — козел, сатир и египтянин, инкуб, суккуб и лемур, скрюченная жаба и бесформенный элементаль, ревун с собачьей мордой и безмолвный бродяга во тьме - и всех их вело отвратительное обнаженное фосфоресцирующее существо, которое сидело на резном золотом троне, а теперь нагло вышагивало, неся на руках труп тучного старика с остекленевшими глазами. Странные смуглые люди танцевали в арьергарде, и вся колонна подпрыгивала с дионисийской яростью. Малоун, пошатываясь, прошел за ними несколько шагов, находясь в бреду и в тумане, сомневаясь в своем месте в этом или в любом другом мире. Затем он повернулся, пошатнулся и опустился на холодный влажный камень, задыхаясь и дрожа, когда демонический орган продолжал квакать, а вой, барабанный бой и позвякивание безумной процессии становились все тише и тише.

Смутно он осознавал, что откуда-то издалека доносятся ужасные песнопения и шокирующее карканье. Время от времени до него доносился вопль или завывание церемониальной преданности, пока, в конце концов, не раздалось ужасное греческое заклинание, текст которого он прочитал над кафедрой в том танцевальном зале церкви.

"О друг и спутник ночи, ты, кто радуется собачьему лаю (здесь раздается отвратительный вой) и пролитой крови (здесь безымянные звуки соперничают с болезненными воплями), кто бродит среди теней среди гробниц, (здесь раздается свистящий вздох), кто жаждет крови и наводит ужас на смертных, (короткие, резкие крики из мириад глоток) Горго, (повторяется в ответ) Мормо, (повторяется с экстазом) тысячеликая луна, (вздохи и звуки флейты) благосклонно смотрите на наши жертвы!"

Когда пение закончилось, поднялся общий крик, и шипящие звуки почти заглушили кваканье надтреснутого басового органа. Затем вздох, вырвавшийся из множества глоток, и вавилон лающих и блеющих слов— "Лилит, Великая Лилит, узри Жениха!" Снова крики, шум беспорядков и резкие, щелкающие шаги бегущей фигуры. Шаги приближались, и Малоун приподнялся на локте, чтобы посмотреть.

Яркость склепа, недавно уменьшавшаяся, теперь немного увеличилась; и в этом дьявольском свете появилась убегающая фигура того, что не должно было ни убегать, ни чувствовать, ни дышать — гангренозный труп тучного старика с остекленевшими глазами, теперь не нуждающийся ни в какой поддержке, но оживленный каким-то адским колдовством только что завершившегося обряда. За ним мчалось голое, хихикающее, фосфоресцирующее существо, которому место было на резном пьедестале, а еще дальше позади тяжело дышали темные люди и вся ужасная команда разумных омерзений. Труп догонял своих преследователей и, казалось, был устремлен к определенной цели, напрягаясь каждым гниющим мускулом к резному золотому пьедесталу, чье некромантическое значение, очевидно, было так велико. Еще мгновение, и он достиг своей цели, в то время как замыкающая толпа продвигалась вперед с еще более бешеной скоростью. Но они опоздали, ибо одним последним рывком силы, который разрывал сухожилие за сухожилием и швырял его отвратительную тушу на пол в состоянии желеобразного распада, застывший труп, которым был Роберт Сайдам, достиг своей цели и своего триумфа. Толчок был огромным, но сила выдержала; и когда толкач рухнул, превратившись в грязное пятно разложения, пьедестал, который он толкнул, зашатался, накренился и, наконец, скатился со своего ониксового основания в густые воды внизу, послав прощальный отблеск резного золота, когда он тяжело погрузился в невообразимые пропасти нижнего Тартара. В это же мгновение вся ужасная сцена превратилась в ничто перед глазами Малоуна; и он потерял сознание среди оглушительного грохота, который, казалось, уничтожил всю злую вселенную.

OceanofPDF.com

VII.

Сон Малоуна, полностью пережитый до того, как он узнал о смерти и переводе Суйдама в море, был любопытным образом дополнен некоторыми странными реалиями этого дела; хотя это не причина, по которой кто-либо должен в это верить. Три старых дома на Паркер-Плейс, несомненно, давно прогнившие от разложения в его самой коварной форме, рухнули без видимой причины, когда половина налетчиков и большинство заключенных находились внутри; и из обоих большее число было мгновенно убито. Только в подвалах и подвальчиках можно было спасти жизнь, и Малоуну повезло, что он оказался глубоко под домом Роберта Сайдама. Ибо он действительно был там, чего никто не склонен отрицать. Они нашли его без сознания на краю черного, как ночь, бассейна с гротескно ужасным нагромождением гнили и костей, в нескольких футах от которого с помощью стоматологической работы можно было опознать тело Суйдама. Дело было ясным, потому что именно сюда вел подземный канал контрабандистов; и люди, которые сняли Суйдама с корабля, доставили его домой. Самих их так и не нашли или, по крайней мере, не опознали; и судовой врач все еще не удовлетворен простыми доказательствами полиции.

Суйдам, очевидно, был лидером в обширных операциях по контрабанде людей, поскольку канал, ведущий к его дому, был всего лишь одним из нескольких подземных каналов и туннелей по соседству. Из этого дома вел туннель в склеп под церковью с танцевальным залом; в склеп, куда можно было попасть из церкви только через узкий потайной ход в северной стене, и в комнатах которого были обнаружены некоторые необычные и ужасные вещи. Там был квакающий орган, а также огромная сводчатая часовня с деревянными скамьями и алтарем странной формы. Вдоль стен тянулись маленькие камеры, в семнадцати из которых — омерзительно рассказывать — были найдены закованные в цепи одиночные заключенные в состоянии полного идиотизма, в том числе четыре матери с младенцами тревожно странной внешности. Эти младенцы умерли вскоре после воздействия света; обстоятельство, которое врачи сочли довольно милосердным. Никто, кроме Мелоуна, из тех, кто их осматривал, не помнил мрачного вопроса старого Дельрио: "Без каких-либо демонов, инкубов и суккубов, и без участия представителей нашей квоты?"

Прежде чем каналы были засыпаны, в них провели тщательную выемку грунта, и на свет появилось сенсационное множество распиленных костей всех размеров. Эпидемия похищений людей, совершенно очевидно, была прослежена до истоков; хотя только двое из выживших заключенных могли быть каким-либо юридическим образом связаны с ней. Эти люди сейчас находятся в тюрьме, поскольку их не признали виновными в соучастии в настоящих убийствах. Резной золотой пьедестал или трон, столь часто упоминаемый Малоуном как имеющий первостепенное оккультное значение, так и не был обнаружен, хотя в одном месте под домом Суйдам канал, как было замечено, погружался в колодец, слишком глубокий для выемки грунта. Его замуровали у входа и зацементировали, когда строили подвалы новых домов, но Малоун часто размышляет о том, что находится под ним. Полиция, удовлетворившись тем, что разгромила опасную банду маньяков и контрабандистов, передала федеральным властям курдов, которым не было предъявлено обвинений, которые перед их депортацией были окончательно признаны принадлежащими к езидскому клану дьяволопоклонников. Корабль-бродяга и его команда остаются неуловимой загадкой. хотя циничные детективы снова готовы бороться с его контрабандой и торговлей ромом. Малоун считает, что эти детективы демонстрируют печально ограниченную перспективу в отсутствии удивления по поводу множества необъяснимых деталей и наводящей на размышления неясности всего дела; хотя он точно так же критикует газеты, которые увидели в этом лишь болезненную сенсацию и злорадствовали по поводу второстепенного садистского культа, который они могли бы провозгласить ужасом из самого сердца вселенной. Но он довольствуется тихим отдыхом в Чепаче, успокаивая свою нервную систему и молясь, чтобы время постепенно перенесло его ужасный опыт из области нынешней реальности в область живописной и полумифической отдаленности.

Роберт Сайдам спит рядом со своей невестой на кладбище Гринвуд. Похороны странным образом обнаруженных костей не проводились, и родственники благодарны за быстрое забвение, которое постигло это дело в целом. Связь ученого с ужасами Ред-Хука, действительно, никогда не была подтверждена юридически; поскольку его смерть предотвратила расследование, с которым он столкнулся бы в противном случае. Его собственная кончина мало упоминается, и суйдамы надеются, что потомки будут помнить его только как кроткого отшельника, увлекавшегося безвредной магией и фольклором.

Что касается Red Hook — то здесь всегда одно и то же. Суйдам пришел и ушел; ужас собрался и рассеялся; но злой дух тьмы и убожества продолжает бродить среди дворняг в старых кирпичных домах, и бродячие банды все еще шествуют с неизвестными поручениями мимо окон, где необъяснимо появляются и исчезают огни и перекошенные лица. Вековой ужас - это гидра с тысячей голов, а культы тьмы уходят корнями в богохульства, более глубокие, чем колодец Демокрита. Душа зверя вездесуща и торжествует, и легионы рябоглазых юнцов Ред Хука все еще поют, проклинают и воют, переходя от пропасти к пропасти, неизвестно откуда и куда направляясь, ведомые слепыми законами биологии, которые они, возможно, никогда не поймут. Как и прежде, больше людей въезжает в Ред-Хук, чем покидает его со стороны суши, и уже ходят слухи о новых подземных каналах, ведущих к определенным центрам торговли спиртным и менее заметными вещами.

Церковь с танцевальным залом теперь превратилась в основном в танцевальный зал, и по ночам в окнах появляются странные лица. Недавно полицейский выразил убеждение, что заваленный склеп снова выкопали, и с непонятной целью. Кто мы такие, чтобы бороться с ядами, которые старше истории и человечества? Обезьяны танцевали в Азии под эти ужасы, и рак надежно скрывается и распространяется там, где скрытность прячется за рядами гниющих кирпичей.

Малоун вздрагивает не без причины — ведь только на днях полицейский подслушал, как смуглая косоглазая ведьма учила маленького ребенка какому-то шепчущему наречию в тени какого-то участка. Он прислушался, и ему показалось очень странным, когда он услышал, как она повторяет снова и снова:

"О друг и спутник ночи, ты, кто радуется собачьему лаю и пролитой крови, кто бродит среди теней среди гробниц, кто жаждет крови и наводит ужас на смертных, Горго, Мормо, тысячеликая луна, благосклонно взирай на наши жертвы!"

OceanofPDF.com

Тень вне Времени

OceanofPDF.com

## Глава 1


После двадцати двух лет кошмаров и ужаса, спасенный только отчаянной верой в мифический источник определенных впечатлений, я не желаю ручаться за правдивость того, что, как мне кажется, я обнаружил в Западной Австралии в ночь с 17 на 18 июля 1935 года. Есть основания надеяться, что мой опыт был полностью или частично галлюцинацией, для которой, действительно, существовало множество причин. И все же его реализм был настолько отвратителен, что иногда я нахожу надежду невозможной.

Если это действительно произошло, то человек должен быть готов принять представления о космосе и о своем собственном месте в бурлящем вихре времени, одно упоминание о котором парализует. Он также должен быть поставлен на стражу перед особой, таящейся опасностью, которая, хотя и никогда не охватит всю расу, может навлечь чудовищные и неописуемые ужасы на некоторых отважных ее представителей.

Именно по этой последней причине я призываю всеми силами своего существа окончательно отказаться от всех попыток раскопать те фрагменты неизвестной изначальной каменной кладки, исследовать которые отправилась моя экспедиция.

Если предположить, что я был в здравом уме и бодрствовал, то мои переживания в ту ночь были такими, какие не выпадали ни на долю одного человека прежде. Более того, это было ужасающим подтверждением всего, что я стремился отбросить как миф и мечту. К счастью, доказательств нет, потому что в испуге я потерял устрашающий предмет, который — будь он настоящим и извлеченным из этой ядовитой бездны — послужил бы неопровержимым доказательством.

Когда я столкнулся с этим ужасом, я был один - и до сих пор никому об этом не рассказывал. Я не мог помешать остальным копать в этом направлении, но случайность и зыбучий песок до сих пор спасали их от поисков. Теперь я должен сформулировать некоторое определенное утверждение — не только ради моего собственного душевного равновесия, но и для того, чтобы предостеречь тех, кто может прочитать его всерьез.

Эти страницы— с большей частью ранних частей которых будут знакомы близким читателям общей и научной прессы, написаны в каюте корабля, который доставляет меня домой. Я передам их моему сыну, профессору Уингейту Пизли из Мискатоникского университета — единственному члену моей семьи, который остался верен мне после моей странной амнезии давным-давно, и человеку, лучше всех осведомленному о внутренних фактах моего дела. Из всех живущих людей он менее всего склонен высмеивать то, что я расскажу о той роковой ночи.

Я не стал просвещать его устно перед отплытием, потому что считаю, что ему лучше получить откровение в письменной форме. Чтение и перечитывание на досуге оставит у него более убедительную картину, чем мог надеяться передать мой сбитый с толку язык.

Он может делать с этим сообщением все, что сочтет нужным, — демонстрировать его с подходящими комментариями в любых местах, где это, вероятно, принесет пользу. Именно ради тех читателей, которые не знакомы с ранними этапами моего дела, я предваряю само откровение довольно пространным изложением его предыстории.

Меня зовут Натаниэль Уингейт Пизли, и те, кто помнит газетные истории прошлого поколения - или письма и статьи в психологических журналах шести- или семилетней давности, — наверняка знают, кто я и что я такое. Пресса была полна подробностей о моей странной амнезии в 1908-13 годах, и много говорилось о традициях ужаса, безумия и колдовства, которые скрывались за древним массачусетским городком, тогда и сейчас составляющим место моего жительства. И все же я хотел бы, чтобы все знали, что в моей наследственности и ранней жизни нет ничего безумного или зловещего. Это чрезвычайно важный факт, учитывая тень, которая так внезапно упала на меня из внешних источников.

Возможно, столетия мрачных размышлений придали разрушающемуся, населенному шепотом Аркхэму особую уязвимость по отношению к подобным теням — хотя даже это кажется сомнительным в свете тех других случаев, которые я позже стал изучать. Но главное, что мои собственные предки и происхождение совершенно нормальны. То, что пришло, пришло откуда—то еще - куда я даже сейчас не решаюсь заявить простыми словами.

Я сын Джонатана и Ханны (Уингейт) Писли, оба из благородного рода Олд Хаверхиллов. Я родился и вырос в Хаверхилле — в старой усадьбе на Бордман—стрит недалеко от Голден-Хилл - и не ездил в Аркхэм, пока в 1895 году не поступил в Мискатоникский университет преподавателем политической экономии.

Еще тринадцать лет моя жизнь текла гладко и счастливо. Я женился на Элис Кизар из Хаверхилла в 1896 году, и трое моих детей, Роберт, Уингейт и Ханна, родились в 1898, 1900 и 1903 годах соответственно. В 1898 году я стал адъюнкт-профессором, а в 1902 году - полным профессором. Никогда я не проявлял ни малейшего интереса ни к оккультизму, ни к аномальной психологии.

Странная амнезия наступила в четверг, 14 мая 1908 года. Это произошло довольно внезапно, хотя позже я понял, что определенные краткие, мерцающие видения нескольких часов назад — хаотичные видения, которые сильно встревожили меня, потому что они были настолько беспрецедентными, — должно быть, сформировали предвестниковые симптомы. У меня раскалывалась голова, и у меня было странное чувство — совершенно новое для меня, — что кто-то другой пытается завладеть моими мыслями.

Обвал произошел около 10.20 утра, когда я проводил занятие по политической экономии VI — истории и современным тенденциям экономики — для младших и нескольких второкурсников. Я начал видеть странные формы перед своими глазами и чувствовать, что нахожусь в гротескной комнате, отличной от классной.

Мои мысли и речь отклонились от темы, и студенты увидели, что что-то серьезно не так. Затем я без сознания рухнул на свой стул, погрузившись в оцепенение, из которого никто не мог меня вывести. И мои законные способности больше не выходили на дневной свет нашего обычного мира в течение пяти лет, четырех месяцев и тринадцати дней.

То, что последовало за этим, я узнал, конечно, от других. В течение шестнадцати с половиной часов я не подавал признаков сознания, хотя меня доставили в мой дом на Крейн-стрит, 27, и оказали мне наилучшую медицинскую помощь.

В 3 часа ночи 15 мая мои глаза открылись, и я начал говорить, но вскоре врач и моя семья были основательно напуганы тенденцией моего выражения и языка. Было ясно, что я ничего не помню о своей личности и своем прошлом, хотя по какой-то причине я, казалось, стремился скрыть этот недостаток знаний. Мои глаза странно блестели, глядя на окружающих меня людей, а движения лицевых мышц были совершенно незнакомыми.

Даже моя речь казалась неуклюжей и незнакомой. Я пользовался своими голосовыми органами неуклюже и ощупью, а моя дикция была на удивление высокопарной, как будто я кропотливо изучал английский язык по книгам. Произношение было варварски чуждым, в то время как идиома, казалось, включала в себя как обрывки любопытного архаизма, так и выражения совершенно непонятного толка.

Об одном из последних, в частности, очень настойчиво — даже с ужасом — вспоминал самый молодой из врачей двадцать лет спустя. Ибо в тот поздний период такая фраза начала по—настоящему употребляться — сначала в Англии, а затем в Соединенных Штатах, - и, хотя она была очень сложной и бесспорно новой, она во всех мельчайших подробностях воспроизводила загадочные слова странного аркхемского пациента 1908 года.

Физическая сила вернулась ко мне сразу, хотя мне потребовалось некоторое перевоспитание в использовании моих рук, ног и телесного аппарата в целом. Из-за этого и других недостатков, присущих мнемоническим ошибкам, я некоторое время находился под строгим медицинским наблюдением.

Когда я увидел, что мои попытки скрыть этот промах потерпели неудачу, я открыто признал это и стал охотно получать информацию любого рода. Действительно, врачам показалось, что я потерял интерес к собственной личности, как только обнаружил, что случай амнезии воспринимается как естественное явление.

Они заметили, что мои главные усилия были направлены на то, чтобы овладеть определенными областями истории, науки, искусства, языка и фольклора — некоторые из них были чрезвычайно сложными, а некоторые по—детски простыми, - которые, как ни странно, во многих случаях оставались вне моего сознания.

В то же время они заметили, что я необъяснимым образом владею многими почти неизвестными видами знаний — владением, которое я, казалось, хотел скорее скрыть, чем демонстрировать. Я бы непреднамеренно сослался, с небрежной уверенностью, на конкретные события в смутные эпохи, выходящие за рамки общепринятой истории, приняв такие упоминания за шутку, когда увидел, какое удивление они вызвали. И у меня была манера говорить о будущем, которая два или три раза вызывала настоящий испуг.

Эти сверхъестественные вспышки вскоре прекратились, хотя некоторые наблюдатели объясняли их исчезновение скорее некоторой скрытой осторожностью с моей стороны, чем каким-либо ослаблением стоящего за ними странного знания. Действительно, я, казалось, с необычайной жадностью впитывал речь, обычаи и взгляды окружающей меня эпохи; как будто я был прилежным путешественником из далекой, чужой страны.

Как только мне разрешали, я посещал библиотеку колледжа в любое время суток; и вскоре я начал организовывать эти странные путешествия и специальные курсы в американских и европейских университетах, которые вызывали столько комментариев в течение следующих нескольких лет.

Я никогда не страдал от недостатка контактов с учеными, поскольку мой случай пользовался некоторой известностью среди психологов того периода. Мне читали лекции как типичному образцу вторичной личности, хотя время от времени я, казалось, ставил лекторов в тупик какими—то причудливыми симптомами или странными следами тщательно завуалированной насмешки.

Однако настоящего дружелюбия я почти не встречал. Что-то в моем облике и речи, казалось, вызывало смутные опасения и отвращение у каждого, кого я встречал, как будто я был существом, бесконечно далеким от всего нормального и здорового. Эта идея черного, скрытого ужаса, связанного с неисчислимыми пропастями на каком-то расстоянии, была странно широко распространена и устойчива.

Моя собственная семья не была исключением. С момента моего странного пробуждения моя жена смотрела на меня с крайним ужасом и отвращением, клянясь, что я был каким-то совершенно чужим человеком, узурпировавшим тело ее мужа. В 1910 году она получила законный развод и никогда не согласилась бы видеться со мной даже после моего возвращения к нормальной жизни в 1913 году. Эти чувства разделяли мой старший сын и моя маленькая дочь, ни одного из которых я с тех пор никогда не видел.

Только мой второй сын, Уингейт, казалось, смог преодолеть ужас и отвращение, которые вызвала моя перемена. Он действительно чувствовал, что я чужая, но, хотя мне было всего восемь лет, твердо верил, что я вернусь такой, как есть. Когда это вернулось, он разыскал меня, и суд передал мне его опеку. В последующие годы он помогал мне с учебой, к которой я стремился, и сегодня, в свои тридцать пять, он профессор психологии в Мискатонике.

Но я не удивляюсь вызванному ужасу, поскольку, безусловно, разум, голос и выражение лица существа, пробудившегося 15 мая 1908 года, не принадлежали Натаниэлю Уингейту Пизли.

Я не буду пытаться подробно рассказывать о своей жизни с 1908 по 1913 год, поскольку читатели могут почерпнуть внешнее содержание — что мне в основном и приходилось делать — из подшивок старых газет и научных журналов.

Мне поручили распоряжаться моими средствами, и я тратил их медленно и в целом разумно, путешествуя и обучаясь в различных учебных центрах. Мои путешествия, однако, были крайне необычными, включавшими длительные визиты в отдаленные и безлюдные места.

В 1909 году я провел месяц в Гималаях, а в 1911 году привлек к себе большое внимание путешествием на верблюдах по неизведанным пустыням Аравии. Что происходило во время этих путешествий, я так и не смог узнать.

Летом 1912 года я зафрахтовал корабль и отправился в плавание в Арктику, к северу от Шпицбергена, после чего выказал признаки разочарования.

Позже в том же году я провел недели в одиночестве за пределами предыдущих или последующих исследований в обширных системах известняковых пещер западной Вирджинии — черных лабиринтах, настолько сложных, что о повторении моих шагов не могло быть и речи.

Мое пребывание в университетах было отмечено аномально быстрой ассимиляцией, как будто вторичная личность обладала интеллектом, значительно превосходящим мой собственный. Я также обнаружил, что моя скорость чтения и самостоятельных занятий была феноменальной. Я мог овладеть каждой деталью книги, просто просматривая ее с той же скоростью, с какой переворачивал страницы; в то время как мое умение мгновенно интерпретировать сложные фигуры было поистине потрясающим.

Временами появлялись почти безобразные сообщения о моей способности влиять на мысли и поступки других, хотя я, казалось, старался свести к минимуму проявления этой способности.

Другие отвратительные сообщения касались моей близости с лидерами оккультистских групп и учеными, подозреваемыми в связи с безымянными бандами отвратительных иерофантов старшего мира. Эти слухи, хотя и не были подтверждены в то время, несомненно, были вызваны известным характером некоторых моих книг, поскольку просмотр редких книг в библиотеках не может осуществляться тайно.

Есть осязаемое доказательство — в виде заметок на полях — того, что я подробно изучил такие вещи, как "Культы гулей" графа д'Эрлетта, "Тайны вермиса" Людвига Принна, "Unaussprechlichen Kulten" фон Юнца, сохранившиеся фрагменты загадочной книги Эйбона и наводящий ужас "Некрономикон" безумного араба Абдула Альхазреда. Кроме того, нельзя отрицать, что примерно во время моей странной мутации поднялась новая зловещая волна подпольной культовой деятельности.

Летом 1913 года я начал проявлять признаки скуки и угасающего интереса и намекать различным коллегам, что вскоре во мне могут произойти перемены. Я говорил о возвращении воспоминаний о моей прежней жизни, хотя большинство слушателей сочли меня неискренним, поскольку все воспоминания, которые я приводил, были случайными и такими, какие могли быть почерпнуты из моих старых личных бумаг.

Примерно в середине августа я вернулся в Аркхэм и вновь открыл свой давно закрытый дом на Крейн-стрит. Здесь я установил механизм самого любопытного вида, собранный по частям различными производителями научной аппаратуры в Европе и Америке и тщательно охраняемый от посторонних глаз, достаточно умных, чтобы проанализировать его.

Те, кто это видел — рабочий, слуга и новая экономка, — говорят, что это была странная смесь стержней, колес и зеркал, хотя всего около двух футов в высоту, одного фута в ширину и одного фута в толщину. Центральное зеркало было круглым и выпуклым. Все это подтверждается теми производителями деталей, которых можно найти.

Вечером в пятницу, 26 сентября, я отпустил экономку и горничную до полудня следующего дня. Свет в доме горел допоздна, и худощавый, темноволосый мужчина, странно выглядевший иностранцем, вызвал машину.

В последний раз огни видели около часа ночи. В 2.15 ночи полицейский наблюдал за местом в темноте, но машина незнакомца все еще стояла у обочины. К 4 часам мотор определенно заглох.

Было 6 часов, когда нерешительный незнакомый голос по телефону попросил доктора Уилсона позвонить мне домой и вывести меня из странного обморока. Этот звонок — междугородний - позже был прослежен до общественной будки на Северном вокзале Бостона, но никаких следов худощавого иностранца обнаружено не было.

Когда доктор приехал ко мне домой, он нашел меня без сознания в гостиной — в мягком кресле, перед которым был придвинут стол. На полированной крышке виднелись царапины, указывающие на то, что там находился какой-то тяжелый предмет. Странная машина исчезла, и впоследствии о ней ничего не было слышно. Несомненно, его забрал смуглый худощавый иностранец.

На каминной решетке библиотеки было много золы, очевидно, оставшейся от сожжения всех оставшихся клочков бумаги, на которых я писал с момента появления амнезии. Доктору Уилсону мое дыхание показалось очень странным, но после подкожной инъекции оно стало более ровным.

В 11.15 утра 27 сентября я энергично зашевелился, и на моем до сих пор похожем на маску лице начали проявляться признаки выражения. Доктор Уилсон заметил, что это выражение не было выражением моей вторичной личности, но очень походило на выражение моего нормального "я". Около 11.30 я пробормотал несколько очень любопытных слогов — слогов, которые, казалось, не имели отношения ни к какой человеческой речи. Казалось, я тоже с чем-то боролся. Затем, сразу после полудня — тем временем вернулись экономка и горничная — я начал бормотать по-английски.

" — из ортодоксальных экономистов того периода Джевонс олицетворяет преобладающую тенденцию к научной корреляции. Его попытка связать коммерческий цикл процветания и депрессии с физическим циклом солнечных пятен, возможно, является вершиной ...

Вернулся Натаниэль Уингейт Пизли — дух, в масштабе времени которого все еще было утро четверга 1908 года, когда класс экономики смотрел на потрепанную парту на платформе.

OceanofPDF.com

## Глава 2


Мое возвращение к нормальной жизни было болезненным и трудным процессом. Потеря более чем пяти лет создает больше осложнений, чем можно себе представить, и в моем случае требовалось уладить бесчисленное множество вопросов.

То, что я услышал о своих действиях с 1908 года, удивило и встревожило меня, но я постарался отнестись к этому вопросу настолько философски, насколько мог. Наконец, вернув себе опеку над моим вторым сыном, Уингейтом, я поселился с ним в доме на Крейн-стрит и попытался возобновить преподавание — колледж любезно предложил мне мою старую профессорскую должность.

Я начал работать с февральского семестра 1914 года и придерживался его всего год. К тому времени я понял, насколько сильно мой опыт потряс меня. Хотя я был совершенно вменяем — я надеялся — и не имел никаких изъянов в своей первоначальной личности, я не обладал той нервной энергией, что в прежние дни. Смутные сны и странные идеи постоянно преследовали меня, и когда начало мировой войны заставило меня задуматься об истории, я обнаружил, что думаю о периодах и событиях самым странным образом.

Мое представление о времени, моя способность различать последовательность и одновременность казались слегка нарушенными, так что у меня сформировались химерические представления о жизни в одну эпоху и устремлении своего разума в вечность в поисках знаний о прошлых и будущих эпохах.

Война вызвала у меня странное впечатление, что я помню некоторые из ее отдаленных последствий — как будто я знал, к чему это приведет, и мог оглянуться назад в свете будущей информации. Все подобные квазипамяти сопровождались сильной болью и ощущением, что против них был установлен какой-то искусственный психологический барьер.

Когда я робко намекал другим о своих впечатлениях, я встречал разные ответы. Некоторые люди смотрели на меня с неловкостью, но люди с математического факультета говорили о новых разработках в тех теориях относительности, которые тогда обсуждались только в ученых кругах, и которые позже стали такими известными. Доктор Альберт Эйнштейн, по их словам, быстро низвел время до статуса простого измерения.

Но сны и тревожные чувства овладели мной так сильно, что в 1915 году мне пришлось бросить свою обычную работу. Конечно, впечатления принимали раздражающую форму, создавая у меня стойкое представление о том, что моя амнезия сформировала какой—то нечестивый обмен; что вторичная личность действительно подверглась вытеснению.

Таким образом, я был вынужден строить смутные и пугающие предположения относительно местонахождения моего истинного "я" в течение тех лет, когда моим телом владел другой человек. Любопытные знания и странное поведение покойного обитателя моего тела беспокоили меня все больше и больше по мере того, как я узнавал новые подробности из людей, газет и журналов.

Странности, которые ставили в тупик других, казалось, ужасно гармонировали с каким-то фоном черного знания, которое гноилось в безднах моего подсознания. Я начал лихорадочно искать каждую крупицу информации, касающуюся учебы и путешествий того, другого, в те темные годы.

Не все мои проблемы были такими полуабстрактными, как эта. Были сны — и они, казалось, приобретали яркость и конкретность. Зная, как большинство отнеслось бы к ним, я редко рассказывал о них кому-либо, кроме моего сына или некоторых доверенных психологов, но в конце концов я начал научное изучение других случаев, чтобы увидеть, насколько типичными или нетипичными могут быть такие видения у жертв амнезии.

Мои результаты, подкрепленные психологами, историками, антропологами и специалистами в области психологии с большим опытом работы, а также исследованием, которое включало все записи о раздвоении личности со времен легенд об одержимости демонами до настоящего времени, реалистичного с медицинской точки зрения, сначала больше обеспокоили меня, чем утешили.

Вскоре я обнаружил, что мои сны действительно не имеют аналогов в подавляющем большинстве случаев истинной амнезии. Однако остались крошечные остатки рассказов, которые в течение многих лет ставили меня в тупик и шокировали своим совпадением с моим собственным опытом. Некоторые из них были фрагментами древнего фольклора; другие были историями болезней в анналах медицины; один или два были анекдотами, незаметно похороненными в стандартных историях.

Таким образом, оказалось, что, хотя мой особый вид недуга был чрезвычайно редок, случаи его возникновения происходили с большими интервалами с самого начала человеческих анналов. В некоторые столетия могло быть зафиксировано одно, два или три случая, в другие — ни одного - или, по крайней мере, ни одного, чьи записи не сохранились.

Суть всегда была одна и та же — человек глубокой вдумчивости вел странную второстепенную жизнь и в течение большего или меньшего периода вел совершенно чуждое ему существование, характеризующееся сначала вокальной и телесной неловкостью, а позже массовым приобретением научных, исторических, художественных и антропологических знаний; приобретением, осуществляемым с лихорадочным рвением и с совершенно ненормальной способностью поглощения. Затем внезапное возвращение нормального сознания, с тех пор периодически преследуемое смутными, неуловимыми снами, наводящими на мысль о фрагментах какого-то отвратительного воспоминания, тщательно вычеркнутого.

И близкое сходство этих кошмаров с моими собственными — даже в некоторых мельчайших деталях — не оставляло у меня сомнений в их в высшей степени типичной природе. К одному или двум случаям добавился оттенок слабой, кощунственной фамильярности, как будто я слышал о них раньше по какому-то космическому каналу, слишком болезненному и пугающему, чтобы о нем думать. В трех случаях было конкретное упоминание о такой неизвестной машине, которая стояла в моем доме до второй замены.

Еще одной вещью, которая беспокоила меня во время моего расследования, была несколько большая частота случаев, когда краткий, неуловимый проблеск типичных ночных кошмаров был предоставлен лицам, не страдавшим четко выраженной амнезией.

Эти люди в основном обладали посредственным умом или даже меньше — некоторые из них были настолько примитивны, что их едва ли можно было рассматривать как средства для ненормальной учености и сверхъестественных умственных приобретений. На секунду в них выстреливала чуждая сила — затем провал назад и слабое, быстро тускнеющее воспоминание о нечеловеческих ужасах.

За последние полвека было по меньшей мере три таких случая - один всего пятнадцать лет назад. Неужели что-то вслепую пробиралось сквозь время из какой-то неожиданной пропасти в Природе? Были ли эти слабые случаи чудовищными, своего рода зловещими экспериментами, а авторство их выходило за рамки здравого смысла?

Таковы были некоторые из бесформенных спекуляций в часы моей слабости — фантазии, подкрепленные мифами, которые раскрыли мои исследования. Ибо я не мог не сомневаться, что некоторые устойчивые легенды незапамятной древности, очевидно, неизвестные жертвам и врачам, связанные с недавними случаями амнезии, сформировали поразительную и устрашающую разработку провалов в памяти, подобных моим.

О природе снов и впечатлений, которые становились все более громкими, я до сих пор почти боюсь говорить. Казалось, от них веяло безумием, и временами мне казалось, что я действительно схожу с ума. Был ли какой-то особый тип заблуждения, поражающий тех, кто страдал провалами в памяти? Вполне возможно, что попытки подсознания заполнить сбивающий с толку пробел псевдопамятями могут породить странные причуды воображения.

В это действительно — хотя альтернативная фольклорная теория в конце концов показалась мне более правдоподобной — верили многие психиатры, которые помогали мне в поиске параллельных случаев и разделяли мое недоумение по поводу иногда обнаруживаемого точного сходства.

Они не называли это состояние истинным безумием, но относили его скорее к невротическим расстройствам. Мой курс в попытках отследить и проанализировать его, вместо того чтобы тщетно пытаться отмахнуться от него или забыть, они искренне одобрили как правильный в соответствии с лучшими психологическими принципами. Я особенно ценил советы таких врачей, которые изучали меня во время одержимости другой личностью.

Мои первые волнения были вовсе не зрительными, а касались более абстрактных вопросов, о которых я уже упоминал. Было также чувство глубокого и необъяснимого ужаса по отношению к самому себе. У меня появился странный страх увидеть собственную фигуру, как будто моим глазам это могло показаться чем-то совершенно чуждым и непостижимо отвратительным.

Когда я опускал взгляд и видел знакомую человеческую фигуру в неброской серой или голубой одежде, я всегда испытывал странное облегчение, хотя для того, чтобы обрести это облегчение, мне приходилось преодолевать бесконечный страх. Я старался избегать зеркал, насколько это было возможно, и всегда брился в парикмахерской.

Прошло много времени, прежде чем я соотнес какое-либо из этих разочаровывающих чувств с мимолетными визуальными впечатлениями, которые начали развиваться. Первая такая корреляция была связана со странным ощущением внешнего, искусственного ограничения моей памяти.

Я чувствовал, что обрывки видения, которые я испытывал, имели глубокий и ужасный смысл и пугающую связь с самим собой, но какое-то целенаправленное влияние удерживало меня от осознания этого смысла и этой связи. Затем пришло это странное представление об элементе времени, а вместе с ним и отчаянные попытки выстроить фрагментарные видения из сновидений в хронологическую и пространственную схему.

Сами проблески поначалу были скорее странными, чем ужасными. Казалось, я нахожусь в огромном сводчатом помещении, высокие каменные перекрытия которого почти терялись в тенях над головой. В какое бы время и в каком бы месте ни происходила сцена, принцип арки был известен так же полно и использовался так же широко, как и римлянами.

Здесь были колоссальные круглые окна и высокие арочные двери, а также пьедесталы или столы, каждый высотой с обычную комнату. Вдоль стен тянулись огромные полки из темного дерева, на которых стояли, казалось, тома огромных размеров со странными иероглифами на корешках.

Обнаженная каменная кладка была покрыта любопытной резьбой, всегда в виде криволинейных математических рисунков, и на ней были высечены надписи теми же буквами, что и на огромных книгах. Каменная кладка из темного гранита была чудовищной мегатетической формы, с рядами блоков с выпуклыми вершинами, соответствующих вогнутым основаниям, которые на них опирались.

Стульев не было, но верхушки огромных пьедесталов были завалены книгами, бумагами и чем—то вроде письменных принадлежностей - баночками причудливой формы из пурпурного металла и стержнями с окрашенными наконечниками. Какими бы высокими ни были пьедесталы, временами мне казалось, что я могу любоваться ими сверху. На некоторых из них были большие шары из светящегося хрусталя, служившие лампами, и необъяснимые машины, сделанные из стеклянных трубок и металлических стержней.

Окна были застеклены и забраны крепкими на вид прутьями. Хотя я не осмеливался приблизиться и выглянуть из-за них, с того места, где я находился, я мог видеть колышущиеся верхушки необычных растений, похожих на папоротники. Пол был выложен массивными восьмиугольными плитами, в то время как ковры и драпировки полностью отсутствовали.

Позже у меня были видения, как я несусь по циклопическим каменным коридорам, вверх и вниз по гигантским наклонным плоскостям той же чудовищной каменной кладки. Нигде не было ни лестниц, ни проходов шириной менее тридцати футов. Некоторые сооружения, сквозь которые я проплывал, должно быть, возвышались в небе на тысячи футов.

Внизу было несколько уровней черных подвалов и никогда не открывающиеся люки, запечатанные металлическими полосами и таящие смутные намеки на какую-то особую опасность.

Я казался себе пленником, и ужас нависал надо всем, что я видел. Я чувствовал, что насмешливые криволинейные иероглифы на стенах поразили бы мою душу своим посланием, если бы меня не охраняло милосердное невежество.

Еще позже в моих мечтах появились виды из огромных круглых окон и с титанической плоской крыши с ее причудливыми садами, обширной бесплодной территорией и высоким зубчатым каменным парапетом, к которому вела самая верхняя из наклонных плоскостей.

Здесь было почти бесконечное количество гигантских зданий, каждое в своем саду, и они тянулись вдоль мощеных дорог шириной в 200 футов. Они сильно различались по внешнему виду, но лишь немногие были меньше 500 квадратных футов или тысячи футов в высоту. Многие из них казались настолько безграничными, что, должно быть, имели высоту в несколько тысяч футов, в то время как некоторые вздымались на горные высоты в серые, затянутые паром небеса.

Они, казалось, были в основном из камня или бетона, и большинство из них воплощали странно криволинейный тип каменной кладки, заметный в здании, в котором я находился. Крыши были плоскими, покрытыми садом, и, как правило, имели зубчатые парапеты. Иногда среди садов были террасы и более высокие уровни, а также широкие расчищенные пространства. На больших дорогах были намеки на движение, но в более ранних видениях я не мог разложить это впечатление на детали.

В некоторых местах я видел огромные темные цилиндрические башни, которые поднимались намного выше любых других строений. Они, по-видимому, имели совершенно уникальную природу и демонстрировали признаки огромного возраста и ветхости. Они были построены из причудливой базальтовой кладки квадратной формы и слегка сужались к своим закругленным вершинам. Ни в одном из них не было обнаружено ни малейших следов окон или других отверстий, за исключением огромных дверей. Я заметил также несколько более низких зданий — все они разрушались от многолетнего воздействия атмосферных воздействий, — которые в своей базовой архитектуре напоминали эти темные цилиндрические башни. Вокруг всех этих беспорядочных нагромождений квадратной каменной кладки витала необъяснимая аура угрозы и концентрированного страха, подобная той, которую порождают запечатанные люки.

Вездесущие сады были почти устрашающими в своей необычности, с причудливыми и незнакомыми формами растительности, раскинувшимися над широкими дорожками, вдоль которых стояли причудливо вырезанные монолиты. Преобладали аномально обширные наросты, похожие на папоротники, - некоторые зеленые, а некоторые жутковатого грибовидно—бледного цвета.

Среди них возвышались огромные призрачные существа, напоминающие каламитов, чьи бамбукообразные стволы возвышались на сказочную высоту. Затем появились хохлатые формы, похожие на сказочные саговники, и гротескные темно-зеленые кустарники и деревья хвойного вида.

Цветы были маленькими, бесцветными и неузнаваемыми, цвели геометрическими клумбами и густо утопали в зелени.

В некоторых садах на террасах и крышах было больше цветов самых вызывающих очертаний, которые, казалось, предполагали искусственное разведение. Грибы немыслимых размеров, очертаний и цветов усеивали сцену узорами, свидетельствующими о какой-то неизвестной, но хорошо зарекомендовавшей себя садоводческой традиции. В больших садах на земле, казалось, была предпринята некоторая попытка сохранить неровности Природы, но на крышах было больше избирательности и больше свидетельств искусства изготовления топиариев.

Небо почти всегда было влажным и облачным, и иногда мне казалось, что я становлюсь свидетелем сильных дождей. Время от времени, однако, появлялись проблески солнца — которое выглядело ненормально большим — и луны, отметины которой немного отличались от обычных, что я никогда не мог до конца осознать. Когда — очень редко — ночное небо было хоть сколько-нибудь ясным, я видел созвездия, которые были почти неузнаваемы. Известные очертания иногда приближались, но редко дублировались; и по расположению нескольких групп, которые я мог распознать, я понял, что нахожусь в южном полушарии Земли, недалеко от Тропика Козерога.

Далекий горизонт всегда был туманным и расплывчатым, но я мог видеть, что за городом раскинулись огромные джунгли неизвестных древовидных папоротников, каламитов, лепидодендр и сигиллярий, их фантастические листья насмешливо колыхались в клубах тумана. Время от времени в небе появлялись намеки на движение, но эти мои ранние видения так и не разрешились.

К осени 1914 года мне стали нечасто сниться сны о странных полетах над городом и окрестностями. Я видел бесконечные дороги через леса устрашающих растений с пятнистыми, рифлеными и полосатыми стволами и мимо других городов, таких же странных, как тот, который постоянно преследовал меня.

Я видел чудовищные сооружения черного или радужного цвета на полянах и прогалинах, где царили вечные сумерки, и пересекал длинные тропы через болота, такие темные, что я мало что мог различить об их влажной, возвышающейся растительности.

Однажды я увидел территорию протяженностью в бесчисленные мили, усеянную изъеденными веками базальтовыми руинами, архитектура которых была похожа на несколько башен без окон с круглыми верхушками в городе-призраке.

А однажды я увидел море — бескрайний, покрытый паром простор за колоссальными каменными причалами огромного города куполов и арок. Огромные бесформенные тени скользили по нему, и тут и там его поверхность была испещрена аномальными фонтанами.

OceanofPDF.com

## Глава 3


Как я уже говорил, эти дикие видения не сразу приобрели свой ужасающий характер. Конечно, многим людям снились по своей сути странные вещи — вещи, составленные из несвязанных обрывков повседневной жизни, картинок и прочитанного, и оформленные в фантастически новые формы по необузданным капризам сна.

Какое-то время я воспринимал эти видения как естественные, хотя никогда раньше не был экстравагантным мечтателем. Я утверждал, что многие из неясных аномалий, должно быть, произошли из тривиальных источников, слишком многочисленных, чтобы их можно было отследить; в то время как другие, по—видимому, отражают обычные знания из учебников о растениях и других условиях примитивного мира сто пятьдесят миллионов лет назад - мира пермского или триасового периода.

Однако в течение нескольких месяцев элемент террора действительно проявлялся с нарастающей силой. Именно тогда сны стали так неизменно приобретать вид воспоминаний, и когда мой разум начал связывать их с моими растущими абстрактными расстройствами — чувством мнемонической ограниченности, любопытными впечатлениями о времени и ощущением отвратительного обмена с моей вторичной личностью 1908-13 годов и, значительно позже, с необъяснимым отвращением к моей собственной персоне.

По мере того, как в снах начали появляться определенные детали, их ужас возрастал тысячекратно — пока к октябрю 1915 года я не почувствовал, что должен что-то предпринять. Именно тогда я начал интенсивное изучение других случаев амнезии и видений, чувствуя, что таким образом смогу объективизировать свою проблему и освободиться от ее эмоциональной хватки.

Однако, как уже упоминалось ранее, результат поначалу был почти прямо противоположным. Я был чрезвычайно встревожен, обнаружив, что мои сны были так точно продублированы; особенно потому, что некоторые рассказы были слишком ранними, чтобы допустить какие—либо геологические знания — и, следовательно, какое-либо представление о первобытных ландшафтах - у испытуемых.

Более того, многие из этих рассказов содержали очень ужасные детали и объяснения в связи с видениями огромных зданий и садов в джунглях - и другими вещами. Реальные картины и смутные впечатления были достаточно скверными, но то, на что намекали или утверждали некоторые другие сновидцы, отдавало безумием и богохульством. Хуже всего было то, что моя собственная псевдопамять пробудилась к более диким снам и намекам на грядущие откровения. И все же большинство врачей сочли мой курс в целом целесообразным.

Я систематически изучал психологию, и под влиянием преобладающего стимула мой сын Уингейт сделал то же самое - его исследования в конечном итоге привели к его нынешнему профессорскому званию. В 1917 и 1918 годах я посещал специальные курсы в Мискатонике. Тем временем мое изучение медицинских, исторических и антропологических записей стало неутомимым, включающим поездки в отдаленные библиотеки и, наконец, включающим даже чтение отвратительных книг о запретных знаниях древних, в которых моя вторичная личность проявляла такой тревожный интерес.

Некоторые из последних были настоящими копиями, с которыми я консультировался в своем измененном состоянии, и меня сильно встревожили определенные пометки на полях и мнимые исправления отвратительного текста шрифтом и идиомой, которые почему-то казались странно нечеловеческими.

Эти пометки были в основном на соответствующих языках различных книг, всеми из которых автор, казалось, владел с равной, хотя и явно академической, легкостью. Однако одна заметка, приложенная к книге фон Юнцта "Unaussprechlichen Kulten", была тревожно иной. Она состояла из определенных криволинейных иероглифов, написанных теми же чернилами, что и немецкие исправления, но не повторявших узнаваемого человеческого рисунка. И эти иероглифы были близко и безошибочно схожи с символами, которые я постоянно встречал в своих снах, — символами, значение которых, как мне иногда на мгновение казалось, я знаю или вот-вот вспомню.

В довершение моего черного замешательства мои библиотекари заверили меня, что, принимая во внимание предыдущие проверки и записи о ознакомлении с рассматриваемыми томами, все эти записи, должно быть, были сделаны мной в моем вторичном состоянии. И это несмотря на то, что я был и остаюсь невеждой в трех из задействованных языков.

Собрав воедино разрозненные записи, древние и современные, антропологические и медицинские, я обнаружил довольно устойчивую смесь мифа и галлюцинации, размах и дикость которой совершенно ошеломили меня. Только одно утешало меня - тот факт, что мифы существовали так рано. Какие утраченные знания могли привнести изображения палеозойского или мезозойского ландшафта в эти примитивные басни, я не мог даже предположить; но эти картинки там были. Таким образом, существовала основа для формирования фиксированного типа бреда.

Случаи амнезии, без сомнения, создали общий шаблон мифа - но впоследствии причудливые наросты мифов, должно быть, подействовали на страдающих амнезией и окрасили их псевдопамяти. Я сам читал и слышал все ранние сказки во время провала в памяти — мои поиски убедительно доказали это. Разве не естественно было тогда, что мои последующие сны и эмоциональные впечатления были окрашены и сформированы тем, что моя память незаметно сохранила из моего вторичного состояния?

Некоторые из мифов имели существенные связи с другими туманными легендами дочеловеческого мира, особенно с теми индуистскими сказаниями, в которых фигурируют ошеломляющие пропасти времени и которые составляют часть знаний современных теосопов.

Первобытный миф и современное заблуждение объединились в их предположении, что человечество является лишь одной — возможно, наименьшей — из высокоразвитых и доминирующих рас на долгой и в значительной степени неизвестной истории этой планеты. Существа непостижимой формы, как они предполагали, возносили башни к небу и проникали во все тайны Природы еще до того, как первые амфибии, предшественники человека, выползли из горячего моря 300 миллионов лет назад.

Некоторые спустились со звезд; некоторым было столько же лет, сколько самому космосу, другие быстро возникли из земных зародышей, которые были так же далеки от первых зародышей нашего жизненного цикла, как эти зародыши от нас самих. О промежутках в тысячи миллионов лет и связях с другими галактиками и вселенными говорили свободно. Действительно, не существовало такого понятия, как время в его общепринятом человеческим сознанием смысле.

Но большинство рассказов и впечатлений касались относительно поздней расы, странной и запутанной формы, не похожей ни на одну из известных науке форм жизни, которая жила всего за пятьдесят миллионов лет до появления человека. Они указывали, что это была величайшая раса из всех, потому что она одна покорила тайну времени.

Он узнал все, что когда-либо было известно или когда-либо будет известно на земле, благодаря способности своих более острых умов проецировать себя в прошлое и будущее, даже через пропасти миллионов лет, и изучать знания всех эпох. Из достижений этой расы возникли все легенды о пророках, в том числе и в человеческой мифологии.

В его обширных библиотеках были тома текстов и фотографий, содержащие всю летопись земли — истории и описания всех видов, которые когда-либо существовали или которые когда-либо будут существовать, с полными отчетами об их искусстве, достижениях, языках и психологии.

Обладая этим знанием, охватывающим целую вечность, Великая Раса выбирала из каждой эпохи и жизненной формы такие мысли, искусства и процессы, которые могли соответствовать ее собственной природе и ситуации. Знания о прошлом, полученные с помощью своего рода манипулирования сознанием вне общепринятых органов чувств, было получить труднее, чем знания о будущем.

В последнем случае курс был проще и содержательнее. С подходящей механической помощью разум проецировал бы себя вперед во времени, ощущая его смутным, экстрасенсорным способом, пока не приблизился бы к желаемому периоду. Затем, после предварительных испытаний, он ухватился бы за наилучшего из обнаруженных представителей высшей из жизненных форм того периода. Он проникнет в мозг организма и установит в нем свои собственные вибрации, в то время как перемещенный разум вернется к периоду действия вытеснителя, оставаясь в теле последнего до тех пор, пока не будет запущен обратный процесс.

Спроецированный разум в теле организма будущего затем выдавал бы себя за представителя расы, внешнюю форму которой он носил, как можно быстрее усваивая все, что можно было узнать о выбранной эпохе и ее огромной информации и технологиях.

Тем временем перемещенный разум, возвращенный к возрасту и телу перемещающего, будет тщательно охраняться. Это не позволило бы ему причинить вред телу, которое он занимает, и обученные допрашивающие вытянули бы из него все знания. Часто его можно было допрашивать на его собственном языке, когда предыдущие путешествия в будущее приносили записи этого языка.

Если бы разум произошел от тела, язык которого Великая Раса физически не могла воспроизвести, были бы созданы умные машины, на которых инопланетная речь могла бы воспроизводиться, как на музыкальном инструменте.

Представители Великой Расы представляли собой огромные морщинистые конусы высотой в десять футов с головой и другими органами, прикрепленными к растяжимым конечностям толщиной в фут, расходящимся от вершин. Они разговаривали с помощью щелчков или царапанья огромных лап или когтей, прикрепленных к концам двух из их четырех конечностей, и ходили за счет расширения и сжатия вязкого слоя, прикрепленного к их огромным, десятифутовым основаниям.

Когда изумление и негодование плененного разума прошли, и когда — предполагая, что он произошел из тела, сильно отличающегося от тела Великой Расы, — он перестал испытывать ужас перед своей незнакомой временной формой, ему было позволено изучить свое новое окружение и испытать чудо и мудрость, сравнимые с удивлением и мудростью его вытеснителя.

С соответствующими предосторожностями и в обмен на соответствующие услуги было разрешено путешествовать по всему пригодному для жизни миру на титановых дирижаблях или на огромных, похожих на лодки транспортных средствах с атомными двигателями, которые пересекали большие дороги, и свободно рыться в библиотеках, содержащих записи о прошлом и будущем планеты.

Это примирило многие плененные умы со своей участью; поскольку никто не был иным, как проницательным, и для таких умов раскрытие скрытых тайн земли - закрытых глав непостижимого прошлого и головокружительных вихрей будущего, которые включают годы, опережающие их собственный естественный возраст, - всегда формирует, несмотря на часто открывающиеся ужасы, высший жизненный опыт.

Время от времени некоторым пленникам разрешалось встречаться с другими пленными разумами, захваченными из будущего, — обмениваться мыслями с сознаниями, жившими за сто, тысячу или миллион лет до или после их собственного возраста. И всем было настоятельно рекомендовано подробно писать на своих родных языках о себе и своих соответствующих периодах; такие документы должны быть подшиты в большой центральный архив.

Можно добавить, что существовал один особый тип пленников, чьи привилегии были намного выше, чем у большинства. Это были умирающие постоянные изгнанники, чьи тела в будущем были захвачены проницательными представителями Великой Расы, которые, столкнувшись со смертью, стремились избежать умственного угасания.

Такие меланхоличные изгнанники были не так распространены, как можно было бы ожидать, поскольку долголетие Великой Расы уменьшило ее любовь к жизни — особенно среди тех выдающихся умов, которые способны к проекции. Из случаев постоянной проекции умов старших возникли многие из тех длительных изменений личности, которые были замечены в более поздней истории, включая историю человечества.

Что касается обычных случаев исследования — когда перемещающий разум узнавал, чего он желает в будущем, он строил аппарат, подобный тому, который начал свой полет, и обращал процесс проекции вспять. Он снова окажется в своем собственном теле в свой век, в то время как недавно плененный разум вернется в то тело будущего, которому он по праву принадлежал.

Только когда то или иное из тел умирало во время обмена, это восстановление становилось невозможным. В таких случаях, конечно, исследующий разум должен был — подобно разуму спасшихся от смерти - в будущем прожить жизнь в чужом теле; или же плененный разум — подобно умирающим постоянным изгнанникам - должен был закончить свои дни в форме и прошедшем возрасте Великой Расы.

Эта участь была наименее ужасной, когда плененный разум также принадлежал к Великой Расе — нередкое явление, поскольку во все свои периоды эта раса была сильно озабочена своим собственным будущим. Число умирающих постоянных изгнанников Великой Расы было очень незначительным — в основном из-за огромных наказаний, связанных с вытеснением умов будущих Великих Рас умирающими.

Посредством проекции были приняты меры для наложения этих наказаний на умы—нарушители в их новых будущих телах - и иногда производился принудительный повторный обмен.

Сложные случаи вытеснения исследующих или уже захваченных разумов разумами в различных регионах прошлого были известны и тщательно устранены. В каждую эпоху, начиная с открытия проекции разума, незначительный, но хорошо узнаваемый элемент населения состоял из великих расовых умов прошлых эпох, пребывавших здесь дольше или короче.

Когда в будущем захваченный разум инопланетного происхождения возвращался в свое собственное тело, он очищался сложным механическим гипнозом от всего, чему научился в эпоху Великой Расы, — и это из-за определенных неприятных последствий, присущих общему распространению знаний в больших количествах.

Несколько существующих случаев четкой передачи вызвали и, как известно, приведут в будущем к большим катастрофам. И в значительной степени именно благодаря двум случаям такого рода, — говорилось в старых мифах, — человечество узнало то, что у него было о Великой Расе.

Из всего, что физически и непосредственно сохранилось в том далеком от нас мире, остались только обломки огромных камней в отдаленных местах и под водой, а также фрагменты текстов ужасных пнакотических рукописей.

Таким образом, возвращающийся разум достиг своего возраста, имея лишь самые слабые и фрагментарные представления о том, что он пережил с момента своего захвата. Все воспоминания, которые можно было стереть, были стерты, так что в большинстве случаев ко времени первого обмена оставалась лишь затененная сновидениями пустота. Некоторые умы вспоминали больше, чем другие, и случайное соединение воспоминаний в редкие моменты приносили намеки на запретное прошлое в будущие эпохи.

Вероятно, никогда не было времени, когда группы или культы втайне не лелеяли бы определенные из этих намеков. В "Некрономиконе" было высказано предположение о существовании такого культа среди людей — культа, который иногда помогал разумам, путешествующим сквозь эпохи со времен Великой Расы.

А тем временем сама Великая Раса стала почти всеведущей и обратилась к задаче установления контактов с разумами других планет и изучения их прошлого и будущего. Точно так же он стремился постичь прошедшие годы и происхождение того черного, мертвого целую вечность шара в далеком космосе, откуда пришло его собственное ментальное наследие - ибо разум Великой Расы был старше ее телесной формы.

Существа умирающего древнего мира, мудрые, владеющие величайшими тайнами, смотрели вперед в поисках нового мира и вида, в котором они могли бы прожить долгую жизнь; и массово направили свой разум в ту будущую расу, которая лучше всего приспособлена для их обитания, — в конусообразных существ, населявших нашу землю миллиард лет назад.

Так возникла Великая Раса, в то время как мириады разумов, отправленных назад, были оставлены умирать в ужасе перед странными формами. Позже раса снова столкнется со смертью, но переживет еще одно переселение своих лучших умов в тела других людей, которым предстоял более длительный физический период.

Таков был фон переплетения легенды и галлюцинации. Когда примерно в 1920 году мои исследования обрели согласованную форму, я почувствовал небольшое ослабление напряжения, которое усиливалось на их ранних этапах. В конце концов, несмотря на фантазии, порожденные слепыми эмоциями, разве большинство моих феноменов не были легко объяснимы? Любая возможность могла бы обратить мой разум к изучению темных сил во время амнезии — и тогда я прочитал запретные легенды и познакомился с членами древних и малопочтенных культов. Это, очевидно, послужило материалом для снов и тревожных ощущений, которые пришли после возвращения памяти.

Что касается заметок на полях сновидений - иероглифов и языков, неизвестных мне, но оставленных у моей двери библиотекарями, — я мог бы легко усвоить некоторые языки во время моего вторичного состояния, в то время как иероглифы, несомненно, были придуманы моим воображением на основе описаний в старых легендах, а впоследствии вплетены в мои сны. Я пытался проверить некоторые моменты в беседах с известными лидерами культов, но так и не преуспел в установлении правильных связей.

Временами параллелизм стольких случаев из стольких далеких эпох продолжал беспокоить меня, как и вначале, но, с другой стороны, я размышлял о том, что волнующий фольклор, несомненно, был более универсальным в прошлом, чем в настоящем.

Вероятно, все другие жертвы, чьи случаи были похожи на мой, давно и хорошо знали истории, которые я узнал только находясь во вторичном состоянии. Когда эти жертвы теряли память, они ассоциировали себя с существами из своих домашних мифов — сказочными захватчиками, которые, как предполагалось, вытесняли умы людей, — и таким образом отправлялись на поиски знаний, которые, как они думали, могли унести в воображаемое нечеловеческое прошлое.

Затем, когда к ним вернулась память, они обратили ассоциативный процесс вспять и стали думать о себе как о бывших пленниках разума, а не как о вытеснителях. Отсюда сны и псевдовоспоминания, следующие общепринятому образцу мифа.

Несмотря на кажущуюся громоздкость этих объяснений, в конце концов они вытеснили в моем сознании все остальные — в основном из-за большей слабости любой конкурирующей теории. И значительное число выдающихся психологов и антропологов постепенно согласились со мной.

Чем больше я размышлял, тем убедительнее казались мои рассуждения; пока, в конце концов, у меня не появился действительно эффективный бастион против видений и впечатлений, которые все еще преследовали меня. Предположим, я действительно видел странные вещи по ночам? Это было только то, о чем я слышал и читал. Предположим, у меня действительно были странные отвращения, перспективы и псевдопамяти? Это тоже были лишь отголоски мифов, поглощенных моим вторичным состоянием. Ничто из того, что я мог видеть во сне, ничто из того, что я мог чувствовать, не могло иметь реального значения.

Укрепленный этой философией, я значительно улучшил нервное равновесие, даже несмотря на то, что видения — а не абстрактные впечатления — неуклонно становились все более частыми и более тревожащими подробностями. В 1922 году я почувствовал, что снова могу заниматься обычной работой, и применил свои недавно полученные знания на практике, согласившись преподавать психологию в университете.

Моя старая кафедра политической экономии уже давно была достаточно заполнена — кроме того, методы преподавания экономики сильно изменились со времен моего расцвета. Мой сын в то время только поступал в аспирантуру, ведущую к его нынешней профессорской должности, и мы много работали вместе.

OceanofPDF.com

## Глава 4


Я продолжал, однако, вести тщательный учет необычных снов, которые наваливались на меня так густо и ярко. Я утверждал, что такая запись представляет подлинную ценность как психологический документ. Проблески все еще казались чертовски похожими на воспоминания, хотя я с немалым успехом боролся с этим впечатлением.

При написании я относился к фантазматам как к видимым вещам; но во все остальное время я отмахивался от них, как от любой легкой ночной иллюзии. Я никогда не упоминал о подобных вещах в обычных разговорах; хотя сообщения о них, как и подобает подобным вещам, вызвали различные слухи о моем психическом здоровье. Забавно размышлять о том, что эти слухи распространялись исключительно среди непрофессионалов, без единого сторонника среди врачей или психологов.

Из моих видений после 1914 года я упомяну здесь лишь некоторые, поскольку в распоряжении серьезного исследователя есть более полные отчеты. Очевидно, что со временем любопытные запреты несколько ослабли, ибо масштаб моих видений значительно расширился. Однако они никогда не становились чем-то иным, кроме разрозненных фрагментов, казалось бы, без четкой мотивации.

Во сне я, казалось, постепенно обретал все большую и большую свободу странствий. Я проплыл мимо множества странных каменных зданий, переходя от одного к другому по гигантским подземным переходам, которые, казалось, образовывали общие пути передвижения. Иногда я натыкался на гигантские запечатанные люки на самом нижнем уровне, вокруг которых витала такая аура страха и неприступности.

Я видел огромные мозаичные бассейны и комнаты с любопытной и необъяснимой утварью бесчисленных видов. Затем были колоссальные пещеры со сложными механизмами, очертания и назначение которых были мне совершенно незнакомы, и звук которых проявлялся только после многих лет сновидений. Здесь я могу заметить, что зрение и слух - единственные чувства, которые я когда-либо испытывал в мире видений.

Настоящий ужас начался в мае 1915 года, когда я впервые увидел живых существ. Это было до того, как моя учеба научила меня тому, чего следует ожидать, принимая во внимание мифы и истории болезни. Когда ментальные барьеры рухнули, я увидел огромные массы тонкого пара в различных частях здания и на улицах внизу.

Они постепенно становились все более плотными и отчетливыми, пока, наконец, я не смог проследить их чудовищные очертания с неприятной легкостью. Они казались огромными переливающимися конусами, около десяти футов высотой и десяти футов шириной у основания, и состояли из какого-то ребристого, чешуйчатого, полуэластичного вещества. Из их вершин выступали четыре гибких цилиндрических элемента, каждый толщиной в фут, из ребристого вещества, подобного веществу самих конусов.

Эти члены иногда были сужены почти до нуля, а иногда простирались на любое расстояние примерно до десяти футов. На конце двух из них были огромные когти или щипцы. На конце третьего были четыре красных, похожих на трубу отростка. Четвертый заканчивался неправильной желтоватой сферой около двух футов в диаметре с тремя большими темными глазами, расположенными по центральной окружности.

Эту голову венчали четыре тонких серых стебля с придатками, похожими на цветы, в то время как с нижней стороны свисали восемь зеленоватых антенн или щупалец. Большое основание центрального конуса было окаймлено эластичным серым веществом, которое приводило в движение все тело путем расширения и сжатия.

Их действия, хотя и безобидные, ужаснули меня даже больше, чем их внешний вид, потому что нездорово наблюдать, как чудовищные объекты делают то, что, как мы знали, делают только люди. Эти объекты разумно передвигались по большим комнатам, снимая книги с полок и перенося их к большим столам, или наоборот, и иногда старательно писали с помощью своеобразного стержня, зажатого в зеленоватых головчатых щупальцах. Огромные щипцы использовались для переноски книг и в разговорах - речь состояла из своеобразного щелканья и поскрипывания.

На объектах не было одежды, но были сумки или рюкзаки, подвешенные к верхней части конического ствола. Обычно они держали свою голову и ее опорный элемент на уровне вершины конуса, хотя ее часто поднимали или опускали.

Остальные три больших элемента, как правило, располагались вниз по бокам конуса, сужаясь примерно до пяти футов каждый, когда не используются. Судя по их скорости чтения, письма и управления машинами — те, что стояли на столах, казались каким—то образом связанными с мышлением, - я заключил, что их интеллект был намного выше человеческого.

Потом я видел их повсюду: они кишели во всех огромных залах и коридорах, ухаживали за чудовищными машинами в сводчатых склепах и мчались по бескрайним дорогам на гигантских автомобилях в форме лодок. Я перестал их бояться, потому что они, казалось, были в высшей степени естественными частями своего окружения.

Начали проявляться индивидуальные различия между ними, и некоторые из них, казалось, находились под каким-то ограничением. Эти последние, хотя и не проявляли физических различий, отличались разнообразием жестов и привычек, которые отличали их не только от большинства, но и в значительной степени друг от друга.

Они многое написали тем, что моему затуманенному зрению казалось огромным разнообразием символов — никогда не было типичных криволинейных иероглифов большинства. Мне показалось, что некоторые из них использовали наш собственный знакомый алфавит. Большинство из них работали гораздо медленнее, чем основная масса сущностей.

Все это время моя собственная роль в снах, казалось, была частью бестелесного сознания с диапазоном видения, более широким, чем обычно, свободно парящего, но ограниченного обычными путями и скоростями передвижения. Только в августе 1915 года какие-либо намеки на телесное существование начали беспокоить меня. Я говорю "беспокоить", потому что первая фаза была чисто абстрактной, хотя и бесконечно ужасной, ассоциацией моего ранее отмеченного отвращения к телу со сценами моих видений.

