# Хороший убийца : как агент Моссада и группа выживших выследили латвийского мясника

Стефан Талти

Талти Стефан

Хороший убийца : как агент Моссада и группа выживших выследили латвийского мясника

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/stefanataltihoroshijubijcakakagentmossadaigruppawyzhiwshihwysledililatwijskogomjasnika.shtml

Создан: 24/06/2026, изменен: 24/06/2026, 701k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Моссад 007

Содержание

Титульный лист

Содержание

Авторские права

Посвящение

Пролог: Квартира на Версальском проспекте

Часть первая: Действия

Клуб на улице Сколас

Зельма

Первая ночь

Улица Гоголя

19 Waldemars

Пригород Москвы

30 Ноября

Долина мертвых

Часть Вторая: Те, кто никогда не забудет

Латыш в Рио

“Воплощение человечности”

Anton Kuenzle

Безжалостный

Покойный

Первый контакт

Кампания

“Наш собственный Томас Эдисон”

Плантация

Фотографии

Паранойя

Сабры

“Определенные категории убийств”

Камера

“Жить с несколькими убийцами”

Дом на улице Колумбия

Ожидание

Предложение

Законодатель

Убежище

Судебный процесс

Благодарность

Примечания

Фото В Титрах

Указатель

Об авторе

Связаться с HMH

Каталогизация данных Библиотеки Конгресса США при публикации

Имена: Талти, Стефан, автор.

Название: Хороший убийца : как агент Моссада и группа выживших выследили латвийского мясника / Стефан Талти.

Другие названия: Как агент Моссада и группа выживших выследили латвийского мясника

Описание: Бостон ; Нью-Йорк : Хоутон Миффлин Харкорт, 2020. | Включает библиографические ссылки и указатель.

Идентификаторы: LCCN 2019027262 (печатный) | LCCN 2019027263 (электронная книга) | ISBN 9781328613080 (твердый переплет) | ISBN 9781328618856 (электронная книга)

Субъекты: LCSH: Медад, Джейкоб, 1919-2012. | Цукурс, Герберт, 1900-1965 —Убийство. | Израиль. Мосад ле-модиин ве-тафкидим меюхадим. | Нацисты—Бразилия. | Нацисты—Уругвай. | Военные преступники—Латвия—Рига. | Беглецы от правосудия —Уругвай. | Евреи—Преследования—Латвия—Рига. | Холокост, евреи (1939-1945)—Латвия—Рига. | Секретная служба—Израиль.

Классификация: LCC D804.L35 T 35 2020 (печать) | LCC D804.L35 (электронная книга) | DDC 364.15/1092—dc23

Запись LC доступна по адресу: https://lccn.loc.gov/2019027262

Запись электронной книги LC доступна по адресу https://lccn.loc.gov/2019027263

Дизайн обложки : Марк Р. Робинсон

Фотография для обложки любезно предоставлена Латвийской национальной библиотекой

Автор фотографии Нет Натачи Вилкеус

версия 0420

Посвящается Карен, Сурайе и Аману

Пролог

Квартира на Версальском проспекте

МИО ВОШЛА В ВЕСТИБЮЛЬ здания на авеню Версаль и крикнула консьержке “Бонжур!” через ее крошечное окошко. Не дожидаясь ответа, он быстро поднялся по мраморной лестнице. Отдуваясь — он был немного не в форме — он добрался до деревянной двери квартиры Ярива и нажал на звонок. Он был уверен, что за ним не следили; он остановился перед гигантским зданием "Радио Франс" в нескольких кварталах отсюда, чтобы проверить, нет ли "хвостов". Было бы прискорбно привести кого-нибудь на встречу с Яривом, который был щепетилен в таких вещах.

Дверь открылась, и Йосеф Ярив, глава Кесарии, подразделения специальных операций Моссада, кивнул Мио. Со своим острым, как клюв, носом и густой копной непослушных волос сорокалетний Ярив напоминал хищную пустынную птицу. Теперь его пронзительные серо-голубые глаза изучали своего друга.