Некоторое время моей главной заботой во время сновидений было не смотреть на себя сверху вниз, и я вспоминаю, как я был благодарен полному отсутствию больших зеркал в незнакомых комнатах. Меня сильно беспокоил тот факт, что я всегда видел огромные столы, высота которых не могла быть меньше десяти футов, с уровня не ниже их поверхности.

И тогда болезненное искушение взглянуть на себя сверху вниз становилось все сильнее и сильнее, пока однажды ночью я не смог устоять перед ним. Сначала мой взгляд вниз не выявил ровным счетом ничего. Мгновение спустя я понял, что это произошло потому, что моя голова лежала на конце гибкой шеи огромной длины. Втянув эту шейку и очень внимательно посмотрев вниз, я увидел покрытую чешуей, морщинистую, переливающуюся громаду огромного конуса десяти футов высотой и десяти футов шириной у основания. Это было, когда я разбудил половину Аркхэма своими криками, когда безумно выныривал из бездны сна.

Только после нескольких недель отвратительного повторения я наполовину примирился с этими видениями самого себя в чудовищной форме. Во сне я теперь физически перемещался среди других неизвестных существ, читая ужасные книги с бесконечных полок и часами работая за огромными столами стилусом, управляемым зелеными щупальцами, которые свисали с моей головы.

Обрывки того, что я читал и писал, надолго запечатлевались в моей памяти. Там были ужасные летописи других миров и вселенных, а также о зарождении бесформенной жизни за пределами всех вселенных. Там были записи о странных группах существ, населявших мир в забытом прошлом, и ужасающие хроники разумных существ с гротескным телом, которые населят его миллионы лет спустя после смерти последнего человека.

Я узнал о главах в истории человечества, о существовании которых ни один современный ученый даже не подозревал. Большинство этих надписей были на языке иероглифов, который я изучал странным образом с помощью гудящих машин и который, очевидно, представлял собой агглютинативную речь с корневой системой, совершенно не похожей ни на одну из человеческих языков.

Другие тома были на других неизвестных языках, выученных таким же странным способом. Очень немногие были на языках, которые я знал. Чрезвычайно умные фотографии, как вставленные в пластинки, так и составляющие отдельные коллекции, оказали мне огромную помощь. И все это время мне казалось, что я излагаю историю своей эпохи на английском языке. Проснувшись, я смог вспомнить лишь мельчайшие и бессмысленные обрывки неизвестных языков, которыми овладело мое "я" во сне, хотя целые фразы из истории остались со мной.

Я узнал — еще до того, как мое бодрствующее "я" изучило параллельные случаи или старые мифы, из которых, несомненно, возникли сны, — что существа вокруг меня принадлежали к величайшей в мире расе, которая победила время и посылала исследовательские умы во все эпохи. Я также знал, что меня вырвали из моего века, в то время как другой использовал мое тело в том веке, и что несколько других странных форм содержали точно такие же захваченные умы. Казалось, я разговариваю на каком-то странном языке щелканья когтей с изгнанными интеллектами со всех уголков Солнечной системы.

Существовал разум с планеты, известной нам как Венера, которому предстояло прожить неисчислимые эпохи, и разум с внешнего спутника Юпитера шесть миллионов лет назад. Среди земных разумов было несколько представителей крылатой, звездоголовой, наполовину растительной расы палеогейской Антарктиды; один представитель народа рептилий легендарной Валузии; трое - пушистых дочеловеческих гиперборейцев, поклонявшихся Цатоггуа; один - совершенно отвратительных чо-чо; двое - паукообразных обитателей последней эпохи земли; пятеро - выносливых жесткокрылых, последовавших сразу за человечеством, которым Великая Раса должна была когда-нибудь передать свои самые острые умы в массовом порядке перед лицом ужасной опасности; и несколько представителей разных слоев человечества.

Я разговаривал с мыслями Янг-Ли, философа из жестокой империи Цан-Чан, которая возникнет в 5000 году нашей эры; с мыслями генерала большеголового коричневого народа, который владел Южной Африкой в 50 000 году до нашей эры; с мыслями флорентийского монаха двенадцатого века по имени Бартоломео Корси; с мыслями короля Ломара, который правил этой ужасной полярной страной за сто тысяч лет до того, как приземистые желтые инуто пришли с запада и поглотили ее.

Я разговаривал с разумом Нуг-Сота, мага темных завоевателей 16000 года нашей эры; с разумом римлянина по имени Тит Семпроний Блезус, который был квестором во времена Суллы; с разумом Хефнеса, египтянина 14-й династии, который поведал мне ужасную тайну Ньярлатхотепа, со разумом жреца среднего царства Атлантиды; с разумом джентльмена из Саффолка времен Кромвеля Джеймса Вудвилла; с разумом придворного астронома перу доинкской эпохи; с именем австралийского физика Невила Кингстон-Брауна, который умрет в 2518 году н.э.; с именем архимага, исчезнувшего в Тихом океане; с именем Теодотида, греко-бактрийского чиновника 200 года до н.э.; с именем пожилого француза времен Людовика XIII по имени Пьер-Луи Монтаньи; с именем Кром-Я, киммерийского вождя 15000 года до н.э.; и с таким количеством других, что мой мозг не может вместить шокирующие секреты и головокружительные ощущения. чудесам, которым я научился у них.

Каждое утро я просыпался в лихорадке, иногда отчаянно пытаясь проверить или дискредитировать ту информацию, которая попадала в сферу современных человеческих знаний. Традиционные факты приобретали новые и сомнительные аспекты, и я поражался фантазии, которая могла изобрести такие удивительные дополнения к истории и науке.

Я содрогался от тайн, которые может скрывать прошлое, и трепетал от угроз, которые может породить будущее. То, на что намекали в речи постчеловеческих сущностей о судьбе человечества, произвело на меня такое впечатление, что я не буду здесь это излагать.

После человека будет могущественная цивилизация жуков, телами представителей которой овладеют сливки Великой Расы, когда чудовищный рок постигнет древний мир. Позже, когда земной круг замкнется, перенесенные разумы снова будут мигрировать во времени и пространстве - к другому месту остановки в телах луковичных растительных существ Меркурия. Но после них будут расы, жалко цепляющиеся за холодную планету и зарывающиеся в ее наполненное ужасом ядро до полного конца.

Тем временем в своих мечтах я бесконечно писал историю своей эпохи, которую готовил — наполовину добровольно, наполовину благодаря обещаниям расширить библиотеку и возможности путешествовать — для центрального архива Великой Расы. Архивы находились в колоссальном подземном сооружении недалеко от центра города, с которым я хорошо познакомился благодаря частым трудам и консультациям. Это гигантское хранилище, рассчитанное на то, чтобы прослужить так же долго, как и человечество, и выдержать самые жестокие земные потрясения, превосходило все другие здания массивной, подобной горе прочностью своей конструкции.

Записи, написанные или напечатанные на больших листах удивительно прочной целлюлозной ткани, были переплетены в книги, которые открывались сверху, и хранились в отдельных футлярах из странного, чрезвычайно легкого, не ржавеющего металла сероватого оттенка, украшенных математическими рисунками и имеющих название криволинейными иероглифами Великой Расы.

Эти ящики хранились в ярусах прямоугольных хранилищ, похожих на закрытые, запирающиеся на ключ полки, сделанные из того же не ржавеющего металла и скрепленные ручками с замысловатыми поворотами. Моей собственной истории было отведено особое место в сводах самого низкого, или позвоночного, уровня — раздела, посвященного культуре человечества и рас, покрытых шерстью и рептилий, непосредственно предшествовавших ему по господству на земле.

Но ни один из снов так и не дал мне полной картины повседневной жизни. Все это были лишь туманные, разрозненные фрагменты, и несомненно, что эти фрагменты не были развернуты в их надлежащей последовательности. У меня, например, очень несовершенное представление об устройстве моей собственной жизни в мире грез, хотя, кажется, у меня есть собственная большая каменная комната. Мои ограничения как пленника постепенно исчезли, так что некоторые из видений включали яркие путешествия по могучим дорогам в джунглях, пребывание в незнакомых городах и исследование некоторых обширных, темных руин без окон, от которых Великая Раса шарахалась в непонятном страхе. Были также длительные морские путешествия на огромных многопалубных лодках невероятной скорости и путешествия по диким регионам на закрытых дирижаблях, похожих на снаряды, которые поднимались и приводились в движение электрическим отталкиванием.

За широким теплым океаном были другие города Великой Расы, а на одном далеком континенте я видел примитивные деревни крылатых существ с черными мордами, которые эволюционировали как доминирующий вид после того, как Великая Раса отправила свои передовые умы в будущее, чтобы спастись от подкрадывающегося ужаса. Равнинность и буйная зеленая жизнь всегда были лейтмотивом пейзажа. Холмы были низкими и редкими и обычно демонстрировали признаки вулканической активности.

О животных, которых я видел, я мог бы написать тома. Все они были дикими, ибо механизированная культура Великой Расы давным-давно покончила с домашними животными, а пища была полностью растительной или синтетической. Неуклюжие рептилии огромных размеров барахтались в дымящихся болотах, трепыхались в тяжелом воздухе или извергались в морях и озерах; и среди них, как мне показалось, я мог смутно распознать более мелкие, архаичные прототипы многих форм — динозавров, птеродактилей, ихтиозавров, лабиринтодонтов, плезиозавров и им подобных, знакомых по палеонтологии. Из птиц или млекопитающих я не смог обнаружить ни одного.

Земля и болота постоянно кишели змеями, ящерицами и крокодилами, в то время как насекомые непрестанно жужжали среди пышной растительности. А далеко в море не замеченные и неизвестные чудовища выбрасывали в туманное небо огромные столбы пены. Однажды я погрузился в океан на гигантскую подводную лодку с прожекторами и мельком увидел какие-то живые ужасы устрашающих размеров. Я видел также руины невероятных затонувших городов и богатство криноидей, брахиопод, кораллов и ихтиофауны, которые изобиловали повсюду.

О физиологии, психологии, народных обычаях и подробной истории Великой Расы мои видения сохранили очень мало информации, и многие из разрозненных моментов, которые я здесь излагаю, были почерпнуты мной из изучения старых легенд и других случаев, а не из моих собственных сновидений.

Ибо со временем, конечно, мое чтение и исследования догнали сновидения во многих фазах и обогнали их, так что определенные фрагменты сновидений были объяснены заранее и послужили подтверждением того, что я узнал. Это утешительно укрепило мою веру в то, что подобное чтение и исследование, проведенные моим вторичным "я", послужили источником всей ужасной ткани псевдопамятей.

Период из моих снов, по-видимому, был несколько меньше 150 000 000 лет назад, когда палеозойская эра уступала место мезозойской. Тела, занятые Великой Расой, не представляли собой никакой сохранившейся — или даже научно известной — линии земной эволюции, но принадлежали к особому, почти однородному и высокоспециализированному органическому типу, склонному как к растительному, так и к животному состоянию.

Действие клеток было уникальным, почти исключающим усталость и полностью устраняющим потребность во сне. Пища, усваиваемая красными трубообразными придатками на одной из огромных гибких конечностей, всегда была полужидкой и во многих аспектах совершенно не походила на пищу существующих животных.

Эти существа обладали только двумя из известных нам органов чувств — зрением и слухом, причем последнее осуществлялось посредством похожих на цветы придатков на серых стеблях над их головами. Другими и непостижимыми чувствами — которые, однако, не очень хорошо использовались инопланетными плененными разумами, населяющими их тела, — они обладали многими. Их три глаза были расположены так, что давали им более широкий, чем обычно, диапазон зрения. Их кровь представляла собой что-то вроде густого темно-зеленоватого ихора.

У них не было пола, но они размножались семенами или спорами, которые скапливались на их основаниях и могли развиваться только под водой. Большие неглубокие резервуары использовались для выращивания их детенышей, которые, однако, выращивались лишь в небольшом количестве из—за долголетия особей — обычная продолжительность жизни составляла четыре или пять тысяч лет.

От людей с явными дефектами быстро избавлялись, как только их дефекты были замечены. Болезнь и приближение смерти при отсутствии чувства осязания или физической боли распознавались по чисто визуальным симптомам.

Мертвых сжигали с достойными церемониями. Время от времени, как упоминалось ранее, острый ум мог избежать смерти, перенесшись вперед во времени; но таких случаев было немного. Когда такое все-таки происходило, к изгнанному разуму из будущего относились с величайшей добротой до тех пор, пока он не покинул свое незнакомое обиталище.

Великая Раса, казалось, образовывала единую, слабо сплоченную нацию или лигу с основными общими институтами, хотя существовало четыре определенных подразделения. Политическая и экономическая система каждого подразделения была своего рода фашистским социализмом, с рационально распределенными основными ресурсами и властью, делегированной небольшому руководящему совету, избираемому голосами всех, кто способен пройти определенные образовательные и психологические тесты. Организация семьи не была чрезмерно напряженной, хотя связи между лицами общего происхождения признавались, и молодежь, как правило, воспитывалась родителями.

Сходство с человеческими установками и институтами было, конечно, наиболее заметным в тех областях, где, с одной стороны, речь шла о в высшей степени абстрактных элементах или где, с другой стороны, преобладали базовые, неспециализированные побуждения, общие для всей органической жизни. Несколько дополнительных сходств появились в результате сознательного принятия, когда Великая Раса исследовала будущее и копировала то, что ей нравилось.

Высокомеханизированная промышленность требовала от каждого гражданина лишь небольшого количества времени, а обильный досуг был заполнен интеллектуальными и эстетическими занятиями различного рода.

Науки достигли невероятной высоты развития, а искусство было жизненно важной частью жизни, хотя в период моих мечтаний оно уже миновало свой гребень и меридиан. Технология получила огромный импульс благодаря постоянной борьбе за выживание и поддержание физической структуры больших городов, созданной колоссальными геологическими потрясениями тех первобытных дней.

Преступность была на удивление незначительной, и с ней справлялась высокоэффективная полиция. Наказания варьировались от лишения привилегий и тюремного заключения до смертной казни или сильного эмоционального потрясения и никогда не применялись без тщательного изучения мотивов преступника.

Войны, в основном гражданские на протяжении последних нескольких тысячелетий, хотя иногда велись против захватчиков-рептилий или осьминогов, или против крылатых Древних со звездными головами, которые сосредоточились в антарктике, были нечастыми, хотя и бесконечно разрушительными. Огромная армия, использующая оружие, похожее на камеру, которое производило потрясающий электрический эффект, находилась под рукой для целей, которые редко упоминаются, но, очевидно, связаны с непрекращающимся страхом перед темными древними руинами без окон и огромными запечатанными люками на самых нижних подземных уровнях.

Этот страх перед базальтовыми руинами и люками был в значительной степени результатом невысказанного внушения — или, в лучшем случае, скрытого квазишепота. Все конкретное, что содержалось в нем, значительно отсутствовало в тех книгах, которые стояли на обычных полках. Это была единственная тема, полностью запрещенная среди Великой Расы, и, казалось, она была связана как с ужасной борьбой прошлого, так и с той будущей опасностью, которая однажды заставит расу массово направить свои более проницательные умы вперед во времени.

Каким бы несовершенным и фрагментарным ни было другое, представленное в снах и легендах, этот вопрос был еще более запутанным. Туманные старые мифы избегали этого - или, возможно, все намеки по какой-то причине были удалены. А в снах о себе и других намеков было особенно мало. Представители Великой Расы никогда намеренно не касались этого вопроса, и то, что можно было почерпнуть, исходило только от некоторых наиболее наблюдательных плененных умов.

Согласно этим обрывкам информации, основой страха была ужасная древняя раса полуполипообразных, совершенно чуждых существ, пришедших из космоса из неизмеримо далеких вселенных и господствовавших на земле и трех других планетах солнечной Системы около 600 миллионов лет назад. Они были материальны лишь частично — как мы понимаем материю, — и их тип сознания и средства восприятия сильно отличались от таковых у земных организмов. Например, их чувства не включали в себя зрение; их ментальный мир представлял собой странный, невизуальный набор впечатлений.

Однако они были достаточно материальны, чтобы использовать орудия из обычной материи в космических областях, содержащих ее; и им требовалось жилье, хотя и особого вида. Хотя их чувства могли проникать сквозь все материальные барьеры, их субстанция не могла; и определенные формы электрической энергии могли полностью уничтожить их. Они обладали способностью к воздушному движению, несмотря на отсутствие крыльев или каких-либо других видимых средств левитации. Их разум был так устроен, что Великая Раса не могла произвести с ними никакого обмена.

Когда эти существа пришли на землю, они построили могучие базальтовые города с башнями без окон и жестоко охотились на встреченных существ. Так было, когда разумы Великой Расы устремились через пустоту из того неясного трансгалактического мира, известного в тревожащих и вызывающих споры эльтдаунских Осколках как Йит.

Пришельцам с помощью созданных ими инструментов было легко подчинить хищных существ и загнать их в те пещеры внутренней земли, которые они уже соединили со своими жилищами и начали заселять.

Затем они запечатали входы и бросили их на произвол судьбы, впоследствии оккупировав большую часть своих великих городов и сохранив некоторые важные здания по причинам, связанным скорее с суевериями, чем с безразличием, смелостью или научным и историческим рвением.

Но по прошествии эонов появились смутные, зловещие признаки того, что старшие существа становятся сильными и многочисленными во внутреннем мире. В некоторых маленьких и отдаленных городах Великой Расы происходили спорадические вторжения особенно отвратительного характера, а также в некоторых заброшенных древних городах, которые Великая Раса не заселяла, — местах, где пути к безднам внизу не были должным образом перекрыты или охранялись.

После этого были приняты еще большие меры предосторожности, и многие пути были закрыты навсегда — хотя в некоторых были оставлены запечатанные люки для стратегического использования в борьбе со старшими существами, если они когда-нибудь вырвутся в неожиданных местах.

Вторжения древних существ, должно быть, были шокирующими, не поддающимися никакому описанию, поскольку они надолго повлияли на психологию Великой Расы. Настроение ужаса было настолько устойчивым, что сам вид существ остался без упоминания. Я ни разу не смог получить четкого намека на то, как они выглядели.

Были завуалированные предположения о чудовищной пластичности и временных потерях видимости, в то время как другие отрывочные слухи касались их контроля и военного использования сильных ветров. Странные свистящие звуки и колоссальные следы, состоящие из пяти круглых отпечатков пальцев, по-видимому, также были связаны с ними.

Было очевидно, что грядущая гибель, которой так отчаянно боялась Великая Раса, — гибель, которая однажды отправит миллионы острых умов через пропасть времени в незнакомые тела в более безопасном будущем, — имела отношение к последнему успешному вторжению старших существ.

Ментальные проекции на протяжении веков ясно предсказывали такой ужас, и Великая Раса решила, что никто, кто мог бы спастись, не должен столкнуться с ним лицом к лицу. То, что набег будет вопросом мести, а не попыткой вновь захватить внешний мир, они знали из более поздней истории планеты, поскольку их прогнозы показывали приход и уход последующих рас, не потревоженных чудовищными существами.

Возможно, эти существа предпочли внутренние бездны земли изменчивой, опустошаемой штормами поверхности, поскольку свет для них ничего не значил. Возможно, также, что они медленно ослабевали с течением эонов. Действительно, было известно, что они будут совершенно мертвы во времена постчеловеческой расы жуков, которую населят бегущие умы.

Тем временем Великая Раса сохраняла свою осторожную бдительность, постоянно держа наготове мощное оружие, несмотря на ужасающее изгнание этой темы из обычной речи и видимых записей. И всегда тень безымянного страха нависала над запечатанными дверями-ловушками и темными, лишенными окон старшими башнями.

OceanofPDF.com

## Глава 5


Это мир, о котором мои сны приносили мне смутные, разрозненные отголоски каждую ночь. Я не могу надеяться дать какое—либо истинное представление об ужасе, содержащемся в таких отголосках, поскольку эти чувства в основном зависели от совершенно неосязаемого качества - острого ощущения псевдопамяти.

Как я уже говорил, мои занятия постепенно дали мне защиту от этих чувств в форме рациональных психологических объяснений; и это спасительное влияние было усилено легким налетом привыкания, которое приходит с течением времени. И все же, несмотря ни на что, смутный, подкрадывающийся ужас время от времени возвращался на мгновение. Однако это не поглотило меня так, как раньше; и после 1922 года я жил совершенно обычной жизнью, полной работы и отдыха.

С годами я начал чувствовать, что мой опыт — вместе с родственными случаями и связанным с ними фольклором — определенно следует обобщить и опубликовать в интересах серьезных студентов; поэтому я подготовил серию статей, кратко охватывающих всю тему и иллюстрированных грубыми набросками некоторых форм, сцен, декоративных мотивов и иероглифов, запомнившихся из снов.

Они появлялись в разное время в течение 1928 и 1929 годов в журнале Американского психологического общества, но не привлекли особого внимания. Тем временем я продолжал записывать свои сны с величайшей тщательностью, даже несмотря на то, что растущая стопка отчетов достигла пугающе огромных размеров. 10 июля 1934 года Психологическое общество переслало мне письмо, которое положило начало кульминационной и самой ужасной фазе всего этого безумного испытания. На нем был почтовый штемпель Пилбарры, Западная Австралия, и стояла подпись человека, который, как я выяснил, был выдающимся горным инженером. К письму прилагались несколько очень любопытных снимков. Я воспроизведу текст полностью, и ни один читатель не сможет не понять, какой огромный эффект он и фотографии оказали на меня.

Какое-то время я был почти ошеломлен и не верил своим ушам; ибо, хотя я часто думал, что в основе определенных этапов легенд, окрасивших мои сны, должны лежать какие-то факты, я тем не менее был не готов ни к чему, похожему на реальное выживание из затерянного мира, удаленного за пределы всякого воображения. Самыми потрясающими из всех были фотографии — ибо здесь, с холодным, неопровержимым реализмом, на фоне песка выделялись некие истертые, покрытые водяными гребнями, выветренные штормами каменные блоки, чьи слегка выпуклые вершины и слегка вогнутые основания рассказывали свою собственную историю.

И когда я изучал их с помощью увеличительного стекла, я мог слишком ясно разглядеть среди отбивных и крошек следы тех обширных криволинейных узоров и случайных иероглифов, значение которых стало для меня таким отвратительным. Но вот письмо, которое говорит само за себя.

Ул. Дампир, 49,

Пилбарра, Западная Австралия,

18 мая 1934 года.

Профессор Н . В. Пизли,

c/o Am. Психологическое общество,

41-я улица, 30 E.,

Нью-Йорк, США

Мой дорогой сэр:—

Недавний разговор с доктором Э. М. Бойлом из Перта и несколько бумаг с вашими статьями, которые он мне только что прислал, побуждают меня рассказать вам о некоторых вещах, которые я видел в Огромной песчаной пустыне к востоку от нашего золотоносного месторождения. Казалось бы, учитывая странные легенды о старых городах с огромной каменной кладкой и странными узорами и иероглифами, которые вы описываете, я наткнулся на что-то очень важное.

Черные парни всегда были полны разговоров о "больших камнях с отметинами на них" и, похоже, ужасно боятся подобных вещей. Они каким-то образом связывают их с распространенными расовыми легендами о Буддае, гигантском старике, который веками спит под землей, положив голову на руку, и который однажды проснется и поглотит весь мир.

Есть несколько очень старых и полузабытых историй об огромных подземных хижинах из огромных камней, где проходы ведут все ниже и ниже и где происходили ужасные вещи. Черные товарищи утверждают, что однажды несколько воинов, спасаясь в битве, спустились в одно из них и никогда не вернулись, но вскоре после того, как они спустились, с этого места начали дуть ужасные ветры. Однако обычно в том, что говорят эти туземцы, не так уж много смысла.

Но то, что я должен рассказать, - это нечто большее. Два года назад, когда я проводил разведку примерно в 500 милях к востоку в пустыне, я наткнулся на множество странных кусков обработанного камня размером примерно 3 × 2 × 2 фута, выветрившихся и изъеденных до предела.

Сначала я не мог найти ни одной из отметин, о которых рассказывали черные парни, но когда я присмотрелся достаточно внимательно, то смог различить несколько глубоко вырезанных линий, несмотря на выветривание. Там были странные изгибы, точно такие же, как те, что пытались описать черные парни. Я предполагаю, что там было, должно быть, тридцать или сорок блоков, некоторые почти зарыты в песок, и все в пределах круга диаметром около четверти мили.

Когда я увидел несколько штук, я внимательно огляделся в поисках новых и тщательно обследовал местность с помощью своих инструментов. Я также сфотографировал десять или двенадцать наиболее типичных кварталов и прилагаю снимки, чтобы вы могли их увидеть.

Я передал свою информацию и фотографии правительству в Перте, но они ничего с ними не сделали.

Затем я встретил доктора Бойла, который прочитал ваши статьи в журнале Американского психологического общества и со временем случайно упомянул камни. Он был чрезвычайно заинтересован и пришел в восторг, когда я показал ему свои снимки, сказав, что камни и отметины были точно такими же, как на каменной кладке, о которой вы мечтали и которую видели описанной в легендах.

Он собирался написать тебе, но задержался. Тем временем он прислал мне большую часть журналов с вашими статьями, и по вашим рисункам и описаниям я сразу поняла, что мои камни именно того типа, который вы имеете в виду. Вы можете оценить это по прилагаемым отпечаткам. Позже вы услышите об этом непосредственно от доктора Бойла.

Теперь я понимаю, насколько все это будет важно для тебя. Без сомнения, мы столкнулись с остатками неизвестной цивилизации, более древней, чем кто-либо мог себе представить раньше, и составляющей основу ваших легенд.

Как горный инженер, я немного разбираюсь в геологии и могу вам сказать, что эти блоки настолько древние, что они пугают меня. В основном это песчаник и гранит, хотя один из них почти наверняка сделан из странного вида цемента.

Они несут на себе следы воздействия воды, как будто эта часть света была затоплена и снова поднялась после долгих веков — с тех пор, как были изготовлены и использованы эти блоки. Это вопрос сотен тысяч лет - или бог знает, сколько еще. Мне не нравится думать об этом.

Принимая во внимание вашу предыдущую кропотливую работу по выявлению легенд и всего, что с ними связано, я не сомневаюсь, что вы захотите возглавить экспедицию в пустыню и произвести некоторые археологические раскопки. И доктор Бойл, и я готовы сотрудничать в такой работе, если вы — или известные вам организации — сможете предоставить средства.

Я могу собрать дюжину шахтеров для тяжелых раскопок — от черных парней не было бы никакой пользы, потому что я обнаружил, что они испытывают почти маниакальный страх перед этим конкретным местом. Бойл и я ничего не говорим другим, поскольку совершенно очевидно, что вы должны иметь преимущество в любых открытиях или заслугах.

До этого места можно добраться из Пилбарры примерно за четыре дня на тракторе, который нам понадобится для нашего оборудования. Это несколько западнее и южнее тропы Уорбертона 1873 года и в 100 милях к юго-востоку от Джоанны Спринг. Мы могли бы сплавить вещи вверх по реке Де Грей вместо того, чтобы стартовать из Пилбарры, но обо всем этом можно будет поговорить позже.

Грубо говоря, камни лежат в точке примерно 22 ° 3' 14" Южной широты, 125 ° 0' 39" Восточной долготы. Климат тропический, а условия пустыни очень суровые.

Я буду рад дальнейшей переписке по этому вопросу и искренне желаю помочь в любом плане, который вы можете разработать. После изучения ваших статей я глубоко впечатлен глубоким значением всего этого вопроса. Доктор Бойл напишет позже. Когда требуется быстрая связь, кабель в Перт может быть передан по беспроводной сети.

Искренне надеясь на скорейшее сообщение,

Поверь мне,

Искренне ваш,

Роберт Б. Ф. Маккензи

О том, что произошло сразу после публикации этого письма, многое можно узнать из прессы. Мне очень повезло заручиться поддержкой Мискатоникского университета, и оба, мистер Маккензи и доктор Бойл, оказались неоценимыми в организации дел в Австралии. Мы не слишком подробно рассказывали публике о наших объектах, поскольку весь этот вопрос неприятно поддался бы сенсационному и шутливому освещению в более дешевых газетах. В результате печатные отчеты были скудными; но появилось достаточно, чтобы рассказать о наших поисках руин Австралии и описать различные подготовительные шаги.

Меня сопровождали профессор Уильям Дайер с геологического факультета колледжа — руководитель Антарктической экспедиции Мискатоник в 1930-31 годах, Фердинанд К. Эшли с факультета древней истории и Тайлер М. Фриборн с факультета антропологии — вместе с моим сыном Уингейтом.

Мой корреспондент Маккензи приехал в Аркхэм в начале 1935 года и помогал нам в последних приготовлениях. Он оказался чрезвычайно компетентным и приветливым мужчиной лет пятидесяти, замечательно начитанным и глубоко знакомым со всеми условиями австралийских путешествий.

В Пилбарре его ждали тракторы, и мы зафрахтовали бродячий пароход, достаточно маленький, чтобы добраться вверх по реке до этого места. Мы были готовы вести раскопки самым тщательным и научным образом, просеивая каждую песчинку и не потревожив ничего, что могло бы показаться находящимся в исходном положении или вблизи него.

Отплыв из Бостона на хриплом "Лексингтоне" 28 марта 1935 года, мы совершили неспешное путешествие через Атлантику и Средиземное море, через Суэцкий канал, вниз по Красному морю и через Индийский океан к нашей цели. Мне нет нужды говорить, как угнетал меня вид низкого песчаного побережья Западной Австралии и как я ненавидел грубый шахтерский городок и унылые золотые прииски, где тракторы выгружали последние грузы.

Доктор Бойл, который встретил нас, оказался пожилым, приятным и интеллигентным человеком, и его знание психологии привело его ко многим долгим беседам со мной и моим сыном.

Дискомфорт и ожидание странным образом смешались в большинстве из нас, когда, наконец, наш отряд из восемнадцати человек с грохотом двинулся вперед по засушливым лигам песка и скал. В пятницу, 31 мая, мы перешли вброд ответвление реки Де Грей и вступили в царство полного запустения. Определенный позитивный ужас рос во мне по мере того, как мы приближались к этому реальному месту древнего мира, стоящему за легендами, — ужас, конечно, усугубляемый тем фактом, что мои тревожные сны и псевдовоспоминания все еще преследуют меня с неослабевающей силой.

Именно в понедельник, 3 июня, мы увидели первый из наполовину погребенных блоков. Я не могу описать эмоции, с которыми я действительно прикоснулся — в объективной реальности — к фрагменту циклопической каменной кладки, во всех отношениях похожему на блоки в стенах зданий моей мечты. Там были отчетливые следы резьбы — и мои руки задрожали, когда я узнала часть криволинейной декоративной схемы, ставшей для меня адом за годы мучительных кошмаров и сбивающих с толку исследований.

За месяц раскопок было найдено в общей сложности около 1250 блоков на различных стадиях износа и разрушения. Большинство из них представляли собой резные мегалиты с изогнутыми верхушками и днищем. Меньшая часть была меньше, площе, с ровной поверхностью и квадратной или восьмиугольной огранкой - как у полов и тротуаров в моих снах, — в то время как некоторые были необычайно массивными и изогнутыми или наклонными таким образом, что наводили на мысль об использовании в сводчатых перекрытиях или в качестве частей арок или круглых оконных переплетов.

Чем глубже - и чем дальше на север и восток — мы копали, тем больше блоков находили; хотя нам по-прежнему не удавалось обнаружить никаких следов расположения между ними. Профессор Дайер был потрясен неизмеримым возрастом фрагментов, и Фриборн обнаружил следы символов, которые смутно вписывались в некоторые папуасские и полинезийские легенды бесконечной древности. Состояние и разброс блоков безмолвно говорили о головокружительных циклах времени и геологических потрясениях космической дикости.

У нас с собой был аэроплан, и мой сын Уингейт часто поднимался на разную высоту и осматривал песчано-скальную пустошь в поисках признаков неясных крупномасштабных очертаний — либо перепадов уровней, либо следов разбросанных блоков. Его результаты были практически отрицательными; ибо всякий раз, когда ему однажды казалось, что он уловил какую—то значительную тенденцию, он в своей следующей поездке обнаруживал, что это впечатление заменяется другим, столь же несущественным - результатом движущегося песка, переносимого ветром.

Однако одно или два из этих эфемерных предположений странно и неприятно подействовали на меня. Казалось, они каким-то образом ужасно перекликаются с чем-то, что мне снилось или о чем я читал, но чего я больше не мог вспомнить. В них было что—то ужасно знакомое, что каким-то образом заставило меня украдкой и с опаской оглядывать отвратительную, стерильную местность на север и северо-восток.

Примерно в первую неделю июля у меня возник необъяснимый набор смешанных эмоций по поводу этого северо-восточного региона. Был ужас, было любопытство — но более того, была стойкая и сбивающая с толку иллюзия памяти.

Я перепробовал всевозможные психологические уловки, чтобы выбросить эти представления из головы, но безуспешно. Бессонница также одолевала меня, но я почти приветствовал это из-за сокращения периодов моих сновидений. Я приобрел привычку совершать долгие одинокие прогулки по пустыне поздно ночью — обычно на север или северо-восток, куда, казалось, неуловимо влекла меня совокупность моих странных новых побуждений.

Иногда во время этих прогулок я спотыкался о почти погребенные фрагменты древней каменной кладки. Хотя здесь было меньше видимых блоков, чем там, откуда мы начали, я был уверен, что под поверхностью их должно быть огромное множество. Земля была менее ровной, чем в нашем лагере, и преобладающие сильные ветры время от времени нагромождали песок в фантастические временные холмики, обнажая низкие следы старых камней, в то время как он скрывал другие следы.

Мне до странности хотелось, чтобы раскопки распространились и на эту территорию, но в то же время я боялся того, что могло быть обнаружено. Очевидно, я был в довольно плохом состоянии — тем хуже, что я не мог этого объяснить.

Свидетельство моего слабого нервного здоровья можно получить из моей реакции на странное открытие, которое я сделал во время одной из своих ночных прогулок. Это было вечером 11 июля, когда луна залила таинственные холмы странной бледностью.

Выйдя несколько за пределы своих обычных возможностей, я наткнулся на большой камень, который, казалось, заметно отличался от всех, с которыми мы до сих пор сталкивались. Он был почти полностью засыпан, но я наклонился и расчистил песок руками, позже внимательно изучив объект и осветив его лунным светом с помощью электрического фонарика.

В отличие от других очень крупных камней, этот был идеально прямоугольной формы, без выпуклой или вогнутой поверхности. Казалось также, что он сделан из темного базальтового материала, совершенно непохожего на гранит, песчаник и иногда бетон, из которых состоят теперь знакомые фрагменты.

Внезапно я поднялся, повернулся и побежал к лагерю на предельной скорости. Это было совершенно бессознательное и иррациональное бегство, и только когда я был рядом со своей палаткой, я полностью осознал, почему я бежал. Тогда до меня дошло. Странный темный камень был чем-то, о чем я мечтал и читал, и что было связано с величайшими ужасами древних легенд.

Это был один из блоков той древней базальтовой кладки, которую легендарная Великая Раса держала в таком страхе — высокие руины без окон, оставленные теми мрачными, полуматериальными, инопланетными существами, которые гноились в нижних безднах земли и против чьих ветроподобных, невидимых сил были запечатаны люки и выставлены бессонные часовые.

Я не спал всю ночь, но к рассвету понял, каким глупцом я был, позволив тени мифа расстроить меня. Вместо того чтобы пугаться, я должен был бы испытывать энтузиазм первооткрывателя.

На следующее утро я рассказал остальным о своей находке, и Дайер, Фриборн, Бойл, мой сын и я отправились осматривать аномальный блок. Однако нас постигла неудача. У меня не было четкого представления о местонахождении камня, а поздний ветер полностью изменил холмики зыбучих песков.

OceanofPDF.com

## Глава 6


Теперь я подхожу к решающей и самой сложной части моего повествования — тем более сложной, что я не могу быть вполне уверен в ее реальности. Временами я испытываю неприятную уверенность в том, что мне это не приснилось и не было обмана; и именно это чувство, учитывая колоссальные последствия, которые вызвала бы объективная истина моего опыта, побуждает меня сделать эту запись.

Мой сын — опытный психолог, обладающий самыми полными и сочувственными знаниями обо всем моем случае, — будет главным судьей того, что я расскажу.

Сначала позвольте мне обрисовать внешнюю сторону дела, поскольку те, кто находится в лагере, знают их. В ночь с 17 на 18 июля, после ветреного дня, я рано лег спать, но заснуть не мог. Поднявшись незадолго до одиннадцати и, как обычно, охваченный странным чувством, связанным с северо—восточной местностью, я отправился на одну из своих типичных ночных прогулок; покидая нашу территорию, я увидел и поприветствовал только одного человека — австралийского шахтера по имени Таппер.

Луна, чуть перевалившая за полнолуние, сияла с ясного неба и заливала древние пески белым, прокаженным сиянием, которое казалось мне каким-то бесконечно злым. Ветра больше не было, и он не возвращался почти пять часов, о чем убедительно свидетельствуют Таппер и другие, которые видели, как я быстро шел по бледным, охраняющим тайну холмам на северо-восток.

Около 3:30 утра поднялся сильный ветер, разбудивший всех в лагере и поваливший три палатки. Небо было безоблачным, и пустыня все еще сияла тем прокаженным лунным светом. Когда группа разбирала палатки, мое отсутствие было замечено, но, учитывая мои предыдущие прогулки, это обстоятельство никого не встревожило. И все же целых три человека — все австралийцы — казалось, почувствовали что-то зловещее в воздухе.

Маккензи объяснил профессору Фриборну, что это страх, почерпнутый из фольклора блэкфеллоу — туземцы сплели любопытную ткань злобного мифа о сильных ветрах, которые с большими интервалами проносятся над песками при ясном небе. Говорят, такие ветры дуют из огромных каменных хижин под землей, где происходили ужасные вещи, и никогда не ощущаются, кроме как вблизи мест, где разбросаны большие помеченные камни. Ближе к четырем часам шторм утих так же внезапно, как и начался, придав песчаным холмам новые, незнакомые очертания.

Было чуть больше пяти, раздутая, похожая на грибок луна опускалась на западе, когда я, пошатываясь, добрался до лагеря — без шляпы, в лохмотьях, с исцарапанным и обескровленным лицом и без электрического фонарика. Большинство мужчин уже легли спать, но профессор Дайер курил трубку перед своей палаткой. Видя мое запыхавшееся и почти обезумевшее состояние, он позвал доктора Бойла, и они вдвоем уложили меня на койку и устроили поудобнее. Мой сын, разбуженный переполохом, вскоре присоединился к ним, и все они пытались заставить меня лежать спокойно и попытаться заснуть.

Но я не мог уснуть. Мое психологическое состояние было очень необычным — оно отличалось от всего, что я испытывал раньше. Через некоторое время я настоял на разговоре — нервно и подробно объяснил свое состояние. Я сказал им, что устал и прилег вздремнуть на песке. Я сказал, что мне снились сны еще более страшные, чем обычно, и когда я проснулся от внезапного сильного ветра, мои перенапряженные нервы не выдержали. Я бежал в панике, часто спотыкаясь о наполовину засыпанные камни и таким образом приобретя свой изодранный и потрепанный вид. Должно быть, я долго спал — отсюда и часы моего отсутствия.

О чем—либо странном, что я видел или испытал, я абсолютно ни на что не намекал, проявляя в этом отношении величайший самоконтроль. Но я говорил о перемене мнения относительно всей работы экспедиции и настаивал на прекращении всех раскопок на северо-востоке. Мои рассуждения были явно слабыми, поскольку я упомянул нехватку блоков, желание не обижать суеверных шахтеров, возможную нехватку средств у колледжа и другие вещи, либо не соответствующие действительности, либо не относящиеся к делу. Естественно, никто не обратил ни малейшего внимания на мои новые пожелания — даже мой сын, чья забота о моем здоровье была очевидна.

На следующий день я был на ногах и обходил лагерь, но не принимал участия в раскопках. Видя, что я не могу прекратить работу, я решил вернуться домой как можно скорее, чтобы поберечь свои нервы, и взял с сына обещание доставить меня самолетом в Перт — в тысяче миль к юго—западу, - как только он осмотрит регион, который я пожелаю оставить в покое.

Если бы, размышлял я, то, что я видел, все еще было видно, я мог бы решить попытаться сделать конкретное предупреждение даже ценой насмешек. Вполне возможно, что шахтеры, знающие местный фольклор, могли бы поддержать меня. Потакая мне, мой сын провел разведку в тот же день, пролетев над всей местностью, которую могла покрыть моя прогулка. Однако ничего из того, что я нашел, не осталось в поле зрения.

Все повторилось с аномальным базальтовым блоком — зыбучий песок смыл все следы. На мгновение я почти пожалел, что в своем сильном испуге потерял некий устрашающий предмет, но теперь я знаю, что потеря была милосердной. Я все еще могу считать весь мой опыт иллюзией — особенно если, как я искренне надеюсь, эта адская бездна никогда не будет найдена.

Уингейт отвез меня в Перт 20 июля, хотя и отказался покинуть экспедицию и вернуться домой. Он оставался со мной до 25-го, когда отплыл пароход в Ливерпуль. Сейчас, в каюте императрицы, я долго и лихорадочно размышляю обо всем этом и решил, что, по крайней мере, должен быть проинформирован мой сын. От него зависит, стоит ли распространять этот вопрос более широко.

Чтобы быть готовым к любым неожиданностям, я подготовил это краткое изложение своей биографии — уже известной в отрывках другим — и теперь расскажу как можно короче о том, что, по-видимому, произошло во время моего отсутствия в лагере той ужасной ночью.

Нервы были на пределе, и я, охваченный каким-то извращенным рвением из-за необъяснимого, смешанного со страхом мнемонического порыва направиться на северо-восток, брел дальше под злой, пылающей луной. Тут и там я видел наполовину занесенные песком первобытные циклопические глыбы, оставшиеся от безымянных и забытых эпох.

Неисчислимый возраст и затаенный ужас перед этой чудовищной пустошью начали угнетать меня, как никогда прежде, и я не мог не думать о своих сводящих с ума снах, о страшных легендах, которые стояли за ними, и о нынешних страхах туземцев и шахтеров перед пустыней и ее резными камнями.

И все же я брел вперед— словно на какое-то сверхъестественное свидание, все больше и больше охваченный сбивающими с толку фантазиями, навязчивыми идеями и псевдопамятями. Я подумал о некоторых возможных очертаниях линий камней, виденных моим сыном с воздуха, и задался вопросом, почему они кажутся одновременно такими зловещими и такими знакомыми. Что-то возилось и гремело у засова моего воспоминания, в то время как другая неведомая сила пыталась удержать портал на засове.

Ночь была безветренной, и бледный песок изгибался вверх и вниз, как застывшие морские волны. У меня не было цели, но я каким-то образом продвигался вперед, словно уверенный в своей судьбе. Мои сны хлынули в реальный мир, так что каждый занесенный песком мегалит казался частью бесконечных комнат и коридоров дочеловеческой каменной кладки, покрытых резьбой и иероглифами с символами, которые я слишком хорошо знал по многолетним обычаям плененного разума Великой Расы.

Временами мне казалось, что я вижу этих всеведущих конических ужасов, выполняющих свои обычные обязанности, и я боялся взглянуть вниз, чтобы не оказаться единым целым с ними по внешнему виду. И все же все это время я видел покрытые песком блоки, а также комнаты и коридоры; злую, горящую луну, а также лампы из светящегося хрусталя; бесконечную пустыню, а также колышущиеся папоротники за окнами. Я бодрствовал и видел сон одновременно.

Я не знаю, как долго и как далеко — да и вообще, в каком направлении - я шел, когда впервые заметил груду блоков, обнаженных дневным ветром. Это была самая большая группа в одном месте, которую я до сих пор видел, и она произвела на меня такое сильное впечатление, что видения сказочных эпох внезапно исчезли.

Снова были только пустыня, зловещая луна и осколки неизвестного прошлого. Я подошел поближе, остановился и осветил своим электрическим фонариком развороченную кучу. Холмик снесло ветром, оставив низкую, неправильной формы массу мегалитов и более мелких фрагментов около сорока футов в поперечнике и от двух до восьми футов в высоту.

С самого начала я понял, что эти камни обладают каким-то совершенно беспрецедентным качеством. Мало того, что само их количество не имело аналогов, но что-то в нанесенных на песок следах рисунка привлекло мое внимание, когда я рассматривал их в смешанных лучах луны и моего фонарика.

Не то чтобы какой-то из них существенно отличался от более ранних образцов, которые мы нашли. Дело было в чем-то более тонком. Это впечатление возникло не тогда, когда я посмотрел только на один блок, а только тогда, когда я пробежался взглядом по нескольким почти одновременно.

Затем, наконец, до меня дошла истина. Криволинейные узоры на многих из этих блоков были тесно связаны — части одной обширной декоративной концепции. Впервые в этой потрясенной эпохой пустыне я наткнулся на массу каменной кладки на ее старом месте — разрушенную и фрагментарную, это правда, но, тем не менее, существующую в совершенно определенном смысле.

Взобравшись на невысокое место, я с трудом перебрался через кучу, то тут, то там счищая песок пальцами и постоянно пытаясь интерпретировать разнообразие размеров, форм и стилей, а также взаимосвязи дизайна.

Через некоторое время я смог смутно догадываться о природе ушедшего в прошлое сооружения и о узорах, которые когда-то простирались по обширным поверхностям первичной каменной кладки. Совершенная идентичность целого с некоторыми проблесками моего сна потрясла и расстроила меня.

Когда-то это был циклопический коридор тридцати футов высотой, вымощенный восьмиугольными блоками и с массивными сводами над головой. Справа должны были быть комнаты, а в дальнем конце одна из этих странных наклонных плоскостей спускалась на еще меньшую глубину.

Я сильно вздрогнул, когда эти концепции пришли мне в голову, потому что в них было больше, чем содержали сами блоки. Откуда я знал, что этот уровень должен был находиться далеко под землей? Откуда я знал, что самолет, ведущий вверх, должен был находиться позади меня? Откуда я знал, что длинный подземный ход к Площади Колонн должен находиться слева, на один уровень выше меня?

Откуда я знал, что машинный зал и ведущий вправо туннель в центральный архив должны находиться двумя уровнями ниже? Откуда я знал, что на самом дне, четырьмя уровнями ниже, будет один из этих ужасных люков с металлической окантовкой? Сбитый с толку этим вторжением из мира грез, я обнаружил, что дрожу и обливаюсь холодным потом.

Затем, в качестве последнего, невыносимого прикосновения, я почувствовал слабую, коварную струйку прохладного воздуха, поднимающуюся вверх из углубления в центре огромной кучи. Мгновенно, как и однажды прежде, мои видения померкли, и я снова увидел только зловещий лунный свет, мрачную пустыню и разрастающийся курган палеогейской каменной кладки. Теперь передо мной предстало нечто реальное и осязаемое, но в то же время таящее в себе бесконечные намеки на ночную тайну. Ибо этот поток воздуха мог свидетельствовать только об одном — о скрытой пропасти огромных размеров под беспорядочными блоками на поверхности.

Моей первой мыслью были зловещие легенды блэкфеллоу о огромных подземных хижинах среди мегалитов, где творятся ужасы и рождаются сильные ветры. Затем вернулись мысли о моих собственных снах, и я почувствовал, как смутные псевдовоспоминания терзают мой разум. Что за место лежало подо мной? Какой первичный, непостижимый источник вековых мифических циклов и преследующих кошмаров я, возможно, на грани раскрытия?

Я колебался лишь мгновение, потому что нечто большее, чем любопытство и научное рвение, двигало мной вперед и работало против моего растущего страха.

Казалось, я двигаюсь почти автоматически, словно в тисках какой-то неотвратимой судьбы. Сунув фонарик в карман и борясь с силой, которой, как я думал, у меня нет, я отодвинул в сторону сначала один гигантский обломок камня, затем другой, пока не поднялся сильный сквозняк, сырость которого странно контрастировала с сухим воздухом пустыни. Черная трещина начала зиять, и наконец — когда я отодвинул каждый осколок, достаточно маленький, чтобы сдвинуться с места, — прокаженный лунный свет озарил отверстие достаточной ширины, чтобы впустить меня.

Я достал свой фонарик и направил яркий луч в отверстие. Подо мной был хаос обвалившейся каменной кладки, грубо спускающейся к северу под углом примерно в сорок пять градусов и, очевидно, являющейся результатом какого-то давнего обвала сверху.

Между его поверхностью и уровнем земли была пропасть непроницаемой черноты, по верхнему краю которой виднелись следы гигантских сводов. В этот момент, как оказалось, пески пустыни лежали прямо на дне какого—то гигантского сооружения времен юности Земли - каким образом сохранившегося в течение эонов геологических потрясений, я не мог тогда и не могу сейчас даже пытаться угадать.

Оглядываясь назад, малейшая мысль о внезапном спуске в одиночку в такую сомнительную пропасть — и в то время, когда о твоем местонахождении не знала ни одна живая душа, — кажется верхом безумия. Возможно, так оно и было — и все же в ту ночь я без колебаний пустился в такой спуск.

Снова проявился тот соблазн и движущая сила фатальности, которые, казалось, все это время направляли мой курс. Периодически вспыхивая фонариком, чтобы сберечь батарею, я начал безумное карабкание вниз по зловещему циклопическому склону под отверстием — иногда лицом вперед, чтобы найти надежную опору для рук и ног, а иногда поворачиваясь лицом к груде мегалитов, когда я цеплялся и нащупывал более ненадежные пути.

В двух направлениях от меня далекие стены из резной, крошащейся каменной кладки смутно вырисовывались под прямыми лучами моего фонарика. Впереди, однако, была только непроглядная тьма.

Я не следил за временем, пока карабкался вниз. Мой разум был настолько переполнен сбивающими с толку намеками и образами, что все объективные вопросы, казалось, отодвинулись на неисчислимые расстояния. Физические ощущения умерли, и даже страх остался в виде призрачной, бездействующей горгульи, бессильно пялящейся на меня.

В конце концов, я добрался до ровного пола, усыпанного упавшими блоками, бесформенными обломками камня, песком и всевозможным мусором. По обе стороны — примерно в тридцати футах друг от друга — возвышались массивные стены, заканчивающиеся огромными промежностями. То, что они были вырезаны, я мог только различить, но природа резьбы была за пределами моего восприятия.

Что привлекло меня больше всего, так это своды над головой. Луч моего фонарика не достигал крыши, но нижние части чудовищных арок выделялись отчетливо. И настолько совершенным было их отождествление с тем, что я видел в бесчисленных снах о древнем мире, что я впервые по-настоящему затрепетал.

Позади и высоко вверху слабое светящееся пятно говорило о далеком, залитом лунным светом мире снаружи. Какое-то смутное предчувствие предостерегало меня, что я не должен выпускать это из виду, иначе у меня не будет проводника для возвращения.

Теперь я подошел к стене слева от меня, где следы резьбы были наиболее отчетливы. Идти по замусоренному полу было почти так же трудно, как по спускающейся куче, но мне удалось выбрать свой трудный путь.

В одном месте я отодвинул в сторону несколько блоков и собрал обломки, чтобы посмотреть, на что похожа мостовая, и содрогнулся от совершенно знакомого вида огромных восьмиугольных камней, чья изогнутая поверхность все еще грубо держалась вместе.

Отойдя на удобное расстояние от стены, я медленно и осторожно осветил прожектором стертые остатки резьбы. Какой-то давний приток воды, по-видимому, подействовал на поверхность песчаника, в то время как на нем остались любопытные наросты, которые я не мог объяснить.

Местами каменная кладка была очень рыхлой и деформированной, и я задавался вопросом, сколько еще эонов это первобытное, скрытое здание сможет сохранять свои оставшиеся следы формы среди земных волнений.

Но больше всего меня взволновала сама резьба. Несмотря на их разрушенное временем состояние, их было относительно легко отследить с близкого расстояния; и полная, интимная знакомость каждой детали почти поразила мое воображение.

То, что основные атрибуты этого древнего масонства должны быть знакомы, не выходило за рамки обычного правдоподобия.

Оказав сильное впечатление на создателей определенных мифов, они воплотились в поток загадочных знаний, которые каким-то образом привлекли мое внимание в период амнезии и вызвали яркие образы в моем подсознании.

Но как я мог объяснить, каким точным и мельчайшим образом каждая линия и спираль этих странных узоров соответствовала тому, о чем я мечтал более двадцати лет? Какая неясная, забытая иконография могла воспроизвести каждый едва уловимый оттенок и нюанс, которые так настойчиво, точно и неизменно преследовали мое видение во сне ночь за ночью?

Ибо это не было случайным или отдаленным сходством. Определенно и безоговорочно, тысячелетне древний, сокрытый от века коридор, в котором я стоял, был оригиналом чего-то, что я знал во сне так же хорошо, как знал свой собственный дом на Крейн-стрит, Аркхэм. Правда, мои сны показывали это место в его неувядающем расцвете сил; но от этого личность была не менее реальной. Я полностью и ужасно ориентировался.

Конкретное строение, в котором я находился, было мне знакомо. Известно было и его место в этом ужасном древнем городе грез. То, что я мог безошибочно посетить любую точку этого сооружения или в том городе, которые избежали изменений и опустошений бесчисленных веков, я осознал с отвратительной и инстинктивной уверенностью. Что, во имя всего святого, все это могло значить? Как я узнал то, что знал? И какая ужасная реальность могла скрываться за этими древними рассказами о существах, обитавших в этом лабиринте из первобытного камня?

Слова могут лишь частично передать тот хаос страха и замешательства, который терзал мой дух. Я знал это место. Я знал, что лежит передо мной, и что было наверху до того, как мириады возвышающихся этажей превратились в пыль, обломки и пустыню. "Теперь нет необходимости, - подумал я с содроганием, - держать в поле зрения это слабое пятно лунного света".

Я разрывался между страстным желанием сбежать и лихорадочной смесью жгучего любопытства и непреодолимой обреченности. Что случилось с этим чудовищным мегаполисом за миллионы лет, прошедших со времен моих снов? Сколько из подземных лабиринтов, которые лежали под городом и соединяли все башни титана, все еще пережили изгибы земной коры?

Неужели я наткнулся на целый погребенный мир нечестивого архаизма? Смогу ли я все еще найти дом мастера письма и башню, где С'гг-ха, плененный разум звездообразных растительных хищников Антарктиды, вырезал определенные рисунки на пустых пространствах стен?

Будет ли проход на втором уровне вниз, в зал инопланетных разумов, все еще свободен и доступен для прохождения? В этом зале плененный разум невероятного существа — наполовину пластикового обитателя полых недр неизвестной транс-плутонианской планеты через восемнадцать миллионов лет в будущем - хранил некую вещь, которую он вылепил из глины.

Я закрыл глаза и приложил руку к голове в тщетной, жалкой попытке изгнать из своего сознания эти безумные фрагменты сна. Тогда, в первый раз, я остро ощутил прохладу, движение и сырость окружающего воздуха. Содрогнувшись, я понял, что где-то за мной и подо мной, должно быть, действительно зияет обширная цепь вечных черных бездн.

Я подумал об ужасных камерах, коридорах и подъемах, вспомнив их из своих снов. Будет ли путь в центральный архив все еще открыт? И снова эта движущая сила фатальности настойчиво пронзила мой мозг, когда я вспомнил потрясающие пластинки, которые когда-то лежали в этих прямоугольных хранилищах из не ржавеющего металла.

Там, говорили сны и легенды, покоилась вся история, прошлая и будущая, космического пространственно-временного континуума, написанная плененными разумами из каждой сферы и каждой эпохи солнечной системы. Безумие, конечно, — но разве я сейчас не наткнулся на ночной мир, такой же безумный, как и я?

Я подумал о запертых металлических полках и о любопытных поворотах ручек, необходимых, чтобы открыть каждую из них. В моем сознании отчетливо всплыла моя собственная. Как часто я проходил через эту сложную процедуру разнообразных поворотов и надавливаний в секции наземных позвоночных на самом нижнем уровне! Каждая деталь была свежей и знакомой.

Если бы существовало такое хранилище, о котором я мечтал, я мог бы открыть его в одно мгновение. Именно тогда безумие полностью овладело мной. Мгновение спустя я уже прыгал и спотыкался о каменистые обломки к хорошо знакомому склону, ведущему в глубины внизу.

F

С этого момента на мои впечатления вряд ли стоит полагаться — более того, у меня все еще есть последняя, отчаянная надежда, что все они являются частями какого-то демонического сна или иллюзии, порожденной бредом. В моем мозгу бушевала лихорадка, и все доходило до меня как в тумане — иногда лишь с перерывами.

Лучи моего фонарика слабо пробивались во всепоглощающую черноту, высвечивая призрачными вспышками отвратительно знакомые стены и резьбу, все испорченные вековым упадком. В одном месте обрушилась огромная масса сводов, так что мне пришлось карабкаться по могучей насыпи камней, доходившей почти до неровной, украшенной гротескными сталактитами крыши.

Все это было высшей точкой кошмара, усугубленного богохульным натиском псевдопамяти. Только одна вещь была мне незнакома, и это были мои собственные размеры по сравнению с чудовищной каменной кладкой. Меня угнетало ощущение непривычной малости, как будто вид этих высоких стен из простого человеческого тела был чем-то совершенно новым и ненормальным. Снова и снова я нервно оглядывал себя, смутно встревоженный человеческим обликом, которым обладал.

Вперед, сквозь черноту пропасти, я прыгал, нырял и шатался, часто падая и ушибаясь, а однажды чуть не разбил свой факел. Каждый камень и уголок этой демонической пропасти были мне знакомы, и во многих местах я останавливался, чтобы направить лучи света сквозь забитые и осыпающиеся, но знакомые арочные проходы.

Некоторые комнаты полностью обрушились; другие были пусты или завалены обломками. В некоторых я увидел груды металла — некоторые совершенно целые, некоторые сломанные, а некоторые раздавленные или помятые, — в которых я узнал колоссальные пьедесталы или столы из моих снов. Какими они могли быть на самом деле, я не осмеливался предположить.

Я нашел уходящий вниз склон и начал спуск, хотя через некоторое время его остановила зияющая рваная пропасть, самое узкое место которой было не меньше четырех футов в поперечнике. Здесь каменная кладка провалилась, обнажив под собой неисчислимые чернильные глубины.

Я знал, что в этом гигантском здании есть еще два подвальных этажа, и задрожал от новой паники, вспомнив окованный металлом люк на самом нижнем. Теперь там не могло быть никакой охраны — ибо то, что скрывалось внизу, давным-давно сделало свою отвратительную работу и погрузилось в длительный упадок. Ко времени постчеловеческой расы жуков оно было бы совершенно мертво. И все же, когда я подумал о местных легендах, меня снова охватила дрожь.

Мне стоило ужасных усилий перепрыгнуть эту зияющую пропасть, поскольку замусоренный пол мешал разбежаться, но безумие гнало меня вперед. Я выбрал место поближе к левой стене - там, где трещина была наименее широкой, а место приземления достаточно свободным от опасных обломков, — и после одного безумного мгновения благополучно добрался до другой стороны.

Наконец, добравшись до нижнего уровня, я, спотыкаясь, прошел мимо арки машинного зала, внутри которой находились фантастические металлические обломки, наполовину погребенные под обрушившимися сводами. Все находилось там, где я и предполагал, и я уверенно перелезал через кучи, преграждавшие вход в обширный поперечный коридор. Я понял, что это приведет меня под город, в центральный архив.

Казалось, прошли бесконечные века, пока я спотыкался, прыгал и полз по этому заваленному мусором коридору. Время от времени я мог разглядеть резьбу на потемневших от времени стенах — некоторые знакомые, другие, по-видимому, добавленные со времен моих снов. Поскольку это было подземное шоссе, соединяющее дома, здесь не было арочных проходов, за исключением тех случаев, когда маршрут проходил через нижние уровни различных зданий.

На некоторых из этих перекрестков я сворачивал в сторону достаточно надолго, чтобы заглянуть в хорошо знакомые коридоры и в хорошо знакомые комнаты. Только дважды я обнаружил какие—либо радикальные изменения по сравнению с тем, о чем я мечтал, - и в одном из этих случаев я смог проследить запечатанные очертания арки, которую я помнил.

Меня сильно трясло, и я почувствовал странный прилив сдерживающей слабости, когда я торопливо и неохотно пробирался через склеп одной из тех огромных разрушенных башен без окон, чья чужеродная базальтовая кладка свидетельствовала о таинственном происхождении.

Это первобытное хранилище было круглым и полных двухсот футов в поперечнике, на темной каменной кладке не было ничего вырезанного. На полу здесь не было ничего, кроме пыли и песка, и я мог видеть отверстия, ведущие вверх и вниз. Здесь не было ни лестниц, ни спусков — действительно, в моих мечтах эти древние башни представлялись совершенно нетронутыми сказочной Великой Расой. Тем, кто их строил, не нужны были лестницы или наклоны.

Во сне отверстие, ведущее вниз, было плотно закрыто и тщательно охранялось. Теперь оно было открыто - черное, зияющее и выпускающее поток холодного, влажного воздуха. О том, какие безграничные пещеры вечной ночи могут таиться внизу, я не позволял себе думать.

Позже, пробираясь по сильно заваленному участку коридора, я добрался до места, где крыша полностью провалилась. Обломки возвышались горой, и я взобрался на них, проходя через огромное пустое пространство, где в свете моего факела не было видно ни стен, ни сводов. Это, подумал я, должно быть, подвал дома металлургов, выходящий фасадом на третью площадь, недалеко от архива. Что с ним случилось, я не мог догадаться.

Я снова нашел коридор за горой обломков и камня, но, пройдя небольшое расстояние, наткнулся на совершенно заваленное место, где упавшие своды почти касались опасно провисшего потолка. Как мне удалось вывернуть и оторвать в сторону достаточное количество блоков, чтобы образовался проход, и как я осмелился потревожить плотно уложенные фрагменты, когда малейшее нарушение равновесия могло обрушить все тонны сверхпрочной каменной кладки, превратив меня в ничто, я не знаю.

Это было чистое безумие, которое двигало мной и направляло меня — если, конечно, все мое подземное приключение не было — как я надеюсь — адским наваждением или фазой сновидения. Но я действительно проделал — или мне приснилось, что я проделал, — проход, по которому я мог протиснуться. Пробираясь через груду обломков — мой фонарик, постоянно включенный, был глубоко засунут в рот, — я почувствовал, что меня разрывают фантастические сталактиты неровного пола надо мной.

Теперь я был близок к огромному подземному архивному сооружению, которое, казалось, и составляло мою цель. Скользя и карабкаясь вниз по дальней стороне барьера и пробираясь по оставшемуся отрезку коридора с помощью ручного, периодически мигающего факела, я, наконец, добрался до низкого круглого склепа с арками - все еще в изумительной сохранности — открывающимися со всех сторон.

Стены, или те их части, которые находились в пределах досягаемости света моего факела, были густо исписаны иероглифами и высечены типичными криволинейными символами — некоторые добавились со времен моих снов.

Я понял, что это и есть пункт моего назначения, и сразу же свернул в знакомую арку слева от меня. В том, что я смогу найти свободный проход вверх и вниз по склону ко всем сохранившимся уровням, я, как ни странно, почти не сомневался. Это огромное, защищенное землей сооружение, вмещающее анналы всей Солнечной системы, было построено с высочайшим мастерством и силой, чтобы прослужить так же долго, как и сама эта система.

Блоки колоссальных размеров, подобранные математическим гением и скрепленные цементами невероятной прочности, объединились, образовав массу, столь же прочную, как скалистое ядро планеты. Здесь, по прошествии веков, более грандиозных, чем я мог здраво представить, его погребенная громада сохранилась во всех своих существенных очертаниях, а огромные, покрытые пылью полы, едва присыпанные мусором, столь доминировали в других местах.

Относительно легкая ходьба с этого момента странным образом ударила мне в голову. Все неистовое рвение, которое до сих пор сдерживалось препятствиями, теперь проявилось с какой-то лихорадочной скоростью, и я буквально мчался по низким, чудовищно хорошо запоминающимся проходам за аркой.

Я уже не удивлялся тому, что мне было знакомо. Со всех сторон чудовищно вырисовывались огромные металлические дверцы-стеллажи с иероглифами; некоторые все еще были на месте, другие распахнулись, а третьи погнулись под воздействием прошлых геологических воздействий, недостаточно сильных, чтобы разрушить гигантскую каменную кладку.

Тут и там покрытые пылью кучи под зияющими пустыми полками, казалось, указывали на то, что ящики были сброшены в результате подземных толчков. На случайных столбах были большие символы или буквы, обозначающие классы и подклассы томов.

Однажды я остановился перед открытым хранилищем, где увидел несколько привычных металлических ящиков, все еще стоящих на своих местах среди вездесущей песчаной пыли. Протянув руку, я с некоторым трудом извлек один из более тонких образцов и положил его на пол для осмотра. Она была озаглавлена преобладающими криволинейными иероглифами, хотя что-то в расположении символов казалось неуловимо необычным.

Странный механизм крючковатой застежки был мне прекрасно известен, и я поднял все еще не заржавевшую и работоспособную крышку и вытащил лежавшую внутри книгу. Последний, как и ожидалось, был размером примерно двадцать на пятнадцать дюймов и толщиной в два дюйма; тонкие металлические крышки открывались сверху.

Его жесткие целлюлозные страницы, казалось, не пострадали от мириадов временных циклов, через которые они прошли, и я изучал странно окрашенные, нарисованные кистью буквы текста - символы, непохожие ни на обычные изогнутые иероглифы, ни на любой другой алфавит, известный человеческой науке, - с навязчивым, наполовину пробужденным воспоминанием.

Мне пришло в голову, что это был язык, используемый плененным разумом, который я немного знал по своим снам, — разумом с большого астероида, на котором сохранилась большая часть архаичной жизни и знаний первобытной планеты, фрагмент которой он сформировал. В то же время я вспомнил, что этот уровень архива был посвящен томам, посвященным внеземным планетам.

Когда я перестал изучать этот невероятный документ, я увидел, что свет моего фонарика начинает гаснуть, поэтому быстро вставил дополнительную батарейку, которая всегда была у меня с собой. Затем, вооружившись более сильным сиянием, я возобновил свою лихорадочную гонку по бесконечному переплетению проходов и коридоров, время от времени узнавая какие—нибудь знакомые полки и испытывая смутное раздражение из-за акустических условий, из-за которых мои шаги отдавались неуместным эхом в этих катакомбах.

Сами отпечатки моих ботинок позади меня в тысячелетней пыли заставляли меня вздрагивать. Никогда прежде, если в моих безумных снах было хоть что-то от правды, человеческие ноги не ступали по этим незапамятным мостовым.

О конкретной цели моей безумной гонки мое сознание не содержало ни малейшего намека. Однако какая-то злая сила воздействовала на мою ошеломленную волю и похороненные воспоминания, так что я смутно чувствовал, что бегу не наугад.

Я добрался до спускающегося склона и последовал по нему на еще большую глубину. Пока я мчался, мимо меня мелькали этажи, но я не останавливался, чтобы исследовать их. В моем кружащемся мозгу начал отбиваться определенный ритм, который заставлял мою правую руку дергаться в унисон. Я хотел что-нибудь открыть и чувствовал, что знаю все сложные повороты и нажатия, необходимые для этого. Это было бы похоже на современный сейф с кодовым замком.

Сон это или нет, но я когда-то знал и до сих пор знаю. Как какой—то сон - или обрывок бессознательно усвоенной легенды — мог рассказать мне о такой мельчайшей, такой запутанной детали, я не пытался объяснить себе. Я был за пределами всякой связной мысли. Ибо разве весь этот опыт — это шокирующее знакомство с неизвестными руинами и это чудовищно точное отождествление всего, что было передо мной, с тем, что могли предложить только сны и обрывки мифов, — не был ужасом за пределами всякого разума?

Вероятно, тогда — как и сейчас, когда я был в здравом уме, — я был убежден, что вообще не бодрствовал и что весь погребенный город был фрагментом лихорадочной галлюцинации.

В конце концов, я добрался до самого нижнего уровня и свернул вправо от склона. По какой-то неясной причине я попытался смягчить шаг, хотя из-за этого сбросил скорость. На этом последнем, глубоко погребенном этаже было пространство, которое я боялся пересечь.

Приблизившись к нему, я вспомнил, чего я боялся в этом помещении. Это был всего лишь один из окованных металлическими прутьями и тщательно охраняемых люков. Теперь там не будет стражи, и по этой причине я дрожал и крался на цыпочках, как когда-то, проходя через черный базальтовый свод, где зиял такой же люк.

Я почувствовал поток прохладного, влажного воздуха, как тогда, и пожалел, что мой путь не ведет в другом направлении. Почему я должен был пройти именно тот курс, который проходил, я не знал.

Когда я подошел к этому месту, то увидел, что люк широко распахнут. Впереди снова начинались полки, и я мельком заметил на полу перед одной из них кучу, очень тонко покрытую пылью, там, где недавно упало несколько ящиков. В тот же миг меня охватила новая волна паники, хотя некоторое время я не мог понять почему.

Кучи упавших ящиков не были редкостью, поскольку на протяжении многих веков этот лишенный света лабиринт сотрясался от толчков земли и время от времени оглушительный грохот падающих предметов отдавался эхом. Только когда я почти пересек это пространство, я понял, почему меня так сильно трясло.

Меня беспокоила не куча, а что-то в пыли на ровном полу. В свете моего фонарика казалось, что эта пыль была не такой ровной, какой должна быть — были места, где она выглядела тоньше, как будто ее потревожили не так много месяцев назад. Я не мог быть уверен, потому что даже кажущиеся более тонкими места были достаточно пыльными; и все же определенное подозрение на закономерность в воображаемой неровности вызывало сильное беспокойство.

Когда я поднес свет факела поближе к одному из странных мест, мне не понравилось то, что я увидел, потому что иллюзия закономерности стала очень сильной. Это было так, как если бы существовали правильные ряды составных оттисков — оттисков, которые шли по три, каждый чуть больше квадратного фута, и состояли из пяти почти круглых трехдюймовых отпечатков, расположенных один впереди других четырех.

Эти возможные линии отпечатков размером в квадратный фут, казалось, вели в двух направлениях, как будто что-то куда-то ушло и вернулось. Они были, конечно, очень слабыми и, возможно, были иллюзиями или случайностями; но в том, как, как мне показалось, они бежали, был элемент смутного, неуклюжего ужаса. Ибо на одном конце их находилась груда ящиков, которые, должно быть, с грохотом упали вниз незадолго до этого, в то время как на другом конце был зловещий люк, продуваемый прохладным, сырым ветром, который без охраны зиял вниз, в пропасти, невообразимые.

OceanofPDF.com

## Глава 7


О том, что мое странное чувство принуждения было глубоким и всепоглощающим, свидетельствует победа над моим страхом. Никакой рациональный мотив не мог бы побудить меня к этому после того отвратительного подозрения в отпечатках пальцев и ползучих воспоминаний о снах, которые они возбуждали. И все же моя правая рука, даже дрожа от страха, все еще ритмично подергивалась в стремлении повернуть замок, который она надеялась найти. Не успел я опомниться, как миновал груду недавно упавших ящиков и побежал на цыпочках по рядам совершенно нетронутой пыли к месту, которое, казалось, было мне знакомо болезненно, ужасающе хорошо.

Мой разум задавал себе вопросы, о происхождении и значимости которых я только начинал догадываться. Сможет ли человеческое тело добраться до полки? Сможет ли моя человеческая рука справиться со всеми запомнившимися из века в век движениями замка? Будет ли замок неповрежденным и работоспособным? И что бы я сделал — что бы я посмел сделать с тем, что — как я теперь начал понимать - я одновременно надеялся и боялся найти? Докажет ли это потрясающую, потрясающую мозг истину о чем-то, выходящем за рамки обычного представления, или покажет только, что мне это приснилось?

В следующее мгновение я осознала, что перестала бегать на цыпочках и стою неподвижно, уставившись на ряд до безумия знакомых полок с иероглифами. Они находились в состоянии почти идеальной сохранности, и только три двери в этом районе распахнулись.

Мои чувства к этим полкам невозможно описать — настолько сильным и настойчивым было ощущение старого знакомства. Я смотрел высоко на ряд, расположенный почти на самом верху и совершенно недосягаемый для меня, и размышлял, как бы мне взобраться на него с наибольшей выгодой. Открытая дверь в четырех рядах снизу помогла бы, а замки закрытых дверей создавали возможные опоры для рук и ног. Я сжимал фонарик зубами, как делал в других местах, где требовались обе руки. Прежде всего, я не должен шуметь.

Снять то, что я хотел снять, было бы непросто, но я, вероятно, мог бы зацепить подвижную застежку за воротник моего пальто и носить это как рюкзак. И снова я задался вопросом, не поврежден ли замок. В том, что я смогу повторить каждое знакомое движение, я нисколько не сомневался. Но я надеялся, что эта штука не будет царапаться или скрипеть — и что моя рука сможет работать с ней должным образом.

Как раз в тот момент, когда я думал обо всем этом, я взял факел в рот и начал карабкаться наверх. Выступающие замки были плохой опорой, но, как я и ожидал, открытая полка очень помогла. При подъеме я использовал как вращающуюся дверь, так и край самого проема, и мне удалось избежать какого-либо громкого скрипа.

Балансируя на верхнем краю двери и сильно наклонившись вправо, я с трудом дотянулся до замка, который искал. Мои пальцы, наполовину онемевшие от лазания, поначалу были очень неуклюжими; но вскоре я увидел, что они анатомически адекватны. И в них был силен ритм памяти.

Из неведомых бездн времени сложные, тайные движения каким-то образом правильно дошли до моего мозга во всех деталях - ибо менее чем через пять минут попыток раздался щелчок, знакомство с которым было тем более поразительным, что я сознательно его не ожидал. В следующее мгновение металлическая дверь медленно открылась с едва слышным скрежетом.

Ошеломленно я окинул взглядом ряд выставленных таким образом напоказ сероватых торцов ящиков и почувствовал огромный прилив каких-то совершенно необъяснимых эмоций. Прямо в пределах досягаемости моей правой руки находился футляр, изогнутые иероглифы на котором заставили меня содрогнуться от острой боли, бесконечно более сложной, чем простой испуг. Все еще дрожа, я сумел вытащить его из-под дождя песчаных хлопьев и подтянуть к себе без какого-либо сильного шума.

Как и другой футляр, с которым я имел дело, он был размером чуть больше двадцати на пятнадцать дюймов, с изогнутыми математическими рисунками на низком рельефе. В толщину он чуть превышал три дюйма.

Грубо втиснув его между собой и поверхностью, по которой я взбирался, я повозился с застежкой и, наконец, освободил крючок. Подняв крышку, я перекинула тяжелый предмет на спину и позволила крючку зацепиться за мой воротник. Освободив руки, я неуклюже спустился на пыльный пол и приготовился осмотреть свою добычу.

Опустившись на колени в песчаную пыль, я развернул футляр и поставил его перед собой. Мои руки дрожали, и я боялся вытащить книгу почти так же сильно, как страстно желал — и чувствовал себя обязанным — сделать это. Очень постепенно мне стало ясно, что я должен найти, и это осознание почти парализовало мои способности.

Если бы это было там - и если бы я не спал, — последствия были бы совершенно неподвластны человеческому духу. Что мучило меня больше всего, так это моя мгновенная неспособность почувствовать, что все, что меня окружало, было сном. Ощущение реальности было отвратительным — и снова становится таким, когда я вспоминаю эту сцену.

Наконец я с трепетом вытащил книгу из футляра и зачарованно уставился на хорошо знакомые иероглифы на обложке. Казалось, она была в отличном состоянии, и криволинейные буквы названия держали меня в почти таком же загипнотизированном состоянии, как если бы я мог их прочесть. Действительно, я не могу поклясться, что на самом деле не читал их в каком-то кратковременном и ужасном приступе аномальной памяти.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я осмелился поднять эту тонкую металлическую крышку. Я тянул время и придумывал себе оправдания. Я вынул фонарик изо рта и выключил его, чтобы сберечь батарейку. Затем, в темноте, я собрался с духом и, наконец, поднял крышку, не включая свет. Наконец, я действительно посветил фонариком на открытую страницу, заранее приготовившись подавлять любой звук, что бы я ни обнаружил.

Я смотрел мгновение, затем рухнул. Однако, стиснув зубы, я промолчал. Я полностью опустился на пол и приложил руку ко лбу посреди всепоглощающей темноты. То, чего я боялся и чего ожидал, было там. Либо я спал, либо время и пространство превратились в насмешку.

Должно быть, мне это снится, но я бы испытал весь ужас, вернувшись с этой вещью и показав ее своему сыну, если бы это действительно было реальностью. У меня ужасно закружилась голова, хотя в непроглядном мраке не было видно никаких предметов, которые кружились бы вокруг меня. Идеи и образы сильнейшего ужаса, возбужденные открывшимися моему мимолетному взору перспективами, начали захлестывать меня и затуманивать мои чувства.

Я подумал об этих возможных отпечатках в пыли и вздрогнул от звука собственного дыхания, когда сделал это. Я снова включил свет и посмотрел на страницу так, как жертва змеи может смотреть на глаза и клыки своего разрушителя.

Затем неуклюжими пальцами, в темноте, я закрыл книгу, положил ее в контейнер и защелкнул крышку и любопытную крючковатую застежку. Это было то, что я должен был унести обратно во внешний мир, если он действительно существовал, если вся бездна действительно существовала, если я и сам мир действительно существовали.

Я не могу точно сказать, когда именно я, пошатываясь, поднялся на ноги и направился обратно. Странным образом — как показатель моего чувства отделенности от нормального мира — мне приходит в голову, что я ни разу не взглянул на часы в те ужасные часы под землей.

С факелом в руке и со зловещим футляром подмышкой я в конце концов обнаружил, что крадусь на цыпочках в какой-то безмолвной панике мимо источающей сквозняк пропасти и тех притаившихся намеков на отпечатки пальцев. Взбираясь по бесконечным склонам, я ослабил меры предосторожности, но не мог избавиться от тени дурного предчувствия, которого не испытывал во время спуска.

Я боялся, что мне придется снова проходить через черный базальтовый склеп, который был старше самого города, где холодные сквозняки вырывались из неохраняемых глубин. Я думал о том, чего боялась Великая Раса, и о том, что, возможно, все еще таилось — пусть даже такое слабое и умирающее — там, внизу. Я подумал об этих отпечатках в виде пяти кругов и о том, что мои сны рассказывали мне о таких отпечатках, а также о странных ветрах и свистящих звуках, связанных с ними. И я подумал о рассказах современных черных парней, в которых рассказывалось об ужасе перед сильными ветрами и безымянными подземными руинами.

По вырезанному на стене символу я узнал нужный этаж для входа и, наконец, миновав ту, другую книгу, которую я изучал, добрался до большого круглого помещения с разветвляющимися арками. Справа от меня, сразу же узнаваемая, была арка, через которую я вошел. Теперь я вошел в нее, сознавая, что остальная часть моего курса будет сложнее из-за разрушенной каменной кладки снаружи здания архива. Моя новая ноша в металлическом корпусе давила на меня, и мне становилось все труднее и труднее сохранять спокойствие, когда я спотыкался среди всевозможных обломков.

Затем я подошел к груде обломков высотой до потолка, через которую я прорвал узкий проход. Мой страх перед тем, чтобы снова пробираться сквозь толпу, был безграничен, потому что мой первый проход вызвал некоторый шум, и теперь, увидев эти возможные отпечатки, я больше всего на свете боялся звука. Этот случай также удвоил проблему преодоления узкой расщелины.

Но я, как мог, вскарабкался на барьер и протолкнул ящик через отверстие перед собой. Затем, зажав факел в зубах, я пробрался сквозь него сам — моя спина, как и прежде, была разорвана сталактитами.

Когда я попытался снова схватить футляр, он упал на некотором расстоянии впереди меня вниз по склону среди обломков, издав тревожный грохот и вызвав эхо, от которого меня прошиб холодный пот. Я сразу же бросился к нему и вернул его себе без дальнейшего шума, но мгновение спустя скольжение блоков под моими ногами вызвало внезапный и беспрецедентный грохот.

Этот грохот погубил меня. Ибо, ложно или нет, мне показалось, что я услышал ужасный ответ из пространства далеко позади меня. Мне показалось, что я услышал пронзительный, свистящий звук, не похожий ни на что другое на земле и не поддающийся никакому адекватному словесному описанию. Если так, то в том, что последовало за этим, есть мрачная ирония — поскольку, если бы не паника, вызванная этим событием, второго могло бы и не произойти.

Как бы то ни было, мое безумие было абсолютным и беспредельным. Взяв в руку фонарик и слабо ухватившись за футляр, я вскочил и бешено помчался вперед, не имея в голове никакой идеи, кроме безумного желания выбежать из этих кошмарных руин в бодрствующий мир пустыни и лунного света, который лежал так далеко вверху.

Я едва осознавал это, когда добрался до горы обломков, которая возвышалась в бескрайней черноте за обрушившейся крышей, и неоднократно ушибался и резался, карабкаясь по ее крутому склону из зазубренных блоков и обломков.

Затем произошла великая катастрофа. Как только я вслепую пересек вершину, не готовый к внезапному падению впереди, мои ноги совершенно соскользнули, и я оказался вовлеченным в лавину скользящей каменной кладки, чей пушечный грохот расколол черный воздух пещеры оглушительной серией сотрясающих землю раскатов.

Я не помню, как выбрался из этого хаоса, но мгновенный фрагмент сознания показывает, как я ныряю, спотыкаюсь и карабкаюсь по коридору среди грохота — футляр и факел все еще со мной.

Затем, как только я приблизился к первобытному базальтовому склепу, которого я так боялся, пришло полное безумие. Ибо когда эхо лавины стихло, стало слышно повторение того ужасного инопланетного свиста, который, как мне показалось, я слышал раньше. На этот раз в этом не было никаких сомнений — и что еще хуже, это прозвучало из точки не позади, а впереди меня.

Наверное, тогда я громко вскрикнул. Я смутно представляю себя летящим сквозь адский базальтовый свод древних созданий и слышащим этот проклятый инопланетный звук, доносящийся из открытой, неохраняемой двери в безграничную черноту преисподней. Дул и ветер — не просто прохладный, влажный сквозняк, но яростный, целенаправленный порыв, свирепо и холодно вырывающийся из той отвратительной пропасти, откуда доносился непристойный свист.

Есть воспоминания о прыжках и перемахивании через препятствия любого рода, с этим потоком ветра и пронзительным звуком, нарастающим с каждым мгновением и, кажется, целенаправленно закручивающимся вокруг меня, когда он злобно налетает из пространства позади и подо мной.

Хотя у меня в тылу этот ветер имел странный эффект, препятствуя, а не помогая моему продвижению; как будто он действовал как петля или лассо, наброшенное на меня. Не обращая внимания на производимый мной шум, я с грохотом преодолел огромный барьер из блоков и снова оказался в сооружении, ведущем на поверхность.

Я помню, как мельком взглянул на арку, ведущую в машинный зал, и чуть не вскрикнул, когда увидел склон, ведущий вниз, где, должно быть, двумя уровнями ниже зияет один из этих богохульных люков. Но вместо того, чтобы кричать, я снова и снова бормотал себе под нос, что все это был сон, от которого я скоро должен проснуться. Возможно, я был в лагере — возможно, я был дома, в Аркхэме. По мере того как эти надежды укрепляли мое здравомыслие, я начал подниматься по склону на более высокий уровень.

Я, конечно, знал, что мне предстоит снова пересечь четырехфутовую расщелину, но был слишком поглощен другими страхами, чтобы осознавать весь ужас, пока почти не наткнулся на нее. При спуске перепрыгнуть через него было легко — но смогу ли я так же легко преодолеть пропасть, поднимаясь в гору, чему мешали страх, изнеможение, вес металлического ящика и аномальный обратный рывок этого демонического ветра? Я подумал об этих вещах в последний момент, а также о безымянных существах, которые, возможно, скрываются в черных безднах под пропастью.

Мой колеблющийся факел становился все слабее, но по какому-то смутному воспоминанию я мог сказать, когда приблизился к расщелине. Леденящие порывы ветра и тошнотворные свистящие вопли позади меня были на мгновение подобны милосердному опиату, притупляющему мое воображение к ужасу зияющей впереди пропасти. И тогда я осознал дополнительные взрывы и свист передо мной — волны мерзости, поднимающиеся через саму расщелину из невообразимых глубин.

Теперь, действительно, сущность чистого кошмара обрушилась на меня. Рассудок покинул меня — и, игнорируя все, кроме животного порыва к бегству, я просто боролся и устремлялся вверх по обломкам склона, как будто никакой пропасти не существовало. Затем я увидел край пропасти, яростно прыгнул, собрав все силы, которыми обладал, и был мгновенно поглощен пандемониальным вихрем отвратительного звука и абсолютной, материально осязаемой черноты.

Это конец моего опыта, насколько я могу вспомнить. Любые дальнейшие впечатления полностью принадлежат области фантасмагорического бреда. Сон, безумие и память дико слились воедино в череде фантастических, фрагментарных заблуждений, которые не могут иметь никакого отношения ни к чему реальному.

Это было отвратительное падение сквозь неисчислимые лиги вязкой, одушевленной тьмы и вавилонский шум, совершенно чуждый всему, что мы знаем о земле и ее органической жизни. Дремлющие, рудиментарные чувства, казалось, ожили во мне, рассказывая о ямах и пустот, населенных плавающими ужасами, и ведущих к лишенным солнца скалам и океанам, и кишащим городами базальтовым башням без окон, на которые никогда не падал свет.

Тайны первобытной планеты и ее незапамятных эпох промелькнули в моем мозгу без помощи зрения или звука, и мне стали известны вещи, о которых не могли мечтать даже самые смелые из моих прежних снов. И все это время холодные пальцы влажного пара цеплялись за меня, и этот жуткий, проклятый свист дьявольски пронзал все чередования вавилонского столпотворения и тишины в водоворотах тьмы вокруг.

Потом мне явились видения Циклопического города из моих снов — не в руинах, а именно таким, каким я его видел во сне. Я снова был в своем коническом нечеловеческом теле и смешался с толпами представителей Великой Расы и плененных разумов, которые носили книги вверх и вниз по высоким коридорам и обширным склонам.

Затем на эти картины наложились ужасающие мгновенные вспышки невидимого сознания, включающие отчаянную борьбу, извивание, высвобождающееся из цепких щупалец свистящего ветра, безумный полет, подобный полету летучей мыши в полутвердом воздухе, лихорадочное рытье сквозь взбитую циклоном темноту и дикое спотыкание и карабканье по упавшей каменной кладке.

Однажды в поле зрения мелькнула любопытная, навязчивая вспышка — слабое, рассеянное подобие голубоватого сияния далеко над головой. Затем мне приснился сон о том, как я карабкаюсь и ползу, преследуемый ветром, — о том, как я, извиваясь, пробираюсь в ярком сардоническом лунном свете сквозь груду обломков, которые скользили и рушились вслед за мной среди ужасного урагана. Это было злое, монотонное биение сводящего с ума лунного света, которое, наконец, сказало мне о возвращении того, что я когда-то знал как объективный, бодрствующий мир.

Я брел ничком по пескам австралийской пустыни, а вокруг меня завывал такой ураганный ветер, какого я никогда прежде не встречал на поверхности нашей планеты. Моя одежда превратилась в лохмотья, а все мое тело представляло собой массу синяков и царапин.

Полное сознание возвращалось очень медленно, и я ни разу не мог точно сказать, где заканчивался бредовый сон и начиналась истинная память. Казалось, там была насыпь из титанических блоков, бездна под ней, чудовищное откровение из прошлого и кошмарный ужас в конце — но многое ли из этого было реальным?

Мой фонарик исчез, а также любой металлический футляр, который я мог обнаружить. Был ли такой футляр - или какая-нибудь пропасть — или какой-нибудь холм? Подняв голову, я оглянулся назад и увидел только бесплодные, волнистые пески пустыни.

Демонический ветер стих, и раздутая, похожая на грибок луна, багровея, опустилась на западе. Я с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел на юго-запад, к лагерю. Что, по правде говоря, со мной произошло? Неужели я просто потерял сознание в пустыне и тащил измученное сном тело по милям песка и засыпанным камням? Если нет, то как я смогу жить дальше?

Ибо в этом новом сомнении вся моя вера в порожденную мифами нереальность моих видений снова растворилась в адском старом сомнении. Если эта бездна была реальной, то Великая Раса была реальной — и ее богохульные достижения и захваты в космическом вихре времени были не мифами или кошмарами, а ужасной, раздирающей душу реальностью.

Был ли я, в полном, отвратительном смысле этого слова, возвращен в дочеловеческий мир, существовавший сто пятьдесят миллионов лет назад, в те темные, сбивающие с толку дни амнезии? Было ли мое нынешнее тело носителем ужасающего инопланетного сознания из палеогеанских бездн времени?

Неужели я, плененный разум этих неуклюжих ужасов, действительно знал этот проклятый каменный город в его первозданный расцвет и пробирался по этим знакомым коридорам в отвратительном обличье моего похитителя? Были ли эти мучительные сны, длившиеся более двадцати лет, порождением резких, чудовищных воспоминаний?

Говорил ли я когда-то по-настоящему с разумами из самых отдаленных уголков времени и пространства, узнавал секреты Вселенной, прошлые и грядущие, и писал летопись моего собственного мира для металлических ящиков этих титанических архивов? И были ли эти другие — эти шокирующие древние существа из "безумных ветров" и "демонических труб" — на самом деле затаившейся угрозой, выжидающей и медленно слабеющей в черных безднах, в то время как разнообразные формы жизни прокладывают свой многомиллионный путь по изуродованной возрастом поверхности планеты?

Я не знаю. Если эта бездна и то, что я держал в руках, были реальными, надежды нет. Тогда, совершенно верно, на этот мир людей ложится насмешливая и невероятная тень вне времени. Но, к счастью, нет никаких доказательств того, что все это - не что иное, как свежие фазы моих порожденных мифами снов. Я не привез с собой металлический футляр, который мог бы послужить доказательством, и до сих пор эти подземные коридоры не найдены.

Если законы вселенной добры, они никогда не будут найдены. Но я должен рассказать своему сыну о том, что я видел или думал, что видел, и позволить ему использовать свое суждение как психолога, оценивая реальность моего опыта и рассказывая об этом другим.

Я уже говорил, что ужасная правда, стоящая за годами моих мучительных сновидений, полностью зависит от реальности того, что, как мне казалось, я видел в тех циклопических погребенных руинах. Мне было трудно в буквальном смысле изложить это важнейшее откровение, хотя ни один читатель не мог не догадаться об этом. Конечно, она лежала в той книге в металлическом футляре — футляре, который я извлек из его логова среди пыли миллионов веков.

Ни один глаз не видел, ни одна рука не прикасалась к этой книге с тех пор, как человек появился на этой планете. И все же, посветив фонариком в эту ужасную бездну, я увидел, что причудливо окрашенные буквы на хрупких, потемневших от времени целлюлозных страницах на самом деле не были безымянными иероглифами юности земли. Вместо этого это были буквы нашего знакомого алфавита, составлявшие слова английского языка, написанные моим собственным почерком.

OceanofPDF.com

Тень над Иннсмутом

OceanofPDF.com

Глава I

Зимой 1927-28 годов официальные лица федерального правительства провели странное и секретное расследование определенных условий в древнем массачусетском морском порту Иннсмут. Общественность впервые узнала об этом в феврале, когда произошла обширная серия рейдов и арестов, за которыми последовали преднамеренные поджоги и динамитирование — при соблюдении соответствующих мер предосторожности — огромного количества разрушающихся, изъеденных червями и предположительно пустующих домов вдоль заброшенной набережной. Неискушенные души восприняли это событие как одно из главных столкновений в судорожной войне с алкоголем.

Более внимательные читатели новостей, однако, удивлялись огромному количеству арестов, аномально большому количеству людей, задействованных при их проведении, и секретности, окружающей освобождение заключенных. Не сообщалось ни о каких судебных процессах или даже о конкретных обвинениях; и никто из пленников впоследствии не был замечен в обычных тюрьмах страны. Были расплывчатые заявления о болезнях и концентрационных лагерях, а позже о рассредоточении по различным военно-морским и военным тюрьмам, но ничего положительного так и не появилось. Сам Иннсмут практически обезлюдел, и даже сейчас в нем только начинают проявляться признаки вяло возрождающегося существования.

Жалобы многих либеральных организаций были встречены долгими конфиденциальными обсуждениями, а их представителей отправили в поездки в определенные лагеря и тюрьмы. В результате эти общества стали на удивление пассивными и сдержанными. Управлять газетчиками было труднее, но в конце концов они, похоже, в основном сотрудничали с правительством. Только в одной газете — таблоиде, который всегда игнорировался из—за его дикой политики, - упоминалась подводная лодка для глубокого погружения, которая выпустила торпеды в морскую пучину сразу за рифом Дьявола. Этот предмет, случайно найденный в пристанище моряков, действительно казался довольно притянутым за уши, поскольку низкий черный риф лежал в полутора милях от гавани Иннсмута.

Люди по всей стране и в близлежащих городах много шептались между собой, но очень мало говорили внешнему миру. Они говорили о умирающем и полупустынном Иннсмуте почти столетие, и ничто новое не могло быть более диким и отвратительным, чем то, о чем они шептались и намекали много лет назад. Многое научило их скрытности, и не было необходимости оказывать на них давление. Кроме того, они действительно мало что знали, потому что обширные солончаки, пустынные и безлюдные, отделяли соседей от Иннсмута со стороны суши.

Но, наконец, я собираюсь нарушить запрет на высказывания об этой вещи. Результаты, я уверен, настолько тщательны, что никакой общественный вред, кроме шока отвращения, никогда не мог быть нанесен намеком на то, что было обнаружено теми перепуганными людьми в Иннсмуте. Кроме того, то, что было найдено, возможно, имеет более одного объяснения. Я не знаю, сколько из всей этой истории было рассказано даже мне, и у меня есть много причин не желать копаться глубже. Ибо мой контакт с этим делом был ближе, чем у любого другого непрофессионала, и я унес с собой впечатления, которые еще не побудили меня к решительным мерам.

Это был я, кто в отчаянии бежал из Иннсмута ранним утром 16 июля 1927 года, и чьи испуганные призывы к правительству провести расследование и принять меры привели ко всему описанному эпизоду. Я был достаточно готов хранить молчание, пока дело было свежим и неопределенным; но теперь, когда это старая история, когда общественный интерес и любопытство исчезли, у меня появилось странное желание шепотом рассказать о тех нескольких ужасных часах в этом наполненном дурными слухами и зловещей тенью порту смерти и богохульной ненормальности. Простой рассказ помогает мне восстановить уверенность в собственных силах; убедить себя в том, что я не был первым, кто поддался заразительной кошмарной галлюцинации. Это также помогает мне принять решение относительно некоего ужасного шага, который мне предстоит.

Я никогда не слышал об Иннсмуте до того дня, как увидел его в первый и — пока — в последний раз. Я праздновал свое совершеннолетие экскурсией по Новой Англии — осмотром достопримечательностей, изучением антиквариата и генеалогии - и планировал отправиться прямо из древнего Ньюберипорта в Аркхэм, откуда происходила семья моей матери. У меня не было машины, но я путешествовал поездом, троллейбусом и маршрутным такси, всегда ища как можно более дешевый маршрут. В Ньюберипорте мне сказали, что в Аркхэм можно доехать на паровозе; и только в вокзальной кассе, когда я возмутился высокой стоимости проезда, я узнал об Иннсмуте. Толстый агент с проницательным лицом, по речи которого было видно, что он не местный, казалось, с пониманием отнесся к моим усилиям по экономии и сделал предложение, которого не предлагал ни один из моих других информаторов.

- Я полагаю, вы могли бы воспользоваться тем старым автобусом, - сказал он с некоторым колебанием, - но в наших краях о нем мало кто думает. Он проходит через Иннсмут — возможно, вы слышали об этом, — и поэтому людям это не нравится. Управляется парнем из Иннсмута - Джо Сарджентом, — но никогда не получает заказов отсюда, да и из Аркхэма, я полагаю, тоже. Удивительно, что он вообще продолжает работать. Я предполагаю, что это достаточно дешево, но я никогда не видел в нем больше двух—трех человек - никого, кроме этих иннсмутцев. Покидает площадь перед аптекой Хаммонда в 10 утра и 7 вечера, если только они не изменились в последнее время. Похоже на ужасную колымагу — я никогда на ней не был.

Это был первый раз, когда я услышал о затененном Иннсмуте. Любое упоминание о городе, не показанном на обычных картах и не перечисленном в недавних путеводителях, заинтересовало бы меня, а странная манера агента намекать вызвала что-то вроде настоящего любопытства. Город, способный вызывать такую неприязнь у своих соседей, подумал я, должен быть, по крайней мере, довольно необычным и достойным внимания туриста. Если бы это произошло до Arkham, я бы остановился там, и поэтому я попросил агента рассказать мне что-нибудь об этом. Он был очень обдуман и говорил с чувством некоторого превосходства над тем, что говорил.

- Иннсмут? Что ж, это довольно странный городок в устье Мануксета. Раньше это был почти город — настоящий порт до войны 1812 года, — но за последние сто лет или около того все развалилось. Сейчас железной дороги нет — Б. и М. так и не проехал через него, а железнодорожная ветка из Роули была закрыта много лет назад.

- Думаю, пустых домов больше, чем людей, и говорить не о чем, кроме рыбалки и ловли лобстеров. В основном все промышляют либо здесь, либо в Аркхэме или Ипсвиче. Когда-то у них было довольно много заводов, но сейчас ничего не осталось, кроме одного золотодобывающего завода, работающего на самую скудную подработку.

- Однако этот нефтеперерабатывающий завод когда-то был большим предприятием, и старик Марш, который им владеет, должно быть, богаче Креза. Странный старый утенок, однако, и держится очень близко к своему дому. Предполагается, что в конце жизни у него развилось какое-то кожное заболевание или уродство, из-за которого он держится подальше от посторонних глаз. Внук капитана Обеда Марша, который основал этот бизнес. Его мать, кажется, была какой-то иностранкой — говорят, жительницей островов Южных морей, — так что Кейна растили все, когда он женился на девушке из Ипсвича пятьдесят лет назад. Они всегда так поступают с жителями Иннсмута, и люди здесь и поблизости всегда пытаются скрыть то, что в них есть иннсмутской крови. Но дети и внуки Марша выглядят точно так же, как и все остальные, кого я вижу. Мне тут на них указали — хотя, если подумать, старших детей, кажется, в последнее время поблизости нет. Никогда не видел старика.

- И почему все так негативно относятся к Иннсмуту? Что ж, молодой человек, не стоит придавать слишком большого значения тому, что здесь говорят. С ними трудно начать, но как только они начинают, они никогда не сдаются. Они рассказывали разные вещи об Иннсмуте — в основном шепотом — в течение последних ста лет, я думаю, и я так понимаю, что они напуганы больше всего на свете. Некоторые истории заставили бы вас рассмеяться — о старом капитане Марше, заключающем сделки с дьяволом и вызывающем бесов из ада, чтобы они жили в Иннсмуте, или о каком-то поклонении дьяволу и ужасных жертвоприношениях в каком—то месте возле пристаней, на которые люди наткнулись примерно в 1845 году, - но я родом из Пантона, штат Вермонт, и такого рода истории мне не нравятся.

- Однако вам следовало бы послушать, что рассказывают некоторые старожилы о черном рифе у побережья — они называют его Рифом Дьявола. Большую часть времени он находится высоко над водой и никогда сильно не опускается под нее, но при этом вряд ли его можно назвать островом. История гласит, что на этом рифе иногда можно увидеть целый легион дьяволов — они раскинулись повсюду или шныряют туда-сюда по каким-то пещерам у вершины. Это пересеченная, неровная местность, протяженностью чуть больше мили, и ближе к концу дней судоходства моряки привыкли делать большие обходы, просто чтобы избежать этого.

- То есть моряки, которые родом не из Иннсмута. Одна из причин, по которой они имели что-то против старого капитана Марша, заключалась в том, что он должен был высаживаться на берег иногда ночью, во время прилива. Может быть, так оно и было, потому что я осмелюсь сказать, что скальное образование было интересным, и едва ли возможно, что он искал пиратскую добычу и, возможно, нашел ее; но ходили разговоры о том, что он имел там дело с демонами. Дело в том, что я предполагаю, что в целом плохую репутацию рифу создал действительно капитан.

- Это было до большой эпидемии 1846 года, когда погибло больше половины жителей Иннсмута. Они так и не смогли толком выяснить, в чем заключалась проблема, но, вероятно, это была какая-то иностранная разновидность болезни, завезенная из Китая или откуда-то еще морским транспортом. Это, конечно, было достаточно плохо — из-за этого были беспорядки и всевозможные ужасные дела, которые, я думаю, никогда не выходили за пределы города, — и это привело это место в ужасное состояние. Так и не вернулся — сейчас там живет не более 300 или 400 человек.

"Но на самом деле за тем, что люди чувствуют, стоят просто расовые предрассудки — и я не говорю, что обвиняю тех, кто их придерживается. Я сам ненавижу этих людей из Иннсмута, и мне бы не хотелось ехать в их город. Я полагаю, вы знаете — хотя по вашим словам я вижу, что вы уроженец Запада, — что многие наши корабли из Новой Англии раньше заходили в странные порты Африки, Азии, Южных морей и повсюду еще, и каких странных людей они иногда привозили с собой обратно. Вы, наверное, слышали о мужчине из Салема, который вернулся домой с женой-китаянкой, и, возможно, вы знаете, что где-то в окрестностях Кейп-Кода все еще живет кучка жителей островов Фиджи.

- Ну, должно же быть что-то подобное за спиной иннсмутцев. Это место всегда было сильно отрезано от остальной части страны болотами и заводями, и мы не можем быть уверены во всех тонкостях этого дела; но совершенно ясно, что старый капитан Марш, должно быть, привез домой несколько странных образцов, когда в двадцатые и тридцатые годы вводил в строй все три своих корабля. Определенно, сегодня в Иннсмуте есть какая—то странная черта характера - я не знаю, как это объяснить, но от этого у вас мурашки бегут по коже. Вы заметите кое-что в Сардженте, если сядете в его автобус. У некоторых из них странные узкие головы с плоскими носами и выпуклыми звездными глазами, которые, кажется, никогда не закрываются, и кожа у них не совсем правильная. Грубые и покрытые струпьями, а по бокам шеи все сморщенные. К тому же они лысеют в очень молодом возрасте. Хуже всего выглядят парни постарше — по правде говоря, я, кажется, никогда не видел такого старика. Думаю, они, должно быть, умирают, глядя в зеркало! Животные их ненавидят — у них было много неприятностей с лошадьми до того, как появились автомобили.

"Никто ни здесь, ни в Аркхэме, ни в Ипсвиче не будет иметь с ними ничего общего, и они сами ведут себя как-то не по-рыбачьи, когда приезжают в город или когда кто-то пытается порыбачить на их территории. Странно, что в гавани Иннсмута всегда много рыбы, когда поблизости больше ничего нет — но просто попробуйте порыбачить там сами и увидите, как люди прогонят вас! Раньше эти люди приезжали сюда по железной дороге — пешком и садились на поезд в Роули после закрытия ветки, — но теперь они пользуются этим автобусом.

"Да, в Иннсмуте есть отель под названием "Дом Гилмана", но я не думаю, что он может стоить много. Я бы не советовал вам пробовать его. Лучше останься здесь и сядь завтра утром на десятичасовой автобус; тогда ты сможешь сесть на вечерний автобус до Аркхэма в восемь часов. Пару лет назад в "Гилмане" останавливался фабричный инспектор, и у него было много неприятных намеков на это место. Похоже, у них там собралась странная компания, потому что этот парень услышал голоса в других комнатах — хотя большинство из них было пусто, — отчего его бросило в дрожь. Он подумал, что это иностранный говор, но сказал, что самое плохое в нем - это тот голос, который иногда говорит. Это звучало так неестественно — как будто плескалось, сказал он, — что он не осмелился раздеться и лечь спать. Просто дождался и закурил первым делом утром. Разговор продолжался почти всю ночь.

"Этот парень — его звали Кейси — много рассказывал о том, как жители Иннсмута наблюдали за ним и, казалось, были настороже. Нефтеперерабатывающий завод Марш показался ему странным местом — он находится на старой мельнице в нижнем течении Мануксе. То, что он сказал, совпадало с тем, что я слышал. Книги в плохом состоянии, и нет четкого отчета о каких-либо сделках. Вы знаете, всегда было загадкой, откуда на Болотах добывают золото, которое они перерабатывают. Казалось, они никогда особо не закупались в этой сфере, но много лет назад они отгрузили огромную партию слитков.

Раньше ходили разговоры о странных иностранных украшениях, которые моряки и рабочие нефтеперерабатывающего завода иногда продавали тайком или которые раз или два видели на некоторых женщинах болотного народа. Люди допускали, что, возможно, старый капитан Обед выменял его в каком-нибудь языческом порту, тем более что он всегда заказывал груды стеклянных бус и безделушек, какие моряки покупали для местной торговли. Другие думали и до сих пор думают, что он нашел старый пиратский тайник на рифе Дьявола. Но вот забавная вещь. Старый капитан умер вот уже шестьдесят лет назад, и со времен Гражданской войны оттуда не выходило ни одного корабля приличных размеров; но все равно Марши все еще продолжают покупать кое—что из местных товаров - в основном стеклянные и резиновые безделушки, как мне сказали. Может быть, жителям Иннсмута нравится, когда они смотрят на себя — видит бог, они стали такими же плохими, как каннибалы Южных морей и гвинейские дикари.

"Эта чума 46-го, должно быть, унесла лучшую кровь в этом заведении. Как бы то ни было, сейчас они вызывают сомнения, а Марши и другие богачи такие же плохие, как и все остальные. Как я уже говорил вам, во всем городе, вероятно, не более 400 человек, несмотря на все улицы, которые, по их словам, здесь есть. Я думаю, они из тех, кого называют "белым отребьем" на Юге — беззаконные, хитрые и полные тайн. Они добывают много рыбы и омаров и вывозят их грузовиками. Странно, что рыбы кишат именно там и нигде больше.

Никто никогда не сможет уследить за этими людьми, а школьным чиновникам штата и переписчикам приходится несладко. Можете поспорить, что любопытствующим незнакомцам в Иннсмуте не рады. Я лично слышал не об одном бизнесмене или правительственном деятеле, который исчез там, и ходят слухи о том, что один из них сошел с ума и сейчас находится в Дэнверсе. Должно быть, они подстроили для этого парня какое-то ужасное запугивание.

- Вот почему на твоем месте я бы не ходил туда ночью. Я никогда там не был и не имею желания туда ехать, но, думаю, дневная прогулка вам не повредит, даже если местные жители посоветуют вам этого не делать. Если вы просто осматриваете достопримечательности и ищете старинные вещи, Иннсмут должен быть отличным местом для вас ".

Итак, часть того вечера я провел в публичной библиотеке Ньюберипорта, просматривая данные об Иннсмуте. Когда я попытался расспросить местных жителей в магазинах, закусочных, гаражах и пожарной части, я обнаружил, что завести их еще труднее, чем предсказывал билетный кассир; и понял, что у меня нет времени, чтобы преодолеть их первую инстинктивную сдержанность. У них была какая-то неясная подозрительность, как будто с кем-то, кто слишком сильно интересовался Иннсмутом, было что-то не так. В YMCA, где я остановился, клерк просто отговаривал меня ходить в такое мрачное, декадентское место; и люди в библиотеке демонстрировали примерно такое же отношение. Очевидно, что в глазах образованных людей Иннсмут был всего лишь преувеличенным примером гражданского вырождения.

В "Истории графства Эссекс" на библиотечных полках было очень мало информации, за исключением того, что город был основан в 1643 году, до революции славился кораблестроением, в начале 19 века был центром большого морского процветания, а позже превратился в небольшой заводской центр, использующий Мануксет в качестве источника энергии. К эпидемии и беспорядкам 1846 года относились очень скупо, как будто они дискредитировали графство.

Упоминаний о упадке было немного, хотя значение более поздней записи было безошибочным. После Гражданской войны вся промышленная жизнь была сосредоточена на нефтеперерабатывающей компании Marsh, и сбыт золотых слитков был единственным оставшимся видом крупной торговли, если не считать вечной рыбной ловли. Эта рыбалка приносила все меньше и меньше прибыли по мере того, как цена на товар падала и крупные корпорации создавали конкуренцию, но в гавани Иннсмута никогда не было недостатка в рыбе. Иностранцы редко селились там, и имелись некоторые тщательно завуалированные свидетельства того, что несколько поляков и португальцев, попробовавших это сделать, были рассеяны особенно радикальным образом.

Самым интересным из всего было беглое упоминание о странных украшениях, смутно ассоциирующихся с Иннсмутом. Очевидно, это произвело сильное впечатление на всю округу, поскольку упоминались образцы, находящиеся в музее Мискатоникского университета в Аркхэме и в выставочном зале Исторического общества Ньюберипорта. Фрагментарные описания этих вещей были простыми и прозаичными, но они намекали мне на скрытое течение постоянной странности. Что—то в них показалось мне таким странным и вызывающим, что я не мог выбросить их из головы, и, несмотря на относительно поздний час, я решил посмотреть местный образец - говорят, это была большая вещь странных пропорций, очевидно, предназначенная для тиары, — если это возможно будет подобрать.

Библиотекарь дала мне рекомендательную записку к куратору Общества, мисс Анне Тилтон, которая жила неподалеку, и после краткого объяснения эта пожилая леди была достаточно любезна, чтобы проводить меня в закрытое здание, поскольку час был не слишком поздний. Коллекция действительно была примечательной, но в моем теперешнем настроении я не обращал внимания ни на что, кроме причудливого предмета, который блестел в угловом шкафу под электрическим светом.

Не требовалось чрезмерной чувствительности к красоте, чтобы заставить меня буквально ахнуть от странного, неземного великолепия чужой, роскошной фантазии, покоившейся там на пурпурной бархатной подушке. Даже сейчас я с трудом могу описать то, что я увидел, хотя было ясно, что это что-то вроде тиары, как и говорилось в описании. Спереди он был высоким, с очень большим и странно неправильной формы краем, как будто предназначенным для головы почти причудливой эллиптической формы. Материал казался преимущественно золотым, хотя странный более светлый блеск намекал на какой-то странный сплав с таким же красивым и едва узнаваемым металлом. Его состояние было почти идеальным, и можно было часами изучать поразительные и озадачивающе нетрадиционные узоры — некоторые просто геометрические, а некоторые явно выполненные в морском стиле или с высоким рельефом, выполненным на его поверхности с невероятным мастерством и изяществом.

Чем дольше я смотрел, тем больше эта вещь завораживала меня; и в этом очаровании был странно тревожащий элемент, который трудно было классифицировать или объяснить. Сначала я решил, что мне не по себе из-за странного потустороннего характера этого искусства. Все остальные предметы искусства, которые я когда-либо видел, либо принадлежали к какому-то известному расовому или национальному течению, либо были сознательным модернистским вызовом каждому признанному течению. Эта тиара не была ни тем, ни другим. Это явно относилось к какой-то устоявшейся технике бесконечной зрелости и совершенства, но эта техника была совершенно далека от любой — восточной или западной, древней или современной, — о которой я когда-либо слышал или видел примеры. Это было так, как если бы работа была сделана с другой планеты.

Однако вскоре я увидел, что у моего беспокойства был второй и, возможно, не менее мощный источник, заключавшийся в графических и математических намеках на странные конструкции. Все узоры намекали на отдаленные тайны и невообразимые пропасти во времени и пространстве, а монотонная водная природа рельефов становилась почти зловещей. Среди этих рельефов были сказочные монстры отвратительной гротескности и злобности — наполовину ихтианские, наполовину батрахианские, по предположению, — от которых невозможно было отделиться от некоего навязчивого и неприятного ощущения псевдопамяти, как будто они вызывали некий образ из глубинных клеток и тканей, удерживающие функции которых полностью первичны и внушают благоговейный трепет предкам. Временами мне казалось, что каждый контур этих богохульных рыб-лягушек пропитан высшей квинтэссенцией неизвестного и нечеловеческого зла.

Странным контрастом с внешним видом тиары была ее краткая и прозаичная история, рассказанная мисс Тилтон. Он был заложен за смехотворную сумму в магазине на Стейт-стрит в 1873 году пьяным жителем Иннсмута, вскоре после этого убитым в драке. Общество приобрело его непосредственно у ростовщика, сразу же придав ему вид, достойный его качества. На нем было написано, что он, вероятно, восточно-индийского или индокитайского происхождения, хотя атрибуция была откровенно предварительной.

Мисс Тилтон, сопоставив все возможные гипотезы относительно его происхождения и присутствия в Новой Англии, была склонна полагать, что он являлся частью какого-то экзотического пиратского клада, обнаруженного старым капитаном Обэдом Маршем. Это мнение, конечно, не было ослаблено настойчивыми предложениями о покупке по высокой цене, которые Марши начали делать, как только узнали о его наличии, и которые они повторяли по сей день, несмотря на неизменную решимость Общества не продавать.

Когда добрая леди выводила меня из здания, она ясно дала понять, что пиратская теория о болотной удаче популярна среди интеллигентных людей региона. Ее собственное отношение к затененному Иннсмуту, которого она никогда не видела, было выражением отвращения к сообществу, стоящему далеко внизу культурной лестницы, и она заверила меня, что слухи о поклонении дьяволу частично оправданы особым тайным культом, который набрал там силу и охватил все ортодоксальные церкви.

Это называлось, по ее словам, "Эзотерический орден Дагона" и, несомненно, было испорченной квазиязыческой вещью, привезенной с Востока столетием назад, в то время, когда рыбные промыслы Иннсмута, казалось, были бесплодны. Его постоянство среди простых людей было вполне естественным ввиду внезапного и постоянного возвращения обильной рыбной ловли, и вскоре оно приобрело наибольшее влияние в городе, полностью вытеснив масонство и разместив штаб-квартиру в старом масонском зале на Нью-Черч-Грин.

Для благочестивой мисс Тилтон все это послужило отличной причиной избегать древнего города упадка и запустения; но для меня это был всего лишь новый стимул. К моим архитектурным и историческим ожиданиям теперь добавилось острое антропологическое рвение, и я едва мог заснуть в своей маленькой комнате в "Y", когда ночь подходила к концу.

OceanofPDF.com

Глава II

Незадолго до десяти утра следующего дня я стоял с одним маленьким саквояжем перед аптекой Хаммонда на олд-Маркет-сквер в ожидании автобуса на Иннсмут. По мере приближения часа его прибытия я заметил общее перетекание зевак в другие места выше по улице или в "Идеальный ланч" на другой стороне площади. Очевидно, билетный кассир не преувеличил неприязнь, которую местные жители питали к Иннсмуту и его обитателям. Через несколько мгновений маленький фургончик крайне ветхого вида грязно-серого цвета прогрохотал по Стейт-стрит, сделал поворот и остановился у обочины рядом со мной. Я сразу почувствовал, что это тот самый; догадка, которую вскоре подтвердил наполовину неразборчивый знак на лобовом стекле - Аркхэм—Иннсмут-Ньюберипорт.

Пассажиров было всего трое — смуглые, неопрятные мужчины с угрюмым выражением лица и несколько моложавой фигурой, — и когда машина остановилась, они неуклюже выбрались наружу и начали подниматься по Стейт-стрит бесшумно, почти украдкой. Водитель тоже вышел, и я наблюдал, как он зашел в аптеку, чтобы сделать какую-нибудь покупку. Это, подумал я, должно быть, тот Джо Сарджент, о котором упоминал билетный кассир; и еще до того, как я заметил какие-либо детали, меня накрыла волна спонтанного отвращения, которое невозможно было ни остановить, ни объяснить. Мне вдруг показалось совершенно естественным, что местные жители не желают ездить на автобусе, принадлежащем этому человеку и управляемом им, или посещать как можно чаще места обитания этого человека и его родственников.

Когда водитель вышел из магазина, я присмотрелся к нему повнимательнее и попытался определить источник моего дурного впечатления. Это был худой, сутуловатый мужчина ростом ненамного ниже шести футов, одетый в поношенную синюю гражданскую одежду и потертую кепку для гольфа. Ему было около тридцати пяти, но странные глубокие складки по бокам шеи заставляли его казаться старше, если не рассматривать его унылое, невыразительное лицо. У него была узкая голова, выпуклые водянисто-голубые глаза, которые, казалось, никогда не моргали, приплюснутый нос, скошенные лоб и подбородок и на редкость неразвитые уши. Его длинная толстая губа и сероватые щеки с грубыми порами казались почти безбородыми, за исключением нескольких редких желтых волосков, которые торчали и завивались неровными участками; а местами поверхность казалась странно неровной, как будто шелушилась в результате какой-то кожной болезни. Его руки были большими, с густыми венами и имели очень необычный серовато-голубой оттенок. Пальцы были поразительно короткими по сравнению с остальной частью тела и, казалось, имели тенденцию плотно сжиматься в огромной ладони. Когда он шел к автобусу, я обратил внимание на его необычно шаркающую походку и увидел, что ноги у него необычайно огромные. Чем больше я их изучала, тем больше удивлялась, как он мог купить такую обувь, которая им подходила.

Некоторая засаленность в этом парне усилила мою неприязнь. Очевидно, он любил работать или бездельничать в рыбных доках и нес с собой большую часть их характерного запаха. Я не мог даже предположить, какая в нем была иностранная кровь. Его странности, конечно, не были азиатскими, полинезийскими, левантийскими или негроидными, но я мог понять, почему люди считали его чужаком. Сам я скорее подумал бы о биологическом вырождении, чем об отчуждении.

Я пожалел, когда увидел, что в автобусе не будет других пассажиров. Почему-то мне не понравилась идея ехать одному с этим водителем. Но поскольку время отправления явно приближалось, я преодолел свои угрызения совести и последовал за мужчиной на борт, протягивая ему долларовую купюру и бормоча единственное слово "Иннсмут". Секунду он с любопытством смотрел на меня, затем молча вернул сдачу в сорок центов. Я занял место далеко позади него, но с той же стороны автобуса, так как хотел наблюдать за берегом во время поездки.

Наконец ветхий автомобиль рывком тронулся с места и с шумом прогрохотал мимо старых кирпичных зданий Стейт-стрит в облаке пара из выхлопных газов. Взглянув на людей на тротуарах, мне показалось, что я заметил в них странное желание не смотреть на автобус - или, по крайней мере, желание не делать вид, что они смотрят на него. Затем мы повернули налево, на Хай-стрит, где движение было более плавным; пролетели мимо величественных старинных особняков времен ранней республики и еще более старых колониальных ферм, миновали Лоуэр-Грин и Паркер-Ривер и, наконец, выехали на длинный, монотонный участок открытого побережья.

День был теплым и солнечным, но пейзаж из песка, осоки и чахлого кустарника по мере того, как мы продвигались вперед, становился все более унылым. Из окна я мог видеть голубую воду и песчаную линию Плам-Айленда, и вскоре мы подъехали совсем близко к пляжу, когда наша узкая дорога свернула с главного шоссе на Роули и Ипсвич. Домов видно не было, и по состоянию дороги я мог сказать, что движение здесь было очень слабым. На потрепанных непогодой телефонных столбах висело всего два провода. Время от времени мы пересекали грубые деревянные мосты над приливными ручьями, которые петляли далеко вглубь материка и способствовали общей изоляции региона.

Время от времени я замечал мертвые пни и осыпающиеся стены фундамента над дрейфующим песком и вспоминал старую традицию, цитируемую в одной из историй, которые я читал, о том, что когда-то это была плодородная и густо заселенная местность. Говорили, что перемена произошла одновременно с эпидемией в Иннсмуте в 1846 году, и простые люди считали, что она имеет темную связь со скрытыми силами зла. На самом деле это было вызвано неразумной вырубкой лесных массивов у берега, что лишило почву лучшей защиты и открыло путь волнам песка, переносимого ветром.

Наконец мы потеряли из виду остров Плам и увидели слева от себя бескрайние просторы открытой Атлантики. Наш узкий путь начал круто подниматься, и я испытал странное чувство беспокойства, глядя на одинокий гребень впереди, где изрытая колеями дорога встречалась с небом. Казалось, автобус вот-вот продолжит свой подъем, полностью покинув нормальную землю и слившись с неведомыми тайнами верхнего воздуха и загадочного неба. Запах моря приобретал зловещий оттенок, а согнутая жесткая спина и узкая голова молчаливого водителя вызывали все большую ненависть. Когда я посмотрел на него, то увидел, что его затылок был почти таким же безволосым, как и лицо, с несколькими редкими желтыми прядями на серой шероховатой поверхности.

Затем мы достигли гребня и увидели раскинувшуюся за ним долину, где Мануксет впадает в море чуть севернее длинной линии утесов, которые заканчиваются в Кингспорт-Хед и отклоняются к мысу Энн. На далеком туманном горизонте я едва различал головокружительный профиль Головы, увенчанный причудливым древним домом, о котором рассказывают так много легенд; но на данный момент все мое внимание было приковано к более близкой панораме прямо подо мной. Я понял, что столкнулся лицом к лицу с окутанным слухами Иннсмутом.

Это был город большой протяженности и плотной застройки, но в то же время с поразительным отсутствием видимой жизни. Из переплетения труб едва поднималась струйка дыма, а три высоких шпиля, голые и некрашеные, вырисовывались на фоне обращенного к морю горизонта. Один из них обвалился наверху, и в том, и в другом были только черные зияющие дыры там, где должны были быть циферблаты часов. Обширное нагромождение провисших деревянных крыш и остроконечных фронтонов с оскорбительной ясностью наводило на мысль о гниении, вызванном червями, и когда мы приближались по теперь уже спускающейся дороге, я увидел, что многие крыши полностью обвалились. Было там и несколько больших квадратных домов в георгианском стиле с шатровыми крышами, куполами и огражденными "вдовьими дорожками". В основном они находились на значительном удалении от воды, и один или два, казалось, были в умеренно исправном состоянии. Вдалеке от них я увидел ржавую, заросшую травой линию заброшенной железной дороги с покосившимися телеграфными столбами, теперь лишенными проводов, и полускрытые линии старых автомобильных дорог, ведущих в Роули и Ипсвич.

Разрушение было особенно сильным ближе к набережной, хотя в самом ее центре я мог разглядеть белую колокольню довольно хорошо сохранившегося кирпичного строения, похожего на небольшую фабрику. Гавань, давно занесенная песком, была окружена древним каменным волнорезом, на котором я начал различать крошечные очертания нескольких сидящих рыбаков, а в конце его виднелось нечто, похожее на фундамент бывшего маяка. Внутри этого барьера образовался песчаный выступ, и на нем я увидел несколько ветхих хижин, пришвартованные лодки и разбросанные горшки для омаров. Казалось, единственная глубокая вода была там, где река выливалась за сооружение белфрид и поворачивала на юг, чтобы впасть в океан у конца волнореза.

Тут и там развалины причалов выступали из берега и заканчивались неопределенной гнилью, причем самые дальние к югу казались самыми обветшалыми. И далеко в море, несмотря на высокий прилив, я заметил длинную черную линию, едва возвышающуюся над водой, но несущую в себе намек на странную скрытую злокачественность. Я знал, что это, должно быть, Риф Дьявола. Пока я смотрел, к мрачному отвращению, казалось, добавилось тонкое, любопытное чувство манящего призыва; и, как ни странно, я нашел этот подтекст более тревожащим, чем первоначальное впечатление.

Мы никого не встретили по дороге, но вскоре стали проезжать заброшенные фермы в разной степени разорения. Затем я заметил несколько жилых домов с тряпьем, засунутым в разбитые окна, и ракушками и дохлой рыбой, валяющимися во дворах. Раз или два я видел вялых на вид людей, работающих в бесплодных садах или выкапывающих моллюсков на пропахшем рыбой пляже внизу, и группы грязных детей с обезьяньими лицами, игравших на порогах, поросших сорняками. Почему-то эти люди казались более тревожными, чем унылые здания, потому что почти у каждого из них были определенные особенности в лице и движениях, которые мне инстинктивно не нравились, но я не был в состоянии определить или постичь их. На секунду мне показалось, что это типичное телосложение наводит на мысль о какой-то картине, которую я видел, возможно, в книге, при обстоятельствах особого ужаса или меланхолии; но это псевдовоспоминание прошло очень быстро.

Когда автобус опустился ниже, я начал улавливать ровный шум водопада в неестественной тишине. Покосившиеся некрашеные дома стали толще, выстроились по обе стороны дороги и демонстрировали больше урбанистических тенденций, чем те, которые мы оставляли позади, Панорама впереди сузилась до уличного пейзажа, и местами я мог видеть там, где раньше была булыжная мостовая и участки кирпичного тротуара. Все дома, по-видимому, были заброшены, и время от времени попадались провалы там, где полуразрушенные дымоходы и стены подвалов свидетельствовали о рухнувших зданиях. Повсюду стоял самый тошнотворный рыбный запах, какой только можно вообразить.

Вскоре начали появляться поперечные улицы и перекрестки; те, что слева, вели в прибрежные царства немощеного убожества и разложения, в то время как те, что справа, открывали виды на ушедшее величие. До сих пор я не видел в городе людей, но теперь появились признаки небогатого жилья — тут и там были занавешены окна, а иногда у обочины стояли потрепанные автомобили. Тротуары приобретали все более четкие очертания, и хотя большинство домов были довольно старыми — деревянные и кирпичные постройки начала 19 века, — их явно поддерживали в пригодном для жилья состоянии. Как антиквар-любитель, я почти утратил свое обонятельное отвращение и чувство угрозы и отвращения среди этого богатого, неизменного наследия прошлого.

Но мне не суждено было добраться до места назначения без одного очень сильного впечатления остро неприятного свойства. Автобус подъехал к чему-то вроде открытого вестибюля или радиальной площадки с церквями по двум сторонам и обветшалыми остатками круглой зеленой зоны в центре, и я увидел впереди, на перекрестке справа, большой зал с колоннами. Некогда белая краска здания теперь стала серой и облупившейся, а черно-золотая вывеска на фронтоне настолько выцвела, что я с трудом мог разобрать слова "Эзотерический орден Дагона". Значит, это был бывший Масонский зал, ныне отданный пришедшему в упадок культу. Пока я пытался расшифровать эту надпись, мое внимание отвлек хриплый звон надтреснутого колокольчика на другой стороне улицы, и я быстро повернулся, чтобы выглянуть в окно со своей стороны кареты.

Звук доносился из приземистой каменной церкви явно более поздней постройки, чем большинство домов, построенной в неуклюжей готической манере и имеющей непропорционально высокий цокольный этаж с окнами, закрытыми ставнями. Хотя стрелки часов на той стороне, которую я заметил мельком, отсутствовали, я знал, что эти хриплые удары отбивают одиннадцать часов. Затем внезапно все мысли о времени были стерты нахлынувшим образом острой интенсивности и необъяснимого ужаса, который охватил меня еще до того, как я понял, что это было на самом деле. Дверь в церковный подвал была открыта, открывая вид на черный прямоугольник внутри. И пока я смотрел, некий объект пересек или казалось, что пересек этот темный прямоугольник; в моем мозгу вспыхнула мимолетная концепция кошмара, которая была тем более сводящей с ума, что анализ не мог выявить в нем ни единого кошмарного качества.

Это был живой объект — первый, если не считать водителя, который я увидел с тех пор, как въехал в компактную часть города, — и если бы я был в более уравновешенном настроении, я бы не нашел в нем ничего ужасного. Ясно, как я понял мгновение спустя, это был пастор; одетый в какое-то странное облачение, несомненно введенное с тех пор, как Орден Дагона изменил ритуал местных церквей. То, что, вероятно, привлекло мой первый подсознательный взгляд и вызвало оттенок причудливого ужаса, была высокая тиара, которую он носил; почти точная копия той, которую мисс Тилтон показала мне накануне вечером. Это, воздействуя на мое воображение, придало безымянно зловещие черты неопределенному лицу и закутанной в мантию неуклюжей фигуре под ним. Вскоре я решил, что не было никакой причины, по которой я должен был почувствовать это дрожащее прикосновение злой псевдопамяти. Разве не естественно, что местный мистический культ включил в свое обмундирование уникальный тип головного убора, каким-то странным образом ставший привычным для общества — возможно, как сокровище?

Теперь на тротуарах стала видна очень тонкая россыпь отталкивающе выглядящих моложавых людей — одиночки и молчаливые группы из двух-трех человек. На нижних этажах полуразрушенных домов иногда располагались маленькие магазинчики с тусклыми вывесками, и я заметил пару припаркованных грузовиков, когда мы с грохотом проезжали мимо. Шум водопадов становился все более и более отчетливым, и вскоре я увидел впереди довольно глубокое речное ущелье, через которое был перекинут широкий шоссейный мост с железными перилами, за которым открывалась большая площадь. Когда мы с лязгом проезжали по мосту, я огляделся по сторонам и заметил несколько фабричных зданий на краю поросшего травой обрыва или на полпути вниз. Воды далеко внизу было очень много, и я мог видеть две серии мощных водопадов выше по течению справа от меня и, по крайней мере, один ниже по течению слева от меня. С этого места шум был совершенно оглушительным. Затем мы въехали на большую полукруглую площадь за рекой и остановились с правой стороны перед высоким, увенчанным куполом зданием с остатками желтой краски и полустертой вывеской, гласившей, что это дом Гилмана.

Я был рад выйти из этого автобуса и сразу же направился сдавать свой саквояж в убогом вестибюле отеля. В поле зрения был только один человек — пожилой мужчина без того, что я привыкла называть "иннсмутским взглядом", — и я решила не задавать ему ни одного из беспокоивших меня вопросов, вспомнив, что в этом отеле были замечены странные вещи. Вместо этого я вышел на площадь, с которой автобус уже уехал, и внимательно и оценивающе осмотрел место происшествия.

Одной стороной вымощенного булыжником открытого пространства была прямая линия реки; другая представляла собой полукруг кирпичных зданий с наклонными крышами примерно 1800 года постройки, от которых несколько улиц расходились лучами на юго-восток, юг и юго-запад. Ламп было удручающе мало - все маломощные лампы накаливания, — и я был рад, что мои планы предусматривали отъезд до наступления темноты, хотя я знал, что луна будет яркой. Все здания были в хорошем состоянии и включали в себя около дюжины действующих магазинов; из них один был бакалейной лавкой Первой национальной сети, другие представляли собой унылый ресторан, аптеку и контору оптового торговца рыбой, и еще один, на восточной оконечности площади у реки, представлял собой офис единственной отрасли промышленности города — компании Marsh Refining Company. Там было видно около десяти человек, и четыре или пять легковых автомобилей и грузовиков стояли разбросанными повсюду. Мне не нужно было объяснять, что это общественный центр Иннсмута. На востоке я мог различить голубые отблески гавани, на фоне которой возвышались полуразрушенные остатки трех некогда прекрасных георгианских шпилей. А ближе к берегу, на противоположном берегу реки, я увидел белую колокольню, возвышающуюся над тем, что я принял за болотный нефтеперерабатывающий завод.

По той или иной причине я решил сначала навести справки в сетевой бакалейной лавке, персонал которой вряд ли был уроженцем Иннсмута. Я нашел ответственным одинокого мальчика лет семнадцати и с удовлетворением отметил яркость и приветливость, которые обещали интересную информацию. Казалось, ему не терпелось поговорить, и вскоре я понял, что ему не нравится это место, его рыбный запах и скрытные люди. Перекинуться парой слов с любым посторонним было для него облегчением. Он был родом из Аркхэма, жил с семьей, приехавшей из Ипсвича, и возвращался туда всякий раз, когда у него выдавалась свободная минутка. Его семье не нравилось, что он работает в Иннсмуте, но сеть перевела его туда, и он не хотел бросать свою работу.