“Я рад, что ты добрался”, - сказал он.

Мио ничего не сказала, только кивнула и прошла мимо. Ярив запер дверь, затем повернулся. “С этого момента и впредь, - сказал он, - тебя зовут Антон Кюнцле. Тебе лучше начать привыкать к этому ”. Мио никак не отреагировал; он был интровертом, выросшим в Германии евреем в начале тридцатых, что поощряло, если не требовало, ношение определенных масок. И, кроме того, привычкой Мио было становиться другими людьми, иногда на несколько дней, иногда на гораздо больший срок. В Моссаде, где он был одним из выдающихся, возможно, величайших агентов под прикрытием, он был известен как “человек с сотней удостоверений личности”. Дома, в Израиле, его семья жила в доме, стоявшем за стальными воротами, через которые агентство присылало машину каждый раз, когда он уезжал на задание. Позже его сын скажет, что, когда машина отъехала и они услышали громкий лязг закрывающихся за ней ворот, они поняли, что их отец уже превратился в другого человека. Называть это личностью для прикрытия было не совсем правильно; когда Мио принимал новый образ, это ничего не прикрывало, не говоря уже о его настоящей личности. Это была его настоящая личность, ровно на тот период времени, который ему потребовался, чтобы прожить в ней. Коллега-агент Моссада однажды заявил: “Клянусь Богом”, если вы разбудите Мио посреди ночи, он немедленно начнет говорить на языке своей фальшивой персоны. В те дни, когда его везли в аэропорт, он никогда не оглядывался, чтобы помахать своим детям, потому что, по его мнению, у него не было детей.

Они вдвоем прошли в маленькую комнату для гостей. Другой оперативник — Мио звала его Майклом, хотя это было не настоящее его имя — сидел за маленьким столиком, на котором стояли чашки с блюдцами и кофейник, наполненный кофе. Рядом с чашками лежала ”довольно тонкая" папка. Мио кивнула Майклу и заняла один из свободных стульев. Ярив последовал его примеру. Он посмотрел на двух других, его глаза были холодны.

- Вам, должно быть, интересно, зачем я вызвал вас сюда, - сказал он.

Двое мужчин ничего не сказали.

“Ну, все начинается с окончательного подтверждения, которое мы получили о нацистском военном преступнике, который живет в одной из стран Южной Америки”.

Майкл посмотрел на Мио, которая оглянулась в ответ, сохраняя молчание. Ярив объяснил, что через восемь месяцев, 8 мая 1965 года, мир будет отмечать двадцатую годовщину окончания Второй мировой войны в Европе. Немецкие политики и простые граждане призывали прекратить охоту на нацистских военных преступников и ввести срок давности для их преступлений. Мио никак не отреагировал, но, как человек, жадно читающий газеты, он, должно быть, видел заголовки. Германия готовилась ввести в действие закон 1871 года, устанавливающий двадцатилетний срок для судебного преследования за убийство. Две другие амнистии, за нападение и за непредумышленное убийство, вступили в силу в 1955 и 1960 годах без особых протестов по всему миру. Обвинение любого нацистского офицера или солдата в этих преступлениях теперь запрещено на территории Германии. Но вскоре сами убийцы, худшие из худших, мужчины и женщины, которые физически нажимали на спусковые крючки автоматов, винтовок и пистолетов, проламывали головы, душили и забивали дубинками свою часть из шести миллионов, смогли выйти из своих укрытий и свободно разгуливать под солнцем. Это казалось совершенно фантастическим, но так оно и было.

Статут, по словам Ярива, был популярен в Западной Германии. Каждый опрос показывал, что подавляющее большинство проголосовало за это, и правящая партия, Христианско-демократический союз, поддержала закон всем своим весом. Только Бундестаг, дерзкий немецкий парламент, мог отсрочить амнистию, приняв законопроект, который отодвинул бы крайний срок на несколько лет вперед, позволив найти и привлечь к ответственности оставшихся невиновными убийц-национал-социалистов, по крайней мере, еще на короткое время. Но Ярив сказал Мио и Майклу, что израильские лидеры все более пессимистично относятся к этой возможности. “Шансы принять это предложение невелики ... Нет никакой гарантии, что политики готовы продлить Срок давности ни на четыре года, ни на десять лет, и, если уж на то пошло, скорее всего, вообще не будут”.