Он сказал, что в Иннсмуте нет публичной библиотеки или торговой палаты, но я, вероятно, смогу найти дорогу. Улица, по которой я шел, была Федеральной. К западу от него располагались прекрасные улицы старых резиденций — Брод, Вашингтон, Лафайет и Адамс, а к востоку - прибрежные трущобы. Именно в этих трущобах - вдоль Мейн—стрит - я нашел старые георгианские церкви, но все они были давно заброшены. Было бы неплохо не слишком бросаться в глаза в таких кварталах, особенно к северу от реки, поскольку люди были угрюмыми и враждебными. Некоторые незнакомцы даже исчезли.

Определенные места были почти запретной территорией, как он узнал дорогой ценой. Не следует, например, долго задерживаться возле нефтеперерабатывающего завода "Марш", или около любой из все еще используемых церквей, или вокруг зала Ордена Дагона с колоннами в Нью-Черч-Грин. Эти церкви были очень странными — все они яростно отвергались соответствующими конфессиями в других местах и, по-видимому, использовали самые странные церемонии и облачения священнослужителей. Их вероучения были неортодоксальными и таинственными, включающими намеки на определенные чудесные трансформации, ведущие к телесной безнравственности - в некотором роде — на этой земле. Собственный пастор юноши - доктор Уоллес из медицинской церкви Эсбери в Аркхэме - серьезно убеждал его не присоединяться ни к одной церкви в Иннсмуте.

Что касается жителей Иннсмута - молодежь едва ли знала, что о них думать. Они были такими же скрытными, и их редко видели, как животных, живущих в норах, и трудно было представить, как они проводили время, не занимаясь беспорядочной рыбной ловлей. Возможно, судя по количеству выпитого ими контрабандного спиртного, большую часть светового дня они пролежали в алкогольном ступоре. Казалось, они угрюмо объединились в каком-то братстве и понимании — презирая мир, как будто у них был доступ к другим и предпочтительным сферам существования. Их внешний вид — особенно эти вытаращенные, немигающие глаза, которые никогда не видели закрытыми, — был, безусловно, достаточно шокирующим; а их голоса были отвратительными. Было ужасно слышать, как они поют в своих церквях по ночам, и особенно во время их главных праздников или пробуждений, которые приходятся два раза в год на 30 апреля и 31 октября.

Они очень любили воду и много плавали как в реке, так и в гавани. Заплывы к рифу Дьявола были очень обычным делом, и все в поле зрения, казалось, вполне могли принять участие в этом нелегком виде спорта. Если подумать, то, как правило, на публике появлялись только довольно молодые люди, и из них самые пожилые имели наиболее испорченный вид. Когда исключения все же случались, это были в основном люди без малейших отклонений от нормы, вроде старого клерка в отеле. Можно было задаться вопросом, что стало с большей частью пожилых людей, и не был ли "взгляд Иннсмута" странной и коварной болезнью, которая с годами становилась все более распространенной.

Конечно, только очень редкое заболевание могло вызвать такие обширные и радикальные анатомические изменения у отдельного человека после достижения зрелости — изменения, затрагивающие костные факторы, такие же базовые, как форма черепа, — но даже этот аспект был не более непонятным и неслыханным, чем видимые признаки болезни в целом. Юноша подразумевал, что было бы трудно сделать какие-либо реальные выводы по этому вопросу, поскольку никто никогда не знакомился с местными жителями лично, независимо от того, как долго он мог бы прожить в Иннсмуте.

Юноша был уверен, что в некоторых местах многие экземпляры, даже худшие, чем те, которые плохо видны, хранились взаперти. Иногда люди слышали странные звуки. Ветхие прибрежные лачуги к северу от реки, по слухам, были соединены скрытыми туннелями, представляя собой, таким образом, настоящий лабиринт невидимых аномалий. Какая чужеродная кровь — если таковая вообще была — была у этих существ, сказать было невозможно. Иногда они скрывали от посторонних глаз некоторых особенно отталкивающих персонажей, когда в город приезжали представители правительства и другие представители внешнего мира.

Мой информатор сказал, что было бы бесполезно расспрашивать туземцев об этом месте. Единственным, кто заговорил, был очень пожилой, но нормально выглядящий мужчина, который жил в богадельне на северной окраине города и проводил время, прогуливаясь или бездельничая возле пожарной части. Этому седому персонажу, Зейдоку Аллену, было 96 лет, и он был несколько не в себе, к тому же был городским пьяницей. Он был странным, скрытным существом, которое постоянно оглядывалось через плечо, словно чего-то боялось, и в трезвом состоянии его вообще нельзя было уговорить заговорить с незнакомыми людьми. Однако он был не в состоянии устоять перед любым предложением своего любимого яда, и, напившись, рассказывал самые удивительные фрагменты воспоминаний, которые шептали ему шепотом.

Однако, в конце концов, от него можно было получить мало полезной информации; поскольку все его рассказы были безумными, неполными намеками на невозможные чудеса и ужасы, которые не могли иметь иного источника, кроме его собственной расстроенной фантазии. Ему никто никогда не верил, но туземцы не любили, когда он пил и разговаривал с незнакомцами, и не всегда было безопасно, когда его допрашивали. Вероятно, именно от него исходили некоторые из самых диких народных слухов и заблуждений.

Несколько иногородних жителей время от времени сообщали о видениях чудовищ, но, учитывая рассказы старого Зейдока и уродливых жителей, неудивительно, что такие иллюзии были распространены. Никто из иногородних никогда не оставался на улице поздно ночью, и широко распространено мнение, что это неразумно. Кроме того, на улицах было отвратительно темно.

Что касается бизнеса — изобилие рыбы, конечно, было почти сверхъестественным, но местные жители пользовались этим все меньше и меньше. Более того, цены падали, а конкуренция росла. Конечно, настоящим бизнесом города был нефтеперерабатывающий завод, коммерческий офис которого находился на площади, всего в нескольких дверях к востоку от того места, где мы стояли. Старика Марша никто никогда не видел, но иногда он ездил на работу в закрытой машине с занавесками.

Ходили всевозможные слухи о том, как стал выглядеть Марш. Когда-то он был большим денди, и люди говорили, что он до сих пор носит сюртук эдвардианской эпохи, странно приспособленный к определенным уродствам. Его сын раньше руководил офисом на площади, но в последнее время они часто скрывались от посторонних глаз и перекладывали основную тяжесть дел на молодое поколение. Сыновья и их сестры стали выглядеть очень странно, особенно старшие; говорили, что их здоровье пошатнулось.

Одна из дочерей Марша была отталкивающей женщиной, похожей на рептилию, которая носила избыток странных украшений, явно относящихся к той же экзотической традиции, к которой принадлежала странная диадема. Мой информатор много раз замечал это и слышал, как о нем говорили, что оно взято из какого-то тайного хранилища либо пиратов, либо демонов. Священнослужители — или жрецы, или как там их называют в наши дни — тоже носили такого рода украшения в качестве головного убора, но их редко можно было увидеть мельком. Других экземпляров юноша не видел, хотя, по слухам, в окрестностях Иннсмута их было немало.

Марши вместе с тремя другими городскими семьями благородного происхождения — Уэйтами, Гилманами и Элиотами — вели очень замкнутый образ жизни. Они жили в огромных домах вдоль Вашингтон-стрит, и считалось, что некоторые из них укрывали у себя некоторых живых родственников, чьи личные данные не допускали публичного просмотра и о смерти которых сообщалось и было зарегистрировано.

Предупредив меня, что многие уличные указатели не установлены, юноша нарисовал для меня грубую, но объемную и кропотливую карту с изображением характерных черт города. После недолгого изучения я почувствовал уверенность, что это будет большим подспорьем, и с искренней благодарностью положил его в карман. Мне не понравилась тусклость единственного ресторана, который я посетила, и я купила изрядный запас сырных крекеров и имбирных вафель, чтобы позже подать их на обед. Я решил, что моя программа будет состоять в том, чтобы пройтись по главным улицам, поговорить со всеми неместными жителями, которых я могу встретить, и сесть на восьмичасовой автобус до Аркхэма. Город, как я мог видеть, представлял собой значительный и преувеличенный пример общественного упадка; но, не будучи социологом, я бы ограничил свои серьезные наблюдения областью архитектуры.

Так я начал свое систематическое, хотя и наполовину сбитое с толку путешествие по узким, затененным улочкам Иннсмута. Перейдя мост и повернув в сторону рева нижнего водопада, я прошел рядом с нефтеперерабатывающим заводом Марш, который, казалось, был странно свободен от шума промышленности. Здание стояло на крутом берегу реки, недалеко от моста и открытого слияния улиц, которое я принял за самый ранний общественный центр, сместившийся после революции на месте нынешней Городской площади.

Повторно пересекая ущелье по мосту Мейн-стрит, я попал в район полного запустения, который почему-то заставил меня содрогнуться. Рушащиеся скопления деревянных крыш образовывали неровный фантастический горизонт, над которым возвышался омерзительный, обезглавленный шпиль древней церкви. Некоторые дома вдоль Мэйн-стрит были сданы внаем, но большинство были наглухо заколочены. В немощеных переулках я увидел черные зияющие окна заброшенных лачуг, многие из которых накренились под опасными и невероятными углами из-за проседания части фундамента. Эти окна смотрели так призрачно, что потребовалось мужество, чтобы повернуть на восток, к набережной. Конечно, ужас перед заброшенным домом нарастает в геометрической, а не арифметической прогрессии по мере того, как дома множатся, образуя город абсолютного запустения. Вид таких бесконечных аллей пустоты и смерти с рыбьими глазами и мысль о таких взаимосвязанных бесконечностях черных, мрачных отсеков, отданных паутине, воспоминаниям и червю-завоевателю, вызывают остаточные страхи и отвращение, которые не может рассеять даже самая стойкая философия.

Фиш-стрит была такой же пустынной, как и Мейн, хотя отличалась тем, что многие кирпичные и каменные склады все еще находились в отличном состоянии. Уотер-стрит была почти ее дубликатом, за исключением того, что там, где раньше были причалы, были большие провалы со стороны моря. Я не видел ни единого живого существа, за исключением разбросанных рыбаков на далеком берегу, и не слышал ни единого звука, кроме плеска прибоя в гавани и рева водопада в Мануксете. Город все больше и больше действовал мне на нервы, и я украдкой оглядывался назад, пробираясь обратно по шаткому мосту Уотер-стрит. Мост на Фиш-стрит, судя по эскизу, лежал в руинах.

К северу от реки на Уотер-стрит виднелись следы убогих рыбозаводов, дымящие трубы и залатанные крыши тут и там, случайные звуки из неопределенных источников и нечастые неуклюжие фигуры на унылых улицах и немощеных переулках — но мне казалось, что это угнетает еще больше, чем пустынность юга. Во-первых, люди там были более отвратительными и ненормальными, чем в центре города; так что мне несколько раз злобно напоминали о чем-то совершенно фантастическом, что я не мог точно определить. Несомненно, чуждый дух в народе Иннсмута был здесь сильнее, чем дальше вглубь страны — если, конечно, "иннсмутский облик" не был болезнью, а не пятном крови, и в этом случае можно было бы считать, что в этом районе более запущенные случаи.

Одной деталью, которая меня раздражала, было распределение нескольких слабых звуков, которые я слышал. Естественно, они должны были полностью исходить из домов, которые казались обитаемыми, но на самом деле часто были наиболее прочными внутри самых наглухо заколоченных фасадов. Послышались скрипы, шорохи и хриплые неуверенные звуки; и я с беспокойством подумал о потайных туннелях, о которых говорил разносчик из бакалейной лавки. Внезапно я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, на что были бы похожи голоса этих жителей. До сих пор я не слышал речи в этом квартале и необъяснимо стремился этого не делать.

Задержавшись ровно настолько, чтобы взглянуть на две прекрасные, но полуразрушенные старые церкви на Мейн-стрит и Черч-стрит, я поспешил покинуть эти мерзкие прибрежные трущобы. Моей следующей логической целью была Нью-Черч-Грин, но так или иначе я не мог решиться снова пройти мимо церкви, в подвале которой я мельком увидел необъяснимо пугающую фигуру этого священника или пастора со странной диадемой. Кроме того, молодой человек из бакалейной лавки сказал мне, что церкви, как и зал Ордена Дагона, нежелательны для незнакомцев.

Соответственно, я держал путь на север по Мейн-стрит до Мартина, затем повернул вглубь страны, благополучно пересек Федерал-стрит к северу от Грин-стрит и въехал в пришедший в упадок патрицианский квартал Нозерн-Брод, Вашингтон, Лафайет и Адамс-стрит. Хотя эти величественные старые аллеи были плохо вымощены и неухожены, их затененное вязами достоинство не исчезло полностью. Особняк за особняком притягивали мой взгляд, большинство из них были ветхими и заколоченными посреди заброшенной территории, но один или два на каждой улице демонстрировали признаки заселения. На Вашингтон-стрит был ряд из четырех или пяти домов в отличном состоянии, с прекрасно ухоженными газонами и садами. Самый роскошный из них — с широкими террасами—партерами, простирающимися до самой Лафайет-стрит, - я принял за дом старика Марша, несчастного владельца нефтеперерабатывающего завода.

На всех этих улицах не было видно ни единого живого существа, и я удивился полному отсутствию кошек и собак в Иннсмуте. Еще одной вещью, которая озадачивала и беспокоила меня, даже в некоторых наиболее хорошо сохранившихся особняках, было неплотно закрытое состояние многих окон третьего этажа и мансарды. Скрытность и скрытность казались повсеместными в этом тихом городе отчуждения и смерти, и я не мог избавиться от ощущения, что за мной со всех сторон наблюдают из засады хитрые, пристальные глаза, которые никогда не закрываются.

Я вздрогнул, когда с колокольни слева от меня прозвучал трескучий удар трех. Я слишком хорошо помнил приземистую церковь, из которой доносились эти звуки. Следуя по Вашингтон-стрит к реке, я теперь оказался перед новой зоной бывшей промышленности и торговли; впереди я заметил руины фабрики и увидел другие, со следами старой железнодорожной станции и крытого железнодорожного моста за ней, вверх по ущелью справа от меня.

На ненадежном мосту, который сейчас находился передо мной, был установлен предупреждающий знак, но я рискнул и снова перешел на южный берег, где снова появились следы жизни. Вороватые, неуклюжие существа загадочно смотрели в мою сторону, а более нормальные лица смотрели на меня холодно и с любопытством. Иннсмут быстро становился невыносимым, и я свернул на Пейн-стрит в сторону Площади в надежде поймать какую-нибудь машину, которая отвезет меня в Аркхэм до того, как все еще не наступит время отправления этого зловещего автобуса.

Именно тогда я увидел слева от себя полуразрушенное пожарное депо и обратил внимание на краснолицего старика с густой бородой и водянистыми глазами в неописуемых лохмотьях, который сидел на скамейке перед ним и разговаривал с парой неопрятных, но не ненормальных на вид пожарных. Это, конечно, должен быть Зейдок Аллен, полусумасшедший, пьющий нестареющий старик, чьи рассказы о старом Иннсмуте и его тени были такими отвратительными и невероятными.

OceanofPDF.com

Глава III

Должно быть, это был какой-то порочный бес - или какая-то сардоническая тяга из темных, скрытых источников, — которая заставила меня изменить свои планы. Я задолго до этого решил ограничить свои наблюдения только архитектурой и уже тогда спешил к площади, пытаясь поскорее выбраться из этого гноящегося города смерти и разложения; но вид старого Зейдока Аллена пробудил в моем сознании новые мысли и заставил меня неуверенно замедлить шаг.

Меня заверили, что старик не мог сделать ничего, кроме как намекнуть на дикие, бессвязные и невероятные легенды, и предупредили, что из-за местных жителей небезопасно, чтобы кто-нибудь видел, как он разговаривает с ним; и все же мысль об этом престарелом свидетеле упадка города, с воспоминаниями, восходящими к ранним дням кораблей и фабрик, была приманкой, перед которой я не мог устоять ни при каких доводах разума. В конце концов, самые странные и безумные мифы часто являются всего лишь символами или аллегориями, основанными на правде, а старый Зейдок, должно быть, видел все, что происходило в окрестностях Иннсмута за последние девяносто лет. Любопытство взыграло выше здравого смысла и осторожности, и в моем юношеском эгоизме я вообразил, что смогу выделить крупицу реальной истории из запутанных, экстравагантных излияний, которые я, вероятно, извлек бы с помощью неразбавленного виски.

Я знал, что не смогу подойти к нему прямо сейчас, потому что пожарные наверняка заметили бы это и возразили бы. Вместо этого, размышлял я, я бы приготовился, купив немного контрабандного ликера в том месте, где, по словам разносчика из бакалейной лавки, его было в изобилии. Затем я с видимой небрежностью слонялся без дела возле пожарной части и натыкался на старину Зейдока после того, как он отправлялся в одну из своих частых прогулок. Юноша сказал, что он был очень беспокойным и редко засиживался на станции больше часа или двух за раз.

Квартовую бутылку виски можно было легко, хотя и недешево, приобрести в задней части темного магазинчика неподалеку от площади на Элиот-стрит. Грязноватого вида парень, который прислуживал мне, имел что—то от пристального "взгляда Иннсмута", но был по-своему вполне вежлив; возможно, он привык к обычаям таких общительных незнакомцев - водителей грузовиков, скупщиков золота и им подобных, — которые иногда появлялись в городе.

Вернувшись на Площадь, я увидел, что удача сопутствует мне; ибо, шаркая ногами, выходя с Пейн-стрит за угол дома Гилманов, я мельком увидел не что иное, как высокую, худощавую, оборванную фигуру самого старого Зейдока Аллена. В соответствии со своим планом я привлек его внимание, размахивая только что купленной бутылкой, и вскоре понял, что он начал задумчиво шаркать мне вслед, когда я свернул на Уэйт-стрит, направляясь в самый безлюдный район, какой только мог придумать.

Я ориентировался по карте, которую приготовил разносчик из бакалейной лавки, и направлялся к совершенно заброшенному участку южной набережной, который я посетил ранее. Единственными людьми, которых там было видно, были рыбаки на дальнем волнорезе; и, пройдя несколько кварталов к югу, я мог бы выйти за пределы досягаемости этих людей, найти пару мест на какой-нибудь заброшенной пристани и быть свободным расспрашивать старого Зейдока незамеченным в течение неопределенного времени. Еще не дойдя до Мейн-стрит, я услышал позади себя слабое хриплое "Эй, мистер!" и вскоре позволил старику догнать меня и сделать большой глоток из литровой бутылки.

Я начал прощупывать почву, пока мы шли среди вездесущего запустения и безумно наклоненных руин, но обнаружил, что старый язык развязался не так быстро, как я ожидал. Наконец я увидел заросший травой проход к морю между осыпающимися кирпичными стенами, за которым виднелась заросшая сорняками земляно-каменная пристань. Груды покрытых мхом камней у воды обещали сносные места, а место происшествия было скрыто от всех возможных взглядов разрушенным складом на севере. Мне показалось, что это идеальное место для долгой секретной беседы, поэтому я повел своего спутника по тропинке и выбрал местечко, чтобы посидеть среди замшелых камней. Воздух смерти и покинутости был омерзительным, а запах рыбы почти невыносимым; но я был полон решимости не позволить ничему остановить меня.

На разговоры оставалось около четырех часов, если я хотел успеть на восьмичасовой автобус в Аркхэм, и я начал наливать еще выпивки старому выпивохе, тем временем съедая свой скромный ланч. В своих пожертвованиях я был осторожен и не переходил границы дозволенного, так как не хотел, чтобы пьяная болтливость Зейдока перешла в ступор. Через час его скрытная молчаливость начала понемногу исчезать, но, к моему большому разочарованию, он по-прежнему уклонялся от моих вопросов об Иннсмуте и его полном теней прошлом. Он болтал на актуальные темы, демонстрируя обширное знакомство с газетами и большую склонность к философствованию в нравоучительной деревенской манере.

К концу второго часа я испугался, что моей кварты виски будет недостаточно для достижения результата, и задумался, не лучше ли мне оставить старину Зейдока и вернуться за добавкой. Однако как раз в этот момент случай сделал то, чего не смогли добиться мои вопросы; и бессвязная речь хрипящего старика приняла такой оборот, что я наклонился вперед и настороженно прислушался. Я стоял спиной к пахнущему рыбой морю, но он был лицом к нему, и что-то заставило его блуждающий взгляд остановиться на низкой, далекой линии Рифа Дьявола, которая тогда ясно и почти завораживающе возвышалась над волнами. Это зрелище, казалось, вызвало у него неудовольствие, потому что он начал серию слабых ругательств, которые закончились доверительным шепотом и понимающей ухмылкой. Он наклонился ко мне, схватил за лацкан моего пиджака и прошипел несколько намеков, которые нельзя было перепутать,

"Там, где все это началось, — в том проклятом месте всякого зла, где начинается глубокая вода. Врата ада — отвесное падение вниз, на дно, где нет ни одной продвинутой кинетики. Старый капитан Обэд сделал это — тот, кто знал больше, чем был хорош для него на островах Южного моря.

"В те дни всем было плохо. Торговля идет на спад, заводы теряют бизнес — даже новые, — и лучшие из наших мужчин теряют килт в войну 1812 года или пропадают с бригом "Элизиумз" и шаландой "Рейнджер" — и то, и другое по вине Гилмана Вентера. У Обеда Марша было на плаву три корабля — бригантина "Коломби", бриг "Здоровяк" и барк "Суматри Куин". Он был единственным, кто продолжал торговлю с Востоком, Индией и Тихим океаном, хотя малайская невеста Ездраса Мартина, баркентинка, вышла замуж в двадцать восемь лет.

"Никогда не было никого похожего на капитана Обеда — старую конечность сатаны! Хе-хе! Я помню, как он рассказывал о фурреновых деталях и называл всех людей глупцами за то, что они ходят на христианские собрания и несут свою ношу кротко и смиренно. Говорит, что они нашли бы богов получше, как некоторые индейцы, — богов, которые приносили бы им хорошую рыбу в обмен на их жертвы и действительно отвечали бы на молитвы людей.

Мэтт Элиот, его первый приятель, тоже много болтал, только он снова был "народным творцом" всяких языческих штучек. Рассказывали, что на острове к востоку от Отахейтской пристани было много каменных руин, более старых, чем кто-либо когда-либо знал, вроде как на Понапе, в Каролине, но с вырезанными лицами, похожими на большие статуи на острове Пасхи. Тар тоже был маленьким вулканическим островом недалеко от Тара, где были другие руины с другой резьбой — все руины стерлись, как будто они когда-то были под водой, и повсюду были изображения ужасных монстров.

- Ну, сэр, Мэтт, он говорит, что у местных жителей вокруг тара была вся рыба, которую они ловили в кетчуп, и они щеголяли браслетами, нарукавниками и головными уборами, сделанными из странного золота и покрытыми изображениями чудовищ, очень похожих на те, что вырезаны над руинами на маленьком острове, — рыбообразные лягушки-сортировщики или лягушкообразные рыбы, нарисованные во всевозможных позах, как у людей. Никто не мог отделаться от них, когда у них было все необходимое, и все остальные туземцы удивлялись, как им удавалось находить рыбу в изобилии, даже когда на соседнем острове были рыбацкие лавки. Мэтт тоже добрался до уандерона, и капитан Обед тоже. Кроме того, он замечает, что многие молодые люди из года в год теряют зрение, и что им не хочется, чтобы рядом было много стариков. Кроме того, он думает, что некоторые из ребят выглядели чересчур странно даже для канаков.

Потребовался Обэд, чтобы узнать правду об этих язычниках. Я не знаю, как он это сделал, но начал с того, что обменял вещи, похожие на золото, которые они носили. Спрашивайте их, откуда они родом, и если они узнают что-нибудь еще, и, наконец, вытянут историю о старом вожде - Валакеа, как они его называли. Никто, кроме Обед Уда, никогда не верил старому крикливому дьяволу, но капитан жвачка читал людей, как книги. Хе-хе! Теперь мне никто никогда не верит, когда я им рассказываю, и я не думаю, что ты поверишь, юноша, хотя, если посмотреть на тебя, у тебя вроде как такие же проницательные глаза, как у Обеда.

Шепот старика становился все тише, и я обнаружил, что содрогаюсь от ужасной и искренней зловещести его интонации, хотя и знал, что его рассказ не мог быть ничем иным, как пьяной фантазией.

- Ну, сэр, я слышал, что на этой земле творятся такие вещи, о которых большинство людей никогда не слышали — и не поверили бы, если бы услышали. похоже, эти канаки приносили в жертву кучу своих юношей и девушек какому-то божеству, которое жило под водой, и получали взамен всевозможные милости. Они встретили этих тварей на маленьком островке со странными руинами, и, похоже, те ужасные изображения чудовищ-рыб-лягушек должны были быть изображениями этих тварей. Может быть, они были из тех тварей, из-за которых и начались все истории о русалках.

- У них были всевозможные города на дне моря, и этот остров поднялся из тара. Похоже, они были одними из живых существ в каменном здании, когда остров внезапно всплыл на поверхность. Так канаки узнали, что они были там. Поговорили жестами, как только перестали быть скиртами, и вскоре заключили выгодную сделку.

- Этим тварям нравились человеческие жертвоприношения. Они были у них давным-давно, но через некоторое время потеряли след в верхнем мире. Что они делали с жертвами, говорить не мне, и я думаю, что Obed был не слишком резок в расспросах. Но с язычниками все было в порядке, потому что им приходилось нелегко, и они презирали все. Они отдают большое количество молодежи морским тварям дважды в год — в канун мая и в день Святого Валентина, как обычно. Также подарите несколько резных безделушек, которые они сделали. То, что твари согласились дать взамен, было побольше рыбы — они привозили ее со всего моря — и немного золота, как сейчас, и еще кое-что.

- Ну, как я уже говорил, туземцы встретили этих тварей на маленьком вулканическом островке — они плыли туда на каноэ с жертвоприношениями и прочим и привозили обратно все золотоподобные монеты, какие попадались им по пути. В fust эти твари не то чтобы никогда не попадали на главный остров, но в какой-то момент им этого захотелось. Похоже, им не терпелось пообщаться с народом и провести несколько церемоний в знаменательные дни — канун мая и Хеллоуин. Видите ли, они могли жить и в воде, и вне ее — я думаю, это то, что они называют амфибиями. Канаки сказали им, что люди с других островов, возможно, захотят стереть их с лица земли, если пронюхают, что они там, но они говорят, что их это мало волнует, потому что они уничтожат весь выводок людей, если те захотят побеспокоиться — то есть всех, кого не побеспокоили, сартен указывает на то, что использовали на земле потерянные Древние, кем бы они ни были. Но, не желая утруждать себя, они залегали на дно, когда кто-нибудь посещал остров.

"Когда дело дошло до утренника с этими рыбами, похожими на жаб, канаки немного заартачились, но в конце концов они нашли что-то такое, что придало этому делу новое лицо. Похоже, что у людей есть какое-то отношение к этим водяным животным — что все живое выходит из воды само по себе и нуждается лишь в небольшом изменении, чтобы вернуться обратно. Те твари сказали канакам, что если они смешают кровь, то будут дети, которые сначала будут выглядеть как люди, но позже станут все больше и больше похожими на этих тварей, пока, наконец, не уйдут в воду и не станут главными существами на земле. И это важная часть, молодой человек: те, кто превратился в рыб и попал в воду, никогда не умрут. Эти твари никогда не умирали, если не считать того, что они были жестокими в килте.

- Ну, сэр, похоже, к тому времени, когда Обед познакомился с этими островитянами, все они были полны рыбьей крови от этих глубоководных тварей. Когда они состарились и начали проявлять это, их держали в укрытии до тех пор, пока им не захотелось спуститься к воде и покинуть это место. Некоторые были более технологичны, чем другие, а некоторые так и не изменились настолько, чтобы отправиться в воду; но, как правило, у них все получалось именно так, как говорилось в тех вещах. Те, кто родился, больше походили на то, что все сильно изменилось, но те, кто был почти человеком, иногда оставались на острове, пока им не переваливало за семьдесят, хотя до этого они обычно отправлялись в испытательные поездки. Люди, которые ходили по воде, обычно часто возвращаются, чтобы навестить ее, так что человек часто может поговорить со своим собственным пятикратным прадедушкой, который покинул сушу пару сотен лет назад или около того.

"Все сталкивались с идеей умереть — за исключением войн на каноэ с другими островитянами, или в качестве жертвоприношений морским богам, обитающим внизу, или от укуса змеи, или от чумы, или от резких скачущих болезней, или от чего—то еще, прежде чем они попадут в воду, - но просто надеялись на какие-нибудь перемены, которые какое-то время не были бы ни капельки ужасными. Они думали, что то, что они получили, — это почти все, от чего им пришлось отказаться, и я думаю, что Обэд сам пришел к тому же мнению, когда немного поразмыслил над историей старого Валакиэ. Валакеа, однако, был одним из немногих, в ком не было ни капли рыбьей крови, поскольку происходил из королевской линии, породнившейся с королевскими линиями на других островах.

"Валакеа, он показал Обеду множество обрядов и заклинаний, связанных с морскими тварями, и позволил ему увидеть некоторых людей в деревне, которые сильно изменили человеческий облик. Однако, так или иначе, он никогда не позволял ему увидеть ни одну из обычных вещей прямо с воды. В конце концов он дал ему забавную штуковину, сделанную из свинца или чего-то в этом роде, которую, как он сказал, можно доставать из любого места в воде, где у них может быть гнездо. Идея заключалась в том, чтобы отбросить это с помощью правильных молитв и прочее. Валакеа разрешил, поскольку эти вещи были разбросаны по всему миру, так что любой, кто искал жвачку, мог найти гнездо и "принести" их, если они были нужны.

Мэтту это дело совсем не нравилось, и он хотел, чтобы Обед держался подальше от острова; но капитан был остер в наживе и надеялся, что ему удастся достать эти похожие на золото штуки так дешево, что ему заплатят за то, чтобы он сделал из них фирменное блюдо. Так продолжалось годами, и Обэд получил достаточно этого похожего на золото вещества, чтобы запустить нефтеперерабатывающий завод в старом захудалом фуллин-милле Уэйта. Он не осмелился продать вещи в том виде, в каком они были, потому что люди все время задавали бы вопросы. Тем не менее, его бригады могли получить часть и избавиться от нее прямо сейчас, даже несмотря на то, что они поклялись хранить молчание; и он позволил своим женщинам носить некоторые части, поскольку это было более по-человечески, чем у большинства.

"Ну, примерно в двадцать восьмом — когда мне было семь лет — я узнал, что островитяне все были стерты с лица земли между войнами. Похоже, другие островитяне пронюхали о том, что происходит, и взяли дело в свои руки. Предположим, у них, в конце концов, должны были быть те старые магические знаки, поскольку, как говорят морские твари, это было единственное, чего они боялись. Никто не знает, чем удастся поживиться этим канакам, когда морское дно выбросит на поверхность какой-нибудь остров с руинами, более древними, чем всемирный потоп. Это были благочестивые проклятия — они не оставили ничего стоящего ни на главном острове, ни на маленьком вулканическом островке, за исключением тех частей руин, которые были слишком велики, чтобы разрушить их. В некоторых местах вокруг были разбросаны маленькие камешки, похожие на амулеты, с чем—то вроде того, что вы обычно называете свастикой. Вероятно, это были знаки Древних. Все люди стерли без следа какие-либо предметы, похожие на золото, и никто из канаков поблизости не сказал ни слова по этому поводу. Даже не признались бы, что когда-либо видели кого-то на этом острове.

Это, естественно, довольно сильно ударило по Обэду, учитывая, что его обычная торговля шла очень плохо. Это ударило и по всему Иннсмуту, потому что во времена мореплавания то, что приносило пользу капитану корабля, в равной степени приносило пользу команде. Большинство жителей тауна восприняли трудные времена по-овечьи и смирились, но они были в плохом состоянии, потому что рыбалка иссякала, а на заводах дела шли не слишком хорошо.

"Тогда-то он и начал проклинать людей за то, что они тупые овцы, и молиться христианскому небу, которое им ничуть не помогло. Он сказал им, что знает людей, которые молятся богам, которые дают то, в чем вы действительно нуждаетесь, и говорит, что если хорошие люди поддержат его, он мог бы раздобыть кучу сартена, так как они принесут много рыбы и совсем немного золота. Конечно, те, кто работал на "Королеве Суматры", и все на острове знали, что он имел в виду, и не слишком стремились вывести клоста в море - все было так, как они слышали, но те, кто не знал, в чем дело, были отчасти тронуты тем, что сказал Обед, и начали спрашивать его, что он может сделать, чтобы направить их на путь к вере и принести им результаты ".

Тут старик запнулся, что-то пробормотал и погрузился в угрюмое и настороженное молчание; он нервно оглянулся через плечо, а затем снова завороженно уставился на далекий черный риф. Когда я заговорил с ним, он не ответил, и я понял, что мне придется позволить ему допить бутылку. Безумная история, которую я слышал, глубоко заинтересовала меня, поскольку мне показалось, что в ней содержалась своего рода грубая аллегория, основанная на странностях Иннсмута и созданная воображением, одновременно творческим и полным обрывков экзотических легенд. Ни на мгновение я не поверил, что у этой истории есть какое-то действительно существенное основание; но, тем не менее, рассказ содержал намек на неподдельный ужас, хотя бы потому, что в нем упоминались странные драгоценности, явно похожие на зловещую диадему, которую я видел в Ньюберипорте. Возможно, украшения, в конце концов, были привезены с какого-то незнакомого острова; и, возможно, дикие истории были ложью о самом ушедшем Обеде, а не об этом древнем алкоголике.

Я протянул Зейдоку бутылку, и он осушил ее до последней капли. Было любопытно, как он мог выносить столько виски, ведь в его высоком, хрипловатом голосе не было ни капли хрипоты. Он облизал горлышко бутылки и сунул ее в карман, затем начал кивать и что-то тихо нашептывать себе под нос. Я наклонился поближе, чтобы расслышать любые членораздельные слова, которые он мог произнести, и мне показалось, что я увидел сардоническую улыбку за грязными кустистыми бакенбардами. Да, он действительно подбирал слова, и я мог уловить изрядную их часть.

Бедный Мэтт — Мэтт, он весь был против этого — пытался привлечь людей на свою сторону и долго беседовал с проповедниками — бесполезно — они руководят конгрегационалистским приходом в Тауне, и методистский парень уволился — никогда больше не видел Решенного Бэбкока, баптистского пастора, после Гнева Джехови—Я был добрым маленьким существом, но я слышал то, что слышал, видел то, что видел — Дагона и Ашторет—Велиала и Вельзевул— Золотой кофе и идолы Ханаана и филистимлян — Вавилонские мерзости — Мене, мене, текел, упарсин..."

Он снова остановился, и по выражению его водянисто-голубых глаз я испугалась, что он все-таки близок к ступору. Но когда я легонько потряс его за плечо, он повернулся ко мне с поразительной живостью и выпалил еще несколько непонятных фраз.

"Ты мне не веришь, эй? Эй, хе—хе, тогда в шутку скажи мне, молодой человек, почему капитан Обед и еще двадцать с лишним человек глубокой ночью отправлялись на веслах к рифу Дьявола и распевали песни так громко, что их можно было услышать по всему тауну, когда дул попутный ветер? Скажи мне это, а? И скажи мне, зачем Обеду было сбрасывать тяжелые предметы в глубокую воду по другую сторону рифа, где дно вздымается, как утес, ниже, чем твоя родня видит? Скажи мне, что он сделал с этой свинцовой штуковиной забавной формы, которую дал ему Валакеа? Эй, парень? И что они все кричали в канун мая и перед следующим Хэллоуином? И почему новые церковные священники — парни, которые раньше были моряками, — носили эти странные одежды и прикрывали себя этими золотыми штуковинами, которые принес Обед? Эй?"

Водянисто-голубые глаза теперь были почти дикими и маниакальными, а грязно-белая борода топорщилась наэлектризованно. Старый Зейдок, вероятно, увидел, как я отпрянул, потому что начал злобно хихикать.

"Хе, хе, хе, хе! Начинаешь понимать, эй? Может быть, ты захочешь поддержать меня в те дни, когда я по ночам сбрасываю всякую всячину в море с крыши моего дома. О, я расскажу вам, маленькие питчеры с большими ушами, и я ничего не пропущу из того, что сплетничали о капитане Овиде и ребятах, отправившихся на риф! Хе, хе, хе! Как насчет той ночи, когда я взял корабельный бинокль моего отца на купало и увидел риф, густо ощетинившийся силуэтами, которые быстро исчезали, скоро ли взойдет луна?

"Обед и его люди были в лодке, но те фигуры нырнули с дальнего борта в глубокую воду и так и не всплыли...

"Как бы тебе хотелось побыть маленькой бритвой в одиночестве под куполом, наблюдая за формами, которые не являются человеческими формами?" . . . Хех? . . . Хе, хе, хе... "

Старик впадал в истерику, и я начал дрожать от безымянной тревоги. Он положил узловатую лапу мне на плечо, и мне показалось, что дрожание ее было вызвано не совсем весельем.

Предположим, однажды ночью вы заметили, что что-то тяжелое упало с лодки Оведа за рифом, а на следующий день узнали, что из дома пропал молодой парень. Эй! Кто-нибудь когда-нибудь снова видел Хайрема Гилмана "шкура или волосы"? Правда? И Ник Пирс, и Луэлли Уэйт, и Адонирам Саузвик, и Генри Гаррисон. Эй? Хе, хе, хе, хе ... Фигуры, говорящие на языке жестов руками ... У них такие же руки-катушки ...

- Ну, сэр, это было как раз в то время, когда Обед снова начал вставать на ноги. Люди видят, что его трое дартеров носят такие золотые штуковины, каких никто никогда раньше на них не видел, и из трубы плавильни идет дым. Другие люди тоже были в восторге — рыба начала кишмя кишеть в гавани, готовая погибнуть, и бог знает, какого размера грузы мы начали отправлять в Нью-Йорк, Аркхэм и Бостон. Именно тогда Обед добился, чтобы старая железнодорожная ветка соединилась. Несколько рыбаков из Кингспорта услышали о кетче и приплыли на шлюпах, но все они пропали. Никто никогда больше их не увидит. Шутка ли, затем наш народ организовал Эзотерический орден Дагона и купил для этого Масонский зал в командорстве Голгофы ... хе, хе, хе! Мэтт Элиот был масоном еще до продажи, но тогда он просто пропал из виду.

- Помни, я не говорю, что Обэд был настроен вести себя так же, как на том Канакийском острове. Я не думаю, что он стремился к тому, чтобы фуст не занимался микшированием и не растил детенышей, которые могли бы отправиться в воду и превратиться в рыб с вечной жизнью. Ему нужны были эти золотые вещицы, и он был готов дорого заплатить, и, я думаю, на какое - то время остальные были довольны ...

"В сорок шестом таун кое-что посмотрел и подумал о себе. Слишком много людей пропало без вести, слишком много диких проповедей на воскресных собраниях, слишком много разговоров об этом рифе. Думаю, я немного преуспел, рассказав члену Избирательной комиссии Моури о том, что я вижу из купало. Однажды вечером они были на вечеринке, когда плыли на лодке Обеда к рифу, и я услышал выстрелы между дориями. На следующий день Обед и тутти-двое других оказались в тюрьме, и все недоумевали, шутя, что происходит, и шутя, по какому обвинению против них он попал в холт. Боже, если бы кто-нибудь заглянул вперед ... Пару недель спустя, когда уже давно ничего не выбрасывалось в море...

Зейдок изображал испуг и изнеможение, и я позволил ему некоторое время помолчать, хотя и с опаской поглядывал на часы. Начался прилив, и шум волн, казалось, разбудил его. Я был рад этому отливу, потому что при высокой воде рыбный запах мог быть не таким уж сильным. Я снова напряглась, чтобы расслышать его шепот.

"В ту ужасную ночь ... Я увидел их. Я был в купало ... Их полчища ... целые стаи ... Они облепили риф и заплыли в гавань Мануксета ... Боже, что случилось той ночью на улицах Иннсмута ... Они колотили в нашу дверь, но папа не открывал ... тогда он вылез из кухонной витрины со своим мушкетом, чтобы найти помощника Моури и посмотреть, что он может сделать ... Толпы мертвых и умирающих ... Выстрелы и крики ... Скандалы на Старой площади, Таун—сквер и Нью—Черч-Грин-тюрьма распахнута настежь ... прокламация ... измена ... назвали это чумой, когда люди приходят и, возможно, наши люди пропали без вести ... никого не осталось, кроме них, оставайтесь с Обедом и прочим или молчи ... никогда больше не слышали о моем отце ... "

Старик тяжело дышал и обливался потом. Его хватка на моем плече усилилась.

Утром все было убрано — но это были следы ... Обед, он добрее, берет на себя ответственность и говорит, что все изменится ... другие будут поклоняться вместе с нами во время собраний, и Сартен Хаузес должен был приглашать гостей ... они хотели пообщаться, как с the Kanakys, и он, например, не счел нужным их останавливать. Далеко зашел Обэд ... Шутил по этому поводу, как сумасшедший. Он говорит, что они приносили нам рыбу и сокровища, и содрогались от того, чего жаждали...

"На чужбине ничего не должно было отличаться; только мы должны были сторониться незнакомцев, если знали, что для нас хорошо.

"Мы все должны были принести Клятву Дагону, а позже были вторая и третья клятвы, которые давали некоторые из нас. Им, как особенным помощникам, давали особые награды — золото и сечу — Бесполезно было отказываться, потому что их было миллионы. Они бы предпочли не начинать восстать и уничтожать человечество, но если бы их отдали и вынудили, они бы многое сделали для того, чтобы шутить над этим. Мы не пользовались теми старыми чарами, чтобы отрезать их, как это делали жители Южного моря, и канаки никогда не выдают своих секретов.

"Принести достаточно жертв, дикарских безделушек и укрыться в тауне, когда они этого захотят, и они оставят их в покое. Не беспокойте незнакомцев, которые могут нести байки извне — то есть без того, чтобы они не совали нос в чужие дела. Все в отряде верных — Ордене Дагона — и дети шуда никогда не умрут, но вернутся к Матери Гидре и Отцу Дагону, от которых мы все произошли когда-то. . . .! Иа! Ктулху фхтаган! Пх'инглуи мглу'наф Ктулху Р'лайех ргах-нагл фхтага—"

Старина Зейдок быстро впадал в откровенный бред, и я затаил дыхание. Бедная старая душа — до каких жалких глубин галлюцинаций довел его алкоголь плюс его ненависть к разложению, отчуждению и болезням вокруг него, этот плодовитый, наделенный богатым воображением мозг? Теперь он начал стонать, и слезы потекли по его вытянутым щекам в глубину бороды.

"Боже, то, что я видел, когда мне было пятнадцать лет — Мене, мене, текел, упарсин! — люди, которых не хватало, и они сами убивали себя — тех, о ком рассказывали в Аркхэме, Ипсвиче или других местах, все называли сумасшедшими, как ты сейчас называешь меня — но Боже, то, что я видел — они бы давно убили меня за то, что я знаю, только я дал первую и вторую Клятвы Даго оскорбить, так что был бы оштрафован, если бы присяжные не доказали, что я рассказал то, что знал, и что было правдой ... Но я не стал бы давать третью присягу — я бы скорее умер, чем принял это —

- Это случилось во времена Гражданской войны, когда дети, родившиеся в сорок шестом, начали взрослеть — то есть некоторые из них. Я был напуган — никогда не совал нос в ту ужасную ночь и никогда в жизни не видел, чтобы кто—нибудь из них приставал ко мне. То есть, никогда не было чистокровного. Я пошел на войну, и если бы у меня хватило мужества или здравого смысла, я бы никогда не вернулся, а поселился подальше отсюда. Но люди писали мне, что все было не так уж плохо. Это, я полагаю, было потому, что после шестьдесят третьего года в Тауне было много призывников. После войны все было так же плохо, как и раньше. Люди начали падать с заводов и лавок —судоходство прекратилось, гавань забита — железнодорожники сдались — но они ... они никогда не переставали плавать в реке с этого проклятого рифа Сатаны — и все больше и больше чердачных козырьков забивали досками, и все больше и больше шума слышалось в домах, в которых, как предполагалось, никого не было ...

"Люди со стороны делятся своими историями о нас — предположим, вы много слышали о них, видите, какие у вас возникают вопросы, — историями о вещах, которые они видели сейчас и потом, и о той странной шутке, которая все еще откуда-то приходит и не совсем растаяла, — но ничто никогда не становится явным. Никто ничему не поверит. Они называют это похожими на золото вещами, пиратской добычей, и говорят, что в народе Иннсмута течет чужая кровь, или он вспыльчивый, или что-то в этом роде. Кроме того, те, кто живет здесь, прогоняют как можно больше незнакомцев, сколько у них родственников, и призывают остальных не вести себя слишком развязно, особенно в ночное время. Звери сопротивляются тварям — лошадям, слабакам и мулам, — но когда у них появились автомобили, все было в порядке.

В сорок шестом капитан Обед взял вторую жену, которую никто в тауне никогда не видел — некоторые говорят, что он не хотел, но они заставили его, когда он позвонил, — и родил от нее троих детей — двое исчезли такими же молодыми, но одна девушка выглядела как все, и ее отправили в Европу. В конце концов, Обед хитростью выдал ее замуж за парня из Аркхэма, который ничего не заподозрил. Но теперь никто извне не будет иметь ничего общего с ребятами из Иннсмута. Барнабас Марш, который сейчас управляет нефтеперерабатывающей фабрикой, является внуком Обеда от его первой жены — сыном Онисифора, его старшего сына, но его мать была еще одной из них, поскольку он никогда не выходил на улицу.

"Сейчас Барнабас почти изменился. Он больше не может закрыть глаза и совсем не в форме. Говорят, он все еще носит одежду, но скоро сядет в воду. Возможно, он уже пробовал это — они иногда теряют сознание из-за небольших приступов, прежде чем исчезнуть навсегда. Бен Сид не появлялся на публике уже почти десять лет". Не знаю, что чувствуют родственники его бедной жены — она родом из Айпивича, и "они чуть не линчевали Барнабаса, когда он ухаживал за ней пятьдесят с лишним лет назад". Обед он умер в семьдесят восьмом, и все следующее поколение уже ушло в небытие - дети первой жены умерли, а остальные ... Бог знает...

Шум прибывающего прилива теперь был очень настойчивым, и мало-помалу, казалось, он изменил настроение старика с сентиментальной плаксивости на настороженный страх. Время от времени он останавливался, чтобы возобновить свои нервные взгляды через плечо или в сторону рифа, и, несмотря на дикую абсурдность его рассказа, я не мог не начать разделять его опасения. Теперь Зейдок стал визгливее, казалось, он пытался подбодрить свою храбрость более громкой речью.

"Эй, ю, почему ты ничего не говоришь? Как бы тебе понравилось жить в таком доме, как этот, где все гниет и умирает, а заколоченные монстры ползают, блеют, лают и прыгают по черным подвалам и чердакам, куда ни глянь? Эй? Как насчет того, чтобы послушать, как кричат "Ночь за ночью" в церквях и ордене Дагон-Холла, и узнать, что происходит во время этих криков? Как бы тебе хотелось услышать, что доносится с этого ужасного рифа в канун каждого мая и Хэллоуина? Эй? Думаешь, старик спятил, а? Ну, сэр, позвольте мне сказать вам, что это не то!"

Теперь Зейдок действительно кричал, и безумное неистовство его голоса встревожило меня больше, чем я хотел бы признать.

- Будь ты проклят, не смотри на меня такими глазами — я скажу Обэду Маршу, что он в аду, и пусть там остается! Хех, хех ... в аду, говорю я! Можете меня не трогать — я ничего не делал и никому ничего не говорил —

- А, это ты, юноша? Ну, даже если я еще никому ничего не сказал, я собираюсь это сделать! Ты, джест, сиди спокойно и послушай меня, парень — вот чего я никогда никому не говорил ... Я говорю, что мне не удалось подглядывать за тобой в ту ночь — но я все равно кое-что знаю о джесте!"

"Ты хочешь знать, что такое рил хоррор, а? Уол, дело в этом... Дело не в том, что сделали эти рыбные дьяволы, а в том, что они собираются сделать! Они наводят порядок там, откуда пришли, в городе — делали это годами, а в последнее время расслабились. Эти дома к северу от реки, между берегами, и Главные улицы полны ими - этими дьяволами и тем, что они принесли, — и когда они будут готовы ... Я говорю, когда они придут ... Когда—нибудь слышали о шогготах?

"Эй, вы меня слышите? Говорю вам, я знаю, что это за штуки — я видел их однажды ночью, когда... э-а-а-а! э - э - э ... "

Отвратительная внезапность и нечеловеческий ужас крика старика чуть не повергли меня в обморок. Его глаза, смотревшие мимо меня на зловонное море, определенно начинались с головы, в то время как его лицо представляло собой маску страха, достойную греческой трагедии. Его костлявый коготь чудовищно впился мне в плечо, и он не пошевелился, когда я повернул голову, чтобы посмотреть на то, что он мельком увидел.

Я ничего не мог разглядеть. Только приближающийся прилив, с, возможно, одной рябью, более локальной, чем протяженная линия бурунов. Но теперь Зейдок тряс меня, и я обернулась, чтобы посмотреть, как тает это застывшее от страха лицо, превращаясь в хаос подергивающихся век и шевелящихся десен. Вскоре к нему вернулся голос — хотя и дрожащим шепотом.

- Убирайся отсюда! Убирайся отсюда! Они увидели нас — убирайся из своей жизни! Ничего не ждите — они знают, как это сделать — Бегите—быстро-из этого города—"

Еще одна тяжелая волна обрушилась на рушащуюся каменную кладку бывшей пристани и превратила шепот безумного старика в еще один нечеловеческий и леденящий кровь вопль. "Э-йаахххх! . . . Йхеаааааа! . . ."

Прежде чем я успел прийти в себя, он ослабил хватку на моем плече и бешено рванулся вглубь страны, к улице, огибая разрушенную стену склада, направляясь на север.

Я оглянулся на море, но там ничего не было. И когда я добрался до Уотер-стрит и посмотрел вдоль нее на север, от Зейдока Аллена не осталось и следа.

OceanofPDF.com

Глава IV

Я с трудом могу описать настроение, в котором меня оставил этот душераздирающий эпизод — эпизод одновременно безумный и жалкий, гротескный и ужасающий. Разносчик из бакалейной лавки подготовил меня к этому, но реальность не оставила меня менее сбитым с толку и встревоженным. Какой бы ребяческой ни была эта история, безумная серьезность и ужас старого Зейдока вызвали у меня растущее беспокойство, которое присоединилось к моему прежнему чувству отвращения к городу и его неосязаемой тени.

Позже я, возможно, проанализирую этот рассказ и извлеку какое-нибудь ядро исторической аллегории; сейчас я хотел выбросить это из головы. Время было опасно позднее — мои часы показывали 7.15, а автобус из Аркхэма отправлялся с Городской площади в восемь, — поэтому я постарался придать своим мыслям как можно более нейтральный и практичный оттенок, тем временем быстро шагая по пустынным улицам с зияющими крышами и покосившимися домами к отелю, где я сдал свой саквояж и должен был найти свой автобус.

Хотя золотистый свет позднего вечера придавал древним крышам и ветхим печным трубам вид мистической красоты и покоя, я не мог удержаться и время от времени оглядывался через плечо. Я, конечно, был бы очень рад выбраться из зловонного и окутанного страхом Иннсмута, и хотел бы, чтобы здесь было какое-нибудь другое транспортное средство, а не автобус, которым управляет этот зловещего вида парень Сарджент. И все же я не торопился слишком поспешно, потому что в каждом тихом уголке были архитектурные детали, достойные внимания; и я легко мог, по моим расчетам, преодолеть необходимое расстояние за полчаса.

Изучая карту продуктового магазина и отыскивая маршрут, по которому я раньше не ходил, я выбрал Марш-стрит вместо Стейт для подхода к Городской площади. На углу Фолл-стрит я начал замечать разрозненные группы украдкой шепчущихся людей, а когда я наконец добрался до площади, то увидел, что почти все праздношатающиеся собрались у дверей дома Гилманов. Казалось, множество выпученных, водянистых, немигающих глаз странно смотрели на меня, когда я забирал свой саквояж в вестибюле, и я надеялся, что ни одно из этих неприятных созданий не окажется моими попутчиками в автобусе.

Автобус, довольно ранний, с тремя пассажирами подъехал незадолго до восьми, и зловещего вида парень на тротуаре пробормотал водителю несколько неразборчивых слов. Сарджент выбросил почтовый пакет и рулон газет и вошел в отель, в то время как пассажиры — те самые мужчины, которых я видел прибывшими в Ньюберипорт тем утром, — доковыляли до тротуара и обменялись несколькими слабыми гортанными фразами с бездельником на языке, который, я мог бы поклясться, не был английским. Я сел в пустой вагон и занял место, которое занимал раньше, но едва успел устроиться, как Сарджент появился снова и начал что-то бормотать хриплым, на редкость отталкивающим голосом.

Мне, как оказалось, очень не повезло. Что-то случилось с двигателем, несмотря на отличное время, проведенное в Ньюберипорте, и автобус не смог завершить поездку в Аркхэм. Нет, его никак нельзя было починить в ту ночь, и не было никакого другого способа доставить транспорт из Иннсмута ни в Аркхэм, ни куда-либо еще. Сарджент извинился, но мне придется остановиться в "Джилмане". Возможно, продавец сбавил бы цену для меня, но ничего другого не оставалось. Почти ошеломленный этим внезапным препятствием и ужасно боясь наступления ночи в этом загнивающем и полуосвещенном городе, я вышел из автобуса и вернулся в вестибюль отеля, где угрюмый ночной портье странного вида сказал мне, что я могу снять номер 428 на последнем этаже - большой, но без водопровода - за доллар.

Несмотря на то, что я слышал об этом отеле в Ньюберипорте, я расписался в регистрационной книге, заплатил свой доллар, позволил клерку забрать мой чемодан и последовал за этим угрюмым одиноким служащим вверх по трем скрипучим лестничным пролетам мимо пыльных коридоров, которые казались совершенно безжизненными. Моя комната была унылой задней комнатой с двумя окнами и голой дешевой мебелью, выходила окнами на грязный дворик, окруженный низкими заброшенными кирпичными блоками, и из нее открывался вид на ветхие крыши, тянущиеся на запад, а за ними - на болотистую местность. В конце коридора находилась ванная — обескураживающая реликвия со старинной мраморной чашей, жестяной ванной, слабым электрическим освещением и заплесневелыми деревянными панелями вокруг всех сантехнических приборов.

Было еще светло, я спустился на Площадь и огляделся в поисках чего-нибудь вроде ужина, замечая при этом странные взгляды, которыми меня одаривали нездоровые бездельники. Поскольку бакалея была закрыта, я был вынужден посещать ресторан, которого раньше избегал; там были сутулый узкоголовый мужчина с вытаращенными немигающими глазами и плосконосая девица с невероятно толстыми, неуклюжими руками. Все блюда подавались на прилавке, и я с облегчением обнаружил, что многое, очевидно, подавалось из банок и упаковок. Тарелки овощного супа с крекерами мне было достаточно, и вскоре я направился обратно в свою унылую комнату в "Гилмане", взяв вечернюю газету и засиженный мухами журнал у клерка со злобным лицом, стоявшего на шатком прилавке рядом с его столом.

Когда сгустились сумерки, я включил единственную слабенькую электрическую лампочку над дешевой кроватью с железным каркасом и, как мог, продолжил начатое чтение. Я счел целесообразным занять свой разум чем-нибудь полезным, поскольку не годилось размышлять об аномалиях этого древнего, окутанного тьмой запустения города, пока я все еще находился в его пределах. Безумная история, которую я услышал от престарелого пьяницы, не обещала очень приятных снов, и я чувствовал, что должен держать образ его диких, водянистых глаз как можно дальше от своего воображения.

Кроме того, я не должен останавливаться на том, что фабричный инспектор рассказал билетному агенту в Ньюберипорте о доме Гилманов и голосах его ночных жильцов — ни на этом, ни на лице под тиарой в черном церковном дверном проеме; лице, чей ужас я не мог объяснить сознанием. Возможно, было бы легче отвлечь мои мысли от тревожащих тем, если бы в комнате не было такого ужасающего запаха плесени. Как бы то ни было, смертоносная затхлость отвратительно смешивалась с общим рыбным запахом города и настойчиво наводила на мысль о смерти и разложении.

Еще одной вещью, которая меня встревожила, было отсутствие засова на двери моей комнаты. Один засов там был, о чем ясно свидетельствовали следы, но были признаки недавнего снятия. Без сомнения, он был выведен из строя, как и многое другое в этом ветхом здании. Нервничая, я огляделась и обнаружила засов на шкафу для одежды, который, судя по отметинам, был того же размера, что и тот, что раньше был на двери. Чтобы получить частичное облегчение от общего напряжения, я занялся переносом этого оборудования на свободное место с помощью удобного устройства "три в одном", включая отвертку, которую я держал на связке ключей. Затвор подошел идеально, и я испытал некоторое облегчение, когда понял, что смогу надежно выстрелить из него, уйдя на покой. Не то чтобы у меня было какое-то реальное представление о его необходимости, но любой символ безопасности был желанным в среде такого рода. На двух боковых дверях, ведущих в смежные комнаты, были соответствующие засовы, и я приступил к их закреплению.

Я не стал раздеваться, но решил почитать, пока не захочется спать, а потом лечь, сняв только пальто, воротник и туфли. Достав из саквояжа карманный фонарик, я сунул его в карман брюк, чтобы можно было посмотреть на часы, если я проснусь позже в темноте. Сонливость, однако, не приходила; и когда я остановился, чтобы проанализировать свои мысли, то, к своему беспокойству, обнаружил, что действительно бессознательно к чему—то прислушивался - к чему-то, чего я боялся, но не мог назвать. История этого инспектора, должно быть, подействовала на мое воображение сильнее, чем я предполагал. Я снова попытался читать, но обнаружил, что у меня ничего не получается.

Через некоторое время мне показалось, что я слышу, как лестницы и коридоры время от времени поскрипывают, как будто от шагов, и мне стало интересно, начинают ли заполняться другие комнаты. Голосов, однако, не было слышно, и мне показалось, что в этом скрипе было что-то неуловимо осторожное. Мне это не понравилось, и я задумался, не попробовать ли мне вообще заснуть. В этом городе жили странные люди, и, несомненно, было несколько исчезновений. Это была одна из тех гостиниц, где путешественников убивали из-за их денег? Конечно, я не выглядел чрезмерно зажиточным. Или горожане действительно так негодовали из-за любопытных посетителей? Вызвал ли мой очевидный осмотр достопримечательностей с частыми сверками с картой неблагоприятное внимание? Мне пришло в голову, что я, должно быть, очень нервничаю, раз позволил нескольким случайным скрипам спровоцировать меня на подобные размышления, — но, тем не менее, я сожалел о том, что был безоружен.

Наконец, почувствовав усталость, в которой не было ничего от сонливости, я запер недавно оборудованную дверь в прихожую, выключил свет и бросился на жесткую, неровную постель — в пальто, воротнике, ботинках и всем остальном. В темноте каждый слабый ночной шум казался громче, и меня захлестнул поток вдвойне неприятных мыслей. Я пожалел, что погасил свет, но был слишком уставшим, чтобы встать и включить его снова. Затем, после долгого, унылого перерыва, которому предшествовал новый скрип лестницы и коридора, раздался тот тихий, чертовски безошибочный звук, который казался зловещим воплощением всех моих опасений. Без малейшей тени сомнения, замок моей двери пытались открыть — осторожно, украдкой, на пробу — ключом.

Мои ощущения при распознавании этого признака реальной опасности были, возможно, менее, а не более бурными из-за моих предыдущих смутных страхов. Я был, хотя и без определенной причины, инстинктивно настороже — и это пошло мне на пользу в новом и реальном кризисе, каким бы он ни оказался. Тем не менее превращение угрозы из смутного предчувствия в непосредственную реальность стало для меня глубоким потрясением и обрушилось на меня с силой настоящего удара. Мне ни разу не приходило в голову, что эта возня может быть простой ошибкой. Зловещая цель - вот все, о чем я мог думать, и я хранил гробовое молчание, ожидая следующего шага потенциального злоумышленника.

Через некоторое время осторожное постукивание прекратилось, и я услышал, как в комнату на севере вошли с помощью ключа. Затем кто-то тихонько повернул замок смежной с моей комнатой двери. Засов, конечно, выдержал, и я услышал, как скрипнул пол, когда бродяга вышел из комнаты. Через мгновение раздался еще один тихий скрежет, и я понял, что кто-то вошел в комнату к югу от меня. Снова осторожная попытка открыть смежную дверь на засове, и снова удаляющийся скрип. На этот раз скрип разнесся по коридору и вниз по лестнице, так что я понял, что бродяга заметил, что мои двери заперты на засовы, и оставил свои попытки на большее или меньшее время, как покажет будущее.

Готовность, с которой я приступил к составлению плана действий, доказывает, что я, должно быть, подсознательно опасался какой-то угрозы и часами обдумывал возможные пути отступления. С самого начала я почувствовал, что невидимый неуклюжий означал опасность, с которой не нужно было встречаться или иметь дело, а только нужно было как можно стремительнее убегать. Единственное, что мне оставалось сделать, - это выбраться из этого отеля живым как можно быстрее и каким-нибудь другим путем, кроме парадной лестницы и вестибюля.

Тихонько поднявшись и включив фонарик, я попытался зажечь лампочку над кроватью, чтобы выбрать и рассовать по карманам кое-какие пожитки для быстрого перелета без багажа. Однако ничего не произошло; и я увидел, что электричество было отключено. Очевидно, что происходило какое—то загадочное, зловещее движение в больших масштабах - что именно, я не мог сказать. Пока я стоял, размышляя, положив руку на ставший бесполезным выключатель, я услышал приглушенный скрип на полу внизу, и мне показалось, что я едва различаю голоса в разговоре. Мгновение спустя я уже не был уверен, что более глубокие звуки были голосами, поскольку кажущийся хриплым лай и отрывистое карканье так мало походили на узнаваемую человеческую речь. Затем я с новой силой подумал о том, что фабричный инспектор услышал ночью в этом заплесневелом здании.

Набив карманы с помощью фонарика, я надел шляпу и на цыпочках подошел к окну, чтобы прикинуть шансы на спуск. Несмотря на государственные правила безопасности, на этой стороне отеля не было пожарной лестницы, и я увидел, что мои окна выходили только на отвесный спуск с третьего этажа во внутренний двор, вымощенный булыжником. Справа и слева, однако, к отелю примыкали несколько старинных кирпичных деловых кварталов; их покатые крыши поднимались на приличное расстояние прыжка с моего четвертого этажа. Чтобы добраться до любой из этих линий зданий, мне нужно было бы находиться в комнате через две от моей собственной — в одном случае на севере, а в другом случае на юге, — и мой разум немедленно принялся прикидывать, какие у меня шансы совершить пересадку.

Я решил, что не могу рисковать и выйти в коридор, где мои шаги наверняка были бы услышаны и где трудности с проникновением в нужную комнату были бы непреодолимыми. Мое продвижение, если оно вообще должно было состояться, должно было проходить через менее прочные двери, соединяющие комнаты; замки и засовы которых мне пришлось бы яростно взламывать, используя плечо как таран всякий раз, когда они оказывались против меня. Я думал, что это будет возможно из-за шаткости дома и его оборудования; но я понял, что не смогу сделать это бесшумно. Мне пришлось бы рассчитывать только на скорость и шанс добраться до окна до того, как какие-либо враждебные силы станут достаточно скоординированными, чтобы открыть нужную мне дверь с помощью пароля. Свою собственную наружную дверь я укрепил, придвинув к ней бюро — понемногу, чтобы производить минимум звуков.

Я понимал, что мои шансы очень малы, и был полностью готов к любому бедствию. Даже забраться на другую крышу не решило бы проблему, поскольку тогда осталась бы задача спуститься на землю и сбежать из города. Единственным, что говорило в мою пользу, было заброшенное и разрушенное состояние примыкающего здания и количество мансардных окон, зияющих чернотой в каждом ряду.

Узнав по карте разносчика из бакалейной лавки, что лучший маршрут из города - на юг, я первым делом взглянул на смежную дверь в южной части комнаты. Она была сконструирована так, чтобы открываться в моем направлении, поэтому, отодвинув засов и обнаружив на месте другое крепление, я увидел— что оно не подходит для взлома. Соответственно, отказавшись от этого маршрута, я осторожно придвинул к нему спинку кровати, чтобы предотвратить любое нападение, которое могло быть предпринято на нее позже из соседней комнаты. Дверь с северной стороны была подвешена так, чтобы открываться подальше от меня, и я знал, что это — хотя проверка показала, что она заперта или заперта на засов с другой стороны, — должно быть, мой маршрут. Если бы мне удалось забраться на крыши зданий на Пейн-стрит и успешно спуститься на уровень земли, я, возможно, смог бы проскочить через внутренний двор и соседнее или противоположное здание к Вашингтону или Бейтсу — или же вынырнуть в Пейне и обогнуть Вашингтон с юга. В любом случае, я бы стремился каким-то образом нанести удар по Вашингтону и быстро убраться из района Городской площади. Я бы предпочел избегать Пейна, поскольку пожарная часть там может быть открыта всю ночь.

Размышляя обо всем этом, я смотрел на убогое море ветхих крыш подо мной, теперь освещенное лучами луны, которая только что вышла из полнолуния. Справа панораму прорезает черная рана речного ущелья; заброшенные заводы и железнодорожная станция, похожие на ракушек, прилепившиеся к его бокам. За ним ржавая железная дорога и Роули-роуд вели через плоскую болотистую местность, усеянную островками более высокой и сухой земли, поросшей кустарником. Слева виднелась пересеченная ручьем сельская местность, узкая дорога на Ипсвич, поблескивающая белизной в лунном свете. Со своей стороны отеля я не мог видеть дорогу на юг, ведущую к Аркхэму, которой я решил воспользоваться.