Мио заметил, что голос его друга начал повышаться в тихой комнате, хотя выражение его лица не изменилось. “Это абсолютно немыслимо, — сказал Ярив, - что десятки тысяч нацистских военных преступников, которые так и не заплатили за свои чудовищные преступления, теперь могут выползти из своих укрытий и провести остаток своей жизни в мире и умиротворении... Прошло всего двадцать лет с момента освобождения выживших в лагерях смерти, и мы в долгу перед ними и перед шестью миллионами тех, кто не выжил и неспособен отомстить за себя - мы должны помешать этому позорному процессу”.

Премьер-министр Израиля Леви Эшколь и руководители его разведки тайно определились с заданием. Требовалось убийство, определенного рода убийство, которое выявило бы нацистских монстров, избежавших наказания, и предало гласности природу их преступлений. В отличие от похищения Моссадом и последующей казни Адольфа Эйхмана четырьмя годами ранее, не будет ни судебного процесса, ни адвокатов или судей, ни юридических тонкостей, ни эссе Ханны Арендт в "Нью-Йоркере". И операция должна была быть завершена до голосования в парламенте Германии, которое в настоящее время запланировано на весну.

“Нацист, чья очередь настала, - сказал Ярив, - это Герберт Цукурс”.

Это было латышское имя; Ярив произносил ”С“ в "Цукурсе” правильно, как “Цу”, ЦОО-крз. (Это означает “сахар”.) На конференции руководителей израильской разведки в январе были зачитаны имена потенциальных объектов покушения. Когда выступающий перешел к Цукурсу, один из мужчин в комнате потерял сознание. Это был генерал-майор Аарон Ярив, не имеющий отношения к Йосефу Яриву, главе Управления военной разведки страны. Цукурс убил нескольких близких и друзей Ярива во время войны; его реакция была одной из причин, по которой было выбрано имя латыша.

Мио никогда не слышал о Цукурсе и не выказал никаких эмоций при мысли о том, что его жизнь может закончиться. “Внешне, ” сказал он, “ я сохранял бесстрастное выражение лица”. Если в личной жизни он был холоден — а так оно и было, к вечному сожалению его детей, — то на работе он был еще более рассудителен. Учащенное дыхание, поднятая бровь были бы для него нарушением профессиональной этики. Но внутри он был глубоко взволнован. Его мать и отец, немецкие патриоты и кавалеры Железного креста за храбрость в Первой мировой войне, которые почти до самого конца верили, что их спасут, были убиты в Освенциме и “образцовом” лагере Терезиенштадт. Несмотря на свое внешнее спокойствие, когда Мио услышал имя нациста, он сказал: “Я почувствовал, как мое сердце и уровень адреналина внезапно взлетели до небес”.

“Мы здесь имеем дело не с кабинетным убийцей вроде Эйхмана”, - продолжал Ярив. “[Цукурс] несет личную ответственность за уничтожение по меньшей мере 30 000 евреев в Риге”. И в отличие от более известных людей, таких как доктор Йозеф Менгеле, которого Моссад не смог найти, несмотря на два десятилетия поисков, местонахождение Цукурса было подтверждено. Он жил в маленьком домике в Сан-Паулу, окруженный сторожевыми собаками и забором из колючей проволоки. Ярив посмотрел на Мио. “Я предлагаю вам ... отправиться в Бразилию под видом австрийского бизнесмена по имени Антон Кюнцле”. Под этим легким прикрытием он найдет нациста, подружится с ним, проникнет в его круг и устроит его смерть. Затем о казни было бы объявлено всему миру, и (Моссад надеялся) новостные сюжеты о жестоком убийце, его благодарных жертвах и его безликих убийцах, вынужденных действовать, поскольку власти в Берлине и других европейских столицах бездействовали, могли бы просто убедить немцев в том, что проведение амнистии невозможно. “Я прекрасно понимаю, что это непростая задача”, - сказал Ярив. “Вы столкнетесь с преступником, который, согласно нашим отчетам, хитер, недоверчив, безжалостен и опасен и всегда готов к худшему”.