Я нерешительно размышлял о том, когда мне лучше атаковать дверь, выходящую на север, и о том, как мне это сделать наименее слышно, когда заметил, что неясные звуки под ногами сменились новым и более сильным скрипом лестницы. Колеблющийся луч света пробился сквозь мою фрамугу, и доски коридора застонали под тяжестью груза. Приглушенные звуки, возможно, голосового происхождения, приближались, и, наконец, раздался решительный стук в мою наружную дверь.

На мгновение я просто затаил дыхание и ждал. Казалось, прошла вечность, и тошнотворный рыбный запах, окружавший меня, внезапно и впечатляюще усилился. Затем стук повторился — непрерывно и со все возрастающей настойчивостью. Я понял, что пришло время действовать, и немедленно отодвинул засов на соединительной двери, ведущей на север, готовясь к задаче выбить ее. Стук стал громче, и я надеялся, что его громкость перекроет звук моих усилий. Наконец, начав свою попытку, я снова и снова бил по тонкой панели левым плечом, не обращая внимания ни на шок, ни на боль. Дверь сопротивлялась даже сильнее, чем я ожидал, но я не поддался. И все это время шум у входной двери усиливался.

Наконец смежная дверь поддалась, но с таким грохотом, что я понял: те, кто снаружи, должно быть, услышали. Мгновенно стук снаружи превратился в яростный стук, в то время как в дверях комнат по обе стороны от меня зловеще зазвенели ключи. Ворвавшись в только что открывшуюся дверь, я успел запереть дверь северного холла прежде, чем замок успел повернуться; но даже в этот момент я услышал, как в двери третьей комнаты — той, из окна которой я надеялся выбраться на крышу внизу, — пытаются открыть ключом.

На мгновение я почувствовал абсолютное отчаяние, поскольку мое заточение в комнате без выхода из окна казалось завершенным. Волна почти ненормального ужаса захлестнула меня и придала ужасную, но необъяснимую необычность увиденным при свете фонарика отпечаткам пыли, оставленным незваным гостем, который недавно пытался открыть мою дверь из этой комнаты. Затем, с ошеломленным автоматизмом, который сохранялся, несмотря на безнадежность, я направился к следующей смежной двери и вслепую толкнул ее, пытаясь пройти внутрь, и — допустив, что замки могут быть так же удачно целы, как и в этой второй комнате, — запер дверь в коридор, прежде чем замок можно было повернуть снаружи.

Чистая случайность дала мне отсрочку — соединительная дверь передо мной была не только не заперта, но и фактически приоткрыта. Через секунду я был уже там и уперся правым коленом и плечом в дверь холла, которая явно открывалась внутрь. Мое давление застало открывалку врасплох, потому что она закрылась, когда я толкнул ее, так что я смог отодвинуть хорошо закрепленный засов, как я это сделал с другой дверью. Получив эту передышку, я услышал, как удары в две другие двери стихли, в то время как из смежной двери, которую я прикрыл спинкой кровати, донесся неясный стук. Очевидно, основная масса нападавших вошла в южную комнату и собиралась в боковую атаку. Но в тот же миг в соседней двери на севере зазвенел ключ, и я понял, что опасность близка.

Дверь, ведущая на север, была распахнута настежь, но думать о том, чтобы проверить уже поворачивающийся замок в холле, не было времени. Все, что я мог сделать, это закрыть и запереть на засов открытую смежную дверь, а также ее соседку с противоположной стороны, придвинув к одной кровати спинку кровати, а к другой комод и передвинув умывальник перед дверью в холл. Я понял, что должен полагаться на такие импровизированные барьеры, которые защитят меня до тех пор, пока я не смогу вылезти из окна на крышу дома на Пейн-стрит. Но даже в этот острый момент моим главным ужасом было нечто иное, помимо непосредственной слабости моей защиты. Я вздрогнул, потому что ни один из моих преследователей, несмотря на отвратительное пыхтение, хрюканье и приглушенный лай через нечетные промежутки времени, не издавал ни единого невнятного звука.

Когда я отодвинул мебель и бросился к окнам, я услышал ужасный топот по коридору к комнате к северу от меня и понял, что удары с южной стороны прекратились. Очевидно, большинство моих противников собирались сконцентрироваться у слабой соединительной двери, которая, как они знали, должна была открыться прямо на меня. Снаружи луна играла на коньке крыши внизу, и я увидел, что прыжок будет отчаянно опасным из-за крутой поверхности, на которую я должен приземлиться.

Оценив условия, я выбрал более южное из двух окон в качестве пути отступления; планируя приземлиться на внутреннем склоне крыши и направиться к ближайшему небесному светилу. Оказавшись внутри одного из ветхих кирпичных строений, мне пришлось бы считаться с преследованием; но я надеялся спуститься и нырнуть в зияющие дверные проемы вдоль затененного двора, в конце концов добравшись до Вашингтон-стрит и ускользнув из города на юг.

Грохот в соединяющую северную дверь теперь был ужасающим, и я увидел, что слабая обшивка начинает трескаться. Очевидно, осаждающие использовали какой-то тяжелый предмет в качестве тарана. Спинка кровати, однако, все еще держалась крепко, так что у меня был хотя бы слабый шанс благополучно сбежать. Открыв окно, я заметил, что оно обрамлено тяжелыми велюровыми портьерами, подвешенными к шесту на латунных кольцах, а также что снаружи имеется большая выступающая защелка для ставен. Видя возможный способ избежать опасного прыжка, я дернул за портьеры и опустил их вместе с шестом и всем прочим; затем быстро зацепил два кольца за защелку ставня и выбросил портьеру наружу. Тяжелые створки полностью доходили до примыкающей крыши, и я увидел, что кольца и защелка, скорее всего, выдержат мой вес. Итак, вылезая из окна и спускаясь по импровизированной веревочной лестнице, я навсегда оставил позади мрачную, наполненную ужасами обстановку дома Гилманов.

Я благополучно приземлился на расшатанный шифер крутой крыши, и мне удалось добраться до зияющего черного люка в крыше, не поскользнувшись. Взглянув на окно, которое я покинул, я заметил, что все еще темно, хотя далеко за разрушающимися трубами на севере я мог видеть зловеще пылающие огни в Зале Ордена Дагона, Баптистской церкви и Конгрегационалистской церкви, которые я вспоминал с такой дрожью. Во дворе внизу, казалось, никого не было, и я надеялся, что у меня будет шанс сбежать до того, как поднимется общая тревога. Посветив карманным фонариком в окно в крыше, я увидел, что ступенек вниз нет. Расстояние, однако, было небольшим, поэтому я перелез через край и упал, ударившись о пыльный пол, заваленный рассыпающимися ящиками и бочками.

Место выглядело омерзительно, но я не обращал внимания на подобные впечатления и сразу же направился к лестнице, освещенной моим фонариком — после поспешного взгляда на часы, которые показывали 2 часа ночи, ступени скрипели, но казались сносно прочными; и я помчался вниз мимо второго этажа, похожего на сарай, на первый этаж. Запустение было полным, и только эхо отзывалось на мои шаги. Наконец я добрался до нижнего холла, в конце которого увидел слабо светящийся прямоугольник, обозначающий разрушенный дверной проем на Пейн-стрит. Направившись в другую сторону, я обнаружил, что задняя дверь тоже открыта; я выскочил наружу и спустился по пяти каменным ступеням на заросшую травой брусчатку внутреннего двора.

Сюда не доходили лунные лучи, но я мог просто видеть дорогу, не пользуясь фонариком. Некоторые окна со стороны Гилман-Хауса слабо светились, и мне показалось, что я слышу внутри неясные звуки. Тихо подойдя к стороне Вашингтон-стрит, я заметил несколько открытых дверных проемов и выбрал ближайшую в качестве пути к отступлению. Коридор внутри был черным, и когда я дошел до противоположного конца, то увидел, что выходящая на улицу дверь была плотно закрыта. Решив попробовать зайти в другое здание, я ощупью направился обратно во двор, но резко остановился, приблизившись к дверному проему.

Потому что из открытой двери в доме Гилманов хлынула большая толпа сомнительных очертаний — фонари качались в темноте, и ужасные каркающие голоса обменивались тихими выкриками на том, что определенно не было английским. Фигуры неуверенно двигались, и я с облегчением понял, что они не знали, куда я делся; но, несмотря на все это, от них по моему телу пробежала дрожь ужаса. Черты их лиц были неразличимы, но их пригнувшаяся, шаркающая походка была отвратительно отталкивающей. И что хуже всего, я заметил, что одна фигура была одета в странное одеяние и безошибочно увенчана высокой тиарой слишком знакомого дизайна. По мере того как фигуры расползались по двору, я чувствовал, что мои страхи возрастают. Предположим, я не смогу найти выхода из этого здания со стороны улицы? Рыбный запах был отвратительным, и я удивился, что смогу вынести его без обморока. Снова ощупью выбравшись на улицу, я открыл дверь из холла и наткнулся на пустую комнату с плотно закрытыми ставнями, но без окон. Пошарив в лучах своего фонарика, я обнаружил, что могу открыть ставни; и в следующий момент уже выбрался наружу и полностью закрывал проем в его первоначальном виде.

Теперь я был на Вашингтон-стрит и в тот момент не видел ни живого существа, ни какого-либо света, кроме лунного. Однако с нескольких сторон вдалеке я мог слышать звуки хриплых голосов, шагов и странного топота, который не совсем походил на шаги. Очевидно, мне нельзя было терять времени. Мне были ясны стороны света, и я был рад, что все уличные фонари были выключены, как это часто бывает в преуспевающие сельские районы лунными ночами. Некоторые звуки доносились с юга, но я сохранил свое намерение бежать в этом направлении. Я знал, что там будет множество безлюдных дверных проемов, где я смогу укрыться на случай, если встречу кого-нибудь или группу, похожих на преследователей.

Я шел быстро, тихо и близко к разрушенным домам. Без шляпы и растрепанный после моего трудного восхождения, я не выглядел особенно заметным; и у меня был хороший шанс пройти незамеченным, если мне придется столкнуться с каким-нибудь случайным прохожим.

На Бейтс-стрит я свернул в зияющий вестибюль, в то время как две неуклюжие фигуры прошли передо мной, но вскоре снова двинулся в путь и приблизился к открытому пространству, где Элиот-стрит наискось пересекает Вашингтон на пересечении с Южной. Хотя я никогда не видел этого места, на карте бакалейной лавки оно показалось мне опасным, поскольку лунный свет мог свободно играть там. Не было смысла пытаться уклониться от него, поскольку любой альтернативный курс включал бы обходные пути с возможной катастрофической видимостью и задерживающим эффектом. Единственное, что мне оставалось, — это пересечь его смело и открыто, изо всех сил имитируя типичную брешь иннсмутцев и надеясь, что никого — или, по крайней мере, моего преследователя - там не будет.

Насколько полно было организовано преследование — и действительно, какова могла быть его цель, — я понятия не имел. В городе, казалось, царила необычная активность, но я рассудил, что весть о моем побеге из Гильмана еще не распространилась. Конечно, вскоре мне пришлось бы перебраться из Вашингтона на какую-нибудь другую южную улицу, потому что та компания из отеля, несомненно, охотилась бы за мной. Должно быть, я оставил следы пыли в том последнем старом здании, показывая, как я попал на улицу.

Открытое пространство, как я и ожидал, было ярко освещено луной; и я увидел остатки похожей на парк лужайки с железными перилами в ее центре. К счастью, поблизости никого не было, хотя странный гул или рев, казалось, нарастал в направлении Городской площади. Саут-стрит была очень широкой, спускалась прямо по небольшому склону к набережной и открывала долгий вид на море; и я надеялся, что никто не будет смотреть на нее издалека, когда я буду переходить ее при ярком лунном свете.

Моему продвижению никто не препятствовал, и не раздалось ни единого нового звука, намекающего на то, что за мной следили. Оглядевшись по сторонам, я невольно замедлил шаг на секунду, чтобы полюбоваться видом моря, великолепного в жгучем лунном свете в конце улицы. Далеко за волнорезом виднелась неясная, темная линия рифа Дьявола, и, взглянув на нее, я невольно вспомнил все отвратительные легенды, которые услышал за последние двадцать четыре часа, - легенды, которые изображали эту зазубренную скалу как настоящие врата в царства непостижимого ужаса и непостижимой ненормальности.

Затем, без предупреждения, я увидел прерывистые вспышки света на далеком рифе. Они были определенными и безошибочными и пробудили в моем сознании слепой ужас, превосходящий все разумные пропорции. Мои мышцы напряглись для панического бегства, удерживаемые только определенной бессознательной осторожностью и полугипнотическим очарованием. И что еще хуже, теперь из высокого купола дома Гилманов, который вырисовывался на северо-востоке позади меня, вырвалась серия аналогичных, хотя и расположенных на другом расстоянии вспышек, которые могли быть не чем иным, как ответным сигналом.

Контролируя свои мышцы и заново осознав, насколько хорошо меня видно, я возобновил свой более быстрый и притворно шаркающий шаг, хотя и не сводил глаз с этого адского и зловещего рифа до тех пор, пока выход на Саут-стрит открывал мне вид на море. Что означало все это, я не мог себе представить; если только это не было связано с каким-то странным ритуалом, связанным с рифом Дьявола, или если только какая-нибудь группа не высадилась с корабля на эту зловещую скалу. Теперь я обогнул гиблую лужайку слева, все еще глядя на океан, сверкавший в призрачном свете летней луны, и наблюдая за загадочным мерцанием этих безымянных, необъяснимых маяков.

Именно тогда на меня обрушилось самое ужасное впечатление из всех — впечатление, которое разрушило последние остатки моего самообладания и заставило меня отчаянно бежать на юг мимо зияющих черных дверных проемов и подозрительно выглядывающих окон этой пустынной кошмарной улицы. Присмотревшись повнимательнее, я увидел, что залитые лунным светом воды между рифом и берегом далеко не пусты. Они были живыми, с кишащей ордой фигур, плывущих внутрь города; и даже на моем огромном расстоянии и в единственный момент моего восприятия я мог сказать, что качающиеся головы и размахивающие руки были чужеродными и аберрантными в том смысле, который едва ли можно было выразить или осознанно сформулировать.

Мой бешеный бег прекратился прежде, чем я преодолел квартал, потому что слева от себя я начал слышать что-то похожее на шум организованной погони. Послышались шаги и гортанные звуки, и дребезжащий мотор со свистом покатил на юг по Федерал-стрит. В одну секунду все мои планы были полностью изменены — потому что, если южное шоссе передо мной было перекрыто, я должен был найти другой выезд из Иннсмута. Я остановился и нырнул в зияющий дверной проем, размышляя о том, как мне повезло, что я покинул залитое лунным светом открытое пространство до того, как эти преследователи спустились по параллельной улице.

Второе размышление было менее утешительным. Поскольку погоня велась по другой улице, было ясно, что группа следовала не за мной напрямую. Он не видел меня, а просто выполнял общий план, направленный на то, чтобы отрезать мне путь к отступлению. Это, однако, подразумевало, что все дороги, ведущие из Иннсмута, патрулировались таким же образом, поскольку люди не могли знать, каким маршрутом я намеревался ехать. Если бы это было так, мне пришлось бы отступать через всю страну, подальше от любой дороги; но как я мог это сделать, учитывая болотистую природу всего окружающего региона, изрезанного ручьями? На мгновение у меня закружилась голова — как от абсолютной безнадежности, так и от быстрого усиления вездесущего рыбного запаха.

Затем я подумал о заброшенной железной дороге на Роули, чья сплошная полоса изрытой, заросшей сорняками земли все еще тянулась на северо-запад от разрушающейся станции на краю ущелья реки. Был лишь шанс, что горожане не подумают об этом; поскольку пустынность, заросшая шиповником, делала его наполовину непроходимым и самым маловероятным из всех путей для беглеца. Я ясно видел это из окна своего отеля и примерно знал, как это происходит. Большая часть его прежней протяженности была плохо видна с Роули-роуд и с возвышенностей в самом городе; но, возможно, можно было незаметно пробраться сквозь подлесок. Во всяком случае, это был бы мой единственный шанс на спасение, и ничего не оставалось, как попробовать.

Очутившись в коридоре моего заброшенного убежища, я еще раз сверился с картой продавца в бакалейной лавке с помощью фонарика. Непосредственной проблемой было, как добраться до древней железной дороги; и теперь я видел, что самый безопасный путь лежал вперед, на Бэбсон-стрит; затем на запад, к Лафайет—стрит - там огибая, но не пересекая открытое пространство, аналогичное тому, которое я пересек, — а затем обратно на север и запад зигзагообразной линией через Лафайет-стрит, Бейтс, Адам и Бэнк-стрит — последняя огибает ущелье реки — к заброшенной и полуразрушенной станции, которую я видел из своего окна. Причина, по которой я направился в Бэбсон, заключалась в том, что я не хотел ни пересекать ранее открытое пространство, ни начинать свой путь на запад по поперечной улице, такой же широкой, как Южная.

Начав еще раз, я перешел улицу на правую сторону, чтобы как можно незаметнее обогнуть Бэбсон. Шум на Федерал-стрит все еще продолжался, и когда я оглянулся, мне показалось, что я увидел отблеск света рядом со зданием, через которое я сбежал. Стремясь поскорее покинуть Вашингтон-стрит, я перешел на тихую собачью трусцу, надеясь на удачу и не столкнуться с чьими-либо наблюдающими глазами. На углу Бэбсон-стрит я, к своей тревоге, увидел, что в одном из домов все еще живут, о чем свидетельствовали занавески на окнах; но внутри не горел свет, и я благополучно миновал его.

На Бэбсон-стрит, которая пересекала Федерал-стрит и, таким образом, могла выдать меня ищущим, я как можно плотнее прижимался к покосившимся, неровным зданиям; дважды останавливался в дверях, когда шум за моей спиной на мгновение усиливался. Открытое пространство впереди казалось широким и пустынным под луной, но мой маршрут не заставлял меня пересекать его. Во время моей второй паузы я начал улавливать новое распространение неясных звуков; и, осторожно выглянув из укрытия, увидел автомобиль, мчащийся через открытое пространство по Элиот-стрит, которая там пересекает Бэбсон и Лафайет.

Пока я наблюдал — задохнувшись от внезапного усиления рыбного запаха после кратковременного затихания, — я увидел группу неуклюжих, пригнувшихся фигур, бредущих вприпрыжку в том же направлении; и понял, что это, должно быть, отряд, охраняющий Ипсвич-роуд, поскольку это шоссе является продолжением Элиот-стрит. Две фигуры, которые я мельком увидел, были в просторных одеждах, а одна носила остроконечную диадему, которая бело поблескивала в лунном свете. Походка этой фигуры была настолько странной, что у меня по спине пробежал холодок — мне показалось, что существо почти прыгает.

Когда последний участник группы скрылся из виду, я возобновил свое продвижение; метнулся за угол на Лафайет-стрит и очень поспешно пересек Элиот-стрит, чтобы не допустить, чтобы отставшие участники группы все еще продвигались по этой магистрали. Я действительно слышал какие-то квакающие и лязгающие звуки далеко в стороне от Городской площади, но преодолел проход без катастроф. Больше всего я боялся снова перейти широкую, залитую лунным светом Южную улицу - с видом на море, — и мне пришлось набраться мужества для этого испытания. Кто-то запросто мог наблюдать за мной, и возможные завсегдатаи Элиот-стрит не могли не заметить меня с любой из двух точек. В последний момент я решил, что мне лучше сбавить рысь и перейти дорогу, как и раньше, неуклюжей походкой среднестатистического уроженца Иннсмута.

Когда снова открылся вид на воду — на этот раз справа от меня, — я был наполовину полон решимости вообще не смотреть на нее. Однако я не мог сопротивляться; но бросил косой взгляд, осторожно и имитирующе ковыляя к защищающим теням впереди. Корабля видно не было, как я и наполовину ожидал, что он там будет. Вместо этого первое, что бросилось мне в глаза, была маленькая гребная лодка, причаливающая к заброшенным пристаням и нагруженная каким-то громоздким предметом, накрытым брезентом. Его гребцы, хотя и были видны издалека и смутно, имели особенно отталкивающий вид. Несколько пловцов все еще были различимы; в то время как на дальнем черном рифе я мог видеть слабое, ровное свечение, непохожее на мигающий маяк, видимый раньше, и странного цвета, который я не мог точно определить. Впереди и справа над покатыми крышами вырисовывался высокий купол дома Гилманов, но там было совершенно темно. Рыбный запах, на мгновение развеянный каким-то милосердным ветерком, теперь снова усилился с сводящей с ума интенсивностью.

Не успел я толком перейти улицу, как услышал бормочущий оркестр, приближающийся по Вашингтону с севера. Когда они достигли широкого открытого пространства, где я впервые увидел залитую лунным светом воду, я смог ясно разглядеть их всего в квартале от себя - и ужаснулся звериной ненормальности их лиц и собачьей нечеловеческой походке. Один человек двигался совершенно по-обезьяньи, его длинные руки часто касались земли; в то время как другая фигура — в мантии и тиаре — казалось, двигалась почти прыжками. Я решил, что эта компания была той самой, которую я видел во дворе Гилмана, и, следовательно, она шла по моему следу наиболее близко. Когда некоторые фигуры повернулись, чтобы посмотреть в мою сторону, я оцепенел от страха, но все же сумел сохранить привычную небрежную, шаркающую походку. По сей день я не знаю, видели они меня или нет. Если они это сделали, то моя уловка, должно быть, обманула их, потому что они прошли по залитому лунным светом пространству, не меняя курса, при этом квакая и бормоча что—то на каком-то отвратительном гортанном наречии, которое я не смог идентифицировать.

Снова оказавшись в тени, я возобновил свою прежнюю собачью рысь мимо покосившихся и ветхих домов, которые безучастно смотрели в ночь. Перейдя на западный тротуар, я завернул за ближайший угол на Бейтс-стрит, где держался поближе к зданиям на южной стороне. Я миновал два дома, имевших признаки жилья, в верхних комнатах одного из которых горел слабый свет, но не встретил никаких препятствий. Свернув на Адамс-стрит, я почувствовал себя в заметной безопасности, но испытал шок, когда прямо передо мной из черного дверного проема, пошатываясь, вышел мужчина. Однако он оказался слишком безнадежно пьян, чтобы представлять угрозу, так что я благополучно добрался до мрачных руин складов на Бэнк-стрит.

Никто не шевелился на этой мертвой улице рядом с речным ущельем, и рев водопадов совершенно заглушал мои шаги. Путь до разрушенной станции был долгим, и огромные кирпичные стены склада вокруг меня казались почему-то более устрашающими, чем фасады частных домов. Наконец я увидел старинную станцию с аркадами - или то, что от нее осталось, - и направился прямо к рельсам, которые начинались с ее дальнего конца.

Рельсы были ржавыми, но в основном целыми, и сгнило не более половины шпал. Ходить или бегать по такой поверхности было очень трудно, но я старался изо всех сил и в целом показал очень приличное время. Некоторое время линия тянулась вдоль края ущелья, но, наконец, я добрался до длинного крытого моста, где он пересекал пропасть на головокружительной высоте. Состояние этого моста определит мой следующий шаг. Если бы это было в человеческих силах, я бы воспользовался этим; если нет, мне пришлось бы еще раз рискнуть побродить по улицам и свернуть на ближайший неповрежденный шоссейный мост.

Огромная, похожая на сарай длина старого моста призрачно поблескивала в лунном свете, и я увидел, что шпалы были в безопасности по крайней мере на несколько футов внутри. Войдя, я начал светить фонариком, и меня чуть не сбила с ног туча летучих мышей, пронесшихся мимо меня. Примерно на полпути в узлах образовался опасный разрыв, который, как я на мгновение испугался, остановит меня; но в конце концов я рискнул на отчаянный прыжок, который, к счастью, удался.

Я был рад снова увидеть лунный свет, когда вышел из этого жуткого туннеля. Старые рельсы пересекали Ривер-стрит на уклоне и сразу же сворачивали в район, становившийся все более сельским и с все меньшим и меньшим отвратительным рыбным запахом Иннсмута. Здесь густые заросли сорняков и шиповника мешали мне и безжалостно рвали мою одежду, но я тем не менее был рад, что они были здесь, чтобы укрыть меня в случае опасности. Я знал, что большая часть моего маршрута должна быть видна с Роули-роуд.

Болотистая местность начиналась очень резко, с единственной дорожки на низкой травянистой насыпи, где сорняки росли несколько реже. Затем появилось что-то вроде островка на возвышенности, где линия проходила через неглубокую открытую выемку, заросшую кустарником и ежевикой. Я был очень рад этому частичному укрытию, так как в этом месте Роули-роуд, судя по виду из моего окна, находилась слишком близко. В конце отрезка он пересечет трассу и свернет на более безопасное расстояние; но пока я должен быть предельно осторожен. К счастью, к этому времени я был уверен, что сама железная дорога не патрулируется.

Перед самым входом в ущелье я оглянулся, но преследователя не увидел. Древние шпили и крыши разрушающегося Иннсмута казались прекрасными и неземными в волшебном желтом лунном свете, и я подумала о том, как они, должно быть, выглядели в старые времена, до того, как опустилась тень. Затем, когда мой пристальный взгляд устремился вглубь от города, что-то менее спокойное привлекло мое внимание и на секунду заставило меня замереть.

То, что я увидел — или мне показалось, что я увидел, — было тревожным признаком волнообразного движения далеко на юге; предположение, которое заставило меня заключить, что очень большая орда, должно быть, выходит из города по ровной Ипсвич-роуд. Расстояние было велико, и я ничего не мог различить в деталях; но мне совсем не понравился вид этой движущейся колонны. Она слишком сильно колыхалась и слишком ярко блестела в лучах заходящей луны. Был также намек на звук, хотя ветер дул в другую сторону — намек на звериный скрежет и рев, даже более ужасный, чем бормотание участников, которое я недавно подслушал.

Всевозможные неприятные догадки приходили мне в голову. Я подумал о тех самых экстремальных типах из Иннсмута, которые, как говорили, прячутся в полуразрушенных вековых убежищах недалеко от набережной; я подумал также о тех безымянных пловцах, которых я видел. Учитывая группы, замеченные до сих пор мельком, а также те, которые, предположительно, двигались по другим дорогам, число моих преследователей должно быть странно большим для такого обезлюдевшего города, как Инсмут.

Откуда мог взяться плотный состав такой колонны, какую я сейчас увидел? Изобиловали ли эти древние, необустроенные убежища извращенной, некаталогизированной и неожиданной жизнью? Или какой-то невидимый корабль действительно высадил легион неизвестных чужаков на том адском рифе? Кто они были? Почему они были здесь? И если такая колонна прочесывала Ипсвичскую дорогу, будут ли усилены патрули на других дорогах?

Я вступил на заросшую кустарником просеку и продвигался очень медленно, когда этот проклятый рыбный запах снова стал доминирующим. Может быть, ветер внезапно переменился на восточный и подул с моря над городом? Должно быть, так оно и было, заключил я, поскольку теперь я начал слышать шокирующие гортанные звуки с того направления, где до сих пор было тихо. Был и другой звук — что-то вроде массового, колоссального шлепанья или топота, который каким-то образом вызывал образы самого отвратительного рода. Это заставило меня нелогично подумать о той неприятно волнистой колонне на далекой Ипсвич-роуд.

А затем и вонь, и звуки усилились, так что я остановился, дрожа и благодарный за защиту пореза. Я вспомнил, что именно здесь Роули-роуд подходила так близко к старой железной дороге, прежде чем перейти ее на запад и разойтись. Что-то приближалось по этой дороге, и я должен был затаиться, пока оно не пройдет и не исчезнет вдали. Слава богу, эти существа не использовали собак для выслеживания — хотя, возможно, это было бы невозможно из-за вездесущего местного запаха. Притаившись в кустах у этой песчаной расщелины, я чувствовал себя в относительной безопасности, хотя и знал, что поисковикам придется пересечь тропу передо мной на расстоянии не более ста ярдов. Я смог бы увидеть их, но они не смогли бы, разве что злонамеренным чудом, увидеть меня.

Внезапно я начал бояться смотреть на них, когда они проходили мимо. Я видел тесное, залитое лунным светом пространство, мимо которого они проносились, и у меня возникли любопытные мысли о непоправимом загрязнении этого пространства. Возможно, они были бы худшими из всех иннсмутских типов — о чем не хотелось бы вспоминать.

Зловоние становилось все более невыносимым, а звуки превратились в звериный хаос кваканья, лая без малейшего намека на человеческую речь. Действительно ли это были голоса моих преследователей? Неужели у них все-таки были собаки? До сих пор я не видел в Иннсмуте ни одного низшего животного. Это хлопанье или топот были чудовищны — я не мог смотреть на дегенеративных существ, ответственных за это. Я держал глаза закрытыми, пока звук не удалялся на запад. Орда была теперь очень близко — воздух наполнился их хриплым рычанием, а земля почти дрожала от их шагов в чужеродном ритме. Мое дыхание почти прекратилось, и я собрала всю свою силу воли в попытке опустить веки.

Я даже пока не готов сказать, было ли то, что последовало за этим, отвратительной реальностью или всего лишь кошмарной галлюцинацией. Последующие действия правительства, после моих неистовых призывов, подтвердили бы это как чудовищную правду; но не могла ли галлюцинация повториться под квазигипнотическим воздействием этого древнего, населенного призраками и тенями города? Такие места обладают странными свойствами, и наследие безумной легенды вполне могло подействовать на воображение не одного человека среди этих мертвых, пропитанных зловонием улиц, скопления гниющих крыш и осыпающихся шпилей. Разве не возможно, что в глубине этой тени, нависшей над Иннсмутом, скрывается зародыш настоящего заразного безумия? Кто может быть уверен в реальности, услышав такие вещи, как история старого Зейдока Аллена? Правительственные чиновники так и не нашли беднягу Зейдока, и у них нет никаких предположений относительно того, что с ним стало. Где кончается безумие и начинается реальность? Возможно ли, что даже мой последний страх - чистое заблуждение?

Но я должен попытаться рассказать, что, как мне показалось, я видел той ночью под насмешливой желтой луной — видел, как по Роули-роуд у меня на виду, пока я прятался среди дикой ежевики на этом пустынном железнодорожном отрезке. Конечно, мое решение держать глаза закрытыми потерпело крах. Это было заранее обречено на провал — ибо кто мог вслепую пригибаться, когда легион квакающих существ неизвестного происхождения с шумом проносился мимо, едва ли более чем в сотне ярдов от них?

Я думал, что был готов к худшему, и мне действительно следовало быть готовым, учитывая то, что я видел раньше.

Другие мои преследователи были чертовски ненормальными — так разве я не должен был быть готов столкнуться с усилением ненормального элемента; смотреть на формы, в которых вообще не было никакой примеси нормального? Я не открывал глаз до тех пор, пока хриплый крик не донесся откуда-то явно прямо впереди. Затем я понял, что длинный участок из них, должно быть, хорошо виден там, где края разреза сглаживаются и дорога пересекает колею, — и я больше не мог удерживаться от того, чтобы не попробовать ту честь, которую могла бы оказать эта плотоядная желтая луна.

Это был конец всему, что осталось у меня от жизни на поверхности этой земли, от каждого остатка душевного покоя и уверенности в целостности природы и человеческого разума. Ничто из того, что я мог бы вообразить — ничто, даже то, что я мог бы понять, если бы поверил безумному рассказу старого Зейдока самым буквальным образом, — не было бы ни в коей мере сравнимо с демонической, богохульной реальностью, которую я видел — или вообразил, что видел. Я попытался намекнуть, что это было, чтобы отложить ужас от того, что придется откровенно это записывать. Возможно ли, что эта планета действительно породила такие вещи; что человеческие глаза действительно увидели, как объективную плоть, то, что человек до сих пор знал только в лихорадочной фантазии и туманных легендах?

И все же я видел их в безграничном потоке — шлепающих, прыгающих, квакающих, блеющих - нечеловечески стремящихся сквозь призрачный лунный свет в гротескной, злобной сарабанде фантастического кошмара. И у некоторых из них были высокие диадемы из этого безымянного беловато-золотого металла ... А некоторые были странно одеты ... А один, который шел впереди, был одет в омерзительно горбатый черный плащ и полосатые брюки, и на бесформенной штуковине, заменявшей голову, сидела мужская фетровая шляпа.

Я думаю, что их преобладающим цветом был серовато-зеленый, хотя брюшки у них были белые. В основном они были блестящими и скользкими, но хребты на их спинах были чешуйчатыми. Их формы смутно наводили на мысль об антропоидах, в то время как головы были рыбьими, с огромными выпученными глазами, которые никогда не закрывались. По бокам их шей трепетали жабры, а длинные лапы были перепончатыми. Они прыгали нерегулярно, иногда на двух ногах, иногда на четырех. Я был почему-то рад, что у них было не более четырех конечностей. Их каркающие, лающие голоса, явно используемые для членораздельной речи, содержали все темные оттенки выражения, которых не хватало их застывшим лицам.

Но, несмотря на всю их чудовищность, они не были мне незнакомы. Я слишком хорошо знал, кем они должны быть, ибо разве не были еще свежи воспоминания о дьявольской тиаре в Ньюберипорте? Это были богохульные рыбы—лягушки безымянного вида - живые и ужасные, — и когда я увидел их, то понял также, кого мне страшно напомнил тот горбатый священник в тиарде в подвале черной церкви. Об их количестве невозможно было догадаться. Мне казалось, что их было бесконечное множество, и, конечно, мой мимолетный взгляд мог показать лишь самую малую часть. В следующее мгновение все было стерто милосердным приступом обморока; первого в моей жизни.

OceanofPDF.com

Глава V

Легкий дневной дождик вывел меня из оцепенения на заросшем кустарником железнодорожном переулке, и когда я, пошатываясь, выбрался на проезжую часть впереди, то не увидел никаких следов в свежей грязи. Рыбный запах тоже исчез, разрушенные крыши Иннсмута и поваленные шпили серо вырисовывались на юго-востоке, но ни одного живого существа я не заметил во всех безлюдных солончаках вокруг. Мои часы все еще шли и показывали, что уже перевалило за полдень.

Реальность того, через что я прошел, была в моем сознании крайне неопределенной, но я чувствовал, что на заднем плане скрывается что-то отвратительное. Я должен был убраться подальше от окутанного тенями зла Иннсмута - и соответственно я начал испытывать свои стесненные, измученные способности к передвижению. Несмотря на слабость, голод, ужас и замешательство, через некоторое время я обнаружил, что могу ходить; поэтому медленно двинулся по грязной дороге в Роули. Перед вечером я был в деревне, раздобыл еды и снабдил себя презентабельной одеждой. Я сел на ночной поезд до Аркхэма и на следующий день долго и серьезно беседовал с тамошними правительственными чиновниками; позже я повторил этот процесс в Бостоне. С основным результатом этих бесед публика теперь знакома — и я бы хотел, ради нормальности, чтобы больше нечего было рассказывать. Возможно, это безумие овладевает мной, но, возможно, еще больший ужас — или еще большее чудо — приближается.

Как легко себе представить, я отказался от большинства запланированных мероприятий остальной части моего тура — от сценических, архитектурных и антикварных развлечений, на которые я так рассчитывал. Я также не осмелился искать это странное украшение, которое, как говорят, находится в музее Мискатоникского университета. Однако я улучшил свое пребывание в Аркхэме, собрав несколько генеалогических записей, которыми давно хотел обладать; правда, очень грубые и поспешные данные, но их можно было бы с пользой использовать позже, когда у меня будет время их сопоставить и кодифицировать. Куратор тамошнего исторического общества — мистер Б. Лэфем Пибоди — был очень вежлив, оказав мне помощь, и проявил необычный интерес, когда я сказал ему, что являюсь внуком Элизы Орн из Аркхэма, которая родилась в 1867 году и вышла замуж за Джеймса Уильямсона из Огайо в возрасте семнадцати лет.

Оказалось, что мой дядя по материнской линии побывал там много лет назад в поисках, очень похожих на мои собственные; и что семья моей бабушки была предметом какого-то местного любопытства. Мистер Пибоди сказал, что сразу после Гражданской войны широко обсуждался вопрос о женитьбе ее отца, Бенджамина Орна, поскольку происхождение невесты было особенно загадочным. Считалось, что эта невеста была осиротевшей Марш из Нью-Гэмпшира - двоюродной сестрой Маршей графства Эссекс, — но ее образование было во Франции, и она очень мало знала о своей семье. Опекун внес средства в бостонский банк для содержания ее и ее гувернантки-француженки; но имя этого опекуна было незнакомо жителям Аркхэма, и со временем он исчез из поля зрения, так что гувернантка взяла на себя эту роль по назначению суда. Француженка, ныне давно умершая, была очень неразговорчивой, и были те, кто говорил, что она рассказала бы больше, чем сделала.

Но самым непонятным была неспособность кого-либо отнести зарегистрированных родителей молодой женщины — Еноха и Лидию (Мезерв) Марш - к числу известных семей Нью-Гэмпшира. Многие предполагали, что, возможно, она была внебрачной дочерью какого-нибудь выдающегося Марша — у нее определенно были настоящие глаза Марша. Большая часть загадок была раскрыта после ее ранней смерти, которая произошла при рождении моей бабушки — ее единственного ребенка. У меня сложилось несколько неприятных впечатлений, связанных с фамилией Марш, и я не обрадовался известию о том, что она принадлежит к моему собственному древу предков; не обрадовало меня и предположение мистера Пибоди, что у меня самого глаза настоящего Марша. Тем не менее, я был благодарен за данные, которые, как я знал, окажутся ценными; и сделал обширные заметки и списки ссылок на книги, касающиеся хорошо документированной семьи Орн.

Из Бостона я сразу поехал домой в Толедо, а позже провел месяц в Мауми, восстанавливая силы после пережитого испытания. В сентябре я поступил в Оберлин на последний курс обучения, и с тех пор до следующего июня был занят учебой и другой полезной деятельностью — о былом терроре напоминали лишь случайные официальные визиты правительственных чиновников в связи с кампанией, начатой моими мольбами и доказательствами. Примерно в середине июля — всего через год после Иннсмута — я провел неделю с семьей моей покойной матери в Кливленде; сверял некоторые из моих новых генеалогических данных с различными записями, традициями и фрагментами имеющихся там семейных реликвий и смотрел, какую связную таблицу я мог бы построить.

Мне не очень-то нравилось это задание, потому что атмосфера дома Уильямсонов всегда угнетала меня. Там царила какая-то болезненность, и моя мать никогда не поощряла моих визитов к ее родителям в детстве, хотя она всегда приветствовала своего отца, когда он приезжал в Толедо. Моя бабушка, родившаяся в Аркхеме, казалась мне странной и почти пугающей, и я не думаю, что горевала, когда она исчезла. Мне тогда было восемь лет, и говорили, что она ушла в горе после самоубийства моего дяди Дугласа, ее старшего сына. Он застрелился после поездки в Новую Англию — несомненно, той самой поездки, из-за которой о нем вспомнили в Аркхэмском историческом обществе.

Этот дядя был похож на нее, и он мне тоже никогда не нравился. Что-то в пристальном, немигающем выражении их лиц вызвало у меня смутное, необъяснимое беспокойство. Моя мать и дядя Уолтер так не выглядели. Они были похожи на своего отца, хотя бедный маленький кузен Лоуренс — сын Уолтера — был почти точной копией своей бабушки до того, как из-за болезни оказался в постоянном уединении в санатории в Кантоне. Я не видел его четыре года, но мой дядя однажды намекнул, что его состояние, как умственное, так и физическое, было очень тяжелым. Это беспокойство, вероятно, было основной причиной смерти его матери два года назад.

Мой дед и его овдовевший сын Уолтер теперь составляли семейство Кливлендов, но над ним густо витали воспоминания о прежних временах. Мне все еще не нравилось это место, и я старался провести свои исследования как можно быстрее. Записи и предания Уильямсона в изобилии предоставлялись моим дедом; хотя в отношении материалов по Орну мне приходилось полагаться на моего дядю Уолтера, который предоставил в мое распоряжение содержимое всех своих папок, включая заметки, письма, вырезки, семейные реликвии, фотографии и миниатюры.

Именно при просмотре писем и фотографий на стороне Орна я начал испытывать своего рода ужас перед собственной родословной. Как я уже говорила, моя бабушка и дядя Дуглас всегда беспокоили меня. Теперь, спустя годы после их кончины, я смотрела на их лица на фотографиях с заметно усилившимся чувством отвращения и отчуждения. Сначала я не мог понять произошедшую перемену, но постепенно в моем подсознании начало навязываться ужасного рода сравнение, несмотря на упорный отказ моего сознания допустить даже малейшее подозрение об этом. Было ясно, что типичное выражение этих лиц теперь предполагало то, чего раньше не предполагалось, — нечто такое, что вызвало бы сильную панику, если бы о нем слишком открыто думали.

Но самое сильное потрясение испытал, когда мой дядя показал мне драгоценности Orne в депозитном хранилище в центре города. Некоторые предметы были изящными и достаточно вдохновляющими, но была одна коробка со странными старинными вещицами, унаследованными от моей таинственной прабабушки, которые мой дядя почти неохотно показывал. По его словам, они были очень гротескного и почти отталкивающего дизайна и, насколько ему известно, никогда не носились публично, хотя моей бабушке нравилось смотреть на них. Вокруг них ходили смутные легенды о невезении, и французская гувернантка моей прабабушки говорила, что их не следует носить в Новой Англии, хотя в Европе носить их было бы вполне безопасно.

Когда мой дядя начал медленно и неохотно разворачивать вещи, он убедил меня не шокироваться странности и часто уродливости рисунков. Художники и археологи, видевшие их, отмечали превосходную и экзотически изысканную работу, хотя никто, казалось, не мог точно определить материал, из которого они сделаны, или отнести их к какой-либо конкретной художественной традиции. Там были два нарукавника, тиара и что-то вроде наперсницы; на последней горельефно были изображены фигуры почти невыносимой экстравагантности.

Во время этого описания я держал в узде свои эмоции, но мое лицо, должно быть, выдавало мои растущие страхи. Дядя выглядел обеспокоенным и приостановил разворачивание, чтобы изучить мое лицо. Я жестом предложил ему продолжать, что он и сделал с новыми признаками неохоты. Казалось, он ожидал какой-то демонстрации, когда стала видна первая деталь — диадема, но я сомневаюсь, что он ожидал того, что произошло на самом деле. Я тоже этого не ожидала, потому что думала, что была полностью предупреждена о том, каким окажется это украшение. Что я сделал, так это тихо потерял сознание, точно так же, как год назад на забитой шиповником железной дороге.

С того дня моя жизнь превратилась в кошмар размышлений и дурных предчувствий, и я не знаю, сколько в этом отвратительной правды, а сколько безумия. Моя прабабушка была Маршем неизвестного происхождения, чей муж жил в Аркхэме — и разве старый Зейдок не говорил, что дочь Обеда Марша от чудовищной матери была выдана замуж за человека из Аркхэма с помощью обмана? Что там пробормотал древний алкоголик о том, что мои глаза похожи на глаза капитана Обеда? В Аркхэме куратор тоже сказал мне, что у меня настоящие болотные глаза. Был ли Обэд Марш моим собственным прапрадедушкой? Кем-или чем—тогда была моя прапрабабушка? Но, возможно, все это было безумием. Эти беловато-золотые украшения вполне могли быть куплены у какого-нибудь иннсмутского моряка отцом моей прабабушки, кем бы он ни был. И это выражение вытаращенных глаз на лицах моей бабушки и покончившего с собой дяди могло быть чистой фантазией с моей стороны — чистой фантазией, подкрепленной тенью Иннсмута, которая так мрачно окрасила мое воображение. Но почему мой дядя покончил с собой после поисков предков в Новой Англии?

Более двух лет я боролся с этими размышлениями с частичным успехом. Мой отец обеспечил мне место в страховой конторе, и я погрузился в рутину настолько глубоко, насколько это было возможно. Зимой 1930-31 годов, однако, начались сны. Сначала они были очень редкими и коварными, но с течением недель становились все чаще и ярче. Передо мной открылись огромные водные пространства, и мне казалось, что я блуждаю по титаническим затонувшим портикам и лабиринтам циклопических стен, поросших водорослями, моими спутниками были гротескные рыбы. Затем начали появляться другие фигуры, наполняя меня безымянным ужасом в тот момент, когда я проснулся. Но во время снов они нисколько не ужасали меня — я был одним целым с ними; носил их нечеловеческие одеяния, ходил их водными путями и чудовищно молился в их злобных храмах на дне моря.

Там было гораздо больше, чем я мог вспомнить, но даже того, что я вспоминал каждое утро, было бы достаточно, чтобы заклеймить меня как сумасшедшего или гения, если бы я когда-нибудь осмелился это записать. Я чувствовал, что какое-то страшное влияние пытается постепенно утащить меня из нормального мира здоровой жизни в безымянные бездны черноты и отчуждения; и этот процесс тяжело сказался на мне. Мое здоровье и внешность неуклонно ухудшались, пока, наконец, я не был вынужден оставить свое положение и вести статичную, уединенную жизнь инвалида. Какое-то странное нервное расстройство охватило меня, и временами я обнаруживал, что почти не могу закрыть глаза.

Именно тогда я начал изучать зеркало с нарастающей тревогой. Наблюдать за медленным разрушительным действием болезни неприятно, но в моем случае на заднем плане было нечто более тонкое и загадочное. Мой отец, казалось, тоже это заметил, потому что начал смотреть на меня с любопытством и почти испугом. Что происходило во мне? Может быть, я становлюсь похожей на свою бабушку и дядю Дугласа?

Однажды ночью мне приснился страшный сон, в котором я встретил свою бабушку под водой. Она жила в фосфоресцирующем дворце со множеством террас, с садами из странных прокаженных кораллов и гротескных брахиоидных наростов, и приветствовала меня с теплотой, которая, возможно, была сардонической. Она изменилась — как меняются те, кто пристрастился к воде, — и сказала мне, что никогда не умирала. Вместо этого она отправилась в место, о котором узнал ее покойный сын, и прыгнула в царство, чудеса которого — предназначенные и для него — он отверг с дымящимся пистолетом. Это должно было стать и моим царством — я не мог избежать этого. Я никогда не умру, но буду жить с теми, кто жил еще до того, как человек ступил на землю.

Я встретил также ту, которая была ее бабушкой. Восемьдесят тысяч лет Птх'тья-л'йи жила в Й'ха-нтлее, и туда она вернулась после смерти Обеда Марша. Й'ха-нтлей не был уничтожен, когда люди с верхней земли сбросили смерть в море. Он был поврежден, но не уничтожен. Глубинные никогда не могли быть уничтожены, даже несмотря на то, что палеогеанская магия забытых Древних иногда могла их сдерживать. Пока они будут отдыхать; но однажды, если вспомнят, они восстанут снова за данью, которой жаждал Великий Ктулху. В следующий раз это будет город больше Иннсмута. Они планировали распространяться и подготовили то, что могло бы им помочь, но теперь им снова придется ждать. За то, что я принес смерть людям с верхней земли, я должен понести епитимью, но она не будет тяжелой. Это был сон, в котором я впервые увидел шоггота, и это зрелище заставило меня проснуться с неистовым криком. В то утро зеркало определенно сказало мне, что я приобрела иннсмутовский вид.

Пока я не застрелился, как мой дядя Дуглас. Я купил автоматический пистолет и почти решился на этот шаг, но определенные мечты удержали меня. Крайнее напряжение ужаса спадает, и я чувствую странное влечение к неизвестным морским глубинам вместо того, чтобы бояться их. Я слышу и делаю странные вещи во сне и просыпаюсь с каким-то восторгом вместо ужаса. Я не верю, что мне нужно ждать полной перемены, как ждало большинство. Если бы я это сделал, мой отец, вероятно, запер бы меня в санатории, как заперли мою бедную маленькую кузину. Внизу меня ждут потрясающие, неслыханные красоты, и я скоро отправлюсь к ним. Iä-R'lyeh! Ктулху фхтагн! Iä! Iä! Нет, я не застрелюсь — меня нельзя заставить застрелиться!

Я спланирую побег моего кузена из кантонского сумасшедшего дома, и мы вместе отправимся в окутанный чудесами Инсмут. Мы доплывем до этого мрачного рифа в море и нырнем в черные бездны к Циклопическим и многоколонным Й'ха-нтлеям, и в этом логове Глубоководных мы будем жить среди чудес и славы вечно.

OceanofPDF.com

Покинутый дом

OceanofPDF.com

1

Даже в величайших ужасах редко отсутствует ирония. Иногда это непосредственно входит в структуру событий, в то время как иногда это относится только к их случайному положению среди людей и мест. Последний тип великолепно иллюстрируется случаем в древнем городе Провиденс, где в конце сороковых годов часто останавливался Эдгар Аллан По во время своего безуспешного ухаживания за одаренной поэтессой миссис Уитмен. По обычно останавливался в особняке на Бенефит—стрит - переименованном в гостиницу "Золотой мяч", крыша которой приютила Вашингтон, Джефферсона и Лафайета, — и его любимая прогулка вела на север по той же улице к миссис Дом Уитмена и соседнее кладбище Сент-Джонса на склоне холма, чьи скрытые от посторонних глаз надгробия восемнадцатого века вызывали у него особое восхищение.

Теперь ирония заключается вот в чем. Во время этой многократно повторяющейся прогулки величайший в мире мастер ужасного и причудливого был вынужден пройти мимо особняка на восточной стороне улицы; темного, устаревшего строения, примостившегося на круто поднимающемся склоне холма, с большим неухоженным двором, построенным еще в те времена, когда этот регион был частично открытой местностью. Не похоже, чтобы он когда-либо писал или говорил об этом, и нет никаких свидетельств того, что он вообще это заметил. И все же этот дом для двух человек, обладающих определенной информацией, равен или превосходит по ужасу самую дикую фантазию гения, который так часто проходил мимо него неосознанно, и стоит, вызывающе ухмыляясь, как символ всего невыразимо отвратительного.

Дом был — и, если уж на то пошло, остается — такого рода, чтобы привлекать внимание любопытных. Первоначально здание представляло собой ферму или полусферму, но соответствовало типичным колониальным линиям Новой Англии середины восемнадцатого века — процветающий двухэтажный дом с остроконечной крышей и мансардой без мансардных окон, а также георгианский дверной проем и внутренние панели, продиктованные развитием вкуса того времени. Он выходил окнами на юг, причем один фронтонный конец был заглублен до нижних окон на холме, поднимающемся на восток, а другой выходил до фундамента на улицу. Его строительство более полутора веков назад велось после выравнивания дороги в этом особом районе; поскольку Бенефит—стрит — сначала называвшаяся Бэк-стрит - была проложена в виде переулка, извивающегося среди кладбищ первых поселенцев, и выпрямилась только тогда, когда после вывоза тел на Северное кладбище появилась приличная возможность срезать старые семейные участки.

Вначале западная стена находилась примерно в двадцати футах над обрывистой лужайкой от проезжей части; но расширение улицы примерно во время Революции срезало большую часть промежуточного пространства, обнажив фундамент, так что пришлось возвести кирпичную стену подвала, в результате чего глубокий подвал вышел фасадом на улицу с дверью и одним окном над землей, недалеко от новой линии общественного транспорта. Когда столетие назад был проложен тротуар, последнее пространство между ними было убрано; и По во время своих прогулок, должно быть, видел только отвесный подъем из тускло-серого кирпича вровень с тротуаром, увенчанный на высоте десяти футов старинной дранкой самого дома.


Земля, похожая на ферму, простиралась очень глубоко вверх по холму, почти до Уитон-стрит. Пространство к югу от дома, примыкающее к Бенефит-стрит, было, конечно, значительно выше существующего уровня тротуара, образуя террасу, ограниченную высокой стеной из сырого, замшелого камня, пронизанную крутым пролетом узких ступеней, которые вели внутрь между поверхностями, похожими на каньоны, к верхней части облезлого газона, рыхлым кирпичным дорожкам и запущенным садам, чьи разобранные цементные урны, ржавые чайники, свалившиеся со штативов из сучковатых палок, и тому подобная атрибутика оттеняли побитую непогодой входную дверь с разбитым фрамугой, гниющие ионические пилястры и червивые треугольные фронтон.

То, что я слышал в юности о доме, которого избегали, заключалось всего лишь в том, что люди умирали там в пугающе большом количестве. Мне сказали, что именно поэтому первоначальные владельцы съехали примерно через двадцать лет после постройки этого дома. Это было явно нездорово, возможно, из-за сырости и грибковых зарослей в подвале, общего тошнотворного запаха, сквозняков в коридорах или качества воды из колодца и насоса. Эти вещи были достаточно плохими, и это было все, что завоевало доверие среди людей, которых я знал. Только записные книжки моего дяди-антиквара, доктора Элайхью Уиппла, открыли мне наконец более темные, расплывчатые догадки, которые сформировали скрытое течение фольклора среди старых слуг и простого люда; догадки, которые никогда не распространялись далеко и которые были в значительной степени забыты, когда Провиденс превратился в мегаполис с постоянно меняющимся современным населением.

Общий факт таков, что солидная часть общества никогда не считала этот дом в каком-либо реальном смысле "населенным привидениями". Не было широко распространенных историй о бряцающих цепях, холодных потоках воздуха, погашенных огнях или лицах в окне. Экстремисты иногда говорили, что дому "не повезло", но даже они не заходили дальше этого. Что действительно не подлежало сомнению, так это то, что огромное количество людей погибло там; или, точнее, умерли там, поскольку после некоторых странных событий более шестидесяти лет назад здание опустело из-за явной невозможности арендовать его. Не все эти люди были внезапно лишены жизни по какой-то одной причине; скорее казалось, что их жизненная сила была коварно подорвана, так что каждый из них умер раньше из-за той склонности к слабости, которая могла быть у него от природы. А те, кто не умер, в той или иной степени страдали анемией или чахоткой, а иногда и упадком умственных способностей, что плохо сказывалось на целебности здания. Следует добавить, что соседние дома казались совершенно свободными от вредных свойств.

Это все, что я знал до того, как мои настойчивые расспросы привели к тому, что дядя показал мне записи, которые в конце концов подтолкнули нас обоих к нашему отвратительному расследованию. В моем детстве заброшенный дом был пустым, с бесплодными, корявыми и ужасными старыми деревьями, высокой, странно бледной травой и кошмарно уродливыми сорняками во дворе с высокими террасами, где никогда не задерживались птицы. Мы, мальчишки, наводняли это место, и я до сих пор помню свой юношеский ужас не только перед болезненной странностью этой зловещей растительности, но и перед жуткой атмосферой и запахом полуразрушенного дома, в незапертую входную дверь которого часто входили в поисках содрогания. Маленькие окошки были в основном разбиты, и безымянная атмосфера запустения витала вокруг ненадежных панелей, шатких внутренних ставен, отслаивающихся обоев, осыпающейся штукатурки, шатких лестниц и тех фрагментов потрепанной мебели, которые еще сохранились. Пыль и паутина придавали им оттенок устрашения; и действительно храбрым был мальчик, который добровольно поднялся по лестнице на чердак, обширное помещение со стропилами, освещенное только маленькими мерцающими окнами в торцах фронтона и заполненное грудой обломков сундуков, стульев и прялок, которые за бесконечные годы хранения превратились в чудовищные и адские формы.

Но, в конце концов, чердак был не самой ужасной частью дома. Это был промозглый, влажный подвал, который почему-то вызывал у нас сильнейшее отвращение, даже несмотря на то, что он находился полностью над землей со стороны улицы, и только тонкая дверь и кирпичная стена с окнами отделяли его от оживленного тротуара. Мы едва знали, то ли преследовать его в призрачном очаровании, то ли избегать его ради спасения наших душ и нашего здравомыслия. Во-первых, неприятный запах в доме был там сильнее всего; а во-вторых, нам не нравились белые грибковые наросты, которые иногда появлялись в дождливую летнюю погоду на твердом земляном полу. Эти грибы, гротескно похожие на растительность во дворе снаружи, были поистине ужасны по своим очертаниям; отвратительные пародии на поганки и индийские трубки, подобных которым мы никогда не видели ни в какой другой ситуации. Они быстро гнили и на каком-то этапе слегка фосфоресцировали, так что ночные прохожие иногда говорили о ведьминых кострах, пылающих за разбитыми стеклами распространяющих зловоние окон.

Мы никогда — даже в самых безумных настроениях на Хэллоуин — не посещали этот подвал ночью, но во время некоторых наших дневных посещений могли заметить фосфоресцирование, особенно когда день был темным и сырым. Была также более тонкая вещь, которую, как нам часто казалось, мы заметили, — очень странная вещь, которая, однако, в лучшем случае наводила на размышления. Я имею в виду некий мутный беловатый узор на земляном полу — расплывчатый, подвижный налет плесени или селитры, который, как нам иногда казалось, мы могли проследить среди редких грибковых зарослей возле огромного камина в кухне на цокольном этаже. Время от времени нам бросалось в глаза, что это пятно имеет сверхъестественное сходство со сложенной вдвое человеческой фигурой. хотя, как правило, такого родства не существовало, и часто белесого налета вообще не было.

Однажды дождливым днем, когда эта иллюзия казалась феноменально сильной, и когда, вдобавок, мне почудилось, что я вижу нечто вроде тонкого, желтоватого, мерцающего облачка, поднимающегося от азотистого узора к зияющему камину, я заговорил об этом со своим дядей. Он улыбнулся этому странному самомнению, но, казалось, его улыбка была окрашена воспоминаниями. Позже я услышал, что похожее представление вошло в некоторые дикие древние сказки простого народа — представление, также намекающее на омерзительные, волчьи формы, которые принимает дым из большой трубы, и странные очертания, которые принимают некоторые извилистые древесные корни, пробивающиеся в подвал сквозь расшатанные камни фундамента.

OceanofPDF.com

2

Только когда я стал взрослым, мой дядя разложил передо мной записи и сведения, которые он собрал о покинутом доме. Доктор Уиппл был здравомыслящим, консервативным врачом старой школы, и при всем его интересе к этому месту он не стремился поощрять молодые мысли о ненормальном. Его собственная точка зрения, постулирующая просто здание и местоположение с явно антисанитарными свойствами, не имела ничего общего с ненормальностью; но он понимал, что сама живописность, которая вызвала его собственный интерес, в воображаемом уме мальчика вызвала бы всевозможные отвратительные ассоциации.

Доктор был холостяком; седовласый, чисто выбритый, старомодный джентльмен и известный местный историк, который часто пререкался с такими противоречивыми хранителями традиций, как Сидни С. Райдер и Томас У. Бикнелл. Он жил с одним слугой в георгианской усадьбе с дверным молотком и железными перилами лестницы, устрашающе балансировавшей на крутом подъеме Норт-Корт-стрит рядом со старинным кирпичным зданием суда и колонии, где его дед — двоюродный брат знаменитого капера, капитана Уиппла, который сжег вооруженную шхуну Его Величества "Гаспи" в 1772 году — проголосовал в законодательном органе 4 мая 1776 года за независимость колонии Род-Айленд. Вокруг него, в сырой библиотеке с низким потолком, с покрытыми плесенью белыми панелями стенами, тяжелым резным камином и окнами с небольшими стеклами, затененными виноградной лозой, хранились реликвии и записи его древней семьи, среди которых было много сомнительных упоминаний о заброшенном доме на Бенефит-стрит. Это место для вредителей находится недалеко — благо оно проходит прямо над зданием суда вдоль крутого холма, на который взобралось первое поселение.

Когда, в конце концов, мои настойчивые приставания и годы взросления вытянули из моего дяди накопленные знания, которые я искал, передо мной лежала довольно странная хроника. Каким бы многословным, статистическим и уныло-генеалогическим ни было кое-что из этого, через все это проходила непрерывная нить мрачного, упорного ужаса и сверхъестественной недоброжелательности, которая произвела на меня впечатление даже больше, чем на доброго доктора. Отдельные события странным образом сочетались друг с другом, и, казалось бы, несущественные детали таили в себе множество ужасных возможностей. Во мне росло новое и жгучее любопытство, по сравнению с которым мое мальчишеское любопытство было слабым и зачаточным.

Первое откровение привело к исчерпывающему исследованию и, наконец, к тому отчаянному поиску, который оказался столь катастрофичным для меня и моих близких. Ибо в конце концов мой дядя настоял на том, чтобы присоединиться к поискам, которые я начал, и после определенной ночи, проведенной в том доме, он не ушел со мной. Я одинок без этой нежной души, чьи долгие годы были наполнены только честью, добродетелью, хорошим вкусом, благожелательностью и ученостью. Я поставил мраморную урну в память о нем на кладбище церкви Святого Иоанна — месте, которое любил По, — в укромной роще гигантских ив на холме, где могилы и надгробия тихо ютятся между седой громадой церкви и домами и стенами банка на Бенефит-стрит.

История дома, открывающаяся в лабиринте дат, не выявила никаких следов зловещего ни в его строительстве, ни в жизни процветающей и благородной семьи, построившей его. И все же с самого начала был очевиден налет бедствия, который вскоре приобрел угрожающее значение. Тщательно составленный отчет моего дяди начался со строительства этого сооружения в 1763 году и сопровождал тему с необычным количеством деталей. Похоже, что в доме, которого избегали, сначала жили Уильям Харрис и его жена Роби Декстер со своими детьми, Элканой, родившейся в 1755 году, Эбигейл, родившейся в 1757 году, Уильямом-младшим, родившимся в 1759 году, и Рут, родившейся в 1761 году. Харрис был крупным торговцем и моряком в вест-индской торговле, связанным с фирмой Обадии Брауна и его племянников. После смерти Брауна в 1761 году новая фирма Nicholas Brown & Company назначила его капитаном брига "Пруденс", построенного в Провиденсе, водоизмещением 120 тонн, что позволило ему построить новую усадьбу, о которой он мечтал с момента женитьбы.

Выбранное им место — недавно выровненная часть новой и фешенебельной Бэк-стрит, которая тянулась вдоль склона холма над многолюдным Чипсайдом, — соответствовало всем желаниям, и здание соответствовало местоположению. Это было лучшее, что могли позволить себе люди с умеренным достатком, и Харрис поспешил переехать до рождения пятого ребенка, которого ожидала семья. Этот ребенок, мальчик. появился на свет в декабре; но родился мертвым. И за полтора столетия в этом доме не родилось ни одного живого ребенка.

В апреле следующего года дети заболели, и Эбигейл и Рут умерли еще до окончания месяца. Доктор Джоб Айвз диагностировал это заболевание как какую-то детскую лихорадку, хотя другие утверждали, что это было скорее простое истощение или упадок сил. В любом случае, это оказалось заразным заболеванием, поскольку Ханна Боуэн, одна из двух служанок, умерла от него в июне следующего года. Эли Лидисон, другой слуга, постоянно жаловался на слабость и вернулся бы на ферму своего отца в Рехоботе, если бы не внезапная привязанность к Мехитабель Пирс, которая была нанята на смену Ханне. Он умер в следующем году — действительно печальном году, поскольку он ознаменовался смертью самого Уильяма Харриса, ослабленного климатом Мартиники, где его профессия удерживала его в течение значительного периода времени в течение предыдущего десятилетия.

Овдовевшая Роби Харрис так и не оправилась от потрясения, вызванного смертью ее мужа, и кончина ее первенца Элканы два года спустя стала последним ударом по ее рассудку. В 1768 году она стала жертвой легкой формы помешательства и после этого была прикована к верхней части дома; ее старшая незамужняя сестра, Мерси Декстер, переехала сюда, чтобы взять на себя заботу о семье. Мерси была некрасивой, костлявой женщиной огромной силы, но ее здоровье заметно пошатнулось с момента ее появления на свет. Она была очень предана своей несчастной сестре и питала особую привязанность к своему единственному оставшемуся в живых племяннику Уильяму, который из крепкого младенца превратился в болезненного, тощего юношу. В этом году умерла служанка Мехитабель, а другой слуга, Джереми Смит, уехал без внятных объяснений - или, по крайней мере, с какими-то дикими историями и жалобой на то, что ему не нравится запах этого места. Какое-то время Мерси больше не могла рассчитывать на помощь, поскольку семь смертей и случай сумасшествия, произошедшие в течение пяти лет, начали приводить в движение слухи у камина, которые позже стали такими причудливыми. В конце концов, однако, она наняла новых слуг из другого города: Энн Уайт, угрюмую женщину из той части Северного Кингстауна, которая теперь называется тауншипом Эксетер, и способного бостонца по имени Зенас Лоу.

Именно Энн Уайт первой придала определенную форму зловещим пустым разговорам. Мерси следовало бы подумать получше, прежде чем нанимать кого-либо из страны Нусенек-Хилл, поскольку этот отдаленный уголок лесной глуши был тогда, как и сейчас, средоточием самых неприятных суеверий. Совсем недавно, в 1892 году, община Эксетера эксгумировала мертвое тело и торжественно сожгла его сердце, чтобы предотвратить определенные предполагаемые посещения, наносящие ущерб общественному здоровью и спокойствию, и можно представить точку зрения той же секции в 1768 году. Язычок у Энн был пагубно острый, и через несколько месяцев Мерси уволила ее, заменив верной и дружелюбной амазонкой из Ньюпорта, Марией Роббинс.