Майкл начал листать папку, лежавшую на столе. “Будет ли Мио на самом деле действовать в одиночку, - спросил он, - или мы пошлем с ним небольшое подразделение по выслеживанию и охране?”

Впервые за это утро заговорила Мио. “Я предпочитаю работать одна”, - сказал он. “Я против цели”.

Ярив кивнул, затем указал на папку - несколько страниц в коричневой папке, которая едва возвышалась над лакированной поверхностью стола. Объем досье был значительным по причинам, которые могли понять только те, кто хорошо знаком с историей латвийского Холокоста. Он был настолько скудным, потому что в живых осталось так мало евреев, которые могли бы рассказать о Герберте Цукурсе. Внутри папки было около полудюжины свидетельств — точное количество неизвестно, — которые прослеживали действия Цукурса во время войны, кропотливо собранных от очевидцев, живших в нескольких странах в конце 1940-х - начале 1950-х годов. Некоторые сообщения были варварскими, другие - странно трогательными. В одном рассказе Цукурс разговаривает с молодой девушкой на идише; у них происходит короткая, приятная беседа, прежде чем латыш без всякой видимой причины достает свой русский пистолет и хладнокровно убивает ее. В другом он спасает женщину, которую, как он знал, была еврейкой, со значительным риском для собственной жизни. Фактически, коллекция пополнилась любопытно фрактальным, неполным портретом Герберта Цукурса, чья жизнь была больше и страннее, чем Мио могла себе представить в тот момент; потребовалось бы много лет и выживание одной одержимой молодой еврейки, чтобы рассказать об этом полностью. “В целом, я должен сказать, что он - захватывающая историческая фигура, - позже писал один из выживших, - полная огромных противоречий”. Хотя они не могли знать этого в то утро в Париже, израильтяне выбрали для ликвидации символ Холокоста, жизнь которого говорила бы о мотивах тех сообщников в Восточной Европе, которые это совершили.

Уладив предварительные детали, Мио и Майкл начали перебирать страницы; каждый взял по одной и начал читать. Белые фарфоровые чашки, сочный сентябрьский свет, струящийся через окно, приглушенный автомобильный гудок с улицы внизу, прелесть осеннего дня в Шестнадцатом округе исчезли из их мыслей, когда свидетельства внутри перенесли их в Ригу в черный 1939 год.

Часть Первая

Действия

Один

Клуб на улице Сколас

ДВОЙНЫЕ ДЕРЕВЯННЫЕ ДВЕРИ здания на Сколас-стрит, 6, спрятанные в массивной арке, увенчанной гирляндами, вырезанными из белого камня, были открыты, и внутри горел свет, когда толпа хлынула внутрь, спасаясь от пронизывающего декабрьского холода: мужчины были одеты в фетровые шляпы и темные костюмы с щедро вырезанными лацканами, белые рубашки и темные галстуки, женщины в простых платьях ручной работы или парижских нарядах, некоторые в меховых шубах, блестящих и роскошных на ощупь. Здание Рижского еврейского клуба было хорошо известно почти всем присутствующим в тот зимний вечер. Кто из них не приходил сюда раньше, чтобы посмотреть спектакль свежим осенним вечером или погрузиться в музыку квартета, исполняющего Шуберта, и забыть о быстро наступающих декабрьских сумерках? Кого не тащили сюда на свадьбу троюродного брата, где звуки скрипки отражались от мраморного пола, а повсюду, куда ни глянь, стояли от стены к стене тети и дяди? Или кто просто не пришел душным летним воскресным днем, чтобы взять с библиотечных полок роман на идиш и спокойно скоротать вторую половину дня?