Тем временем бедняжка Роби Харрис в своем безумии дала волю мечтам и воображению самого отвратительного рода. Временами ее крики становились невыносимыми, и в течение длительного времени она издавала ужасные вопли, из-за которых ее сыну пришлось временно поселиться у своего двоюродного брата Пелега Харриса на Пресвитерианском переулке рядом со зданием нового колледжа. После этих визитов мальчику, казалось, становилось лучше, и если бы Мерси была столь же мудра, сколь благонамеренна, она позволила бы ему постоянно жить с Фалеком. Что именно выкрикнула миссис Харрис в припадке ярости, традиция не решается сообщить; или, скорее, излагает настолько экстравагантные рассказы, что они сводят на нет сами себя из-за явного абсурда. Конечно, звучит абсурдно слышать, что женщина, получившая образование только в зачатках французского, часто часами кричала на грубой идиоматической форме этого языка, или что тот же самый человек, одинокий и охраняемый, дико жаловался на пристально смотрящее существо, которое кусало и грызло ее. В 1772 году умер слуга Зенас, и когда миссис Харрис услышала об этом, она рассмеялась с шокирующим восторгом, совершенно ей чуждым. На следующий год она сама умерла и была похоронена на Северном кладбище рядом со своим мужем.

После начала беспорядков с Великобританией в 1775 году. Уильям Харрис, несмотря на свои неполные шестнадцать лет и слабое телосложение, сумел завербоваться в Наблюдательную армию под командованием генерала Грина; и с тех пор здоровье и престиж его неуклонно росли. В 1780 году, будучи капитаном вооруженных сил Род-Айленда в Нью-Джерси под командованием полковника Энджелла, он встретил Фиби Хэтфилд из Элизабеттауна и женился на ней, которую привез в Провиденс после своего почетного увольнения в следующем году.

Возвращение молодого солдата не принесло ему абсолютного счастья. Дом, правда, все еще находился в хорошем состоянии, а улицу расширили и сменили название с Бэк-стрит на Бенефит-стрит. Но некогда крепкое тело Мерси Декстер претерпело печальный и любопытный упадок, так что теперь она представляла собой сутулую и жалкую фигуру с глухим голосом и приводящей в замешательство бледностью — качествами, в исключительной степени присущими единственной оставшейся служанке Марии. Осенью 1782 года Фиби Харрис родила мертворожденную дочь, а пятнадцатого мая следующего года Мерси Декстер распрощалась с полезной, аскетичной и добродетельной жизнью.

Уильям Харрис, наконец-то полностью убедившийся в радикально нездоровом характере своего жилища, теперь предпринял шаги к тому, чтобы покинуть его и закрыть навсегда. Найдя временное жилье для себя и своей жены в недавно открывшейся гостинице "Золотой мяч", он договорился о строительстве нового, более красивого дома на Вестминстер-стрит, в растущей части города, за Большим мостом. Там в 1785 году родился его сын Дюти; и там семья жила до тех пор, пока рост торговли не вынудил их вернуться за реку и за холм на Энджелл-стрит, в новый жилой район Ист-Сайд, где покойный Арчер Харрис построил свой роскошный, но уродливый особняк с французской крышей в 1876 году. Уильям и Фиби оба умерли от эпидемии желтой лихорадки в 1797 году, но Дюти воспитывал его двоюродный брат Рэтбоун Харрис, сын Пелега.

Рэтбоун был практичным человеком и снял дом на Бенефит-стрит, несмотря на желание Уильяма оставить его пустующим. Он считал своим долгом перед своим подопечным максимально использовать все имущество мальчика, и при этом его не волновали смерти и болезни, которые вызывали так много перемен жильцов, или неуклонно растущее отвращение, с которым все относились к дому. Вероятно, он почувствовал только досаду, когда в 1804 году городской совет приказал ему окурить это место серой, дегтем и камфорной смолой в связи с широко обсуждаемой смертью четырех человек, предположительно вызванной идущей на убыль эпидемией лихорадки. Они сказали, что в этом месте стоял лихорадочный запах.

Сам Дюти был невысокого мнения об этом доме, поскольку вырос капером и с отличием служил на "Бдительном" под командованием капитана Кахуна в войне 1812 года. Он вернулся невредимым, женился в 1814 году и стал отцом в ту памятную ночь 23 сентября 1815 года, когда сильный шторм разогнал воды залива по половине города и провел высокий шлюп по Вестминстер-стрит так высоко, что его мачты почти касались окон Харриса в символическом подтверждении того, что новенький, Добро Пожаловать, был сыном моряка.

Добро пожаловать, он не пережил своего отца, но дожил до славной гибели во Фредериксберге в 1862 году. Ни он, ни его сын Арчер не знали об этом заброшенном доме ничего, кроме неприятности, которую почти невозможно снять — возможно, из-за затхлости и приторного запаха неухоженной старости. Действительно, он так и не был сдан в аренду после серии смертей, кульминацией которых стал 1861 год, который из-за военного ажиотажа был погружен в безвестность. Кэррингтон Харрис, последний представитель мужской линии, знал об этом месте только как о заброшенном и несколько живописном центре легенд, пока я не рассказал ему о своем опыте. Он намеревался снести его и построить на этом месте жилой дом, но после того, как я написал об этом, решил оставить его стоять, установить водопровод и сдавать в аренду. У него также пока не возникало трудностей с поиском арендаторов. Ужас исчез.

OceanofPDF.com

3

Нетрудно представить, какое сильное впечатление произвели на меня "Анналы Харрисов". В этой непрерывной летописи, как мне показалось, таилось стойкое зло, превосходящее все в природе, какой я ее знал; зло, явно связанное с домом, а не с семьей. Это впечатление подтверждалось менее систематизированным набором разнородных данных моего дяди — легендами, переписанными из сплетен слуг, вырезками из газет, копиями свидетельств о смерти коллег-врачей и тому подобным. Я не могу надеяться привести весь этот материал, поскольку мой дядя был неутомимым антикваром и очень глубоко интересовался "Покинутым домом"; но я могу сослаться на несколько доминирующих моментов, которые привлекают внимание тем, что повторяются во многих сообщениях из разных источников. Например, сплетни о прислуге были практически единодушны в приписывании грибковому и зловонному подвалу дома огромного превосходства в дурном влиянии. Были слуги — особенно Энн Уайт, — которые не пользовались кухней в подвале, и по крайней мере три четко очерченные легенды были связаны со странными квазичеловеческими или дьявольскими очертаниями, которые принимали корни деревьев и пятна плесени в этом районе. Эти последние рассказы глубоко заинтересовали меня из-за того, что я видел в детстве, но я чувствовал, что большая часть значения в каждом случае была в значительной степени затемнена дополнениями из общего запаса местных знаний о привидениях.

Энн Уайт, со своим эксетерским суеверием, обнародовала самую экстравагантную и в то же время наиболее последовательную историю, утверждавшую, что под домом, должно быть, похоронен один из тех вампиров — мертвецов, которые сохраняют свою телесную форму и питаются кровью или дыханием живых, — чьи отвратительные легионы по ночам высылают свои хищные формы или духи за пределы дома. Бабушки говорят, что для уничтожения вампира нужно эксгумировать его и сжечь сердце или, по крайней мере, воткнуть кол в этот орган; и упорная настойчивость Энн в проведении обыска под подвалом сыграла заметную роль в ее выписке.

Однако ее рассказы привлекли широкую аудиторию и были приняты с большей готовностью, потому что дом действительно стоял на земле, когда-то использовавшейся для захоронений. Для меня их интерес зависел не столько от этого обстоятельства, сколько от того, насколько уместно они сочетались с некоторыми другими вещами — жалобой уходящего слуги Сэрвила Смита, который жил раньше Энн и никогда о ней не слышал, на то, что ночью у него "перехватило дыхание"; свидетельствами о смерти жертв лихорадки 1804 года, выданными доктором Чедом Хопкинсом и свидетельствующими о необъяснимой нехватке крови у всех четырех умерших; и неясными отрывками из бреда бедняжки Роби Харрис, где она жаловалась на острые зубы полупрозрачного существа с остекленевшими глазами.

Хотя я и свободен от необоснованных суеверий, эти вещи вызвали у меня странное ощущение, которое усилилось после пары газетных вырезок, относящихся к смертям в доме, где меня избегали, — одна из "Провиденс Газетт" и "Кантри Джорнэл" от 12 апреля 1815 года, а другая из "Дейли Транскрипт" и "Кроникл" от 27 октября 1845 года, - каждая из которых подробно описывала ужасающие обстоятельства, дублирование которых было поразительным. Похоже, что в обоих случаях умирающий человек, в 1815 году добрая пожилая леди по имени Стаффорд и в 1845 году школьный учитель средних лет по имени Элеазар Дерфи, ужасным образом преобразился, глядя остекленевшим взглядом и пытаясь прокусить горло лечащему врачу. Еще более загадочным, однако, был последний случай, положивший конец аренде дома, — серия смертей от анемии, которым предшествовало прогрессирующее безумие, когда пациент коварно покушался на жизнь своих родственников, нанося надрезы на шее или запястье.

Это было в 1860 и 1861 годах, когда мой дядя только начал свою медицинскую практику; и перед отъездом на фронт он много слышал об этом от своих старших коллег по профессии. По—настоящему необъяснимым было то, каким образом жертвы - невежественные люди, поскольку дурно пахнущий и всеми избегаемый дом теперь нельзя было сдавать никому другому, — бормотали проклятия на французском, языке, который они, возможно, ни в какой степени не изучали. Это наводило на мысль о бедном Роби Харрисе, жившем почти столетие назад, и так тронуло моего дядю, что он начал собирать исторические сведения об этом доме после того, как некоторое время спустя после своего возвращения с войны услышал рассказ докторов Чейза и Уитмарша из первых рук. Действительно, я видел, что мой дядя глубоко задумался над этим вопросом и что он был рад моему собственному интересу — непредубежденному и сочувствующему интересу, который позволял ему обсуждать со мной вопросы, над которыми другие бы просто посмеялись. Его фантазия не заходила так далеко, как моя, но он чувствовал, что это место было редким по своим творческим возможностям и достойно внимания как источник вдохновения в области гротеска и макабра.

Со своей стороны, я был настроен отнестись ко всему этому вопросу с глубокой серьезностью и сразу же начал не только анализировать доказательства, но и собирать как можно больше. Я много раз беседовал с пожилым Арчером Харрисом, тогдашним владельцем дома, до его смерти в 1916 году; и получил от него и его все еще живой незамужней сестры Элис достоверное подтверждение всех семейных данных, собранных моим дядей. Когда, однако, я спросил их, какое отношение к Франции или ее языку мог иметь этот дом, они признались, что были так же откровенно сбиты с толку и невежественны, как и я. Арчер ничего не знала, и все, что смогла сказать мисс Харрис, это то, что старый намек, о котором слышал ее дед, Дути Харрис, мог бы пролить немного света. Старый моряк, который на два года пережил гибель своего сына Добро Пожаловать в бою, сам не знал этой легенды, но вспоминал, что его первая няня, престарелая Мария Роббинс, казалось, смутно догадывалась о чем-то, что могло придать странный смысл французскому бреду Роби Харрис, который она так часто слышала в последние дни жизни этой несчастной женщины. Мария жила в доме отверженных с 1769 года до переезда семьи в 1783 году и видела, как умерла Мерси Декстер. Однажды она намекнула дежурному по малолетству на несколько необычные обстоятельства в последние минуты жизни Мерси, но вскоре она совсем забыла об этом, за исключением того, что это было что-то необычное. Более того, внучка с трудом вспоминала даже это. Она и ее брат интересовались домом не столько, сколько сыном Арчера Кэррингтоном, нынешним владельцем, с которым я поговорил после своего опыта.

Исчерпав всю информацию о семье Харрисов, которую она могла предоставить, я обратил свое внимание на ранние городские отчеты и деяния с рвением более глубоким, чем то, которое мой дядя иногда проявлял в той же работе. Чего мне хотелось, так это получить исчерпывающую историю этого места, начиная с самого его заселения в 1636 году — или даже раньше, если удастся раскопать какую-нибудь легенду индейцев Наррагансетта, чтобы снабдить ее данными. С самого начала я обнаружил, что эта земля была частью длинной полосы земельного участка, первоначально предоставленной Джону Трокмортону; одной из многих подобных полос, начинающихся на Городской улице у реки и простирающихся вверх по холму до линии, примерно соответствующей современной Хоуп-стрит. Участок Трокмортонов позже, конечно, был сильно разделен; и я стал очень усердно отслеживать тот участок, через который позже проходила Бэк-или Бенефит-стрит. Как и утверждали слухи, это было кладбище Трокмортон; но когда я более тщательно изучил записи, я обнаружил, что все могилы были рано перенесены на Северное кладбище на Потакет-Уэст-роуд.

Затем внезапно я наткнулся — по редкой случайности, поскольку этого не было в основном массиве записей и его легко можно было упустить — на то, что пробудило во мне самое горячее рвение, вписываясь в несколько самых странных этапов этого дела. Это была запись о сдаче в аренду в 1697 году небольшого участка земли Этьену Руле с женой. Наконец появился французский элемент — этот и еще один более глубокий элемент ужаса, который название вызвало в воображении из самых темных уголков моего странного и разнородного чтения, - и я лихорадочно изучал планировку местности— какой она была до прорубания и частичного выпрямления Бэк-стрит между 1747 и 1758 годами. Я обнаружил то, что наполовину ожидал: там, где сейчас стоял заброшенный дом, Руле разбили свое кладбище за одноэтажным коттеджем с мансардой, и что никаких записей о каком-либо перемещении могил не существовало, документ, действительно, заканчивался большой путаницей; и мне пришлось перерыть и Историческое общество Род-Айленда, и библиотеку Шепли, прежде чем я смог найти местную дверь, которую могло бы открыть имя Этьена Руле. В конце концов я действительно что-то нашел; что-то столь смутное, но чудовищно важное, что я немедленно принялся обследовать подвал самого покинутого дома с новой и взволнованной тщательностью.

Рулетты, по-видимому, прибыли сюда в 1696 году из Восточного Гринвича, с западного берега залива Наррагансетт. Они были гугенотами из Кануде и столкнулись с большим сопротивлением, прежде чем избранники Провиденса позволили им поселиться в городе. Непопулярность преследовала их в Восточном Гринвиче, куда они прибыли в 1686 году, после отмены Нантского эдикта, и ходили слухи, что причина неприязни простиралась не только за расовые и национальные предрассудки или земельные споры, в которые были вовлечены другие французские поселенцы в соперничестве с англичанами, которое не смог подавить даже губернатор Андрос. Но их ярый протестантизм — слишком ярый, как шептались некоторые, — и их очевидное отчаяние, когда их фактически изгнали из деревни вниз по заливу, вызвали сочувствие отцов города. Здесь чужакам был предоставлен приют, а смуглый Этьен Руле, менее способный к сельскому хозяйству, чем к чтению странных книг и рисованию странных диаграмм, получил должность клерка на складе в Пардон-Тиллингастс-уорф, далеко к югу на Таун-стрит. Однако позже произошел какой—то бунт - возможно, сорок лет спустя, после смерти старого Руле, — и после этого, казалось, никто ничего не слышал об этой семье.

Оказалось, что на протяжении столетия с лишним "Рулетс" хорошо помнили и часто обсуждали как яркие эпизоды спокойной жизни морского порта Новой Англии. Сын Этьена Поль, угрюмый малый, чье сумасбродное поведение, вероятно, спровоцировало бунт, уничтоживший семью, был особенно предметом спекуляций; и хотя Провиденс никогда не разделяла паники своих соседей-пуритан по поводу колдовства, старые жены открыто намекали, что его молитвы не были произнесены в нужное время и не были направлены к нужному объекту. Все это, несомненно, легло в основу легенды, известной старой Марии Роббинс. Какое отношение это имело к французскому бреду Роби Харриса и других обитателей покинутого дома, могло определить только воображение или будущие открытия. Я задавался вопросом, многие ли из тех, кто знал легенды, осознали ту дополнительную связь с ужасом, которую дало мне мое более широкое чтение; ту зловещую статью в "Анналах болезненного ужаса", в которой рассказывается о существе Жаку Руле из Кауда, который в 1598 году был приговорен к смерти как одержимый, но впоследствии был спасен от костра парижским парламентом и заключен в сумасшедший дом. Он был найден покрытым кровью и кусками плоти в лесу вскоре после того, как пара волков убила и растерзала мальчика. Видели, как один волк ускакал невредимым. Несомненно, милая семейная сказка со странным значением названия и места; но я решил, что сплетники из Провиденса не могли знать о ней. Если бы они знали, совпадение имен вызвало бы какие—то решительные и пугающие действия - в самом деле, не могли ли его ограниченные перешептывания ускорить финальный бунт, который изгнал Руле из города?

Теперь я посещал проклятое место все чаще; изучал нездоровую растительность в саду, осматривал все стены здания и исследовал каждый дюйм земляного пола подвала. Наконец, с разрешения Кэррингтона Харриса я вставил ключ в заброшенную дверь, ведущую из подвала прямо на Бенефит-стрит, предпочитая иметь более прямой доступ к внешнему миру, чем могли дать темная лестница, холл первого этажа и парадная дверь. Там, где болезненность таилась наиболее густо, я искал и ковырялся долгими днями, когда солнечный свет просачивался сквозь затянутые паутиной окна над землей, а чувство безопасности исходило от незапертой двери, которая располагала меня всего в нескольких футах от безмятежного тротуара снаружи. Ничто новое не вознаградило мои усилия — только все та же удручающая затхлость и слабые намеки на ядовитые запахи и закись азота на полу — и я думаю, что многие прохожие, должно быть, с любопытством наблюдали за мной через разбитые стекла.

Наконец, по предложению моего дяди, я решил попробовать использовать это место ночью; и однажды в ненастную полночь провел лучом электрического фонарика по покрытому плесенью полу с его жуткими формами и искаженными, наполовину фосфоресцирующими грибками. В тот вечер это место произвело на меня странное впечатление, и я был почти готов, когда увидел — или подумал, что увидел, — среди белесых отложений особенно четко очерченную "съежившуюся фигуру", которую я подозревал с детства. Его прозрачность была поразительной и беспрецедентной — и пока я смотрел, мне показалось, что я снова вижу тонкий, желтоватый, мерцающий выдох, который поразил меня в тот дождливый день много лет назад.

Над антропоморфным пятном плесени у камина поднимался он; тонкий, нездоровый, почти светящийся пар, который, дрожа в сырости, казалось, приобретал смутные и шокирующие очертания, постепенно переходя в туманный распад и поднимаясь в черноту огромного дымохода, оставляя за собой зловоние. Это было действительно ужасно, и тем более для меня из-за того, что я знал об этом месте. Отказываясь бежать, я наблюдал, как оно исчезает, и пока я наблюдал, почувствовал, что оно, в свою очередь, жадно наблюдает за мной глазами, которые скорее можно вообразить, чем увидеть. Когда я рассказал об этом своему дяде, он был сильно взволнован и после напряженного часа размышлений пришел к определенному и решительному решению. Взвесив в уме важность этого вопроса и значимость нашего отношения к нему, он настоял, чтобы мы оба испытали — и, по возможности, уничтожили — ужас дома, проведя совместную ночь или несколько ночей энергичного бдения в этом затхлом и заросшем грибками подвале.

OceanofPDF.com

4

В среду, 25 июня 1919 года, после надлежащего уведомления Кэррингтона Харриса, которое не включало предположений относительно того, что мы ожидали найти, мы с дядей перенесли в заброшенный дом два складных стула и раскладную раскладушку вместе с каким-то научным механизмом большего веса и сложности. Днем мы поместили их в подвал, завесив окна бумагой и планируя вернуться вечером для нашего первого бдения. Мы заперли дверь, ведущую из подвала на первый этаж, и, имея ключ от наружной двери подвала, были готовы оставить наше дорогое и хрупкое устройство, которое мы приобрели тайно и за большие деньги, на столько дней, сколько могло затянуться наше бдение. В наш план входило засиживаться вместе допоздна, а затем бодрствовать поодиночке до рассвета в течение двухчасовых перерывов, сначала я, а затем мой спутник; неактивный член команды отдыхал на койке.

Природное лидерство, с которым мой дядя закупил инструменты в лабораториях Университета Брауна и Оружейной на Крэнстон-стрит и инстинктивно взял на себя руководство нашим предприятием, было прекрасным свидетельством потенциальной жизнеспособности восьмидесятиоднолетнего человека. Элайхью Уиппл жил в соответствии с гигиеническими законами, которые он проповедовал как врач, и, если бы не то, что произошло позже, они были бы здесь в полной силе и сегодня. Только два человека подозревали о том, что произошло на самом деле — Кэррингтон Харрис и я, я должен был рассказать Харрису, потому что он владел домом и заслуживал знать, что из него вышло. Кроме того, мы поговорили с ним перед нашими поисками; и после ухода моих дядей я почувствовал, что он поймет и поможет мне в некоторых жизненно необходимых публичных разъяснениях. Он сильно побледнел, но согласился помочь мне и решил, что теперь будет безопасно снять дом.

Утверждать, что мы не нервничали в ту дождливую ночь просмотра, было бы преувеличением, грубым и нелепым. Как я уже говорил, мы ни в коем случае не были по-детски суеверны, но научные исследования и размышления научили нас, что известная трехмерная вселенная охватывает ничтожную долю всего космоса вещества и энергии. В данном случае подавляющее большинство свидетельств из многочисленных достоверных источников указывало на упорное существование "определенных сил огромной мощи и, с человеческой точки зрения, исключительной вредоносности. Сказать, что мы действительно верили в вампиров или оборотней, было бы небрежным заявлением. Скорее следует сказать, что мы не были готовы отрицать возможность некоторых незнакомых и неклассифицированных модификаций жизненной силы и разреженной материи, очень редко существующих в трехмерном пространстве из-за его более тесной связи с другими пространственными единицами, но достаточно близких к границе нашего собственного, чтобы время от времени давать нам проявления, которые мы, из-за отсутствия надлежащей точки обзора, можем никогда и не надеяться понять.

Короче говоря, нам с дядей казалось, что неопровержимый ряд фактов указывал на какое-то сохраняющееся влияние в покинутом доме; его можно проследить до того или иного из пользующихся дурным расположением французских поселенцев двухсотлетней давности и оно все еще действует благодаря редким и неизвестным законам движения атомов и электронов. То, что семья Руле обладала ненормальной привязанностью к внешним кругам сущности — темным сферам, которые для нормальных людей вызывают только отвращение и ужас, — казалось, доказывала их записанная история. Разве тогда беспорядки тридцатых годов прошлого века не привели в движение определенные кинетические паттерны в болезненном мозгу одного или нескольких из них - особенно зловещего Поля Руле, — которые непонятным образом пережили тела, убитые и похороненные толпой, и продолжали функционировать в некоем многомерном пространстве вдоль первоначальных силовых линий, определяемых неистовой ненавистью к вторгшемуся сообществу?

Такое, конечно, не было физической или биохимической невозможностью в свете новой науки, которая включает теории относительности и внутриатомного взаимодействия. Можно легко представить себе чуждое ядро вещества или энергии, бесформенное или иное, поддерживаемое жизнью за счет незаметных или нематериальных изъятий из жизненной силы или телесных тканей и жидкостей других, более ощутимых живых существ, в которые оно проникает и с тканью которых иногда полностью сливается. Это может быть активная враждебность, а может быть продиктовано просто слепыми мотивами самосохранения. В любом случае такой монстр по необходимости должен быть в нашей схеме вещей аномалией и незваным гостем, искоренение которого составляет первостепенную обязанность каждого человека, не являющегося врагом жизни, здоровья и здравомыслия мира.

Что сбивало нас с толку, так это наше полное незнание того аспекта, в котором мы можем столкнуться с этой вещью. Ни один здравомыслящий человек никогда ее не видел, и лишь немногие когда-либо чувствовали это определенно. Это может быть чистая энергия — форма, эфирная и находящаяся вне сферы субстанции, — или она может быть частично материальной; некая неизвестная и двусмысленная масса пластичности, способная по желанию изменяться до туманных приближений твердого, жидкого, газообразного или разреженно-неразложенных состояний. Антропоморфное пятно плесени на полу, форма желтоватого пара и изгиб древесных корней в некоторых старых сказаниях - все указывало на по меньшей мере отдаленную и напоминающую связь с человеческим обликом; но насколько репрезентативным или постоянным могло быть это сходство, никто не мог сказать с какой-либо уверенностью.

Мы изобрели два вида оружия для борьбы с ним: большую и специально приспособленную трубу Крукса, работающую от мощных аккумуляторных батарей и снабженную своеобразными экранами и отражателями на случай, если она окажется неосязаемой и противостоять ей могут только сильно разрушительные эфирные излучения, и пару военных огнеметов типа тех, что использовались в Мировой войне, на случай, если она окажется частично материальной и подверженной механическому разрушению — ибо, подобно суеверным экзетерским крестьянам, мы были готовы выжечь сердце этой штуки, если бы сердце существовало, чтобы гореть. Весь этот агрессивный механизм мы установили в подвале в местах, тщательно подобранных по отношению к кроватке и стульям, а также к месту перед камином, где плесень приняла странные формы. Кстати, это наводящее на размышления пятно. был едва заметен, когда мы расставляли нашу мебель и инструменты и когда мы вернулись в тот вечер на само бдение. На мгновение я почти засомневался, что когда—либо видел его в более четко очерченной форме, но потом вспомнил о легендах.

Наше дежурство в подвале началось в десять вечера по переходу на летнее время, и пока оно продолжалось, мы не обнаружили никаких признаков развития событий. Слабый, отфильтрованный свет уличных фонарей снаружи и слабое фосфоресцирование отвратительных грибков внутри высвечивали мокрый камень стен, с которого исчезли все следы побелки; сырой, зловонный и покрытый плесенью земляной пол с его отвратительными грибками; гниющие остатки того, что когда-то было табуретками, стульями, столами и другой более бесформенной мебелью; тяжелые доски и массивные балки первого этажа над головой; ветхую дощатую дверь, ведущую в бункеры и камеры под ними. другие части дома; крошащаяся каменная лестница с разрушенными деревянными перилами; и грубый, похожий на пещеру камин из почерневшего кирпича, где ржавые железные обломки свидетельствовали о присутствии крючьев и утюгов, вертела, крана и дверцы голландской печи - все это, а также наша аскетичная раскладушка и складные стулья, и тяжелое и сложное разрушительное оборудование, которое мы привезли с собой.

Мы, как и в моих предыдущих исследованиях, оставили дверь на улицу незапертой, чтобы был открыт прямой и практичный путь к отступлению на случай проявлений, с которыми мы не в силах справиться. Это была наша идея, что наше продолжающееся ночное присутствие вызовет какое-нибудь злобное существо, скрывающееся там; и что, будучи подготовленными, мы могли бы избавиться от этого существа тем или иным из предоставленных нами средств, как только мы достаточно распознали и понаблюдали за ним. Мы понятия не имели, сколько времени может потребоваться, чтобы вызвать и погасить эту штуку. Нам также пришло в голову, что наше предприятие далеко не безопасно, поскольку никто не мог сказать, в какой силе эта штука может появиться. Но мы сочли, что игра стоит риска, и вступили в нее в одиночку и без колебаний, сознавая, что обращение за помощью извне только выставит нас на посмешище и, возможно, сведет на нет всю нашу цель. Таково было наше настроение во время разговора — до глубокой ночи, пока растущая сонливость моего дяди не заставила меня напомнить ему, чтобы он лег и поспал два часа.

Что-то похожее на страх охладило меня, когда я сидел там в предрассветные часы в одиночестве — я говорю "одинокий", потому что тот, кто сидит у спящего, действительно одинок; возможно, более одинок, чем он может себе представить. Мой дядя тяжело дышал, его глубокие вдохи и выдохи сопровождались шумом дождя снаружи и перемежались еще одним раздражающим звуком отдаленного капания воды внутри - потому что в доме было отвратительно сыро даже в сухую погоду, а в эту бурю он определенно напоминал болото. Я изучал свободные места. старинная каменная кладка стен в грибковом свете и слабые лучи, проникавшие с улицы через зашторенное окно; и однажды, когда зловонная атмосфера этого места, казалось, вот-вот вызовет у меня тошноту, я открыл дверь и оглядел улицу, наслаждаясь знакомыми видами и вдыхая ноздрями полезный воздух. По-прежнему не происходило ничего, что могло бы вознаградить меня за наблюдение; и я несколько раз зевнул, усталость взяла верх над дурными предчувствиями.

Затем мое внимание привлекло шевеление моего дяди во сне. Во второй половине первого часа он несколько раз беспокойно ворочался на койке, но теперь дышал необычно неровно, время от времени испуская вздохи, которые больше всего походили на сдавленный стон.

Я направил на него свой электрический фонарик и обнаружил, что его лицо отвернуто; поэтому, встав и подойдя к другой стороне койки, я снова посветил фонариком, чтобы посмотреть, не чувствует ли он какой-нибудь боли. То, что я увидел, выбило меня из колеи самым неожиданным образом, учитывая его относительную тривиальность. Должно быть, это была просто связь какого-то странного обстоятельства со зловещим характером нашего местоположения и миссии, поскольку само по себе это обстоятельство, несомненно, не было пугающим или неестественным. Просто выражение лица моего дяди, встревоженного, без сомнения, странными снами, навеянными нашим положением, выдавало сильное волнение и казалось совсем не характерным для него. Обычно на его лице было выражение доброго и воспитанного спокойствия, тогда как сейчас, казалось, в нем боролись самые разные эмоции. Я думаю, в целом, что именно это разнообразие больше всего беспокоило меня. Мой дядя, когда он задыхался и метался во все возрастающем волнении и с глазами, которые теперь начали открываться, казался не одним, а многими людьми, и наводил на мысль о странном свойстве отчуждения от самого себя.

Внезапно он начал что-то бормотать, и мне не понравился вид его рта и зубов, когда он говорил. Сначала слова были неразличимы, а затем — с ужасающим вздрогом - я узнал в них нечто такое, что наполнило меня ледяным страхом, пока я не вспомнил широту образования моего дяди и бесконечные переводы, которые он делал из антропологических и антикварных статей в Revue des Deux Mondes. Достопочтенный Элайхью Уиппл бормотал по-французски, и те несколько фраз, которые я мог разобрать, казались связанными с самыми мрачными мифами, которые он когда-либо заимствовал из знаменитого парижского журнала.

Внезапно на лбу спящего выступила испарина, и он резко вскочил, наполовину проснувшись. Неразбериха на французском сменилась криком на английском, и хриплый голос взволнованно закричал: "Мое дыхание, мое дыхание!" Затем пробуждение стало полным, и с возвращением выражения лица к нормальному состоянию дядя схватил меня за руку и начал рассказывать сон, суть значения которого я мог предположить только с некоторым благоговением.

По его словам, он выплыл из самой обычной серии картин-сновидений в сцену, странность которой не имела отношения ни к чему из того, что он когда-либо читал. Это было из этого мира и в то же время не от него — темная геометрическая путаница, в которой можно было разглядеть элементы знакомых вещей в самых незнакомых и тревожащих сочетаниях. Это наводило на мысль о странно беспорядочных картинах, наложенных одна на другую; расположение, в котором основы времени, так же как и пространства, казались растворенными и смешанными самым нелогичным образом. В этом калейдоскопическом вихре фантастических образов время от времени появлялись мгновенные снимки, если можно так выразиться, исключительной четкости, но необъяснимой неоднородности.

Однажды моему дяде показалось, что он лежит в небрежно вырытой яме, а на него сверху вниз хмуро смотрит толпа сердитых лиц, обрамленных растрепанными прядями волос и треуголками. И снова ему показалось, что он находится внутри дома — очевидно, старого дома, — но детали и обитатели постоянно менялись, и он никогда не мог быть уверен ни в лицах, ни в мебели, ни даже в самой комнате, поскольку двери и окна, казалось, находились в таком же постоянном движении, как и предположительно более подвижные объекты. Это было странно — чертовски странно, — и мой дядя говорил почти застенчиво, словно наполовину ожидая, что ему не поверят, когда он заявил, что многие из странных лиц безошибочно переносили черты семьи Харрисов. И все это время у него было личное ощущение удушья, как будто какое-то всепроникающее присутствие распространилось по его телу и пыталось овладеть его жизненными процессами.

Я содрогнулся при мысли об этих жизненно важных процессах, изношенных восемьюдесятью одним годом непрерывного функционирования, в конфликте с неизвестными силами, которых вполне могла бы опасаться самая молодая и сильная система; но в следующий момент подумал, что сны - это всего лишь сны, и что эти неприятные видения могут быть, в лучшем случае, не более чем реакцией моего дяди на исследования и ожидания, которые в последнее время заполнили наши умы, исключая все остальное.

Беседа, кроме того, вскоре развеяла мое ощущение странности; и со временем я перестал зевать, и настала моя очередь задремать. Мой дядя казался теперь очень бодрым и радовался своему периоду бодрствования, даже несмотря на то, что кошмар разбудил его намного раньше отведенных ему двух часов.

Сон овладел мной быстро, и меня сразу же стали преследовать сны самого тревожного рода. В своих видениях я ощущал космическое и бездонное одиночество; враждебность, нахлынувшая со всех сторон на какую-то тюрьму, где я был заключен. Я казался связанным, с кляпом во рту, и меня дразнили гулкие крики далеких толп, которые жаждали моей крови. Лицо моего дяди вызывало у меня менее приятные ассоциации, чем в часы бодрствования, и я вспоминаю множество тщетных попыток закричать. Сон был не из приятных, и ни на секунду я не пожалел о гулком крике, который прорвался сквозь барьеры сна и поверг меня в резкое и испуганное пробуждение, при котором каждый реальный объект перед моими глазами предстал с более чем естественной четкостью и реальностью.

OceanofPDF.com

5

Я лежал лицом в сторону от дядиного кресла, так что в этой внезапной вспышке пробуждения я видел только дверь на улицу, окно, а также стену, пол и потолок в северной части комнаты, запечатленные в моем мозгу с болезненной яркостью в свете, более ярком, чем свечение грибов или лучи с улицы снаружи. Это был не сильный или даже довольно сильный свет; конечно, недостаточно сильный, чтобы при нем можно было прочитать обычную книгу. Но он отбрасывал тень от меня и детской кроватки на пол и обладал желтоватой проникающей силой, которая намекала на нечто более могущественное, чем светимость. Это я воспринял с нездоровой остротой, несмотря на то, что два других моих чувства подверглись жестокой атаке. Ибо в моих ушах звенели отголоски этого ужасающего крика, в то время как мои ноздри бунтовали от зловония, заполнившего это место. Мой разум, столь же чуткий, как и чувства, распознал нечто крайне необычное; и почти автоматически я вскочил и повернулся, чтобы схватить разрушительные инструменты, которые мы оставили направленными на заплесневелое пятно перед камином. Обернувшись, я ужаснулся тому, что мне предстояло увидеть, потому что крик был слышен в голосе моего дяди, и я не знал, от какой угрозы мне придется защищать его и себя.

И все же, в конце концов, зрелище оказалось хуже, чем я опасался. Есть ужасы за ужасами, и это было одно из тех ядер всего мыслимого безобразия, которые космос приберегает для уничтожения немногих проклятых и несчастных. Из покрытой грибами земли поднимался пар, похожий на пар трупа - светлый, желтый и болезненный, который пузырился и поднимался на гигантскую высоту, приобретая смутные очертания наполовину человеческих, наполовину чудовищных, сквозь которые я мог видеть дымоход и камин за ним. Это были сплошные глаза — волчьи и насмешливые, — а морщинистая насекомоподобная голова растворилась наверху, превратившись в тонкую струйку тумана, которая гнилостно клубилась и, наконец, исчезла в дымоходе. Я говорю, что видел эту штуку, но только в сознательной ретроспективе я когда-либо определенно прослеживал ее проклятый подход к форме. В то время это было для меня всего лишь бурлящее, тускло фосфоресцирующее облако грибовидной мерзости, обволакивающее и растворяющее до отвратительной пластичности единственный объект, на котором было сосредоточено все мое внимание. Этим объектом был мой дядя — достопочтенный Элихью Уиппл, — который с чернеющими и разлагающимися чертами лица злобно смотрел на меня и что-то невнятно бормотал и протягивал окровавленные когти, чтобы разорвать меня в ярости, которую вызвал этот ужас.

Это было чувство рутины, которое не давало мне сойти с ума. Я тренировал себя, готовясь к решающему моменту, и слепая тренировка спасла меня. Признавая клокочущее зло как субстанцию, недоступную материи или материальной химии, и поэтому игнорируя огнемет, который маячил слева от меня, я включил ток аппарата с трубкой Крукса и сфокусировал на этой сцене бессмертного богохульства сильнейшие эфирные излучения, которые человеческое искусство может вызвать из пространств и флюидов природы. Появилась голубоватая дымка и бешеное шипение, а желтоватое фосфоресцирование в моих глазах стало тусклее. Но я увидел, что полумрак был всего лишь контрастным, и что волны от аппарата не производили никакого эффекта.

Затем, посреди этого демонического зрелища, я увидел новый ужас, который вызвал крики на моих губах и заставил меня, пошатываясь, направиться к незапертой двери на тихую улицу, не заботясь о том, какие ненормальные ужасы я навлек на мир, или какие мысли или суждения о людях я обрушил на свою голову. В этой тусклой смеси синего и желтого фигура моего дяди начала тошнотворно разжижаться, сущность которой не поддается никакому описанию, и в ходе которой на его исчезающем лице произошли такие изменения личности, какие может постичь только безумие. Он был одновременно дьяволом и толпой, склепом и зрелищем. Освещенное смешанными и неуверенными лучами, это студенистое лицо приняло дюжину — десятки—сотни —аспектов; ухмыляясь, оно опустилось на землю на тело, которое таяло, как жир, в карикатурном подобии легионов странных и все же не странных.

Я увидел черты линии Харрисов, мужские и женские, взрослые и инфантильные, а также другие черты, старые и молодые, грубые и утонченные, знакомые и незнакомые. На секунду мелькнула испорченная подделка миниатюры с изображением бедной безумной Роби Харрис, которую я видел в музее Школы дизайна, а в другой раз мне показалось, что я уловил костлявый образ Мерси Декстер, какой я помнил ее по картине в доме Кэррингтона Харриса. Это было невообразимо страшно; ближе к концу, когда странная смесь лиц слуги и ребенка мелькнула рядом с покрытым грибами полом, где растекалась лужа зеленоватого жира, казалось, что изменяющиеся черты борются сами с собой и стремятся сформировать контуры, подобные контурам доброго лица моего дяди. Мне нравится думать, что он существовал в тот момент и что он пытался попрощаться со мной. Мне кажется, я икнул на прощание из своего собственного пересохшего горла, когда, пошатываясь, вышел на улицу; тонкая струйка жира вытекла из двери на залитый дождем тротуар.

Остальное было темным и чудовищным. На промокшей улице не было никого, и во всем мире не было никого, кому я осмелился бы рассказать. Я бесцельно брел на юг мимо Колледж-Хилл и Атенеума, вниз по Хопкинс-стрит и через мост в деловой район, где высокие здания, казалось, охраняли меня, как современные материальные ценности охраняют мир от древних и нездоровых чудес. Затем серый влажный рассвет появился с востока, очертив силуэт архаичного холма и его почтенных шпилей и поманив меня туда, где моя ужасная работа все еще была незакончена. И в конце концов я пошел, мокрый, без шляпы, ошеломленный утренним светом, и вошел в ту ужасную дверь на Бенефит-стрит, которую я оставил приоткрытой и которая все еще загадочно приоткрывалась на виду у первых домовладельцев, с которыми я не осмеливался заговорить.

Жир исчез, потому что заплесневелый пол был пористым. А перед камином не было и следа гигантской согнутой фигуры, нарисованной нитрой. Я посмотрел на раскладушку, стулья, инструменты, свою забытую шляпу и пожелтевшую соломенную шляпу моего дяди. Ошеломление взяло верх, и я едва мог вспомнить, что было сном, а что реальностью. Затем мысли вернулись, и я понял, что был свидетелем вещей более ужасных, чем мне снились. Сев, я попытался предположить, насколько позволяло мне здравомыслие, что именно произошло и как я мог бы положить конец этому ужасу, если бы он действительно был реальным. Казалось, это не было ни материей, ни эфиром, ни чем-либо еще, постижимым смертным разумом. Что же тогда, как не какая-нибудь экзотическая эманация; какой-нибудь вампирский пар, подобный тому, о котором рассказывают жители Эксетера, витающий над некоторыми церковными дворами? Я почувствовал, что это ключ к разгадке, и снова посмотрел на пол перед камином, где плесень и селитра приняли странные формы.

Через десять минут мое решение было принято, и, взяв шляпу, я отправился домой, где принял ванну, поел и отдал по телефону заказ на кирку, лопату, военный противогаз и шесть канистр серной кислоты, которые должны были быть доставлены на следующее утро к двери подвала заброшенного дома на Бенефит-стрит. После этого я попытался заснуть; и, потерпев неудачу, провел несколько часов за чтением и сочинением бессмысленных стихов, чтобы разрядить свое настроение.

На следующий день в одиннадцать утра я начал копать. Стояла солнечная погода, и я был рад этому. Я все еще был один, потому что, как бы сильно я ни боялся неизвестного ужаса, который искал, мысль о том, чтобы рассказать кому-нибудь, вызывала еще больший страх. Позже я рассказал об этом Харрису только по чистой необходимости и потому, что он слышал от стариков странные истории, которые так мало располагали его к вере. Когда я ворошил вонючую черную землю перед камином, заставляя мою лопату выделять вязкий желтый ихор из белых грибов, которые она срезала, я дрожал от сомнительных мыслей о том, что я мог бы обнаружить. Некоторые тайны внутренней земли не годятся для человечества, и мне показалось, что это одна из них.

Моя рука заметно дрожала, но я все же углубился; через некоторое время я уже стоял в большой яме, которую сам проделал. По мере углубления ямы, которая была около шести квадратных футов, зловоние усиливалось; и у меня исчезли все сомнения в моем скором соприкосновении с адским существом, чьи эманации проклинали дом более полутора столетий. Мне было интересно, как бы это выглядело — каковы были бы его форма и содержание, и насколько большим он мог бы стать за долгие века высасывания жизни. Наконец я выбрался из ямы и разрыхлил скопившуюся грязь, затем расположил большие емкости с кислотой вокруг и около двух сторон, чтобы при необходимости я мог быстро опорожнить их все в отверстие. После этого я насыпал землю только с двух других сторон, работая медленнее и надевая противогаз по мере того, как запах усиливался. Я был почти сбит с толку близостью к безымянному существу на дне ямы.

Внезапно моя лопата наткнулась на что-то мягче земли. Я вздрогнул и сделал движение, как будто хотел вылезти из ямы, которая теперь была глубиной мне по шею. Затем ко мне вернулось мужество, и я соскреб еще немного грязи при свете электрического фонарика, который я взял с собой. Поверхность, которую я обнаружил, была рыбообразной и стекловидной — что-то вроде полусгнившего застывшего желе с намеком на прозрачность. Я поскреб дальше и увидел, что оно имеет форму. Там был разлом, где часть вещества была загнута. Обнаженная область была огромной и примерно цилиндрической формы; как гигантская мягкая бело-голубая печная труба, разделенная пополам, ее самая большая часть была около двух футов в диаметре. Я царапал еще сильнее, а затем резко выпрыгнул из ямы и подальше от этой мерзкой штуковины; яростно откручивая крышки и наклоняя тяжелые ящики, я сбрасывал их разъедающее содержимое один за другим в эту пропасть захоронения и на немыслимую аномалию, чей гигантский локоть я видел.

Ослепляющий водоворот зеленовато-желтого пара, который бурно поднялся из этой дыры, когда хлынули потоки кислоты, никогда не изгладится из моей памяти. По всему холму люди рассказывают о желтом дне, когда ядовитые и ужасные пары поднимались от заводских отходов, сбрасываемых в реку Провиденс, но я знаю, как они ошибаются относительно источника. Они также рассказывают об отвратительном реве, который в то же время исходил из какой-то неисправной водопроводной или газовой магистрали под землей, но опять же, я мог бы исправить их, если бы осмелился. Это было невыразимо шокирующе, и я не понимаю, как я пережил это. Я действительно потерял сознание после того, как опорожнил четвертую бутылку, с которой мне пришлось обращаться после того, как пары начали проникать через мою маску; но когда я пришел в себя, то увидел, что из отверстия не выходит свежих паров.

Две оставшиеся банки я высыпал без особого результата, и через некоторое время почувствовал, что можно смело засыпать землю обратно в яму. Когда я закончил, наступили сумерки, но страх покинул это место. Сырость была менее зловонной, и все странные грибы засохли, превратившись в нечто вроде безвредного сероватого порошка, который разлетелся по полу, как пепел. Один из самых страшных ужасов преисподней земли исчез навсегда; и если ад и существует, то он, наконец, получил демоническую душу нечестивого существа. И когда я стряхнула последнюю горсть плесени, я пролила первую из множества слез, которыми я искренне отдала дань памяти моего любимого дяди.

Следующей весной в террасном саду заброшенного дома больше не росли бледная трава и странные сорняки, и вскоре после этого Кэррингтон Харрис арендовал это место. Он все еще призрачен, но его странность завораживает меня, и я обнаружу, что к моему облегчению примешивается странное сожаление, когда его снесут, чтобы освободить место для безвкусного магазина или вульгарного многоквартирного дома. На старых бесплодных деревьях во дворе начали появляться маленькие сладкие яблоки, а в прошлом году птицы свили гнезда на их сучковатых ветвях.


OceanofPDF.com

Шепчущий во Тьме

OceanofPDF.com

## Глава 1


Имейте в виду, что в конце я не увидел никакого визуального ужаса. Сказать, что психический шок был причиной того, что я предположил, - той последней каплей, которая заставила меня ночью покинуть одинокий фермерский дом Эйкли и мчаться по диким холмам Вермонта на реквизированном автомобиле, - значит игнорировать самые простые факты моего последнего опыта. Несмотря на глубокие вещи, которые я видел и слышал, и на признанную живость впечатления, произведенного на меня этими вещами, я даже сейчас не могу доказать, был ли я прав или ошибался в своем отвратительном умозаключении. В конце концов, исчезновение Эйкели ничего не доказывает. Люди не нашли ничего подозрительного в его доме, несмотря на следы от пуль снаружи и внутри. Это было так же, как если бы он случайно вышел прогуляться по холмам и не вернулся. Не было даже признаков того, что там побывал гость или что эти ужасные цилиндры и машины хранились в кабинете. То, что он смертельно боялся многолюдных зеленых холмов и бесконечных ручейков, среди которых он родился и вырос, тоже ровным счетом ничего не значит; ибо тысячи людей подвержены именно таким болезненным страхам. Более того, эксцентричность могла легко объяснить его странные поступки и опасения в последнее время.

Насколько мне известно, все началось с исторического и беспрецедентного наводнения в Вермонте 3 ноября 1927 года. Тогда, как и сейчас, я был преподавателем литературы в Мискатоникском университете в Аркхэме, штат Массачусетс, и увлеченным любителем фольклора Новой Англии. Вскоре после наводнения, среди разнообразных сообщений о лишениях, страданиях и организованной помощи, заполнивших прессу, появились несколько странных историй о предметах, найденных плавающими в некоторых разлившихся реках; так что многие из моих друзей вступили в любопытные дискуссии и обратились ко мне с просьбой пролить на этот предмет как можно больше света. Я был польщен тем, что к моему изучению фольклора отнеслись так серьезно, и сделал все, что мог, чтобы принизить значение диких, расплывчатых историй, которые так явно казались порождением старых деревенских суеверий. Меня позабавило, что несколько образованных людей настаивали на том, что в основе слухов может лежать какой-то слой неясных, искаженных фактов.

Истории, представленные мне таким образом, были в основном в виде газетных вырезок; хотя одна история имела устный источник и была передана моему другу в письме от его матери из Хардвика, штат Вермонт. Описанный тип был, по сути, одинаковым во всех случаях, хотя, по-видимому, речь шла о трех отдельных случаях - один связан с рекой Виноски близ Монпелье, другой связан с рекой Уэст-Ривер в округе Виндхэм за Ньюфейном, а третий сосредоточен в Пассампсике в округе Каледония над Линдонвиллем. Конечно, многие из случайно обнаруженных предметов упоминали другие случаи, но при анализе все они, казалось, сводились к этим трем. В каждом случае сельские жители сообщали, что видели один или несколько очень причудливых и тревожащих объектов в бурлящих водах, которые стекали с малонаселенных холмов, и была широко распространена тенденция связывать эти зрелища с примитивным, полузабытым циклом передаваемых шепотом легенд, которые старые люди воскрешали по этому случаю.

Людям казалось, что они видят органические формы, не совсем похожие ни на что, что они когда-либо видели раньше. Естественно, в тот трагический период ручьями было смыто много человеческих тел; но те, кто описывал эти странные формы, были совершенно уверены, что они не были людьми, несмотря на некоторое поверхностное сходство в размерах и общих очертаниях. По словам свидетелей, они также не могли принадлежать к какому-либо виду животных, известному в Вермонте. Это были розоватые существа около пяти футов длиной; с ракообразными телами, несущими огромные пары спинных плавников или перепончатых крыльев и несколько пар сочлененных конечностей, а также с чем-то вроде изогнутого эллипсоида, покрытого множеством очень коротких усиков там, где обычно находится голова. Было действительно удивительно, насколько близко сообщения из разных источников имели тенденцию совпадать; хотя удивление уменьшалось тем фактом, что старые легенды, распространявшиеся когда-то по всей горной местности, представляли собой болезненно яркую картину, которая вполне могла бы раскрасить воображение всех заинтересованных свидетелей. Я пришел к выводу, что такие свидетели - в каждом случае наивные и простые жители лесной глуши - мельком видели избитые и раздутые тела людей или сельскохозяйственных животных в бурлящих потоках; и позволили полузабытому фольклору наделить эти жалкие предметы фантастическими атрибутами.

Древний фольклор, хотя и туманный, уклончивый и в значительной степени забытый нынешним поколением, носил в высшей степени своеобразный характер и, очевидно, отражал влияние еще более ранних индийских сказок. Я хорошо знал это, хотя никогда не был в Вермонте, благодаря чрезвычайно редкой монографии Эли Дэвенпорта, которая охватывает материал, устно полученный до 1839 года среди старейших людей штата. Более того, этот материал полностью совпадал со рассказами, которые я лично слышал от пожилых крестьян в горах Нью-Гэмпшира. Вкратце, это намекало на скрытую расу чудовищных существ, которые скрывались где-то среди отдаленных холмов - в густых лесах самых высоких вершин и темных долинах, где из неизвестных источников вытекают ручьи. Этих существ видели редко, но об их присутствии сообщали те, кто отваживался забираться дальше обычного на склоны определенных гор или в определенные глубокие ущелья с крутыми склонами, которых избегали даже волки.

На илистых берегах ручьев и бесплодных участках были странные следы лап или когтей, а также причудливые круги из камней с пожухлой травой вокруг них, которые, казалось, были размещены или сформированы не совсем Природой. Были также определенные пещеры сомнительной глубины на склонах холмов; с входами, закрытыми валунами едва ли случайным образом, и с более чем средним количеством странных отпечатков, ведущих как к ним, так и от них - если действительно направление этих отпечатков можно было точно оценить. И что хуже всего, были вещи, которые искатели приключений видели очень редко в сумерках самых отдаленных долин и густых отвесных лесах, недоступных для обычного восхождения на холмы.

Было бы менее неловко, если бы разрозненные рассказы об этих вещах не совпадали так хорошо. Как бы то ни было, почти все слухи имели несколько общих черт; утверждалось, что эти существа были чем-то вроде огромных светло-красных крабов со множеством пар ног и с двумя большими крыльями, похожими на крылья летучей мыши, посередине спины. Иногда они ходили на всех ногах, а иногда только на самой задней паре, используя остальные для перемещения крупных объектов неопределенной природы. Однажды их заметили в значительном количестве: отряд переходил вброд неглубокий лесной ручей по три в ряд в явно дисциплинированном строю. Однажды был замечен летающий экземпляр - он стартовал ночью с вершины лысого одинокого холма и исчез в небе после того, как его огромные хлопающие крылья на мгновение вырисовались на фоне полной луны.

Эти существа, казалось, в целом были довольны тем, что оставили человечество в покое; хотя иногда их считали ответственными за исчезновение отважных личностей - особенно тех, кто строил дома слишком близко к определенным долинам или слишком высоко в определенных горах. Многие населенные пункты стали известны как нецелесообразные для заселения, и это чувство сохранялось еще долго после того, как причина была забыта. Люди с содроганием смотрели на некоторые из соседних горных обрывов, даже не вспоминая, сколько поселенцев было потеряно и сколько фермерских домов сгорело дотла на нижних склонах этих мрачных зеленых стражей.

Но хотя, согласно самым ранним легендам, эти существа, по-видимому, причиняли вред только тем, кто вторгался в их частную жизнь, позже появились сообщения об их любопытстве к людям и об их попытках установить секретные аванпосты в мире людей. Ходили рассказы о странных отпечатках когтей, замеченных по утрам возле окон фермерских домов, и о случайных исчезновениях людей за пределами явно населенных привидениями районов. Кроме того, рассказывали о жужжащих голосах, имитирующих человеческую речь, которые делали удивительные предложения одиноким путникам на дорогах и проселочных дорогах в глухом лесу, и о детях, напуганных до полусмерти тем, что видели или слышали там, где первобытный лес вплотную подступал к их дворам. В последнем слое легенд - слое, непосредственно предшествующем упадку суеверий и прекращению тесного контакта с ужасными местами - есть шокированные упоминания об отшельниках и отдаленных фермерах, которые в какой-то период жизни, казалось, претерпели отталкивающие психические изменения, и которых избегали, и о них шептались как о смертных, продавшихся странным существам. В одном из северо-восточных графств примерно в 1800 году вошло в моду обвинять эксцентричных и непопулярных отшельников в том, что они являются союзниками или представителями отвратительных вещей.

Что касается того, что это были за вещи, объяснения, естественно, были разными. Общим названием, применявшимся к ним, было "те самые" или "древние", хотя другие термины имели местное и преходящее употребление. Возможно, основная масса пуританских поселенцев прямо объявила их приспешниками дьявола и сделала их основой для внушающих благоговейный трепет теологических спекуляций. Те, у кого в наследство были кельтские легенды - в основном шотландско-ирландский элемент из Нью-Гэмпшира, и их родственники, которые поселились в Вермонте на колониальные гранты губернатора Вентворта, - смутно связывали их со злобными феями и "маленьким народом" болот и ратов, и защищали себя обрывками заклинаний, передававшихся из поколения в поколение. Но у индейцев были самые фантастические теории из всех. Хотя легенды разных племен расходились, существовало заметное единодушие в вере в определенные жизненно важные детали; все единодушно согласились, что эти существа не были уроженцами этой земли.

Мифы о Пеннакуках, которые были наиболее последовательными и живописными, учили, что Крылатые произошли от Большой Медведицы в небе и у них были шахты в наших земных холмах, откуда они добывали камень, который не могли добыть ни в одном другом мире. Мифы гласят, что они здесь не жили, а просто содержали аванпосты и улетали обратно с огромными грузами камня к своим собственным звездам на севере. Они причиняли вред только тем землянам, которые подходили к ним слишком близко или шпионили за ними. Животные избегали их из-за инстинктивной ненависти, а не из-за того, что на них охотились. Они не могли есть земные вещи и животных, но приносили свою пищу со звезд. К ним было плохо приближаться, и иногда молодые охотники, уходившие в их холмы, никогда не возвращались. Нехорошо было и слушать, о чем они шепчутся ночью в лесу голосами, похожими на пчелиные, которые старались походить на человеческие. Они знали речь самых разных людей - пеннакуков, гуронов, представителей Пяти наций, - но, казалось, не имели собственной речи и не нуждались в ней. Они разговаривали головами, которые по-разному меняли цвет, обозначая разные вещи.

Разумеется, все легенды, как белые, так и индейцы, утихли в девятнадцатом веке, за исключением редких атавистических вспышек. Образ жизни жителей Вермонта стал устоявшимся; и как только их привычные пути и жилища были обустроены в соответствии с определенным установленным планом, они все меньше и меньше помнили, какие страхи и избегания определили этот план, и даже о том, что были какие-либо страхи или избегания. Большинство людей просто знали, что определенные холмистые регионы считаются крайне нездоровыми, нерентабельными и вообще несчастливыми для жизни, и что чем дальше человек держится от них, тем обычно ему лучше. Со временем колеи обычаев и экономических интересов стали настолько глубоко прорезаны в одобренных местах, что больше не было никаких причин выходить за их пределы, и холмы с привидениями были оставлены пустынными скорее случайно, чем намеренно. За исключением редких местных паник, только любящие чудеса бабушки и ретроспективно не достигшие совершеннолетия когда-либо шептались о существах, обитающих на этих холмах; и даже такие шепотки признавали, что теперь, когда они привыкли к присутствию домов и поселений, и теперь, когда люди оставляют выбранную ими территорию в суровом одиночестве, бояться этих существ особо нечего.

Все это я давно знал из своего чтения и из некоторых народных сказок, собранных в Нью-Гэмпшире; следовательно, когда начали появляться слухи о наводнении, я мог легко догадаться, какая творческая подоплека породила их. Я приложил немало усилий, чтобы объяснить это своим друзьям, и был соответственно удивлен, когда несколько склочных душ продолжали настаивать на возможном элементе правды в сообщениях. Такие люди пытались указать на то, что ранние легенды отличались значительной устойчивостью и единообразием и что практически неисследованная природа холмов Вермонта делает неразумным догматизм в отношении того, что может среди них существовать, а что нет; и их не могли заставить замолчать мои заверения в том, что все мифы были хорошо известны большинству человечества и определялись ранними фазами развития воображения, которые всегда порождали один и тот же тип заблуждения.

Не имело смысла доказывать таким оппонентам, что мифы штата Вермонт лишь немногим отличались по сути от тех универсальных легенд о олицетворении природы, которые наполнили древний мир фавнами, дриадами и сатирами, навели на мысль о калликанзарах современной Греции и дали дикому Уэльсу и Ирландии мрачные намеки на странные, маленькие и ужасные скрытые расы троглодитов и норных людей. Бесполезно также указывать на еще более поразительно похожую веру непальских горных племен в страшных Ми-Го или "Отвратительных снежных людей", которые отвратительно скрываются среди льда и скальных пиков гималайских вершин. Когда я привел это доказательство, мои оппоненты обратили его против меня, заявив, что оно должно подразумевать некую действительную историчность древних сказаний; что оно должно доказывать реальное существование некой странной древней земной расы, вынужденной скрываться после появления и господства человечества, которая, вполне возможно, сохранилась в уменьшенном количестве до относительно недавних времен - или даже до настоящего времени.

Чем больше я смеялся над подобными теориями, тем больше эти упрямые друзья утверждали их; добавляя, что даже без легендарного наследия недавние сообщения были слишком ясными, последовательными, подробными и разумно прозаичными по манере изложения, чтобы их можно было полностью игнорировать. Два или три фанатичных экстремиста зашли так далеко, что намекнули на возможный смысл древних индийских сказок, которые придавали скрытым существам внеземное происхождение, сославшись на экстравагантные книги Чарльза Форта с их утверждениями о том, что путешественники из других миров и дальнего космоса часто посещали землю. Однако большинство моих врагов были простыми романтиками, которые настаивали на попытке перенести в реальную жизнь фантастические предания о скрывающихся "маленьких людях", ставшие популярными благодаря великолепной фантастике ужасов Артура Мейчена.

OceanofPDF.com

## Глава 2


Как было вполне естественно при данных обстоятельствах, эта пикантная дискуссия в конце концов попала в печать в виде писем в Arkham Advertiser's; некоторые из них были скопированы в прессе тех регионов Вермонта, откуда пришли истории о наводнении. "Ратленд Геральд" поместила на полстраницы выдержки из писем с обеих сторон, в то время как "Реформатор Брэттлборо" полностью перепечатал одно из моих длинных историко-мифологических резюме с некоторыми сопроводительными комментариями в вдумчивой колонке "Пендрифтера", которая поддерживала и приветствовала мои скептические выводы. К весне 1928 года я был почти хорошо известной фигурой в Вермонте, несмотря на то, что нога моя никогда не ступала в этот штат. Затем пришли вызывающие письма от Генри Эйкли, которые произвели на меня такое глубокое впечатление и которые в первый и последний раз перенесли меня в это завораживающее царство переполненных зеленых обрывов и журчащих лесных ручьев.

Большая часть того, что я знаю о Генри Вентворте Эйкли, была собрана из переписки с его соседями и с его единственным сыном в Калифорнии после того, как я побывал на его одиноком фермерском доме. Как я обнаружил, он был последним представителем на своей родине длинной, выдающейся в местном масштабе линии юристов, администраторов и джентльменов-земледельцев. В нем, однако, семья ментально отошла от практических дел к чистой науке; так что он был выдающимся студентом математики, астрономии, биологии, антропологии и фольклора в Университете Вермонта. Я никогда раньше не слышал о нем, и он не приводил много автобиографических подробностей в своих сообщениях; но с самого начала я увидел в нем человека с характером, образованного и интеллигентного, хотя и отшельника с очень небольшим количеством мирской искушенности.

Несмотря на невероятность того, что он утверждал, я не мог сразу не отнестись к Эйкели серьезнее, чем к любому другому оспаривателю моих взглядов. Во-первых, он был действительно близок к реальным явлениям - видимым и осязаемым, - о которых он так гротескно рассуждал; а во-вторых, он был удивительно готов оставить свои выводы в неизменном виде, как истинный человек науки. У него не было личных предпочтений, которые он мог бы выдвинуть, и он всегда руководствовался тем, что считал вескими доказательствами. Конечно, я начал с того, что счел его заблуждающимся, но отдал ему должное за то, что он разумно заблуждался; и я ни в коем случае не подражал некоторым его друзьям, приписывая его идеи и его страх перед одинокими зелеными холмами безумию. Я видел, что в этом человеке было много особенного, и знал, что то, что он сообщил, несомненно, проистекает из странных обстоятельств, заслуживающих расследования, как бы мало это ни имело общего с фантастическими причинами, которые он назвал. Позже я получил от него определенные материальные доказательства, которые поставили дело на несколько иную и ошеломляюще причудливую основу.

Я не могу придумать ничего лучше, чем полностью, насколько это возможно, переписать длинное письмо, в котором Эйкели представился и которое стало такой важной вехой в моей собственной интеллектуальной истории. Его больше нет в моем распоряжении, но моя память хранит почти каждое слово из этого зловещего послания; и я снова подтверждаю свою уверенность в здравомыслии человека, написавшего его. Вот текст - текст, дошедший до меня в виде корявых, архаичных на вид каракулей человека, который, очевидно, мало общался с миром в течение своей спокойной научной жизни.

R.F.D. №2,

Таунсенд, компания Windham Co., Вермонт.

5 мая 1928 г.

Альберт Н. Уилмарт, эсквайр,

Ул. Солтонстолл,118,

Аркхэм, Массачусетс.

Мой дорогой сэр!

Я с большим интересом прочитал перепечатку вашего письма в Brattleboro Reformer (23, 28 апреля) о недавних историях о странных телах, замеченных прошлой осенью в наших разлившихся реках, и о любопытном фольклоре, с которым они так хорошо согласуются. Легко понять, почему чужеземец занял бы ту позицию, которую занимаете вы, и даже почему "Пендрифтер" согласен с вами. Такого отношения обычно придерживаются образованные люди как в Вермонте, так и за его пределами, и таким было мое собственное отношение в молодости (сейчас мне 57) до того, как мои исследования, как общие, так и описанные в книге Дэвенпорта, побудили меня исследовать близлежащие холмы, которые обычно не посещаются.

Меня подтолкнули к таким исследованиям странные старые истории, которые я привык слышать от пожилых фермеров более невежественного сорта, но теперь я жалею, что не оставил все это дело в покое. Я мог бы сказать, со всей подобающей скромностью, что предмет антропологии и фольклора ни в коей мере не является для меня незнакомым. Я изучал многое из этого в колледже и знаком с большинством авторитетных специалистов, таких как Тайлор, Лаббок, Фрейзер, Кватрефейдж, Мюррей, Осборн, Кит, Буль, Дж. Эллиот Смит и так далее. Для меня не новость, что рассказы о скрытых расах так же стары, как и все человечество. Я видел перепечатки ваших писем и тех, кто согласен с вами, в "Ратленд Геральд", и, думаю, я знаю, в чем заключается ваша полемика в настоящее время.

Что я хочу сказать сейчас, так это то, что, боюсь, ваши противники ближе к истине, чем вы сами, хотя весь разум, кажется, на вашей стороне. Они ближе к истине, чем осознают сами - ибо, конечно, они руководствуются только теорией и не могут знать того, что знаю я. Если бы я знал об этом так же мало, как они, я чувствовал бы себя вправе верить так же, как они. Я был бы полностью на вашей стороне.

Вы можете видеть, что мне трудно перейти к сути, вероятно, потому, что я действительно боюсь переходить к сути; но в результате у меня есть определенные доказательства того, что чудовищные существа действительно живут в лесах на высоких холмах, которые никто не посещает. Я не видел ничего из того, что плавает в реках, как сообщалось, но я видел нечто подобное при обстоятельствах, которые боюсь повторить. Я видел следы, и в последнее время видел их ближе к своему собственному дому (я живу в старом поместье Эйкли к югу от деревни Таунсенд, на склоне Темной горы), чем осмеливаюсь сказать вам сейчас. И я слышал голоса в лесу в определенные моменты, которые я даже не стану описывать на бумаге.

В одном месте я наслушался их так много, что взял с собой фонограф с насадкой для диктофона и восковой заготовкой - и я постараюсь устроить так, чтобы вы услышали полученную мной запись. Я запустил это на компьютере для некоторых здешних стариков, и один из голосов чуть не парализовал их из-за сходства с определенным голосом (тем жужжащим голосом в лесу, о котором упоминает Дэвенпорт), о котором рассказывали их бабушки и которому они подражали. Я знаю, что большинство людей думают о человеке, который рассказывает о "слышании голосов", но прежде чем делать выводы, просто послушайте эту запись и спросите некоторых пожилых жителей захолустья, что они думают об этом. Если вы можете объяснить это нормально, очень хорошо; но за этим должно что-то стоять. Ex nihilo nihil fit, вы знаете.

Сейчас моя цель при написании вам письма - не затевать спор, а предоставить вам информацию, которая, я думаю, человеку с вашими вкусами покажется глубоко интересной. Это личное. Публично я на вашей стороне, поскольку определенные вещи показывают мне, что людям не следует знать слишком много об этих вопросах. Мои собственные исследования теперь являются полностью частными, и мне бы и в голову не пришло говорить что-либо, что могло бы привлечь внимание людей и побудить их посетить места, которые я исследовал. Это правда - ужасная правда, - что за нами все время наблюдают нечеловеческие существа; среди нас есть шпионы, собирающие информацию. Именно от несчастного человека, который, если он был в здравом уме (а я думаю, что он был в здравом уме), был одним из тех шпионов, я получил большую часть ключей к разгадке этого дела. Позже он покончил с собой, но у меня есть основания думать, что сейчас есть и другие.

Эти существа прибыли с другой планеты, будучи способными жить в межзвездном пространстве и летать по нему на неуклюжих, мощных крыльях, которые способны сопротивляться эфиру, но которые слишком плохо управляются, чтобы быть полезными им на земле. Я расскажу вам об этом позже, если вы сразу не сочтете меня сумасшедшим. Они приходят сюда за металлами из шахт, которые находятся глубоко под холмами, и мне кажется, я знаю, откуда они берутся. Они не причинят нам вреда, если мы оставим их в покое, но никто не может сказать, что произойдет, если мы проявим к ним излишнее любопытство. Конечно, хорошая армия людей могла бы стереть с лица земли их колонию шахтеров. Это то, чего они боятся. Но если бы это произошло, извне пришло бы еще больше - любое их количество. Они могли бы легко завоевать землю, но пока не пытались, потому что им это не было нужно. Они предпочли бы оставить все как есть, чтобы избавить от лишних хлопот.

Я думаю, они хотят избавиться от меня из-за того, что я обнаружил. Есть большой черный камень с неизвестными наполовину стершимися иероглифами, который я нашел в лесу на Круглом холме, к востоку отсюда; и после того, как я забрал его домой, все стало по-другому. Если они подумают, что я подозреваю слишком много, они либо убьют меня, либо заберут с земли туда, откуда пришли сами. Им нравится время от времени забирать ученых людей, чтобы быть в курсе положения вещей в человеческом мире.

Это подводит меня к моей второстепенной цели обращения к вам, а именно - призвать вас замять нынешние дебаты, а не придавать им еще большую огласку. Людей необходимо держать подальше от этих холмов, и для того, чтобы добиться этого, их любопытство не должно возбуждаться еще больше. Видит бог, опасностей в любом случае хватает, поскольку промоутеры и риэлторы наводняют Вермонт стадами летних жителей, которые наводняют дикие места и покрывают холмы дешевыми бунгало.

Я буду рад дальнейшему общению с вами и постараюсь отправить вам эту граммофонную пластинку и черный камень (который настолько изношен, что на фотографиях почти ничего не видно) экспресс-почтой, если вы не возражаете. Я говорю "попытаться", потому что я думаю, что у этих существ есть способ вмешиваться в здешние дела. На ферме недалеко от деревни есть угрюмый скрытный парень по имени Браун, которого я считаю их шпионом. Мало-помалу они пытаются отрезать меня от нашего мира, потому что я слишком много знаю об их мире.

У них есть самый удивительный способ узнать, чем я занимаюсь. Возможно, вы даже не получите это письмо. Я думаю, что мне придется покинуть эту часть страны и уехать жить со своим сыном в Сан-Диего, Калифорния, если ситуация станет еще хуже, но нелегко бросать место, где ты родился и где твоя семья жила на протяжении шести поколений. Кроме того, я вряд ли осмелился бы продать этот дом кому-либо теперь, когда эти твари обратили на него внимание. Кажется, они пытаются вернуть черный камень и уничтожить граммофонную пластинку, но я не позволю им, если смогу помочь этому. Мои замечательные полицейские собаки всегда сдерживают их, потому что здесь их пока очень мало, и они неуклюжи в передвижении. Как я уже говорил, их крылья не очень пригодны для коротких полетов на земле. Я нахожусь на самом пороге расшифровки этого камня - очень ужасным способом, - и с вашим знанием фольклора вы, возможно, сможете найти недостающие звенья, которые помогут мне. Я полагаю, вы все знаете о страшных мифах, предшествующих пришествию человека на землю, - циклах Йог-Сотота и Ктулху, - на которые намекает "Некрономикон". Однажды у меня был доступ к копии этой книги, и я слышал, что она хранится в библиотеке вашего колледжа под замком.

В заключение, мистер Уилмарт, я думаю, что с нашими соответствующими исследованиями мы можем быть очень полезны друг другу. Я не хочу подвергать вас какой-либо опасности и, полагаю, должен предупредить вас, что владение камнем и летописью будет не очень безопасным; но я думаю, вы сочтете, что ради знания стоит пойти на любой риск. Я съезжу в Ньюфейн или Брэттлборо, чтобы отправить все, что вы разрешите мне отправить, поскольку тамошним экспресс-отделениям можно доверять больше. Я мог бы сказать, что теперь я живу совсем один, поскольку я больше не могу содержать наемных работников. Они не останутся из-за тварей, которые пытаются подобраться к дому ночью, и из-за которых постоянно лают собаки. Я рад, что не погрузился так глубоко в бизнес, пока была жива моя жена, потому что это свело бы ее с ума.

Надеясь, что я не беспокою вас излишне, и что вы решите связаться со мной, а не выбросите это письмо в корзину для мусора как бред сумасшедшего, я

Лет. совершенно верно, Генри У. Эйкли

P.S. Я делаю несколько дополнительных отпечатков некоторых сделанных мной фотографий, которые, я думаю, помогут подтвердить ряд моментов, которые я затронул. Старики думают, что они чудовищно правдивы. Я пришлю вам их очень скоро, если вам интересно.

Г. В. А.

Было бы трудно описать мои чувства после первого прочтения этого странного документа. По всем обычным правилам, я должен был бы громче смеяться над этими сумасбродствами, чем над гораздо более мягкими теориями, которые ранее вызывали у меня смех; однако что-то в тоне письма заставило меня отнестись к нему с парадоксальной серьезностью. Не то чтобы я хоть на мгновение поверил в скрытую расу со звезд, о которой говорил мой корреспондент; но после некоторых серьезных предварительных сомнений я почувствовал странную уверенность в его здравомыслии и искренности и в том, что он столкнулся с каким-то подлинным, хотя и необычным и ненормальным явлением, которое он не мог объяснить иначе, как с помощью этого воображения. Это не могло быть так, как он думал, размышлял я, но, с другой стороны, это не могло быть иначе, как заслуживающим расследования. Мужчина казался чрезмерно взволнованным и встревоженным чем-то, но трудно было думать, что для этого не было никакой причины. Он был таким конкретным и логичным в определенных отношениях - и, в конце концов, его рассказ действительно удивительно хорошо вписывался в некоторые старые мифы - даже в самые дикие индейские легенды.

То, что он действительно услышал тревожные голоса в горах и действительно нашел черный камень, о котором говорил, было вполне возможно, несмотря на сделанные им безумные выводы - выводы, вероятно, сделанные человеком, который утверждал, что был шпионом внешних существ и позже покончил с собой. Было легко сделать вывод, что этот человек, должно быть, был совершенно безумен, но, вероятно, у него была черта извращенной внешней логики, которая заставила наивного Эйкели, уже подготовленного к подобным вещам своими исследованиями фольклора, поверить его рассказу. Что касается последних событий - судя по его неспособности нанять прислугу, более скромные деревенские соседи Эйкели были так же убеждены, как и он, что его дом по ночам осаждают сверхъестественные существа. Собаки тоже по-настоящему залаяли.

А затем вопрос с той граммофонной записью, в которую я не мог не поверить, что он получил ее таким образом, как он сказал. Это должно что-то значить; будь то звуки животных, обманчиво похожие на человеческую речь, или речь какого-то скрытого, бродящего по ночам человеческого существа, разложившегося до состояния, немногим превышающего состояние низших животных. После этого мои мысли вернулись к черному камню с иероглифами и к размышлениям о том, что это могло означать. И потом, что насчет фотографий, которые, по словам Эйкели, он собирался отправить и которые старики сочли столь убедительно ужасными?

Перечитывая убористый почерк, я как никогда раньше почувствовал, что на стороне моих доверчивых оппонентов, возможно, больше, чем я допускал. В конце концов, в этих заброшенных холмах могли быть какие-то странные и, возможно, наследственно деформированные изгои, хотя никакой расы звезднорожденных монстров, как утверждал фольклор, не было. А если бы и были, то присутствие странных тел в разлившихся потоках не было бы полностью невероятным. Не было ли слишком самонадеянным предполагать, что за старыми легендами и недавними сообщениями стояла такая большая доля реальности? Но даже когда я лелеял эти сомнения, мне было стыдно, что такая фантастическая причуда, как сумасбродное письмо Генри Эйкли, вызвала их.

В конце концов я ответил на письмо Эйкели, приняв тон дружеского интереса и запросив дополнительные подробности. Его ответ пришел почти обратной почтой и содержал, как и было обещано, несколько снимков сцен и объектов Kodak, иллюстрирующих то, что он хотел рассказать. Взглянув на эти фотографии, когда я вынимал их из конверта, я испытал странное чувство страха и близости к запретным вещам; ибо, несмотря на расплывчатость большинства из них, они обладали чертовски наводящей на размышления силой, которая усиливалась тем фактом, что это были подлинные фотографии - настоящая оптическая связь с тем, что они изображали, и продукт безличного процесса передачи без предубеждений, ошибок или лжи.

Чем больше я смотрел на них, тем больше убеждался, что моя высокая оценка Эйкели и его истории не была необоснованной. Несомненно, эти фотографии содержали убедительные доказательства того, что на холмах Вермонта есть что-то, что, по крайней мере, находится далеко за пределами наших общих знаний и убеждений. Хуже всего был отпечаток ноги - вид, сделанный там, где солнце освещало грязевое пятно где-то на пустынной возвышенности. Это была не дешевая подделка, я понял это с первого взгляда, потому что четко очерченные камешки и травинки в поле зрения давали четкий указатель масштаба и не оставляли возможности сложной двойной съемки. Я назвал это "отпечатком ноги", но "отпечаток когтя" был бы более подходящим термином. Даже сейчас я едва ли могу описать это, кроме как сказать, что оно было ужасно похоже на краба и что, казалось, была какая-то двусмысленность в его направлении. Отпечаток был не очень глубоким или свежим, но, похоже, размером примерно с ногу обычного мужчины. Из центральной подушечки в противоположных направлениях выступали пары пилообразных щипцов - довольно непонятных с точки зрения функционирования, если действительно весь объект был исключительно органом передвижения.

На другой фотографии - очевидно, с временной выдержкой, сделанной в глубокой тени, - был изображен вход в лесную пещеру с валуном округлой формы, закрывающим отверстие. На голой земле перед ним можно было различить лишь густую сеть любопытных следов, и когда я изучил снимок с помощью лупы, у меня возникла неприятная уверенность, что следы были такими же, как на другом снимке. На третьем снимке был изображен круг из стоящих камней, похожий на круг друидов, на вершине дикого холма. Вокруг загадочного круга трава была очень примята и изношена, хотя я не смог обнаружить никаких следов даже с помощью стекла. Крайняя удаленность этого места была очевидна по настоящему морю необитаемых гор, которые образовывали задний план и простирались до туманного горизонта.

Но если самым тревожным из всех видов был отпечаток ноги, то самым любопытным был большой черный камень, найденный в лесу Раунд-Хилл. Эйкели сфотографировал это на том, что, очевидно, было его рабочим столом, потому что я мог видеть ряды книг и бюст Мильтона на заднем плане. Предмет, насколько можно было догадаться, был обращен к камере вертикально несколько неровно изогнутой поверхностью размером один на два фута; но сказать что-либо определенное об этой поверхности или об общей форме всей массы почти невозможно с помощью языка. Какие диковинные геометрические принципы руководили его огранкой - ибо он, несомненно, был искусственно огранен, - я не мог даже предположить; и никогда прежде я не видел ничего, что показалось бы мне столь странно и безошибочно чуждым этому миру. Из иероглифов на поверхности я смог различить очень немногие, но один или два, которые я увидел, повергли меня в настоящий шок. Конечно, они могли быть мошенническими, поскольку другие, кроме меня, читали чудовищный и вызывающий отвращение "Некрономикон" безумного араба Абдула Альхазреда; но, тем не менее, меня бросило в дрожь, когда я узнал некоторые идеограммы, которые изучение научило меня связывать с самыми леденящими кровь и богохульными слухами о существах, которые существовали своего рода в безумном полусуществовании до того, как были созданы земля и другие внутренние миры солнечной системы.

Из пяти оставшихся снимков три были изображены на болотах и холмах, которые, казалось, несли следы скрытого и нездорового проживания. На другом была странная отметина на земле совсем рядом с домом Эйкели, которую, по его словам, он сфотографировал утром после ночи, когда собаки лаяли сильнее обычного. Он был очень размытым, и на самом деле из него нельзя было сделать никаких определенных выводов; но он действительно был дьявольски похож на тот другой след или отпечаток когтя, сфотографированный на пустынном возвышении. На последней фотографии был изображен сам Эйкли-плейс: аккуратный белый двухэтажный дом с мансардой, возрастом около века с четвертью, с ухоженной лужайкой и выложенной камнем дорожкой, ведущей к со вкусом украшенному резьбой дверному проему в георгианском стиле. На лужайке было несколько огромных полицейских собак, сидевших на корточках возле мужчины с приятным лицом и коротко подстриженной седой бородой, которого я принял за самого Эйкели - его личного фотографа, можно было заключить по лампочке с лампочкой в его правой руке.

От фотографий я перешел к самому объемистому, мелко написанному письму; и в течение следующих трех часов я был погружен в пучину невыразимого ужаса. Там, где раньше Эйкели излагал только в общих чертах, теперь он перешел к мельчайшим деталям; представил длинные записи слов, подслушанных ночью в лесу, длинные рассказы о чудовищных розоватых формах, замеченных в зарослях в сумерках на холмах, и ужасное космическое повествование, полученное в результате применения глубоких и разнообразных научных знаний к бесконечным ушедшим дискурсам безумного самозваного шпиона, который покончил с собой. Я обнаружил, что сталкиваюсь с именами и терминами, которые слышал где-то в самых отвратительных связях - Юггот, Великий Ктулху, Цатоггуа, Йогсотот, Р'лайх, Ньярлатхотеп, Азатот, Хастур, Йиан, Ленг, Озеро Хали, Бетмура, Желтый Знак, Л'мур-Катулос, Бран и Магнум Инноминандум - и меня потянуло назад, через безымянные эпохи и непостижимые измерения, к мирам более древней, внешней сущности, в которых нет ничего нового. сумасшедший автор "Некрономикона" лишь смутно догадывался об этом. Мне рассказали о ямах первобытной жизни и о ручьях, которые стекали оттуда; и, наконец, о крошечных ручейках из одного из тех ручьев, которые были связаны с судьбами нашей собственной земли.

Мой мозг закружился; и там, где раньше я пытался все объяснить, теперь я начал верить в самые ненормальные и невероятные чудеса. Массив жизненно важных доказательств был чертовски обширен и ошеломляющ; и холодная научная позиция Эйкели - позиция, настолько далекая, насколько это только можно себе представить, от сумасшедшей, фанатичной, истеричной или даже. экстравагантно спекулятивный - оказал огромное влияние на мои мысли и суждения. К тому времени, когда я отложил ужасное письмо в сторону, я мог понять опасения, которые он питал, и был готов сделать все, что в моих силах, чтобы удержать людей подальше от этих диких, населенных призраками холмов. Даже сейчас, когда время притупило впечатление и заставило меня наполовину усомниться в моем собственном опыте и ужасных сомнениях, в том письме Эйкели есть вещи, которые я бы не стал цитировать или даже облекать в слова на бумаге. Я почти рад, что письмо, записи и фотографии теперь исчезли, и я хотел бы, по причинам, которые я вскоре проясню, чтобы новая планета за Нептуном не была открыта.

С прочтением этого письма мои публичные дебаты об ужасах в Вермонте навсегда прекратились. Аргументы оппонентов оставались без ответа или откладывались обещаниями, и в конце концов полемика канула в лету. В конце мая и июне я находился в постоянной переписке с Эйкели; хотя время от времени письмо терялось, так что нам приходилось возвращаться на прежние места и выполнять довольно трудоемкое копирование. Что мы пытались сделать в целом, так это сопоставить наблюдения в вопросах малоизвестной мифологии и прийти к более четкой корреляции ужасов Вермонта с общей совокупностью легенд первобытного мира.

Во-первых, мы фактически решили, что эти болезни и адская гималайская Ми-Го были одним и тем же воплощенным кошмаром. Были также интересные зоологические предположения, которые я бы передал профессору Декстеру в моем собственном колледже, если бы не настоятельный приказ Эйкели никому не рассказывать о рассматриваемом нами вопросе. Если сейчас мне кажется, что я не подчиняюсь этому приказу, то это только потому, что я думаю, что на данном этапе предупреждение о тех дальних холмах Вермонта - и о тех гималайских вершинах, на которые отважные исследователи все более и более полны решимости подняться, - больше способствует общественной безопасности, чем молчание. Одной конкретной вещью, к которой мы приближались, была расшифровка иероглифов на этом печально известном черном камне - расшифровка, которая вполне могла бы посвятить нас в тайны более глубокие и головокружительные, чем все, что ранее было известно человеку.

OceanofPDF.com

## Глава 3


Ближе к концу июня пришла граммофонная пластинка - отправленная из Браттлборо, поскольку Эйкли не желал доверять условиям на железнодорожной ветке к северу от этого места. У него начало усиливаться чувство шпионажа, усугубленное потерей некоторых наших писем; и он много рассказывал о коварных деяниях некоторых людей, которых он считал орудиями и агентами скрытых существ. Больше всего он подозревал угрюмого фермера Уолтера Брауна, который жил один в захудалом местечке на склоне холма недалеко от дремучих лесов и которого часто видели слоняющимся по углам в Браттлборо, Беллоуз Фоллс, Ньюфейне и Южном Лондондерри самым необъяснимым и, казалось бы, немотивированным образом. Он был убежден, что голос Брауна был одним из тех, которые он однажды подслушал в очень ужасном разговоре; и однажды он нашел возле дома Брауна отпечаток ноги или когтя, который мог иметь самое зловещее значение. Странным образом он находился рядом с некоторыми следами собственных ног Брауна - следами, обращенными к нему.

Итак, пластинка была отправлена из Браттлборо, куда Эйкели ехал на своем автомобиле Ford по пустынным проселочным дорогам Вермонта. В сопроводительной записке он признался, что начинает бояться этих дорог и что теперь даже не поедет в Таунсенд за припасами, кроме как средь бела дня. Он повторял снова и снова, что не стоит знать слишком много, если только человек не находится очень далеко от этих безмолвных и загадочных холмов. Довольно скоро он собирался уехать в Калифорнию, чтобы жить со своим сыном, хотя было трудно покидать место, где сосредоточены все твои воспоминания и чувства предков.

Прежде чем попробовать запись на коммерческом аппарате, который я позаимствовал в административном здании колледжа, я тщательно просмотрел все пояснения, содержащиеся в различных письмах Эйкели. Эта запись, по его словам, была получена около часа ночи 1 мая 1915 года возле закрытого входа в пещеру, где лесистый западный склон Темной горы поднимается над болотом Ли. Это место всегда было необычайно наполнено странными голосами, и именно по этой причине он взял с собой фонограф, диктофон и бланк в ожидании результатов. Прежний опыт подсказывал ему, что канун мая - отвратительный шабаш из легенд андеграунда Европы - вероятно, будет более плодотворным, чем любое другое свидание, и он не был разочарован. Примечательно, однако, что он больше никогда не слышал голосов в этом конкретном месте.

В отличие от большинства подслушанных лесных голосов, содержание записи было квази-ритуальным и включало один явно человеческий голос, который Эйкели так и не смог распознать. Оно не принадлежало Брауну, но, по-видимому, принадлежало более образованному человеку. Второй голос, однако, был настоящей сутью происходящего - ибо это было проклятое жужжание, которое не имело ничего общего с человеческим, несмотря на человеческие слова, которые оно произносило с хорошей английской грамматикой и научным акцентом.

Записывающий фонограф и диктофон работали неравномерно и, конечно, были в очень невыгодном положении из-за удаленности и приглушенности подслушиваемого ритуала; так что фактически записанная речь была очень фрагментарной. Эйкели дал мне расшифровку того, что, по его мнению, означали произнесенные слова, и я еще раз просмотрел ее, готовя машину к работе. Текст был скорее мрачно-таинственным, чем откровенно ужасным, хотя знание его происхождения и способа сбора придавало ему весь ассоциативный ужас, которым вполне могут обладать любые слова. Я приведу ее здесь полностью, как я ее помню - и я совершенно уверен, что знаю ее наизусть, не только читая стенограмму, но и проигрывая саму запись снова и снова. Это не та вещь, которую можно легко забыть!

(Неразличимые звуки)

(Развитый мужской голос)

... является Повелителем Леса, даже для... и даров людей Ленга... итак, от источников ночи к безднам космоса, и от бездн космоса к колодцам ночи, вечно восхваляются Великий Ктулху, Тсатхоггуа и Тот, Чье Имя не должно быть Названо. Вечная их хвала и изобилие Черной Лесной козе. Иа! Шуб-Ниггурат! Коза с тысячей детенышей!

(Жужжащая имитация Человеческой речи)

Иа! Шуб-Ниггурат! Черная лесная коза с Тысячей детенышей!

(Человеческий голос)

И было так, что Повелитель Лесов, существо... седьмой и девятый, вниз по ониксовым ступеням... (три) поклоняйся Ему в Бездне, Азатот, Тому, о Ком Ты научил нас марву... На крыльях ночи за пределы космоса, за пределы того... Туда, где Юггот - младшее дитя, одиноко катящееся в черном эфире по краю...

(Жужжащий голос)

... выйди к людям и найди их пути, чтобы Тот, Кто в Пропасти, мог знать. Ньярлатхотепу, Могущественному Посланнику, должно быть рассказано все. И Он наденет подобие человека, восковую маску и мантию, которая скрывает, и спустится из мира Семи Солнц, чтобы поиздеваться...

(Человеческий голос)

(Ньярл)атотеп, Великий Посланник, несущий странную радость югготу через пустоту, Отец Миллиона Избранных, Сталкер среди...

(Речь прервана в конце записи)

Таковы были слова, которые я должен был слушать, когда заводил фонограф. С оттенком неподдельного страха и неохоты я нажал на рычаг и услышал предварительное поскрипывание сапфирового наконечника, и я был рад, что первые слабые, обрывочные слова были произнесены человеческим голосом - мягким, образованным голосом, в котором смутно угадывался бостонский акцент и который определенно не принадлежал ни одному уроженцу холмов Вермонта. Когда я слушал мучительно слабый перевод, мне казалось, что речь идентична тщательно подготовленной стенограмме Эйкели. На нем пели своим мягким бостонским голосом: "Иа! Шуб-Ниггурат! Коза с тысячей детенышей!..."

И тогда я услышал другой голос. По сей день я содрогаюсь, оглядываясь назад, когда думаю о том, как это поразило меня, хотя я был подготовлен к рассказам Эйкели. Те, кому я впоследствии описал запись, утверждают, что не нашли в ней ничего, кроме дешевого обмана или безумия; но если бы они получили саму проклятую запись или прочитали большую часть переписки Эйкели (особенно то ужасное и энциклопедическое второе письмо), я знаю, они думали бы по-другому. В конце концов, ужасно жаль, что я не ослушался Эйкели и не включил пластинку для других - также ужасно жаль, что все его письма были утеряны. Для меня, с моим непосредственным впечатлением от реальных звуков и с моим знанием фона и окружающих обстоятельств, этот голос был чудовищной вещью. Он быстро последовал за человеческим голосом в ритуальном ответе, но в моем воображении это было болезненное эхо, разносящееся по невообразимым безднам из невообразимого внешнего ада. Прошло более двух лет с тех пор, как я в последний раз убегал от этого богохульного воскового цилиндра; но в этот момент и во все другие моменты я все еще слышу это слабое, дьявольское жужжание, когда оно впервые достигло меня.

- Иа! Шуб-Ниггурат! Черная лесная коза с Тысячей детенышей!

Но хотя голос всегда звучит у меня в ушах, я даже пока не смог проанализировать его достаточно хорошо для графического описания. Это было похоже на жужжание какого-то отвратительного гигантского насекомого, тяжеловесно оформленного в членораздельную речь чужеродного вида, и я совершенно уверен, что органы, производящие его, не могут иметь никакого сходства с голосовыми органами человека или даже с органами любого из млекопитающих. Существовали особенности в тембре, диапазоне и обертонах, которые выводили это явление полностью за пределы сферы человечества и земной жизни. Его внезапное появление в тот первый раз почти ошеломило меня, и я прослушал оставшуюся часть пластинки в каком-то отвлеченном оцепенении. Когда раздался более длинный отрывок жужжания, резко усилилось то чувство богохульной бесконечности, которое поразило меня во время более короткого и раннего отрывка. Наконец запись резко оборвалась во время необычайно четкой речи человека и бостонца; но я еще долго сидел, тупо уставившись на нее, после того как машина автоматически остановилась.

Вряд ли нужно говорить, что я еще много раз проигрывал эту шокирующую пластинку и что я предпринял исчерпывающие попытки анализа и комментариев, сравнивая записи с Эйкели. Было бы бесполезно и тревожно повторять здесь все, к чему мы пришли; но я могу намекнуть, что мы сошлись во мнении, что нашли ключ к источнику некоторых из самых отталкивающих первобытных обычаев в загадочных древних религиях человечества. Нам также казалось очевидным, что существовал древний и тщательно продуманный союз между скрытыми внешними существами и определенными представителями человеческой расы. Насколько обширными были эти союзы и как их сегодняшнее состояние могло сравниться с их состоянием в более ранние эпохи, мы не имели возможности предположить; но в лучшем случае оставалось место для безграничного количества ужасающих предположений. Казалось, между человеком и безымянной бесконечностью существует ужасная, незапамятная связь в несколько определенных этапов. Было высказано предположение, что богохульства, появившиеся на земле, исходили с темной планеты Юггот, расположенной на краю солнечной системы; но сама она была всего лишь густонаселенным форпостом ужасной межзвездной расы, чей конечный источник должен находиться далеко за пределами даже эйнштейновского пространственно-временного континуума или величайшего известного космоса.

Тем временем мы продолжали обсуждать черный камень и наилучший способ доставить его в Аркхэм - Эйкели счел нецелесообразным приглашать меня навестить его на месте его кошмарных исследований. По той или иной причине Эйкели боялся доверить эту штуку любому обычному или ожидаемому маршруту транспортировки. Его последней идеей было проехать на нем через всю страну до Беллоуз-Фоллс и отправить по системе Бостон и Мэн через Кин, Уинчендон и Фитчбург, даже несмотря на то, что для этого ему пришлось бы ехать по несколько более безлюдным и пересекающим лес горным дорогам, чем по главному шоссе в Браттлборо. Он сказал, что заметил мужчину возле офиса express в Брэттлборо, когда отправлял граммофонную пластинку, чьи действия и выражение лица были далеки от обнадеживающих. Этот человек, казалось, был слишком встревожен, чтобы разговаривать с клерками, и сел на поезд, которым была отправлена пластинка. Эйкели признался, что он чувствовал себя не совсем в своей тарелке из-за этой записи, пока не услышал от меня о ее благополучном получении.

Примерно в это же время - на второй неделе июля - еще одно мое письмо потерялось, как я узнал из тревожного сообщения от Эйкели. После этого он сказал мне, чтобы я больше не обращался к нему в Таунсенд, а отправлял всю почту с общей доставкой в Браттлборо, куда он будет часто ездить либо на своей машине, либо на междугородном транспорте, который недавно заменил пассажирское сообщение на отстающей железнодорожной ветке. Я видел, что он становится все более и более встревоженным, потому что он подробно рассказал об усилении лая собак безлунными ночами и о свежих отпечатках когтей, которые он иногда находил на дороге и в грязи на задворках своей фермы, когда наступало утро. Однажды он рассказал о настоящей армии отпечатков, выстроенных в линию напротив столь же толстой и решительной линии собачьих следов, и в доказательство прислал отвратительно тревожащий снимок Кодака. Это было после ночи, когда собаки превзошли самих себя в лае и завывании.

Утром в среду, 18 июля, я получил телеграмму из Беллоуз-Фоллз, в которой Эйкели сообщал, что он кладет черный камень над Б. & M. Поездом № 5508, отправляющимся из Беллоуз-Фоллз в 12.15 по стандартному времени и прибывающий на Северный вокзал Бостона в 4.12. По моим расчетам, он должен был прибыть в Аркхэм по крайней мере к следующему полудню; и соответственно, я оставался на месте все утро четверга, чтобы получить его. Но полдень наступил и прошел без его наступления, и когда я позвонил в отделение экспресс-доставки, мне сообщили, что посылка для меня не прибыла. Моим следующим действием, совершенным среди растущей тревоги, был междугородний звонок курьеру на Северном вокзале Бостона; и я почти не удивился, узнав, что мой груз так и не прибыл. Поезд № 5508 прибыл с опозданием всего на 35 минут накануне, но в нем не было коробки, адресованной мне. Агент, однако, пообещал провести расследование; и в конце дня я отправил Эйкели ночное письмо с изложением ситуации.

На следующий день из бостонского офиса с похвальной оперативностью пришло сообщение, агент позвонил, как только узнал факты. Оказалось, что служащий железнодорожного экспресса № 5508 смог вспомнить инцидент, который мог иметь большое отношение к моей потере, - ссору с мужчиной с очень странным голосом, худощавым, рыжеватого цвета и простоватого вида, когда поезд ждал в Кине, штат Нью-Йорк, вскоре после часа дня по стандартному времени. Мужчина, по его словам, был очень взволнован из-за тяжелой коробки, которую, по его словам, ожидал получить, но которой не было ни в поезде, ни в бухгалтерских книгах компании. Он представился Стэнли Адамсом, и у него был такой странно низкий, гудящий голос, что у клерка от его слов кружилась голова и клонило в сон. Клерк не мог точно вспомнить, чем закончился разговор, но помнил, что пришел в более полное пробуждение, когда поезд тронулся. Бостонский агент добавил, что этот клерк был молодым человеком, не вызывающим сомнений в правдивости и надежности, с известным прошлым и давно работающим в компании.

В тот вечер я отправился в Бостон, чтобы лично побеседовать с клерком, узнав его имя и адрес в офисе. Он был откровенным, располагающим к себе человеком, но я видел, что он ничего не мог добавить к своему первоначальному рассказу. Странно, он едва ли был уверен, что сможет снова узнать странного вопрошающего. Поняв, что ему больше нечего сказать, я вернулся в Аркхэм и просидел до утра, сочиняя письма Эйкели, курьерской компании, полицейскому управлению и участковому агенту в Кине. Я чувствовал, что человек со странным голосом, который так странно подействовал на клерка, должно быть, занимает центральное место в этом зловещем деле, и надеялся, что служащие станции Кин и записи телеграфной конторы смогут что-нибудь рассказать о нем и о том, как случилось, что он обратился со своим запросом, когда и где он это сделал.

Однако я должен признать, что все мои расследования ни к чему не привели. Мужчина со странным голосом действительно был замечен около станции Кин рано днем 18 июля, и один из лежаков, казалось, смутно связывал его с тяжелым ящиком; но он был совершенно неизвестен, и его не видели ни до, ни после. Он не посещал телеграфное отделение и, насколько можно было узнать, не получал никаких сообщений, и никакое сообщение, которое можно было бы справедливо считать уведомлением о присутствии черного камня на доме № 5508, никому не проходило через это отделение. Естественно, Эйкели присоединился ко мне в проведении этих расследований и даже лично съездил в Кин, чтобы опросить людей вокруг станции; но его отношение к этому вопросу было более фаталистичным, чем мое. Казалось, он счел потерю шкатулки зловещим воплощением неизбежных тенденций и вообще не питал никакой реальной надежды на ее восстановление. Он говорил о несомненных телепатических и гипнотических способностях горных существ и их агентов, а в одном письме намекнул, что не верит, что камень больше не находится на этой земле. Что касается меня, то я был должным образом взбешен, поскольку чувствовал, что есть, по крайней мере, шанс узнать глубокие и удивительные вещи из старых, размытых иероглифов. Этот вопрос вызвал бы у меня горькие воспоминания, если бы непосредственно последующие письма Эйкели не затронули новую фазу всей ужасной проблемы с холмом, которая сразу же привлекла все мое внимание.

OceanofPDF.com

## Глава 4


Неизвестные существа, писал Эйкели жалким дрожащим почерком, начали надвигаться на него с совершенно новой степенью решимости. Ночной лай собак всякий раз, когда луна тускнела или отсутствовала, теперь был отвратителен, и были попытки приставать к нему на пустынных дорогах, по которым ему приходилось передвигаться днем. Второго августа, направляясь в деревню на своей машине, он обнаружил на своем пути ствол дерева в том месте, где шоссе проходило через густой участок леса; в то время как яростный лай двух больших собак, которых он взял с собой, слишком хорошо говорил о существах, которые, должно быть, прятались поблизости. Что бы случилось, если бы там не было собак, он не смел и гадать, но теперь он никогда не выходил на улицу без по крайней мере двух своих верных и сильных собратьев. Пятого и шестого августа произошли и другие дорожные происшествия: в одном случае выстрел задел его машину, а в другом - лай собак, свидетельствовавший о нечестивом присутствии в лесу.

Пятнадцатого августа я получил отчаянное письмо, которое сильно встревожило меня и заставило пожалеть, что Эйкели не может отбросить свою одинокую скрытность и призвать на помощь закон. В ночь с 12 на 13-е произошли ужасные события: возле фермерского дома свистели пули, а утром трех из двенадцати огромных собак нашли застреленными. На дороге было множество отпечатков когтей, и среди них человеческие отпечатки Уолтера Брауна. Эйкли начал звонить в Браттлборо, чтобы попросить еще собак, но провод оборвался прежде, чем он успел что-либо сказать. Позже он поехал в Браттлборо на своей машине и узнал там, что линейные рабочие обнаружили главный кабель, аккуратно перерезанный в том месте, где он проходил через пустынные холмы к северу от Ньюфейна. Но он собирался отправиться домой с четырьмя прекрасными новыми собаками и несколькими ящиками патронов для своего охотничьего ружья. Письмо было написано на почте в Брэттлборо и дошло до меня без промедления.

К этому времени мое отношение к этому вопросу быстро перешло от научного к тревожно личному. Я боялся за Эйкели в его отдаленном, одиноком фермерском доме и наполовину боялся за себя из-за моей теперь определенной связи со странной проблемой холма. Дело доходило до того, что. Засосет ли это меня и поглотит? Отвечая на его письмо, я призвал его обратиться за помощью и намекнул, что могу сам принять меры, если он этого не сделает. Я говорил о том, чтобы лично посетить Вермонт вопреки его желанию и помочь ему объяснить ситуацию соответствующим властям. Однако в ответ я получил только телеграмму из Беллоуз-Фоллз, которая гласила следующее:

ОСОЗНАЮ ВАШЕ ПОЛОЖЕНИЕ, НО НИЧЕГО НЕ МОГУ ПОДЕЛАТЬ, НЕ ПРЕДПРИНИМАЙТЕ НИКАКИХ ДЕЙСТВИЙ САМОСТОЯТЕЛЬНО, ПОСКОЛЬКУ ЭТО МОЖЕТ ТОЛЬКО НАВРЕДИТЬ ОБОИМ, ЖДИТЕ ОБЪЯСНЕНИЙ

ГЕНРИ ЭЙКЛИ

Но роман неуклонно углублялся. После моего ответа на телеграмму я получил дрожащую записку от Эйкели с ошеломляющей новостью о том, что он не только так и не отправил телеграмму, но и не получил от меня письма, на которое это был очевидный ответ. Поспешные расспросы, наведенные им в Беллоуз-Фоллс, показали, что сообщение было передано странным мужчиной с песочного цвета волосами и удивительно густым, гудящим голосом, хотя больше он ничего не смог узнать. Клерк показал ему оригинальный текст, нацарапанный карандашом отправителем, но почерк был совершенно незнакомым. Было заметно, что подпись написана с ошибкой - A-K-E-L-Y, без второй буквы "E". Определенные предположения были неизбежны, но в условиях очевидного кризиса он не остановился на них,

Он рассказал о гибели еще нескольких собак и покупке еще одних, а также о перестрелках, которые стали постоянным явлением каждой безлунной ночью. Отпечатки Брауна и, по крайней мере, еще одной или двух обутых человеческих фигур теперь регулярно находили среди отпечатков когтей на дороге и в задней части двора фермы. Эйкели признал, что это был довольно плохой бизнес, и вскоре ему, вероятно, придется переехать жить к своему сыну из Калифорнии, независимо от того, сможет он продать старый дом или нет. Но было нелегко покинуть единственное место, которое можно было по-настоящему считать домом. Он должен попытаться продержаться еще немного; возможно, ему удастся отпугнуть незваных гостей - особенно если он открыто откажется от всех дальнейших попыток проникнуть в их секреты.

Немедленно написав Эйкели, я возобновил свои предложения помощи и снова заговорил о том, чтобы навестить его и помочь ему убедить власти в страшной опасности, в которой он находится. В своем ответе он, казалось, был менее настроен против этого плана, чем можно было предположить по его прошлому отношению, но сказал, что хотел бы повременить еще немного - достаточно долго, чтобы привести в порядок свои вещи и примириться с мыслью покинуть почти болезненно любимое место рождения. Люди косо смотрели на его исследования и рассуждения, и было бы лучше тихо уехать, не поднимая суматоху в сельской местности и не вызывая широко распространенных сомнений в его собственном здравомыслии. С него было достаточно, признал он, но он хотел уйти с достоинством, если сможет.

Это письмо пришло ко мне 28 августа, и я подготовил и отправил по почте настолько обнадеживающий ответ, насколько смог. Очевидно, поощрение возымело эффект, потому что Эйкели испытал меньше ужасов, о которых можно было сообщить, когда он принял мою записку. Однако он был не очень оптимистичен и выразил убеждение, что только сезон полнолуния отпугивает этих существ. Он надеялся, что ночей с густой облачностью будет не так уж много, и туманно говорил о посадке в Брэттлборо, когда луна пойдет на убыль. Я снова написал ему ободряющее письмо, но 5 сентября пришло новое сообщение, которое, очевидно, пересеклось с моим письмом по почте; и на это я не мог дать такого обнадеживающего ответа. Ввиду его важности, я полагаю, что мне лучше привести его полностью - насколько я могу, исходя из памяти шаткого сценария. По существу, он звучал следующим образом:

Понедельник

Дорогой Уилмарт

Довольно обескураживающий P.S. на прощание. Прошлая ночь была пасмурной, хотя дождя не было, и ни капли лунного света не проникало сквозь нее. Все было довольно плохо, и я думаю, что конец близок, несмотря на все наши надежды. После полуночи что-то приземлилось на крышу дома, и все собаки бросились посмотреть, что это было. Я слышал, как они щелкают и мечутся вокруг, а потом одному удалось забраться на крышу, спрыгнув с низкого выступа. Наверху был ужасный бой, и я услышал ужасное жужжание, которое никогда не забуду. А потом появился отвратительный запах. Примерно в то же время пули влетели в окно и чуть не задели меня. Я думаю, что основная группа обитателей холмов подобралась поближе к дому, когда собаки разделились из-за дела с крышей. Что там было наверху, я пока не знаю, но, боюсь, эти существа учатся лучше управлять своими космическими крыльями. Я погасил свет, использовал окна в качестве бойниц и обстрелял весь дом из винтовки, целясь ровно настолько высоко, чтобы не поразить собак. Казалось, на этом дело было закончено, но утром я обнаружил во дворе большие лужи крови, а также лужи какой-то зеленой липкой массы, которая имела самый отвратительный запах, который я когда-либо нюхал. Я забрался на крышу и нашел там еще что-то липкое. Пять собак были убиты - боюсь, я сам попал в одну, целясь слишком низко, потому что она была убита выстрелом в спину. Сейчас я устанавливаю стекла, которые разбили выстрелы, и еду в Браттлборо за новыми собаками. Думаю, люди в питомнике думают, что я сумасшедший. Позже напишу еще одну заметку. Предположим, я буду готов к переезду через неделю или две, хотя мысль об этом меня почти убивает.

Поспешно - Akeley

Но это было не единственное письмо от Эйкели, которое пересеклось с моим. На следующее утро - 6 сентября - пришло еще одно письмо; на этот раз это были отчаянные каракули, которые совершенно выбили меня из колеи и поставили в тупик, что говорить или делать дальше. И снова я не могу придумать ничего лучше, чем процитировать текст настолько точно, насколько мне позволяет память.

Вторник

Облака не разошлись, так что луны снова не было - и она все равно шла на убыль. Я бы подключил к дому электричество и установил прожектор, если бы не знал, что они перережут кабели так быстро, как только их можно будет починить.

Мне кажется, я схожу с ума. Может быть, все, что я когда-либо писал тебе, - сон или безумие. И раньше было плохо, но на этот раз это уже слишком. Они разговаривали со мной прошлой ночью - разговаривали этим проклятым жужжащим голосом и сказали мне вещи, которые я не осмеливаюсь повторить тебе. Я ясно слышал их сквозь лай собак, и однажды, когда они были заглушены, им помог человеческий голос. Не вмешивайся в это, Уилмарт - это хуже, чем ты или я когда-либо подозревали. Они не собираются отпускать меня сейчас в Калифорнию - они хотят вывезти меня живым, или тем, что теоретически и ментально считается живым - не только на Юггот, но и за его пределы - далеко за пределы галактики и, возможно, за последний изогнутый край космоса. Я сказал им, что не поеду туда, куда они хотят, или тем ужасным способом, которым они предлагают меня отвезти, но, боюсь, это будет бесполезно. Мой дом находится так далеко, что вскоре они могут прийти как днем, так и ночью. Убито еще шесть собак, и я чувствовал чье-то присутствие по всей лесистой части дороги, когда ехал сегодня в Браттлборо. С моей стороны было ошибкой пытаться отправить вам ту граммофонную пластинку и "Блэк Стоун". Лучше разбейте пластинку, пока не поздно. Напишу вам еще пару строк завтра, если я все еще буду здесь. Хотел бы я организовать доставку своих книг и вещей в Браттлборо и поселиться там. Я бы сбежал без ничего, если бы мог, но что-то внутри меня удерживает меня. Я могу ускользнуть в Браттлборо, где я должна быть в безопасности, но там я чувствую себя такой же пленницей, как и в доме. И я, кажется, знаю, что не смог бы продвинуться намного дальше, даже если бы бросил все и попытался. Это ужасно - не впутывайся в это.

Годы - Эйкели

Я вообще не спал всю ночь после получения этого ужасного сообщения и был совершенно сбит с толку относительно оставшейся степени вменяемости Эйкели. Содержание записки было совершенно безумным, однако манера выражения - учитывая все, что было до этого - обладала мрачно-мощным качеством убедительности. Я не делал попыток ответить на это, решив, что лучше подождать, пока у Эйкели, возможно, будет время ответить на мое последнее сообщение. Такой ответ действительно пришел на следующий день, хотя содержавшийся в нем свежий материал затмил все моменты, затронутые в письме, на которое был дан номинальный ответ. Вот что я помню из текста, нацарапанного и запятнанного в ходе явно лихорадочного сочинения.

Среда

W -

Твое письмо пришло, но обсуждать что-либо больше бесполезно. Я полностью смирился. Удивительно, что у меня еще осталось достаточно силы воли, чтобы дать им отпор. Не могу сбежать, даже если бы я был готов бросить все и сбежать. Они доберутся до меня.

Вчера получил от них письмо - сотрудник R.F.D. принес его, пока я был в Браттлборо. Напечатано на машинке и помечено почтовым штемпелем Беллоуз-Фоллс. Рассказывает, что они хотят со мной сделать - я не могу это повторить. Берегите и себя! Побейте этот рекорд. Облачные ночи продолжаются, и луна все время убывает. Жаль, что я не осмелился обратиться за помощью - это могло бы укрепить мою силу воли, - но каждый, кто вообще осмелился бы прийти, назвал бы меня сумасшедшим, если бы не было каких-то доказательств. Не мог попросить людей прийти без всякой причины - я вообще ни с кем не общался, и так было уже много лет.

Но я сказал тебе не самое худшее, Уилмарт. Приготовься прочитать это, потому что это тебя шокирует. Однако я говорю правду. Дело вот в чем - я видел и прикасался к одной из вещей или к части одной из вещей. Боже, боже, но это ужасно! Конечно, она была мертва. Он был у одной из собак, и я нашел его сегодня утром возле питомника. Я пытался сохранить его в дровяном сарае, чтобы убедить людей в этом, но все это испарилось за несколько часов. Ничего не осталось. Вы знаете, все эти твари в реках были замечены только в первое утро после наводнения. И вот что хуже всего. Я пытался сфотографировать это для вас, но когда я проявил пленку, не было видно ничего, кроме дровяного сарая. Из чего могла быть сделана эта штука? Я видел это и чувствовал, и все они оставляют следы. Это, несомненно, было сделано из материи - но из какой материи? Форму описать невозможно. Это был огромный краб с множеством мясистых колец пирамидальной формы или узелков толстой, вязкой материи, покрытых усиками там, где должна быть голова человека. Эта зеленая липкая масса - его кровь или сок. И с минуты на минуту на земле их станет еще больше.

Уолтер Браун пропал - его не видели слоняющимся без дела ни по одному из его обычных уголков в окрестных деревнях. Должно быть, я попал в него одним из своих выстрелов, хотя эти твари, кажется, всегда пытаются забрать своих мертвых и раненых.

Сегодня днем добрался до города без каких-либо проблем, но, боюсь, они начинают медлить, потому что уверены во мне. Я пишу это в Brattleboro P. 0. Возможно, это прощание - если это так, напишите моему сыну Джорджу Гудинафу Эйкли, 176 Pleasant St., Сан-Диего, Калифорния, но не приходите сюда. Напиши мальчику, если через неделю от меня не будет вестей, и следи за новостями в газетах.

Сейчас я собираюсь разыграть свои последние две карты - если у меня еще останется сила воли. Сначала испробовать на них отравляющий газ (у меня есть нужные химикаты и я приготовил маски для себя и собак), а потом, если это не сработает, сообщить шерифу. Они могут запереть меня в сумасшедшем доме, если захотят - это будет лучше, чем то, что сделали бы другие существа. Возможно, мне удастся заставить их обратить внимание на отпечатки по всему дому - они слабые, но я могу находить их каждое утро. Предположим, однако, что полиция скажет, что я их каким-то образом подделал, потому что все они считают меня странным персонажем.

Надо постараться, чтобы полицейский штата провел здесь ночь и увидел все своими глазами - хотя было бы совсем по-звериному узнать об этом и воздержаться от этой ночи. Они перерезают мои провода всякий раз, когда я пытаюсь дозвониться ночью - линейщики считают это очень странным и могут засвидетельствовать в мою пользу, если не пойдут и не вообразят, что я перерезал их сам. Я не пытался ремонтировать их уже больше недели.

Я мог бы заставить некоторых невежественных людей свидетельствовать в мою пользу о реальности ужасов, но все смеются над тем, что они говорят, и в любом случае, они так долго избегали моего дома, что не знают ни о каких новых событиях. Ты не смог бы заставить ни одного из этих захудалых фермеров подойти ближе чем на милю к моему дому ни за любовь, ни за деньги. Почтальон слышит, что они говорят, и подшучивает надо мной по этому поводу - Боже! Если бы я только осмелился сказать ему, насколько это реально! Думаю, я попытаюсь заставить его обратить внимание на отпечатки, но он приходит днем, и к тому времени они обычно уже почти исчезают. Если бы я сохранила один, накрыв его коробкой или сковородкой, он бы наверняка подумал, что это подделка или шутка.

Жаль, что я стал таким отшельником, чтобы люди не захаживали ко мне, как раньше. Я никогда не осмеливался показывать "Черный камень" или снимки "Кодак", или проигрывать эту запись кому-либо, кроме невежественных людей. Другие сказали бы, что я все подстроил, и только посмеялись бы. Но я все же могу попробовать показать фотографии. На них отчетливо видны отпечатки когтей, даже если существа, которые их оставили, не могут быть сфотографированы. Какой позор, что никто больше не видел эту штуку сегодня утром, прежде чем она превратилась в ничто!

Но я не уверен, что меня это волнует. После того, через что я прошел, сумасшедший дом - такое же хорошее место, как и любое другое. Врачи могут помочь мне решиться сбежать из этого дома, и это все, что меня спасет.

Напиши моему сыну Джорджу, если в ближайшее время не получишь известий. Прощай, поставь этот рекорд и не вмешивайся в это.

Годы - Эйкели

Это письмо, откровенно говоря, повергло меня в глубочайший ужас. Я не знал, что сказать в ответ, но нацарапал несколько бессвязных слов совета и ободрения и отправил их заказным письмом. Я помню, как убеждал Эйкли немедленно переехать в Браттлборо и отдать себя под защиту властей; добавляя, что я приеду в этот город с граммофонной записью и помогу убедить суды в его вменяемости. Думаю, я уже писал, что пришло время встревожить людей в целом против этого явления в их среде. Следует отметить, что в этот напряженный момент моя собственная вера во все, что рассказал и утверждал Эйкели, была практически полной, хотя я действительно думал, что его неспособность сфотографировать мертвого монстра была вызвана не каким-либо капризом Природы, а каким-то его собственным возбужденным промахом.

OceanofPDF.com

## Глава 5


Затем, очевидно, пересекшись с моей бессвязной запиской и достигнув меня в субботу днем, 8 сентября, пришло то удивительно другое и успокаивающее письмо, аккуратно напечатанное на новой машинке; то странное письмо с заверением и приглашением, которое, должно быть, ознаменовало такой потрясающий переход во всей кошмарной драме одиноких холмов. И снова я процитирую по памяти - в поисках особых причин, чтобы сохранить как можно больше колорита стиля. На нем был почтовый штемпель Беллоуз-Фоллс, и подпись, как и основная часть письма, были напечатаны на машинке - как это часто бывает с новичками в машинописи. Текст, однако, был удивительно точным для работы новичка; и я пришел к выводу, что Эйкели, должно быть, пользовался машиной в какой-то предыдущий период - возможно, в колледже. Сказать, что письмо принесло мне облегчение, было бы только справедливо, но под моим облегчением скрывалась тревога. Если Эйкели был в здравом уме в своем ужасе, был ли он в здравом уме сейчас в своем освобождении? И упомянутое "улучшение взаимопонимания" ... что это было? Все это подразумевало такое диаметральное изменение прежнего отношения Эйкели! Но вот суть текста, тщательно переписанная по воспоминаниям, которыми я немного горжусь.

Таунсенд, Вермонт, четверг, 6 сентября 1928 г.

Мой дорогой Уилмарт: -

Мне доставляет огромное удовольствие иметь возможность успокоить вас относительно всех глупостей, которые я вам писал. Я говорю "глупый", хотя под этим я подразумеваю свое испуганное отношение, а не свои описания определенных явлений. Эти явления реальны и достаточно важны; моя ошибка заключалась в установлении аномального отношения к ним.

Кажется, я упоминал, что мои странные посетители начали общаться со мной и пытались такое общение осуществлять. Прошлой ночью этот обмен речами стал реальностью. В ответ на определенные сигналы я впустил в дом посланца извне - спешу заметить, собрата-человека. Он рассказал мне многое, о чем ни вы, ни я даже не начинали догадываться, и ясно показал, насколько сильно мы недооценили и неверно истолковали цель Внешних в поддержании их секретной колонии на этой планете.

Кажется, что зловещие легенды о том, что они предложили людям и чего они хотят в связи с землей, полностью являются результатом невежественного неправильного понимания аллегорической речи - речи, конечно, сформированной культурным фоном и мыслительными привычками, сильно отличающимися от всего, о чем мы мечтаем. Мои собственные догадки, я откровенно признаюсь, оказались столь же ошибочными, как и любые догадки неграмотных фермеров и диких индейцев. То, что я считал болезненным, постыдным и позорящим, на самом деле является потрясающим, расширяющим сознание и даже славным - моя предыдущая оценка была всего лишь фазой извечной тенденции человека ненавидеть, бояться и уклоняться от совершенно иного.

Теперь я сожалею о том вреде, который я причинил этим чуждым и невероятным существам в ходе наших ночных стычек. Если бы я только согласился с самого начала поговорить с ними мирно и разумно! Но они не держат на меня зла, их эмоции организованы совсем не так, как наши. К их несчастью, в качестве агентов-людей в Вермонте у них были представители очень низкого пошиба - например, покойный Уолтер Браун. Он настроил меня против них с большим предубеждением. На самом деле, они никогда сознательно не причиняли вреда людям, но часто подвергались жестокому обращению и шпионажу со стороны нашего вида. Существует целый тайный культ злых людей (человек с вашей мистической эрудицией поймет меня, когда я свяжу их с Хастуром и Желтым Знаком), цель которого - выслеживать их и причинять им вред от имени чудовищных сил из других измерений. Именно против этих агрессоров, а не против нормального человечества, направлены решительные меры предосторожности Внешних Сил. Кстати, я узнал, что многие из наших утерянных писем были украдены не Внешними, а эмиссарами этого пагубного культа.

Все, чего Внешние желают от человека, - это мира, непричинения вреда и растущего интеллектуального взаимопонимания. Последнее абсолютно необходимо сейчас, когда наши изобретения и устройства расширяют наши знания и передвижения и делают все более и более невозможным тайное существование необходимых аванпостов Внешних на этой планете. Инопланетные существа желают более полно познать человечество и чтобы несколько философских и научных лидеров человечества знали о них больше. При таком обмене знаниями все опасности исчезнут, и будет установлен удовлетворительный modus vivendi. Сама идея какой-либо попытки поработить или унизить человечество нелепа.

В качестве начала этого улучшенного взаимопонимания Внешние, естественно, выбрали меня - чьи знания о них уже столь значительны - в качестве своего главного переводчика на земле. Вчера вечером мне многое было рассказано - факты самого грандиозного и открывающего перспективы характера, - и впоследствии мне будет сообщено еще больше как устно, так и письменно. Меня пока не будут призывать совершать какое-либо путешествие вовне, хотя я, вероятно, захочу сделать это позже - используя специальные средства и выходя за пределы всего, что мы до сих пор привыкли считать человеческим опытом. Мой дом больше не будет осажден. Все вернулось в нормальное русло, и у собак больше не будет занятий. Вместо ужаса мне был дарован богатый запас знаний и интеллектуальных приключений, которыми мало кто из смертных когда-либо делился.

Внешние Существа, возможно, являются самыми удивительными органическими существами во всем пространстве и времени или за их пределами - членами космической расы, все остальные формы жизни которой являются всего лишь выродившимися вариантами. Они скорее растительные, чем животные, если эти термины можно применить к веществу, из которого они состоят, и имеют несколько грибовидную структуру; хотя наличие хлорофиллоподобного вещества и очень своеобразная система питания полностью отличают их от настоящих клубнелуковичных грибов. Действительно, этот тип состоит из формы материи, совершенно чуждой нашей части космоса - с электронами, имеющими совершенно иную частоту колебаний. Вот почему существа не могут быть сфотографированы обычными фотопленками и пластинками нашей известной вселенной, даже если наши глаза могут их видеть. Однако, обладая надлежащими знаниями, любой хороший химик мог бы изготовить фотоэмульсию, которая записывала бы их изображения.

Род уникален своей способностью пересекать безвоздушную межзвездную пустоту в полной телесной форме, и некоторые из его разновидностей не могут этого сделать без механической помощи или любопытных хирургических перемещений. Только у нескольких видов есть крылья, устойчивые к воздействию эфира, характерные для разновидности Вермонта. Те, что обитают на определенных отдаленных вершинах Старого Света, были завезены другими путями. Их внешнее сходство с животным миром и с той структурой, которую мы понимаем как материальную, является скорее результатом параллельной эволюции, чем близкого родства. Их мозговые способности превышают способности любой другой сохранившейся формы жизни, хотя крылатые виды нашей горной местности ни в коем случае не являются самыми высокоразвитыми. Телепатия - их обычное средство общения, хотя у нас есть рудиментарные голосовые органы, которые после небольшой операции (поскольку хирургия для них невероятно опытное и повседневное дело) могут примерно дублировать речь тех типов организмов, которые все еще используют речь.

Их непосредственная обитель - все еще неоткрытая и почти лишенная света планета на самом краю нашей солнечной системы - за Нептуном и девятая по расстоянию от солнца. Это, как мы предположили, объект, на который мистически намекают как на "Юггот" в некоторых древних и запрещенных писаниях; и вскоре он станет ареной странного сосредоточения мысли на нашем мире в попытке облегчить ментальную связь. Я не удивлюсь, если астрономы станут достаточно чувствительными к этим мыслительным потокам, чтобы обнаружить Юггот, когда того пожелают Внешние. Но Юггот, конечно, это только ступенька. Основная масса существ обитает в странно организованных пропастях, совершенно недоступных человеческому воображению. Пространственно-временная глобула, которую мы признаем совокупностью всей космической сущности, является всего лишь атомом в подлинной бесконечности, которая принадлежит им. И столько из этой бесконечности, сколько может вместить любой человеческий мозг, в конечном итоге откроется мне, как это было не более чем для пятидесяти других людей с тех пор, как существует человеческая раса.

Поначалу ты, вероятно, назовешь это бредом, Уилмарт, но со временем ты оценишь ту титаническую возможность, на которую я наткнулся. Я хочу, чтобы вы рассказали мне как можно больше, и с этой целью должен рассказать вам тысячи вещей, которые не войдут в бумагу. В прошлом я предупреждал вас, чтобы вы не приходили ко мне. Теперь, когда все в безопасности, я с удовольствием отменяю это предупреждение и приглашаю вас.

Не могли бы вы съездить сюда до начала семестра в колледже? Было бы восхитительно, если бы вы могли. Возьмите с собой граммофонную пластинку и все мои письма к вам в качестве справочных материалов - они понадобятся нам, чтобы собрать воедино всю эту потрясающую историю. Вы могли бы взять с собой и отпечатки "Кодак", поскольку я, кажется, потерял негативы и свои собственные снимки во время всей этой недавней суматохи. Но какое множество фактов я должен добавить ко всему этому материалу на ощупь - и каким потрясающим средством я располагаю, чтобы дополнить свои дополнения!

Не сомневайтесь - теперь я свободен от шпионажа, и вы не встретите ничего неестественного или тревожащего. Просто поезжайте со мной, и пусть моя машина встретит вас на станции Брэттлборо - приготовьтесь оставаться здесь как можно дольше и ожидайте многих вечеров обсуждения вещей, выходящих за рамки всех человеческих догадок. Конечно, никому об этом не рассказывайте - этот вопрос не должен стать достоянием неразборчивой в связях публики.

Сообщение на поезде до Браттлборо неплохое - вы можете узнать расписание в Бостоне. Доберитесь на автобусе B. & M. до Гринфилда, а затем сделайте пересадку на короткий оставшийся путь. Я предлагаю вам воспользоваться удобным автобусом Standard в 16:10 из Бостона. Он прибывает в Гринфилд в 7:35, а в 9: 19 оттуда отправляется поезд, который прибывает в Браттлборо в 10:01. Это будни. Сообщите мне дату, и моя машина будет под рукой на вокзале.

Прошу прощения за это напечатанное письмо, но, как вы знаете, в последнее время мой почерк стал дрожащим, и я не чувствую себя способным писать длинными буквами. Вчера я купил эту новую Corona в Браттлборо - кажется, она работает очень хорошо.

Жду весточки и надеюсь вскоре увидеть вас с граммофонной записью и всеми моими письмами - и отпечатками Кодака -

Я

Твой в ожидании,

Генри У. Эйкли

АЛЬБЕРТУ Н. УИЛМАРТУ, ЭСКВАЙРУ,

МИСКАТОНИКСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ,

АРКХЭМ, МАССАЧУСЕТС.

Сложность моих эмоций при чтении, перечитывании и размышлениях над этим странным и неожиданным письмом не поддается адекватному описанию. Я уже говорил, что испытал одновременно облегчение и беспокойство, но это лишь грубо выражает обертоны разнообразных и в значительной степени подсознательных чувств, которые включали в себя как облегчение, так и беспокойство. Начнем с того, что происходящее так резко расходилось со всей цепью ужасов, предшествовавших ему - смена настроения от абсолютного ужаса к холодному самодовольству и даже ликованию была такой неожиданной, молниеносной и полной! Я с трудом мог поверить, что один-единственный день мог так изменить психологическую перспективу человека, написавшего тот последний безумный бюллетень в среду, какие бы обнадеживающие открытия этот день ни принес. В определенные моменты ощущение противоречивой нереальности заставляло меня задуматься, не была ли вся эта отдаленно описываемая драма фантастических сил своего рода полуиллюзорным сном, созданным в основном в моем собственном сознании. Потом я вспомнил о граммофонной пластинке и впал в еще большее замешательство.

Письмо казалось таким непохожим на все, что можно было ожидать! Проанализировав свое впечатление, я увидел, что оно состояло из двух отдельных этапов. Во-первых, если допустить, что Эйкели был в здравом уме раньше и остается в здравом уме до сих пор, указанное изменение в самой ситуации было настолько быстрым и немыслимым. А во-вторых, перемена в манерах, отношении и языке самого Эйкели выходила за рамки нормального или предсказуемого. Вся личность этого человека, казалось, претерпела коварную мутацию - мутацию настолько глубокую, что едва ли можно было совместить два его аспекта с предположением, что оба олицетворяют равное здравомыслие. Выбор слов, правописание - все слегка отличалось. И с моей академической чувствительностью к стилю прозы я мог проследить глубокие расхождения в его самых обычных реакциях и ритмических откликах. Несомненно, эмоциональный катаклизм или откровение, которые могли привести к столь радикальному перевороту, должны быть действительно экстремальными! Однако с другой стороны, письмо казалось весьма характерным для Эйкели. Та же старая страсть к бесконечности, та же старая научная любознательность. Я ни на мгновение - или больше, чем на мгновение - не мог поверить в идею фальсификации или злонамеренной подмены. Разве приглашение - желание, чтобы я лично проверил правдивость письма, - не доказало его подлинность?

В субботу вечером я не лег спать, а сидел, размышляя о тенях и чудесах, скрывающихся за полученным мною письмом. Мой разум, измученный быстрой сменой чудовищных концепций, с которыми ему пришлось столкнуться в течение последних четырех месяцев, работал над этим поразительным новым материалом в цикле сомнений и принятия, который повторял большинство шагов, пройденных при встрече с предыдущими чудесами; пока задолго до рассвета жгучий интерес и любопытство не начали вытеснять первоначальную бурю недоумения и тревоги. Сумасшедший или в здравом уме, претерпевший метаморфозы или просто испытавший облегчение, были шансы, что Эйкели действительно столкнулся с каким-то колоссальным изменением перспективы в своем рискованном исследовании; с каким-то изменением, одновременно уменьшающим его опасность - реальную или воображаемую - и открывающим головокружительные новые перспективы космического и сверхчеловеческого знания. Мое собственное рвение к неизвестному вспыхнуло навстречу его стремлению, и я почувствовал, что меня коснулась зараза болезненного преодоления барьеров. Стряхнуть с себя сводящие с ума и утомляющие ограничения времени, пространства и законов природы, соединиться с необъятным внешним миром, приблизиться к темным и бездонным тайнам бесконечного и предельного - несомненно, ради этого стоило рискнуть своей жизнью, душой и здравомыслием! И Эйкели сказал, что больше нет никакой опасности - он пригласил меня навестить его, вместо того чтобы предупредить, как раньше. У меня по коже побежали мурашки при мысли о том, что он, возможно, теперь расскажет мне - была почти парализующая притягательность при мысли о том, чтобы сидеть в этом одиноком и недавно осажденном фермерском доме с человеком, который разговаривал с настоящими эмиссарами из космоса; сидеть там с ужасной записью и кипой писем, в которых Эйкели резюмировал свои предыдущие выводы.

Поздним воскресным утром я телеграфировал Эйкели, что встречусь с ним в Брэттлборо в следующую среду, 12 сентября, если эта дата его устроит. Только в одном отношении я отклонился от его предложений, и это касалось выбора поезда. Честно говоря, мне не хотелось приезжать в этот населенный призраками регион Вермонта поздно ночью; поэтому вместо того, чтобы сесть на выбранный им поезд, я позвонил на станцию и придумал другое решение. Встав пораньше и сев на поезд 8:07 утра (стандартный) до Бостона, я смог успеть на поезд до Гринфилда в 9:25; прибыв туда в 12:22 пополудни. Это было как раз связано с поездом, прибывающим в Браттлборо в 13:08 - гораздо более удобное время, чем 10:01, для встречи с Эйкели и поездки с ним в густонаселенные, охраняемые тайной холмы.

Я упомянул об этом выборе в своей телеграмме и был рад узнать из ответа, пришедшего ближе к вечеру, что он получил одобрение моего предполагаемого хозяина. Его телеграмма гласила так:

ДОГОВОРЕННОСТЬ УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНАЯ, ВСТРЕТИМ ПОЕЗД В ЧАС ВОСЕМЬ ВЕЧЕРА В СРЕДУ, НЕ ЗАБУДЬТЕ ЗАПИСЬ, ПИСЬМА И РАСПЕЧАТКИ, СОХРАНЯЙТЕ ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ В ТАЙНЕ, ОЖИДАЙТЕ ВЕЛИКИХ ОТКРОВЕНИЙ

ЭЙКЕЛИ

Получение этого сообщения в качестве прямого ответа на другое, отправленное Эйкели - и обязательно доставленное ему домой со станции Таунсенд либо официальным курьером, либо по восстановленной телефонной связи, - устранило все оставшиеся у меня подсознательные сомнения относительно авторства сбивающего с толку письма. Мое облегчение было заметным - действительно, оно было больше, чем я мог объяснить в то время, поскольку все подобные сомнения были похоронены довольно глубоко. Но в ту ночь я спал крепко и долго, а в последующие два дня был усердно занят приготовлениями.

OceanofPDF.com

## Глава 6


В среду я отправился в путь, как и было условлено, взяв с собой саквояж, полный предметов первой необходимости и научных данных, включая отвратительную граммофонную пластинку, снимки "Кодак" и всю папку с перепиской Эйкели. Как и просили, я никому не сказал, куда направляюсь, поскольку понимал, что дело требует максимальной секретности, даже если допустить его самые благоприятные повороты. Мысль о реальном ментальном контакте с чуждыми, внешними сущностями была достаточно ошеломляющей для моего тренированного и в некоторой степени подготовленного ума; и если это так, то что можно подумать о ее воздействии на огромные массы неосведомленных непрофессионалов? Я не знаю, что было во мне сильнее - страх или предвкушение приключений, когда я пересел на другой поезд в Бостоне и начал долгий путь на запад из знакомых регионов в те, которые я знал менее досконально. Уолтем - Конкорд - Айер - Фитчбург - Гарднер - Атол -

Мой поезд прибыл в Гринфилд с опозданием на семь минут, но следующий на север стыковочный экспресс был задержан. Пересаживаясь в спешке, я почувствовал странную одышку, когда машины с грохотом покатили под лучами послеполуденного солнца по территориям, о которых я всегда читал, но никогда раньше не бывал. Я знал, что въезжаю в совершенно старомодную и более примитивную Новую Англию, чем механизированные, урбанизированные прибрежные и южные районы, где прошла вся моя жизнь; нетронутую, исконную Новую Англию без иностранцев и заводского дыма, рекламных щитов и бетонных дорог - тех районов, которых коснулась современность. Были бы странные пережитки той непрерывной местной жизни, глубокие корни которой делают ее единственным подлинным наростом ландшафта - непрерывной местной жизни, которая сохраняет живыми странные древние воспоминания и удобряет почву для темных, чудесных и редко упоминаемых верований.

Время от времени я видел голубую реку Коннектикут, поблескивающую на солнце, и, покинув Нортфилд, мы переправились через нее. Впереди замаячили зеленые загадочные холмы, и когда подошел проводник, я узнал, что наконец-то прибыл в Вермонт. Он сказал мне перевести часы на час назад, поскольку северная горная местность не будет иметь дела с новомодными схемами перехода на летнее время. Когда я делал это, мне казалось, что я точно так же переворачиваю календарь на столетие назад.

Поезд держался поближе к реке, и на другой стороне, в Нью-Гэмпшире, я мог видеть приближающийся склон крутого Вантастике, о котором сложены необычные старые легенды. Затем слева от меня появились улицы, а справа в ручье показался зеленый остров. Люди вставали и направлялись к двери, и я последовал за ними. Машина остановилась, и я вышел под длинным железнодорожным навесом станции Браттлборо.

Оглядев очередь ожидающих моторов, я на мгновение заколебался, чтобы посмотреть, который из них может оказаться "Эйкли Фордом", но моя личность была разгадана прежде, чем я успел проявить инициативу. И все же было очевидно, что не сам Эйкли вышел мне навстречу с протянутой рукой и мягко сформулированным вопросом о том, действительно ли я мистер Альберт Н. Уилмарт из Аркхэма. Этот человек не имел никакого сходства с бородатым, седеющим Эйкели на снимке; но был моложе и более учтивым человеком, модно одетым и носил только небольшие темные усы. В его хорошо поставленном голосе слышался странный и почти тревожащий намек на смутное знакомство, хотя я не мог определенно припомнить его.

Наблюдая за ним, я услышал, как он объясняет, что он друг моего предполагаемого хозяина, который приехал из Таунсенда вместо него. Эйкели, по его словам, перенес внезапный приступ какой-то астматической болезни и не чувствовал себя в состоянии совершить поездку на свежем воздухе. Однако это было несерьезно, и никаких изменений в планах относительно моего визита не предвиделось. Я не мог понять, насколько много этот мистер Нойес - как он себя назвал - знал об исследованиях и открытиях Эйкели, хотя мне показалось, что его небрежные манеры выдавали в нем сравнительного аутсайдера. Вспомнив, каким отшельником был Эйкели, я был немного удивлен готовностью заполучить такого друга; но мое замешательство не помешало мне сесть в машину, на которую он указал мне жестом. Это была не маленькая древняя машина, которую я ожидал увидеть по описаниям Эйкели, а большой и безупречный экземпляр новейшей модели - очевидно, принадлежащий Нойесу, с массачусетскими номерными знаками и забавным девизом того года "священная треска". Я пришел к выводу, что мой гид, должно быть, приезжает летом в район Таунсенда.

Нойес сел в машину рядом со мной и сразу же завел двигатель. Я был рад, что он не увлекался беседой, потому что какая-то особая напряженность атмосферы вызывала у меня нежелание разговаривать. Город казался очень привлекательным в лучах послеполуденного солнца, когда мы поднялись по склону и повернули направо, на главную улицу. Он дремал, как старые города Новой Англии, которые человек помнит с детства, и что-то в сочетании крыш, шпилей, дымоходов и кирпичных стен формировало контуры, задевающие глубокие струны эмоций предков. Я мог бы сказать, что нахожусь у ворот региона, наполовину заколдованного нагромождением непрерывных временных накоплений; региона, где старые, странные вещи имели шанс вырасти и сохраниться, потому что их никогда не ворошили.

По мере того, как мы выезжали из Брэттлборо, мое чувство скованности и дурных предчувствий усилилось, ибо что-то смутное в усеянной холмами сельской местности с ее высокими, угрожающими, плотно прилегающими зелеными и гранитными склонами намекало на неясные секреты и пережитки незапамятных времен, которые могли быть враждебны человечеству, а могли и не быть. Некоторое время наш курс шел вдоль широкой, мелководной реки, которая стекала с неизвестных холмов на севере, и я вздрогнул, когда мой спутник сказал мне, что это Западная река. Именно в этом ручье, как я вспомнил из газетных заметок, было замечено одно из болезненных существ, похожих на крабов, плавающих после наводнения.

Постепенно местность вокруг нас становилась все более дикой и безлюдной. Архаичные крытые мосты устрашающе сохранились из прошлого в ущельях холмов, а полузаброшенный железнодорожный путь, идущий параллельно реке, казалось, источал смутно видимую атмосферу запустения. Там были потрясающие виды на оживленную долину, где вздымались огромные утесы, девственный гранит Новой Англии казался серым и строгим сквозь зелень, покрывавшую гребни. Там были ущелья, где бурлили неукротимые потоки, унося вниз, к реке, невообразимые тайны тысячи непроходимых вершин. Время от времени в сторону расходились узкие, полускрытые дороги, прокладывавшие свой путь через сплошные, пышные массивы леса, среди первобытных деревьев которого вполне могли скрываться целые армии духов стихий. Когда я увидел это, я подумал о том, как невидимые агенты приставали к Эйкели во время его поездок по этому самому маршруту, и не удивился, что такое могло быть.

Причудливая, живописная деревушка Ньюфейн, до которой мы добрались менее чем за час, была нашим последним связующим звеном с тем миром, который человек определенно может назвать своим собственным благодаря завоеванию и полному заселению. После этого мы отбросили всякую привязанность к сиюминутным, осязаемым и затронутым временем вещам и вступили в фантастический мир приглушенной нереальности, в котором узкая, похожая на ленту дорога поднималась, опускалась и изгибалась с почти осмысленным и целенаправленным капризом среди лишенных жилья зеленых вершин и полупустынных долин. Если не считать звука мотора и слабого шума на нескольких одиноких фермах, мимо которых мы проезжали через нечастые промежутки времени, единственное, что достигало моих ушей, было журчание, коварная струйка странной воды из бесчисленных скрытых фонтанов в тенистом лесу.

Близость и интимность карликовых холмов, увенчанных куполами, теперь стала поистине захватывающей дух. Их крутизна и обрывистость были даже больше, чем я представлял себе понаслышке, и не имели ничего общего с тем прозаическим объективным миром, который мы знаем. Густые, никем не посещаемые леса на этих недоступных склонах, казалось, таили в себе чуждые и невероятные вещи, и я чувствовал, что сами очертания холмов несут в себе какой-то странный и давно забытый смысл, как будто они были огромными иероглифами, оставленными, по слухам, расой титанов, чья слава живет только в редких, глубоких снах. Все легенды прошлого и все ошеломляющие утверждения, содержащиеся в письмах и экспонатах Генри Эйкли, всплыли в моей памяти, усилив атмосферу напряженности и растущей угрозы. Цель моего визита и ужасающие аномалии, которые она предполагала, внезапно поразили меня ощущением холода, которое почти перевесило мой пыл к странным исследованиям.

Мой проводник, должно быть, заметил мое встревоженное состояние, потому что по мере того, как дорога становилась все более дикой и неровной, а наше движение - все более медленным и тряским, его случайные приятные комментарии переросли в более устойчивый поток разговоров. Он рассказал о красоте и странностях этой страны и рассказал о некотором знакомстве моего предполагаемого хозяина с фольклором. Из его вежливых вопросов было очевидно, что он знал, что я пришел с научной целью и что я привез данные, имеющие определенную важность; но он не подал ни малейшего признака того, что оценил глубину и ужас знаний, которых Эйкели наконец достиг.

Его манеры были такими жизнерадостными, нормальными и вежливыми, что его замечания должны были бы успокоить меня; но, как ни странно. Я чувствовал себя еще более встревоженным по мере того, как мы натыкались и сворачивали вперед, в неизвестную пустыню холмов и лесов. Временами казалось, что он выкачивает из меня все, что я знаю о чудовищных тайнах этого места, и с каждым новым высказыванием эта смутная, дразнящая, сбивающая с толку фамильярность в его голосе усиливалась. Это не было обычным или здоровым знакомством, несмотря на совершенно здоровую и культивированную природу голоса. Я каким-то образом связал его с забытыми кошмарами и почувствовал, что могу сойти с ума, если узнаю его. Если бы существовал какой-нибудь веский предлог, я думаю, что отказался бы от своего визита. Как бы то ни было, я не мог этого сделать - и мне пришло в голову, что спокойная научная беседа с самим Эйкели после моего прибытия очень помогла бы мне собраться с силами.

Кроме того, в гипнотическом пейзаже, по которому мы фантастически взбирались и ныряли, присутствовал странно успокаивающий элемент космической красоты. Время затерялось в лабиринтах позади, и вокруг нас простирались только цветущие волны волшебства и вновь обретенная красота ушедших веков - седые рощи, незапятнанные пастбища, окаймленные веселыми осенними цветами, и через огромные промежутки маленькие коричневые фермы, приютившиеся среди огромных деревьев под вертикальными обрывами, заросшими душистым шиповником и луговой травой. Даже солнечный свет приобрел божественный оттенок, как будто какая-то особая атмосфера или выдох окутывали весь регион. Раньше я не видел ничего подобного, если не считать волшебных пейзажей, которые иногда появляются на заднем плане итальянских примитивистов. Содома и Леонардо представляли себе такие просторы, но только вдалеке и под сводами ренессансных аркад. Теперь мы полностью погружались в суть картины, и мне казалось, что я нашел в ее некромантии нечто, что я знал от природы или унаследовал и что всегда тщетно искал.

Внезапно, после поворота под тупым углом на вершине крутого подъема, машина остановилась. Слева от меня, за ухоженной лужайкой, простиравшейся до дороги и украшенной бордюром из побеленных камней, возвышался белый двух с половиной этажный дом необычных размеров и элегантности для этого региона, с рядом примыкающих друг к другу амбаров, навесов и ветряной мельницы позади и справа. Я сразу узнал его по полученному мною снимку и не удивился, увидев имя Генри Эйкли на почтовом ящике из оцинкованного железа у дороги. На некотором расстоянии за домом простиралась ровная полоса болотистой и малолесистой местности, за которой возвышался крутой, поросший густым лесом склон холма, заканчивающийся зубчатым лиственным гребнем. Я знал, что это последняя вершина Темной Горы, половину пути к которой мы, должно быть, уже преодолели.

Выйдя из машины и взяв свой саквояж, Нойес попросил меня подождать, пока он войдет и уведомит Эйкели о моем появлении. У него самого, добавил он, были важные дела в другом месте, и он не мог остановиться больше чем на минуту. Когда он бодро зашагал по дорожке к дому, я сам вылез из машины, желая немного размять ноги, прежде чем перейти к непринужденной беседе. Мое чувство нервозности и напряжения снова достигло максимума теперь, когда я оказался на реальной сцене болезненной осады, так навязчиво описанной в письмах Эйкели, и я, честно говоря, боялся предстоящих дискуссий, которые должны были связать меня с такими чуждыми и запретными мирами.

Близкий контакт с совершенно причудливым часто скорее пугает, чем вдохновляет, и меня не обрадовала мысль о том, что именно на этом участке пыльной дороги были обнаружены эти чудовищные следы и тот зловонный зеленый ихор после безлунных ночей страха и смерти. Я лениво заметил, что поблизости, похоже, не было ни одной из собак Эйкели. Неужели он продал их всех, как только Внешние заключили с ним мир? Как я ни старался, я не мог быть так же уверен в глубине и искренности того умиротворения, которое появилось в последнем и странно отличающемся письме Эйкели. В конце концов, он был человеком очень простым и с небольшим житейским опытом. Не было ли, возможно, какого-то глубокого и зловещего подводного течения под поверхностью нового альянса?

Ведомый своими мыслями, я перевел взгляд вниз, на покрытую пылью дорогу, которая хранила такие отвратительные свидетельства. Последние несколько дней выдались сухими, и всевозможные следы загромождали изрытое колеями неровное шоссе, несмотря на малолюдный характер местности. Со смутным любопытством я начал прослеживать контуры некоторых разнородных впечатлений, пытаясь тем временем обуздать полет жуткой фантазии, которую навевало это место и его воспоминания. Было что-то угрожающее и неуютное в этой похоронной тишине, в приглушенном, едва различимом журчании далеких ручьев, в нагромождении зеленых вершин и поросших черным лесом пропастей, закрывавших узкий горизонт.

И тут в моем сознании вспыхнул образ, на фоне которого эти смутные угрозы и полеты фантазии показались действительно мягкими и незначительными. Я уже говорил, что рассматривал разные отпечатки на дороге со своего рода праздным любопытством, но внезапно это любопытство было шокирующим образом подавлено внезапным и парализующим порывом активного ужаса. Ибо, хотя пыльные следы в целом были запутанными и накладывались друг на друга и вряд ли привлекли бы случайный взгляд, мое беспокойное зрение уловило определенные детали вблизи того места, где тропинка к дому соединялась с шоссе; и я без сомнения или надежды осознал ужасающее значение этих деталей. Увы, не зря я часами корпел над снимками отпечатков когтей Внешних, сделанными в Кодаке, которые прислал Эйкели. Слишком хорошо я знал следы этих отвратительных щипцов и тот намек на двусмысленное направление, который отмечал, что ужасы не являются существами этой планеты. Мне не оставили ни малейшего шанса на милосердную ошибку. Здесь, действительно, в объективной форме, перед моими собственными глазами, и, несомненно, сделанные не так уж много часов назад, были по меньшей мере три отметины, которые кощунственно выделялись среди удивительного множества размытых следов, ведущих к фермерскому дому Эйкли и обратно. Это были адские следы живых грибов с Юггота.

Я вовремя взяла себя в руки, чтобы подавить крик. В конце концов, что там было еще, чего я могла ожидать, если предположить, что я действительно поверила письмам Эйкели? Он говорил о примирении с тварями. Почему же тогда было странно, что некоторые из них посетили его дом? Но ужас был сильнее уверенности. Можно ли было ожидать, что какой-либо человек впервые равнодушно посмотрит на следы когтей одушевленных существ из глубин космоса? Как раз в этот момент я увидел, как Нойес вышел из двери и быстрым шагом направился к нам. Я должен, размышлял я, держать себя в руках, ибо велика вероятность, что этот добродушный друг ничего не знал о самых глубоких и изумительных попытках Эйкели проникнуть в запретное.

Эйкели, как поспешил сообщить мне Нойес, был рад и готов принять меня, хотя из-за внезапного приступа астмы он не сможет быть очень компетентным хозяином в течение дня или двух. Эти приступы сильно поражали его, когда приходили, и всегда сопровождались изнурительной лихорадкой и общей слабостью. Он никогда не был хорош надолго, пока они длились - ему приходилось разговаривать шепотом, и он был очень неуклюж и слаб в передвижении. Его ступни и лодыжки тоже распухли, так что ему пришлось перевязывать их, как старому подагрическому мясоеду. Сегодня он был в довольно плохой форме, так что мне пришлось бы в значительной степени заботиться о своих собственных нуждах; но он, тем не менее, был настроен на беседу. Я находил его в кабинете слева от прихожей - комнате, где были задернуты жалюзи. Когда он был болен, ему приходилось прятаться от солнечного света, потому что его глаза были очень чувствительны.

Когда Нойес попрощался со мной и уехал на своей машине на север, я медленно направился к дому. Дверь была оставлена для меня приоткрытой, но прежде чем подойти и войти, я окинул все помещение испытующим взглядом, пытаясь понять, что же показалось мне в нем таким неуловимо странным. Амбары и сараи выглядели достаточно прозаично, и я заметил потрепанный "Форд" Эйкели в его просторном, неохраняемом укрытии. Затем до меня дошел секрет странности. Это была абсолютная тишина. Обычно на ферме, по крайней мере, умеренно шумно из-за различных видов домашнего скота, но здесь отсутствовали все признаки жизни. Что с курами и собаками? Коровы, которых, по словам Эйкели, у него было несколько, вполне могли быть выведены на пастбище, а собак, возможно, продали; но отсутствие каких-либо следов кудахтанья или хрюканья было поистине странным.

Я не стал долго задерживаться на тропинке, а решительно вошел в открытую дверь дома и закрыл ее за собой. Это стоило мне определенных психологических усилий, и теперь, когда я был заперт внутри, у меня возникло мгновенное желание поспешно ретироваться. Не то чтобы это место было хоть сколько-нибудь зловещим с визуальной точки зрения; напротив, я подумал, что изящный коридор в стиле позднего колониального периода сделан с большим вкусом, и восхитился очевидным воспитанием человека, обставившего его. То, что вызывало у меня желание сбежать, было чем-то очень размытым и неопределимым. Возможно, это был какой-то странный запах, который, как мне показалось, я заметил, хотя я хорошо знал, насколько распространен затхлый запах даже в лучших старинных фермерских домах.

OceanofPDF.com

## Глава 7


Отказываясь позволить этим туманным угрызениям совести овладеть мной, я вспомнил инструкции Нойеса и толкнул белую дверь с шестью панелями и латунным засовом слева от меня. Комната за ней, как я и знал раньше, была затемнена, и, войдя в нее, я заметил, что странный запах здесь усилился. Точно так же в воздухе ощущался какой-то слабый, наполовину воображаемый ритм или вибрация. Какое-то мгновение закрытые жалюзи позволяли мне видеть очень мало, но затем какой-то извиняющийся треск или шепот привлек мое внимание к большому мягкому креслу в дальнем, темном углу комнаты. В его темных глубинах я увидел белое пятно мужского лица и рук; и через мгновение я пересек улицу, чтобы поприветствовать фигуру, которая пыталась заговорить. Каким бы тусклым ни был свет, я понял, что это действительно был мой хозяин. Я неоднократно изучал снимок "Кодак", и не мог ошибиться в этом твердом, обветренном лице с коротко подстриженной седой бородой.

Но когда я взглянул снова, мое узнавание было смешано с грустью и тревогой, потому что, несомненно, это было лицо очень больного человека. Я почувствовал, что за этим напряженным, жестким, неподвижным выражением лица и немигающим стеклянным взглядом, должно быть, скрывается нечто большее, чем астма; и понял, как сильно на нем сказалось напряжение, вызванное его ужасными переживаниями. Разве этого недостаточно, чтобы сломить любого человека - даже более молодого, чем этот бесстрашный исследователь запретного? Я опасался, что странное и внезапное облегчение пришло слишком поздно, чтобы спасти его от чего-то вроде общего нервного срыва. Было что-то жалкое в том, как безвольно, безжизненно лежали его худые руки на коленях. На нем был свободный халат, а вокруг головы и высоко вокруг шеи был повязан ярко-желтый шарф или капюшон.

И тут я увидел, что он пытается говорить тем же отрывистым шепотом, которым приветствовал меня. Сначала было трудно уловить этот шепот, так как седые усы скрывали все движения губ, и что-то в его тембре сильно встревожило меня; но, сосредоточив свое внимание, я вскоре смог на удивление хорошо разобрать его смысл. Акцент ни в коем случае не был деревенским, а язык оказался даже более отточенным, чем я мог ожидать по переписке.

- Мистер Уилмарт, я полагаю? Вы должны извинить, что я не встаю. Я совершенно болен, как, должно быть, сказал вам мистер Нойес, но я все равно не мог удержаться, чтобы не пригласить вас прийти. Ты знаешь, что я написала в своем последнем письме - мне так много нужно сказать тебе завтра, когда я почувствую себя лучше. Не могу выразить, как я рада видеть тебя лично после всех наших многочисленных писем. У вас, конечно, с собой папка? А отпечатки и пластинки "Кодак"? Нойес оставил ваш саквояж в холле - полагаю, вы его видели. Боюсь, что сегодня вечером тебе придется в значительной степени прислуживать самой себе. Твоя комната наверху - та, что над этой, - и ты увидишь открытую дверь ванной наверху лестницы. В столовой для вас приготовлено блюдо - прямо за этой дверью справа от вас, - которое вы можете взять, когда вам захочется. Завтра я буду лучшим хозяином, но сейчас слабость делает меня беспомощным.

- Чувствуйте себя как дома - вы могли бы вынуть письма, фотографии и пластинки и положить их здесь на стол, прежде чем подниметесь наверх со своей сумкой. Именно здесь мы их и обсудим - вы можете увидеть мой фонограф на той угловой подставке.

"Нет, спасибо, ты ничего не можешь для меня сделать. Я знаю эти древние заклинания. Просто возвращайся, чтобы немного навестить меня перед вечером, а потом ложись спать, когда пожелаешь. Я отдохну прямо здесь - возможно, просплю здесь всю ночь, как я часто делаю. Утром я буду гораздо лучше способен заняться тем, чем мы должны заняться. Вы, конечно, понимаете совершенно колоссальную природу стоящего перед нами вопроса. Для нас, как для немногих людей на этой земле, откроются бездны времени, пространства и знаний, превосходящих все, что укладывается в концепцию человеческой науки или философии.

"Знаете ли вы, что Эйнштейн ошибался и что определенные объекты и силы могут двигаться со скоростью, превышающей скорость света? С надлежащей помощью я рассчитываю перемещаться назад и вперед во времени и действительно видеть и чувствовать землю отдаленных прошлых и будущих эпох. Вы не можете себе представить, до какой степени эти существа продвинули науку. Нет ничего, чего они не могли бы сделать с разумом и телом живых организмов. Я ожидаю посетить другие планеты и даже другие звезды и галактики. Первое путешествие будет на Юггот, ближайший мир, полностью населенный существами. Это странный темный шар на самом краю нашей солнечной системы, пока неизвестный земным астрономам. Но я, должно быть, написал вам об этом. Как вы знаете, в нужное время тамошние существа направят к нам мысленные потоки и сделают так, что это будет обнаружено, или, возможно, позволят кому-нибудь из своих союзников-людей дать ученым подсказку.

"На Югготе есть могущественные города - огромные ярусы террасных башен, построенных из черного камня, подобного тому образцу, который я пытался вам отправить. Это с Юггота. Солнце светит там не ярче звезды, но существа не нуждаются в свете. У них есть другие, более тонкие чувства, и они не ставят окон в своих огромных домах и храмах. Свет даже причиняет им боль, стесняет и сбивает с толку, ибо его вообще не существует в черном космосе вне времени и пространства, откуда они пришли изначально. Посещение Юггота свело бы с ума любого слабого человека - и все же я иду туда. Черных рек смолы, которые текут под этими таинственными циклопическими мостами - сооружениями, построенными какой-то древней расой, вымершей и забытой до того, как существа пришли на Юггот из предельных пустот, - должно быть достаточно, чтобы сделать любого человека Данте или По, если он сможет оставаться в здравом уме достаточно долго, чтобы рассказать о том, что он видел.

Но помните - этот темный мир грибных садов и городов без окон на самом деле не ужасен. Это только нам так кажется. Вероятно, этот мир казался существам таким же ужасным, когда они впервые исследовали его в первобытную эпоху. Вы знаете, что они были здесь задолго до того, как закончилась сказочная эпоха Ктулху, и помните все о затонувшем Р'лайхе, когда он был над водой. Они побывали и внутри земли - там есть отверстия, о которых люди ничего не знают - некоторые из них находятся в этих самых холмах Вермонта, - и там, внизу, есть огромные миры неизвестной жизни: освещенный синим К'н'янь, освещенный красным Йот и черный, лишенный света Н'кай. Именно из Н'каи пришел ужасный Тсатоггуа - вы знаете, аморфное, похожее на жабу божественное создание, упомянутое в Пнакотических рукописях, "Некрономиконе" и цикле мифов о Коммориоме, сохраненном верховным жрецом Атлантиды Кларкашем-Тоном.

- Но мы поговорим обо всем этом позже. Сейчас, должно быть, четыре или пять часов. Лучше возьми что-нибудь из своей сумки, откуси, а потом возвращайся, чтобы спокойно поболтать ".

Очень медленно я повернулся и начал повиноваться хозяину: взял свой саквояж, извлек и уложил нужные вещи и, наконец, поднялся в комнату, обозначенную как моя. Когда воспоминание о том отпечатке когтя на обочине дороги было свежо в моей памяти, рассказанные шепотом абзацы Эйкели странно подействовали на меня; и намеки на знакомство с этим неизвестным миром грибовидной жизни - запретным Югготом - заставили мою плоть покрыться мурашками сильнее, чем я хотел бы признать. Я был чрезвычайно огорчен болезнью Эйкели, но должен был признаться, что в его хриплом шепоте слышалась ненависть и жалость. Если бы только он не злорадствовал так по поводу Юггота и его черных тайн!

Моя комната оказалась очень приятной и хорошо обставленной, лишенной затхлого запаха и тревожащего ощущения вибрации; и, оставив там свой саквояж, я снова спустился вниз, чтобы поприветствовать Эйкели и взять приготовленный им для меня обед. Столовая находилась сразу за кабинетом, и я увидел, что кухонный коридор простирался еще дальше в том же направлении. На обеденном столе меня ждало множество сэндвичей, пирогов и сыра, а термос рядом с чашкой и блюдцем свидетельствовал о том, что о горячем кофе не забыли. После вкусного ужина я налил себе обильную чашку кофе, но обнаружил, что кулинарный стандарт был нарушен в этой единственной детали. Моя первая ложка обнаружила слегка неприятный едкий вкус, так что я не стала брать больше. На протяжении всего обеда я думал об Эйкели, молча сидящем в большом кресле в затемненной соседней комнате.

Однажды я зашел к нему, чтобы попросить разделить трапезу, но он прошептал, что пока ничего не может есть. Позже, перед самым сном, он выпивал немного солодового молока - все, что ему полагалось в этот день.

После обеда я настоял на том, чтобы убрать посуду и вымыть ее в кухонной раковине, попутно вылив кофе, который я не смог оценить по достоинству. Затем, вернувшись в затемненный кабинет, я придвинул стул поближе к уголку моего хозяина и приготовился к такому разговору, который он, возможно, сочтет нужным вести. Письма, рисунки и пластинки все еще лежали на большом столе в центре комнаты, но в данный момент нам не нужно было рисовать на них. Вскоре я забыл даже о странном запахе и странных намеках на вибрацию.

Я уже говорил, что в некоторых письмах Эйкели - особенно во втором и самом объемном - были вещи, которые я бы не осмелился процитировать или даже облечь в слова на бумаге. Эта нерешительность с еще большей силой применима к тому, что я слышал шепотом в тот вечер в затемненной комнате среди одиноких холмов. О масштабах космических ужасов, развернутых этим хриплым голосом, я не могу даже намекнуть. Он и раньше сталкивался с отвратительными вещами, но то, что он узнал с тех пор, как заключил договор с Внешним Миром, было почти невыносимо для здравомыслия. Даже сейчас я категорически отказывался верить в то, что он подразумевал под конституцией конечной бесконечности, сопоставлением измерений и ужасающим положением нашего известного космоса пространства и времени в бесконечной цепи связанных космических атомов, которая составляет непосредственный суперкосмос кривых, углов, материальной и полуматериальной электронной организации.

Никогда еще здравомыслящий человек не был так опасно близок к тайнам базовой сущности - никогда органический мозг не был так близок к полному уничтожению в хаосе, который превосходит форму, силу и симметрию. Я узнал, откуда впервые пришел Ктулху и почему вспыхнула половина великих временных звезд истории. Я догадался - по намекам, которые заставили даже моего информатора робко остановиться, - о тайне, стоящей за Магеллановыми облаками и шаровидными туманностями, и о черной истине, скрытой за незапамятной аллегорией Дао. Природа Доэлов была ясно раскрыта, и мне рассказали о сущности (хотя и не об источнике) Гончих Тиндалоса. Легенда о Йиге, Отце Змей, больше не оставалась образной, и я вздрогнул от отвращения, когда мне рассказали о чудовищном ядерном хаосе за пределами углового пространства, который "Некрономикон" милосердно замаскировал под именем Азатота. Было шокирующе видеть, как самые отвратительные кошмары тайного мифа проясняются в конкретных терминах, чья абсолютная, болезненная ненависть превосходила самые смелые намеки древних и средневековых мистиков. Неизбежно я пришел к выводу, что первые рассказчики этих проклятых историй, должно быть, беседовали с Внешними обитателями Эйкели и, возможно, посещали внешние космические царства, поскольку Эйкели теперь предлагал посетить их.

Мне рассказали о Черном камне и о том, что он означает, и я был рад, что он не дошел до меня. Мои догадки об этих иероглифах оказались слишком правильными! И все же Эйкели теперь, казалось, примирился со всей дьявольской системой, на которую он наткнулся; примирился и жаждал глубже проникнуть в чудовищную бездну. Я задавался вопросом, с какими существами он разговаривал со времени своего последнего письма ко мне, и многие ли из них были такими же людьми, как тот первый эмиссар, о котором он упоминал. Напряжение в моей голове становилось невыносимым, и я строил всевозможные дикие теории об этом странном, стойком запахе и тех коварных намеках на вибрацию в затемненной комнате.

Наступала ночь, и когда я вспомнил, что Эйкели писал мне о тех предыдущих ночах, я содрогнулся при мысли, что луны не будет. Не понравилось мне и то, как фермерский дом примостился с подветренной стороны этого колоссального, поросшего лесом склона, ведущего к никем не посещаемому гребню Темной Горы. С разрешения Эйкели я зажег маленькую масляную лампу, приглушил ее и поставил на дальний книжный шкаф рядом с призрачным бюстом Мильтона; но потом я пожалел, что сделал это, потому что из-за этого напряженное, неподвижное лицо и вялые руки моего хозяина выглядели чертовски ненормальными и напоминали труп. Казалось, он почти не мог двигаться, хотя я видел, как он время от времени натянуто кивал.

После того, что он рассказал, я с трудом мог представить, какие еще более глубокие секреты он приберегал на завтра; но в конце концов выяснилось, что его поездка в Юггот и за его пределы - и мое собственное возможное участие в ней - должны были стать темой следующего дня. Его, должно быть, позабавил тот ужас, который я испытал, услышав, что с моей стороны предлагается космическое путешествие, потому что его голова яростно затряслась, когда я показал свой страх. Впоследствии он очень мягко говорил о том, как люди могли бы совершить - и несколько раз совершали - кажущийся невозможным полет через межзвездную пустоту. Казалось, что полноценные человеческие тела на самом деле не совершали путешествия, но благодаря поразительному хирургическому, биологическому, химическому и механическому мастерству Внешних Существ был найден способ передать человеческий мозг без сопутствующей ему физической структуры.

Существовал безвредный способ извлечь мозг и способ сохранить органические остатки живыми во время его отсутствия. Затем голое компактное вещество мозга погружалось в периодически пополняемую жидкость внутри непроницаемого для эфира цилиндра из металла, добываемого в Югготе, определенные электроды проходили через него и соединялись по желанию со сложными инструментами, способными дублировать три жизненно важных способности - зрение, слух и речь. Для крылатых грибообразных существ пронести мозговые цилиндры в целости и сохранности через космос было делом несложным. Тогда на каждой планете, покрытой их цивилизацией, они нашли бы множество настраиваемых функциональных инструментов, способных подключаться к заключенному в оболочку мозгу; так что после небольшой настройки этим путешествующим разумным существам можно было бы дать полноценную сенсорную и членораздельную жизнь - хотя и бестелесную и механическую - на каждом этапе их путешествия сквозь пространственно-временной континуум и за его пределами. Это было так же просто, как носить с собой граммофонную пластинку и проигрывать ее везде, где есть граммофон соответствующей марки. Об успехе этого не могло быть и речи. Эйкели не боялся. Разве это не блестяще удавалось снова и снова?

Впервые одна из вялых, истощенных рук поднялась и чопорно указала на высокую полку в дальнем конце комнаты. Там аккуратным рядом стояло более дюжины металлических цилиндров, которых я никогда раньше не видел, - цилиндров высотой около фута и несколько меньше в диаметре, с тремя любопытными гнездами, расположенными в виде равнобедренного треугольника на передней выпуклой поверхности каждого. Один из них был подключен двумя разъемами к паре необычно выглядящих машин, которые стояли на заднем плане. Мне не нужно было объяснять их назначение, и я задрожал, как в лихорадке. Затем я увидел, как рука указывает в гораздо более близкий угол, где были свалены в кучу какие-то сложные инструменты с прикрепленными к ним шнурами и вилками, некоторые из них очень походили на два устройства на полке за цилиндрами.

"Здесь четыре вида инструментов, Уилмарт", - прошептал голос. "Четыре вида - по три функции в каждом - составляют всего двенадцать произведений. Вы видите, что в этих цилиндрах наверху представлены четыре разных вида существ. Трое людей, шесть грибовидных существ, которые не могут перемещаться в пространстве физически, два существа с Нептуна (Боже! если бы вы могли видеть тело этого типа на его собственной планете!), а остальные сущности - из центральных пещер особенно интересной темной звезды за пределами галактики. В главном форпосте внутри Раунд-Хилла вы время от времени будете находить новые цилиндры и машины - цилиндры внеземного мозга с органами чувств, отличными от всех известных нам, - союзников и исследователей из самых дальних уголков - и специальные машины для передачи им впечатлений и выражения несколькими способами, подходящими одновременно для них и для понимания разными типами слушателей. Круглый Холм, как и большинство главных аванпостов существ во всех различных вселенных, является очень космополитичным местом. Конечно, для эксперимента мне были предоставлены только наиболее распространенные типы.

- Вот, возьмите три машины, на которые я указываю, и поставьте их на стол. Тот высокий, с двумя стеклянными линзами спереди, затем коробка с вакуумными трубками и декой, а теперь тот, что с металлическим диском сверху. Теперь перейдем к цилиндру с наклеенной на него этикеткой "B-67". Просто встаньте на этот виндзорский стул, чтобы дотянуться до полки. Тяжелый? Неважно! Запомните номер - B-67. Не трогайте этот свежий блестящий цилиндр, присоединенный к двум приборам для тестирования - тот, на котором написано мое имя. Положите B-67 на стол рядом с тем местом, где вы поставили аппараты, и убедитесь, что переключатель набора на всех трех аппаратах сдвинут в крайнее левое положение.

"Теперь подсоедините шнур устройства для изготовления линз к верхнему гнезду на цилиндре - вот здесь! Присоедините трубчатый аппарат к нижнему левому гнезду, а дисковый - к внешнему гнезду. Теперь переместите все переключатели на аппарате в крайнее правое положение - сначала переключатель линз, затем диска, а затем трубки. Правильно. С таким же успехом я мог бы сказать вам, что это человеческое существо - такое же, как любой из нас. Я покажу вам другие завтра.

По сей день я не знаю, почему я так рабски повиновался этому шепоту и считал ли я Эйкели сумасшедшим или в здравом уме. После того, что произошло раньше, я должен был быть готов ко всему; но этот механический маскарад казался настолько похожим на типичные причуды сумасшедших изобретателей и ученых, что задел струну сомнения, которую не пробудила даже предыдущая беседа. То, что подразумевал шепчущий, было за пределами всякого человеческого понимания - но разве другие вещи не были еще более запредельными и менее абсурдными только из-за их удаленности от осязаемых конкретных доказательств?

Пока мой разум блуждал среди этого хаоса, я осознал смешанный скрежет и жужжание, исходящие от всех трех машин, недавно подключенных к цилиндру, - скрежет и жужжание, которые вскоре перешли в фактическую бесшумность. Что должно было произойти? Должен ли я был услышать голос? И если да, то какие у меня были бы доказательства того, что это не было какое-то хитроумно состряпанное радиоустройство, в которое говорил скрытый, но внимательно наблюдаемый собеседник? Даже сейчас я не готов поклясться в том, что я слышал, или в том, какое явление действительно имело место передо мной. Но что-то, несомненно, имело место.

Короче говоря, машина с трубками и звуковой коробкой начала говорить, причем с такой выразительностью и интеллектом, которые не оставляли сомнений в том, что говорящий действительно присутствовал и наблюдал за нами. Голос был громким, металлическим, безжизненным и явно механическим в каждой детали своего звучания. Он был лишен интонации или выразительности, но скрежетал и гремел со смертельной точностью и обдуманностью.

"Мистер Уилмарт, - говорилось в нем, - надеюсь, я вас не напугал. Я такой же человек, как и вы, хотя мое тело сейчас в безопасности покоится под надлежащим оживляющим воздействием в Раундл-Хилл, примерно в полутора милях к востоку отсюда. Я сам нахожусь здесь с вами - мой мозг находится в этом цилиндре, и я вижу, слышу и говорю через эти электронные вибраторы. Через неделю я отправляюсь через пустоту, как делал это много раз прежде, и рассчитываю получить удовольствие от общества мистера Эйкли. Я хотел бы заполучить и ваш, поскольку знаю вас в лицо и по репутации и внимательно отслеживаю вашу переписку с нашим другом. Я, конечно, один из тех людей, которые стали союзниками внешних существ, посещающих нашу планету. Я впервые встретил их в Гималаях и помогал им различными способами. Взамен они подарили мне такой опыт, какого мало кто из мужчин когда-либо испытывал.

- Вы понимаете, что это значит, когда я говорю, что побывал на тридцати семи различных небесных телах - планетах, темных звездах и менее поддающихся определению объектах, - включая восемь за пределами нашей галактики и два за пределами искривленного космоса пространства и времени? Все это ни в малейшей степени не повредило мне. Мой мозг был удален из моего тела с помощью расщеплений, настолько искусных, что было бы грубо называть эту операцию хирургией. У посещающих нас существ есть методы, которые делают эти извлечения легкими и почти нормальными - и тело человека никогда не стареет, когда мозг находится вне его. Могу добавить, что мозг практически бессмертен благодаря своим механическим способностям и ограниченному питанию, обеспечиваемому случайными заменами консервирующей жидкости.

- В общем, я от всего сердца надеюсь, что вы решите поехать со мной и мистером Эйкли. Посетителям не терпится познакомиться с такими знатоками, как вы, и показать им великие пропасти, о которых большинству из нас приходилось мечтать в причудливом невежестве. Поначалу встреча с ними может показаться странной, но я знаю, что вы будете выше этого. Я думаю, мистер Нойес тоже поедет с нами - человек, который, несомненно, привез вас сюда на своей машине. Он был одним из нас много лет - я полагаю, вы узнали его голос как один из тех, что были на записи, присланной вам мистером Эйкели ".

Услышав мое бурное начало, оратор сделал небольшую паузу, прежде чем закончить. - Итак, мистер Уилмарт, я оставляю этот вопрос на ваше усмотрение; просто добавлю, что человек с вашей любовью к необычному и фольклору никогда не должен упускать такой шанс, как этот. Бояться нечего. Все переходы безболезненны, и в полностью механизированном состоянии ощущений есть чем насладиться. Когда электроды отсоединены, человек просто погружается в сон с особенно яркими и фантастическими сновидениями.

- А теперь, если вы не возражаете, мы могли бы отложить наше заседание до завтра. Спокойной ночи - просто поверните все переключатели обратно влево; не обращайте внимания на точный порядок, хотя, возможно, вы оставите аппарат для обработки линз последним. Спокойной ночи, мистер Эйкели - относитесь к нашему гостю хорошо! Теперь готовы с этими переключателями?"

На этом все. Я машинально подчинился и выключил все три выключателя, хотя и был ошеломлен сомнениями по поводу всего, что произошло. У меня все еще кружилась голова, когда я услышал шепчущий голос Эйкели, говоривший мне, что я могу оставить все приборы на столе как есть. Он не попытался никак прокомментировать случившееся, и действительно, никакой комментарий не смог бы многое донести до моих отягощенных способностей. Я услышал, как он сказал мне, что я могу взять лампу, чтобы воспользоваться ею в своей комнате, и сделал вывод, что он хочет отдохнуть один в темноте. Ему, несомненно, пора было отдохнуть, ибо его дневные и вечерние речи были такими, что измотали бы даже энергичного человека. Все еще ошеломленный, я пожелал хозяину спокойной ночи и поднялся наверх с лампой, хотя у меня был с собой отличный карманный фонарик.

Я был рад выбраться из кабинета на первом этаже со странным запахом и смутными намеками на вибрацию, но, конечно, не мог избавиться от отвратительного чувства страха, опасности и космической ненормальности, когда думал о месте, в котором я находился, и о силах, с которыми мне предстояло встретиться. Дикий, безлюдный край, черный, покрытый таинственным лесом склон, возвышающийся так близко за домом; след на дороге, больной, неподвижно шепчущий в темноте, адские цилиндры и машины, и, прежде всего, приглашения на странную операцию и в еще более странные путешествия - все это, такое новое и в такой внезапной последовательности, обрушилось на меня с нарастающей силой, которая подорвала мою волю и почти подорвала физические силы.

Обнаружить, что мой гид Нойес был человеком, совершавшим тот чудовищный ритуал Шабаша, запечатленный на граммофонной пластинке, было особым потрясением, хотя я и раньше ощущал смутную, отталкивающую фамильярность в его голосе. Еще одним особым потрясением было мое собственное отношение к хозяину дома всякий раз, когда я останавливался, чтобы проанализировать его; ибо, как бы инстинктивно ни нравился мне Эйкели, о чем говорилось в его переписке, теперь я обнаружил, что он вызывает у меня явное отвращение. Его болезнь должна была бы возбудить во мне жалость, но вместо этого она вызвала у меня что-то вроде содрогания. Он был таким застывшим, инертным и похожим на труп - и этот непрекращающийся шепот был таким ненавистным и нечеловеческим!

Мне пришло в голову, что этот шепот отличался от всего остального, что я когда-либо слышал; что, несмотря на странную неподвижность губ говорившего, обрамленных усами, в нем была скрытая сила, поразительная для хрипов астматика. Я мог понимать говорившего, находясь на другом конце комнаты, и раз или два мне показалось, что слабые, но проникающие звуки свидетельствуют не столько о слабости, сколько о намеренном подавлении - по какой причине, я не мог догадаться. С самого начала я почувствовал что-то тревожащее в их тембре. Теперь, когда я попытался взвесить этот вопрос, мне показалось, что я мог бы проследить это впечатление до своего рода подсознательной фамильярности, подобной той, которая сделала голос Нойеса таким туманно-зловещим. Но когда и где я столкнулся с тем, на что это намекало, было больше, чем я мог сказать.

Одно было ясно наверняка - я не проведу здесь еще одну ночь. Мое научное рвение исчезло среди страха и отвращения, и теперь я не чувствовал ничего, кроме желания вырваться из этой сети болезненности и неестественных откровений. Теперь я знал достаточно. Должно быть, действительно существует странная космическая связь - но такие вещи, безусловно, не предназначены для того, чтобы в них вмешивались нормальные человеческие существа.

Богохульное влияние, казалось, окружало меня и удушающе давило на мои чувства. Я решил, что о сне не может быть и речи, поэтому просто погасил лампу и бросился на кровать полностью одетым. Без сомнения, это было абсурдно, но я держался наготове к какой-то неизвестной чрезвычайной ситуации, сжимая в правой руке револьвер, который захватил с собой, а в левой - карманный фонарик. Снизу не доносилось ни звука, и я мог представить, как мой хозяин сидит там, оцепенев, как труп, в темноте.

Где-то я услышал тиканье часов и был смутно благодарен за нормальность звука. Однако это напомнило мне о другой вещи в этом регионе, которая меня встревожила, - полном отсутствии животной жизни. Поблизости определенно не было никаких сельскохозяйственных животных, и теперь я понял, что отсутствовали даже привычные ночные звуки диких животных. За исключением зловещего журчания далеких невидимых вод, эта тишина была аномальной - межпланетной, - и я задался вопросом, какая порожденная звездами неосязаемая зараза могла нависнуть над этим регионом. Я вспомнил старые легенды о том, что собаки и другие звери всегда ненавидели Внешних, и подумал о том, что могли означать эти следы на дороге.

OceanofPDF.com

## Глава 8


Не спрашивайте меня, как долго длился мой неожиданный провал в дремоту или сколько из того, что последовало за этим, было чистым сном. Если я скажу вам, что проснулся в определенное время и услышал и увидел определенные вещи, вы просто ответите, что я не проснулся тогда; и что все было сном до того момента, когда я выбежал из дома, доковылял до сарая, где видел старый "Форд", и схватил этот древний автомобиль для безумной, бесцельной гонки по призрачным холмам, которая наконец привела меня - после нескольких часов тряски и петления по лесным лабиринтам - в деревню, которая оказалась Таунсендом.

Вы также, конечно, не принимаете во внимание все остальное в моем отчете; и заявляете, что все фотографии, звукозаписи, звуки цилиндров и машин и тому подобные свидетельства были чистейшим обманом, примененным ко мне пропавшим Генри Эйкли. Вы даже намекнете, что он вступил в сговор с другими чудаками, чтобы осуществить глупую и тщательно продуманную мистификацию - что он приказал изъять срочный груз в Кине и что он заставил Нойеса сделать ту ужасающую восковую запись. Странно, однако, что Нойеса до сих пор так и не опознали; что его не знали ни в одной из деревень поблизости от дома Эйкели, хотя он, должно быть, часто бывал в этом регионе. Жаль, что я не остановился, чтобы запомнить номер его машины, - или, возможно, в конце концов, лучше, что я этого не сделал. Ибо я, несмотря на все, что вы можете сказать, и несмотря на все, что я иногда пытаюсь сказать себе, знаю, что отвратительные внешние влияния, должно быть, скрываются там, в полузнаемых холмах - и что у этих влияний есть шпионы и эмиссары в мире людей. Держаться как можно дальше от таких влияний и таких эмиссаров - это все, чего я прошу от жизни в будущем.

Когда моя безумная история отправила отряд шерифа на ферму, Эйкели исчез, не оставив и следа. Его свободный халат, желтый шарф и бинты для ног лежали на полу кабинета рядом с его креслом в углу, и невозможно было решить, исчезло ли что-нибудь из другой его одежды вместе с ним. Собаки и домашний скот действительно пропали, и было несколько любопытных пулевых отверстий как снаружи дома, так и на некоторых стенах внутри; но за пределами этого ничего необычного обнаружить не удалось. Ни цилиндров, ни механизмов, ни каких-либо улик, которые я привез в своем саквояже, ни странного запаха, ни ощущения вибрации, ни отпечатков ног на дороге, ни одной из тех сомнительных вещей, которые я заметил мельком в самый последний момент.

После моего побега я неделю оставался в Браттлборо, наводя справки среди самых разных людей, знавших Эйкли; и результаты убедили меня, что все это не плод моего воображения. Странная покупка Эйкли собак, боеприпасов и химикатов, а также перерезание им телефонных проводов являются документальными свидетельствами; в то время как все, кто знал его, включая его сына в Калифорнии, признают, что его случайные замечания о странных исследованиях имели определенную последовательность. Добропорядочные граждане верят, что он был сумасшедшим, и без колебаний объявляют все сообщаемые свидетельства всего лишь мистификацией, придуманной с безумной хитростью и, возможно, подстрекаемой эксцентричными сообщниками; но более скромные сельские жители подтверждают его заявления во всех деталях. Он показал некоторым из этих деревенщин свои фотографии и черный камень и поставил для них отвратительную пластинку; и все они сказали, что следы и жужжащий голос были похожи на те, что описаны в легендах предков.

Они также сказали, что после того, как Эйкели нашел черный камень, вокруг дома все чаще стали появляться подозрительные образы и звуки, и что теперь это место избегали все, кроме почтальона и других случайных, крутых людей. Темная гора и Круглый Холм были печально известными местами с привидениями, и я не смог найти никого, кто когда-либо внимательно исследовал их. Периодические исчезновения местных жителей на протяжении всей истории округа были хорошо засвидетельствованы, и теперь к ним относился полубредущий Уолтер Браун, о котором упоминалось в письмах Эйкели. Я даже наткнулся на одного фермера, который думал, что лично видел одно из странных тел во время наводнения в разлившейся Западной реке, но его рассказ был слишком запутанным, чтобы представлять реальную ценность.

Когда я уезжал из Брэттлборо, я решил никогда не возвращаться в Вермонт, и я совершенно уверен, что сдержу свое решение. Эти дикие холмы, несомненно, являются форпостом ужасной космической расы - в чем я сомневаюсь еще меньше после того, как прочитал, что за Нептуном была замечена новая девятая планета, как и предсказывали те влияния, которые ее увидят. Астрономы с отвратительной уместностью, о которой они даже не подозревают, назвали эту штуку "Плутон". Я, вне всякого сомнения, чувствую, что это не что иное, как ночной Юггот - и меня бросает в дрожь, когда я пытаюсь понять истинную причину, по которой его чудовищные обитатели хотят, чтобы о нем узнали таким образом в это особенное время. Я тщетно пытаюсь уверить себя, что эти демонические существа постепенно не подводят к какой-то новой политике, вредной для земли и ее нормальных обитателей.

Но я все еще должен рассказать о том, чем закончилась та ужасная ночь на ферме. Как я уже сказал, в конце концов я впал в тревожную дрему; дремоту, наполненную обрывками сновидений, которые включали в себя чудовищные пейзажи. Что именно меня разбудило, я пока не могу сказать, но в том, что я действительно проснулся в данный момент, я совершенно уверен. Моим первым смутным впечатлением было тихое поскрипывание половиц в коридоре за моей дверью и неуклюжее, приглушенное возанье с задвижкой. Это, однако, прекратилось почти сразу; так что мои действительно ясные впечатления начинаются с голосов, доносящихся из кабинета внизу. Казалось, выступало несколько ораторов, и я решил, что они были настроены полемически.

К тому времени, как я послушал несколько секунд, я окончательно проснулся, потому что природа голосов была такова, что всякая мысль о сне казалась нелепой. Тона были удивительно разнообразными, и ни у кого, кто слушал эту проклятую граммофонную пластинку, не могло возникнуть никаких сомнений относительно природы по крайней мере двух из них. Какой бы отвратительной ни была эта идея, я знал, что нахожусь под одной крышей с безымянными существами из бездонного космоса; ибо эти два голоса безошибочно были богохульным жужжанием, которое Внешние Существа использовали в своем общении с людьми. Эти двое отличались друг от друга по отдельности - по высоте тона, акценту и темпу, - но в целом они были чертовски похожи.

Третий голос, несомненно, принадлежал механической машине для передачи сообщений, связанной с одним из отделенных мозгов в цилиндрах. В этом было так же мало сомнений, как и в жужжании, потому что громкий, металлический, безжизненный голос предыдущего вечера, с его лишенным интонаций, невыразительным скрежетом и дребезжанием, с его безличной точностью и обдуманностью, был совершенно незабываемым. Какое-то время я не задумывался, был ли разум, стоящий за этим скрежетом, тем же самым, который раньше разговаривал со мной; но вскоре после этого я подумал, что любой мозг издавал бы вокальные звуки того же качества, если бы был связан с одним и тем же механическим производителем речи; единственные возможные различия заключаются в языке, ритме, скорости и произношении. В довершение к разговору на элдриче прозвучали два действительно человеческих голоса - один - грубая речь неизвестного и явно деревенского мужчины, а другой - учтивый бостонский тон моего бывшего гида Нойеса.

Пока я пытался разобрать слова, которые так непостижимым образом перехватывал добротный пол, я также ощущал сильное шевеление, царапанье и шарканье в комнате внизу; так что я не мог отделаться от впечатления, что она полна живых существ - гораздо больше, чем те немногие, чью речь я мог разобрать. Точную природу этого перемешивания чрезвычайно трудно описать, поскольку существует очень мало хороших оснований для сравнения. Время от времени предметы, казалось, перемещались по комнате как сознательные существа; в звуке их шагов было что-то похожее на рыхлый стук по твердой поверхности - как при соприкосновении плохо скоординированных поверхностей из рога или твердой резины. Это было, если использовать более конкретное, но менее точное сравнение, как если бы люди в расшатанных деревянных башмаках с занозами ковыляли и гремели по полированному дощатому полу. О природе и внешности тех, кто издавал эти звуки, я не хотел строить догадок.

Вскоре я увидел, что было бы невозможно выделить какой-либо связанный дискурс. Отдельные слова - включая имена Эйкели и меня самого - время от времени всплывали в памяти, особенно когда их произносил механический производитель речи; но их истинное значение терялось из-за отсутствия постоянного контекста. Сегодня я отказываюсь делать из них какие-либо определенные выводы, и даже их ужасающее воздействие на меня было скорее внушением, чем откровением. Я был уверен, что подо мной собрался ужасный и ненормальный конклав; но для каких шокирующих обсуждений я не мог сказать. Было любопытно, как это непререкаемое чувство зла и богохульства пронизывало меня, несмотря на заверения Эйкели в дружелюбии Чужака.

Терпеливо слушая, я начал ясно различать голоса, хотя и не мог уловить многого из того, что говорили голоса. Мне показалось, что я уловил определенные типичные эмоции за некоторыми из говорящих. В одном из жужжащих голосов, например, безошибочно угадывались властные нотки; в то время как механический голос, несмотря на его искусственную громкость и размеренность, казалось, находился в положении подчинения и мольбы. Тон Нойеса излучал своего рода примирительную атмосферу. Остальные я не мог даже попытаться истолковать. Я не слышал знакомого шепота Эйкели, но хорошо знал, что такой звук никогда не смог бы проникнуть сквозь твердый пол моей комнаты.

Я попытаюсь записать некоторые из немногих разрозненных слов и других звуков, которые я уловил, обозначив носителей этих слов, насколько это мне известно. Именно из речевого аппарата я впервые уловил несколько узнаваемых фраз.

(Речевой аппарат)

"... сам навлек это на себя ... Отправил обратно письма и запись ... конец на этом ... принят... видеть и слышать... Будь ты проклят... Безличная сила, в конце концов... Свежий, блестящий цилиндр... великий Боже..."

(Первый жужжащий голос)

"...время, когда мы остановились... маленькое и человеческое... Эйкели... мозг... говорю..."

(Второй жужжащий голос)

"Ньярлатхотеп... Уилмарт... записи и письма... дешевый обман..."

(Нойес)

"...(непроизносимое слово или имя, возможно, Н'га-Ктун) безвредный... мир... пара недель... театральный... Говорил тебе это раньше..."

(Первый жужжащий голос)

"... без причины ... первоначальный план ... последствия... Нойес может посмотреть Раунд Хилл ... свежий цилиндр... Машина Нойеса..."

(Нойес)

"...что ж... все твое... здесь... место для отдыха..."

(Несколько голосов одновременно, Неразборчивая речь)

(Множество шагов, включая странное Рыхлое шевеление или стук)

(Странный хлопающий звук)

(Звук заводящегося и удаляющегося автомобиля)

(Тишина)

Вот суть того, что донесли до меня мои уши, когда я неподвижно лежал на той странной кровати наверху в доме с привидениями среди демонических холмов - лежал полностью одетый, с револьвером, зажатым в правой руке, и карманным фонариком, зажатым в левой. Как я уже сказал, я полностью проснулся; но какой-то неясный паралич, тем не менее, держал меня в бездействии еще долго после того, как затихли последние отзвуки звуков. Я услышал где-то далеко внизу деревянное, размеренное тиканье старинных коннектикутских часов и, наконец, различил неровный храп спящего. Эйкели, должно быть, задремал после странного сеанса, и я вполне мог поверить, что ему это было необходимо.

Просто то, что думать или что делать, было больше, чем я мог решить, В конце концов, что я услышал сверх того, чего могла ожидать предыдущая информация? Разве я не знал, что безымянные Чужаки теперь свободно допускаются на ферму? Без сомнения, Эйкели был удивлен их неожиданным визитом. И все же что-то в этом отрывочном выступлении неизмеримо охладило меня, вызвало самые гротескные и ужасные сомнения и заставило меня страстно пожелать проснуться и доказать, что все это сон. Я думаю, что мое подсознание, должно быть, уловило что-то, чего мое сознание еще не осознало. Но что с Эйкели? Разве он не был моим другом, и разве он не стал бы протестовать, если бы мне причинили какой-либо вред? Мирный храп внизу, казалось, высмеивал все мои внезапно усилившиеся страхи.

Возможно ли, что Эйкели был обманут и использовался как приманка, чтобы заманить меня в горы с письмами, фотографиями и граммофонной пластинкой? Хотели ли эти существа поглотить нас обоих в общей погибели из-за того, что мы узнали слишком много? Я снова подумал о внезапности и неестественности той перемены в ситуации, которая, должно быть, произошла между предпоследним и последним письмами Эйкели. Что-то, как подсказывал мне инстинкт, было ужасно неправильным. Все было не так, как казалось. Тот едкий кофе, от которого я отказался, - не была ли попытка какой-то скрытой, неизвестной сущности подсыпать в него наркотик? Я должен немедленно поговорить с Эйкели и восстановить его чувство меры. Они загипнотизировали его обещаниями космических откровений, но теперь он должен прислушаться к голосу разума. Мы должны выбраться из этого, пока не стало слишком поздно. Если бы ему не хватило силы воли, чтобы вырваться на свободу. Я бы предоставил это. Или, если я не смогу убедить его поехать, я мог бы, по крайней мере, поехать сам. Конечно, он позволил бы мне взять его "Форд" и оставить его в гараже в Браттлборо. Я заметил его в сарае - дверь оставили незапертой теперь, когда опасность считалась миновавшей, - и я полагал, что есть хороший шанс, что он будет готов к немедленному использованию. Та мимолетная неприязнь к Эйкели, которую я почувствовал во время и после вечернего разговора, теперь полностью прошла. Он был в положении, очень похожем на мое, и мы должны держаться вместе. Зная о его плохом самочувствии, мне не хотелось будить его в такой момент, но я знал, что должен. При таком положении дел я не мог оставаться в этом месте до утра.

Наконец я почувствовал, что могу действовать, и энергично потянулся, чтобы восстановить контроль над своими мышцами. Поднявшись с осторожностью, скорее импульсивной, чем обдуманной, я нашел и надел свою шляпу, взял саквояж и начал спускаться по лестнице с помощью фонарика. Нервничая, я держал револьвер в правой руке, имея возможность позаботиться и о саквояже, и о фонарике левой. Зачем я предпринял эти меры предосторожности, я толком не знаю, поскольку уже тогда направлялся будить единственного обитателя дома.

Спускаясь на цыпочках по скрипучей лестнице в нижний холл, я отчетливее слышал спящего и заметил, что он, должно быть, в комнате слева от меня - гостиной, в которую я не входил. Справа от меня зияла чернота кабинета, в котором я слышал голоса. Толкнув незапертую дверь гостиной, я проследил фонариком путь к источнику храпа и, наконец, направил луч на лицо спящего. Но в следующую секунду я поспешно прогнал их и начал по-кошачьи отступать в холл, моя осторожность на этот раз была продиктована как разумом, так и инстинктом. Потому что спящим на диване был вовсе не Эйкели, а мой бывший гид Нойес.

Какова была реальная ситуация, я не мог догадаться; но здравый смысл подсказывал мне, что самое безопасное - выяснить как можно больше, прежде чем будить кого-либо. Вернувшись в холл, я тихо закрыл за собой дверь гостиной и запер ее на задвижку, тем самым уменьшая шансы разбудить Нойеса. Теперь я осторожно вошел в темный кабинет, где ожидал найти Эйкели, спящего или бодрствующего, в большом угловом кресле, которое, очевидно, было его любимым местом отдыха. Когда я приблизился, лучи моего фонарика осветили большой центральный стол, осветив один из адских цилиндров с прикрепленными к нему зрительными и слуховыми аппаратами, а также с речевым аппаратом, стоящим рядом, готовым к подключению в любой момент. Я подумал, что это, должно быть, тот самый заключенный в оболочку мозг, который я слышал во время ужасной конференции; и на секунду у меня возник извращенный импульс подключить речевой аппарат и посмотреть, что он скажет.

Должно быть, подумал я, он даже сейчас ощущает мое присутствие, поскольку зрение и слух не могли не уловить лучи моего фонарика и слабый скрип пола под моими ногами. Но в конце концов я не осмелился вмешиваться в это дело. Я лениво увидел, что это был свежий блестящий цилиндр с именем Эйкели на нем, который я заметил на полке ранее вечером и который мой хозяин велел мне не беспокоить. Оглядываясь назад в тот момент, я могу только сожалеть о своей робости и жалеть, что не заставил аппарат заговорить. Бог знает, какие тайны, ужасные сомнения и вопросы идентичности это могло бы прояснить! Но тогда, может быть, будет милосердно, если я оставлю это в покое.

Встав из-за стола, я направил луч фонарика в угол, где, как я думал, находился Эйкели, но, к своему недоумению, обнаружил, что в большом мягком кресле не было ни одного человека, спящего или бодрствующего. С сиденья на пол ниспадал знакомый старый халат, а рядом с ним на полу лежали желтый шарф и огромные бинты для ног, которые показались мне такими странными. Пока я колебался, пытаясь догадаться, где мог быть Эйкели и почему он так внезапно сбросил свою необходимую одежду для комнаты больного, я заметил, что странного запаха и ощущения вибрации в комнате больше не было. Что было их причиной? С любопытством мне пришло в голову, что я заметил их только поблизости от Эйкели. Они были сильнее всего там, где он сидел, и полностью отсутствовали, кроме как в комнате с ним или сразу за дверями этой комнаты. Я помолчал, позволяя фонарику блуждать по темному кабинету и ломая голову над объяснениями того, какой оборот приняли дела.

Молю Небеса, чтобы я потихоньку покинул это место, прежде чем позволить этому огоньку снова опуститься на свободный стул. Как оказалось, я ушел не тихо, а с приглушенным криком, который, должно быть, потревожил, хотя и не совсем разбудил, спящего часового в другом конце коридора. Этот вопль и все еще не прерывающийся храп Нойеса - последние звуки, которые я когда-либо слышал в этом душном фермерском доме под поросшим черным лесом гребнем горы призраков - этого средоточия транскосмического ужаса среди одиноких зеленых холмов и бормочущих проклятия ручьев призрачной сельской местности.

Удивительно, что я не уронил фонарик, саквояж и револьвер в своей дикой схватке, но каким-то образом я не потерял ни одного из них. Мне действительно удалось выбраться из этой комнаты и из того дома, не производя больше никакого шума, благополучно втащить себя и свои пожитки в старый "Форд" в сарае и привести это архаичное транспортное средство в движение к какой-то неизвестной безопасной точке черной, безлунной ночью. Последующая поездка была похожа на бред из Эдгара По, Рембо или рисунков Доре, но в конце концов я добрался до Таунсенда. Вот и все. Если мой рассудок все еще непоколебим, мне повезло. Иногда я боюсь того, что принесут годы, особенно после того, как была так любопытно открыта новая планета Плутон.

Как я и предполагал, я позволил своему фонарику вернуться к свободному креслу после обхода комнаты; тогда я впервые заметил присутствие на сиденье определенных предметов, которые были незаметны из-за прилегающих свободных складок пустого халата. Это объекты, всего три, которые исследователи не обнаружили, когда пришли позже. Как я уже говорил вначале, в них не было ничего от настоящего визуального ужаса. Проблема заключалась в том, к каким выводам они приводили. Даже сейчас у меня бывают моменты полувопроса - моменты, когда я наполовину принимаю скептицизм тех, кто приписывает все мои переживания сну, нервам и заблуждению.

Эти три штуковины были чертовски хитроумными конструкциями в своем роде и были снабжены хитроумными металлическими зажимами для прикрепления их к органическим образованиям, о которых я не осмеливаюсь строить никаких догадок. Я надеюсь - искренне надеюсь, - что это были восковые изделия мастера, несмотря на то, что говорят мне мои сокровенные страхи. Великий Боже! Этот шепчущий во тьме с его нездоровым запахом и вибрациями! Колдун, эмиссар, подменыш, посторонний ... Это отвратительное подавленное жужжание... и все это время в этом свежем блестящем цилиндре на полке ... Бедняга... "Поразительное хирургическое, биологическое, химическое и механическое мастерство..."

Ибо предметы в кресле, совершенные до мельчайших деталей микроскопического сходства - или идентичности - были лицом и руками Генри Вентворта Эйкли. OceanofPDF.com