Но в ту ночь 1939 года толпы не было ни на очередной православной свадьбе, ни на речи местного раввина о значении Пурима. Это была довольно особенная ночь. Всемирно известный латвийский летчик, фактически единственный всемирно известный латвийский летчик, пришел поговорить с присутствующими о Палестине — и не только об идее Палестины, о которой рижские евреи бесконечно спорили до мрачного изнеможения, но и о самом месте, его запахах и водоносных слоях, о загорелых первопроходцах. Рига была домом для многих, часто враждующих евреев: здесь были сионисты, сионисты-ревизионисты, сионисты-социалисты, бундисты, последователи партии Мизрахи, ультраортодоксы и коммунисты, и это лишь некоторые из них. Представители большинства фракций собрались в тот вечер на улице Сколас, 6; установилось своего рода перемирие. “Собралась вся еврейская элита”, - сказал один из присутствовавших молодых людей. В рекламных объявлениях с черной каймой, появившихся в рижских газетах неделю назад, на видном месте стояло имя докладчика: Герберт Цукурс.

Почти любому, кто жил в Риге и был хотя бы отдаленно знаком с тем, что происходит в мире, было бы знакомо это название. Цукурс был известен как “латыш Линдберг”, и хотя некоторые латыши, как жители маленькой страны с зачастую трагической историей, склонны преувеличивать достижения своих родных сыновей, его случай был не таким. Столь же известным, как Линдберг в Америке, Цукурс был в равной степени известен в Латвии и в некоторых других частях Европы. Его достижения были такими же прочными и знакомыми, как каменная облицовка здания, в котором стояли евреи.

Зрители прошли в зрительный зал и заняли свои места, голоса эхом отдавались от обшитых панелями стен, увенчанных деревянными вырезами в виде греческих ваз, увитых виноградными лозами. Наверху опоздавшие выходили на балкон. На вечернюю презентацию были проданы сотни билетов, и зал почти заполнялся. В дальнем конце была сцена и деревянная кафедра с наклоненной вверх доской для чтения; за ней находился большой белый экран. Сиденья были наклонены к кафедре, обеспечивая всем приличный обзор. Взгляды еврейских мужчин и женщин были прикованы к широкоплечему тридцатидевятилетнему летчику, сидящему на сцене, его напомаженные темно-каштановые волосы вспыхивали в свете прожекторов, когда он поворачивал голову, чтобы поговорить с мужчинами по обе стороны от него.

В назначенное время был представлен летчик; он встал и направился к кафедре. Среди бледных, застенчивых латышей, которых часто называют интровертами Европы, был человек, который практически излучал физическую уверенность. Он был широкогрудым, крепким в ногах и грубовато красивым, с широким лицом, сужающимся к подбородку, ястребиным носом римского императора, нависающим над губами, и умными серо-голубыми глазами под темными бровями. Его блестящие волосы были коротко подстрижены по бокам, более длинные на макушке, с пробором слева по центру в лихом стиле Кларка Гейбла. В Герберте Цукурсе не было ничего утонченного или меланхоличного; он выглядел задумчивым, но жестким. В нем было и то, и другое.

Возможно, в тот момент авиатор был самым почитаемым человеком в стране, но многие зрители понимали, что он не был простым предложением по отношению к евреям. Цукурс был известен как националист до мозга костей, и среди его друзей и единомышленников мрачные комментарии о говорящих на идише были почти в порядке вещей. “Как это было принято в военных кругах, он также время от времени отпускал антисемитские замечания”, - написал один еврей много лет спустя. “Но в этом не было ничего экстраординарного”. Антисемитский юмор витал в воздухе Риги, как и повсюду в Восточной Европе. Что вы могли поделать? “На самом деле его не считали евреененавистником”, - продолжил мужчина. “Верно было обратное, поскольку его часто видели в рижских кафе в компании еврейских интеллектуалов”.

Знаменитый пилот вырос в западном городе Лиепая в христианской фермерской семье с четырьмя сыновьями, отец которых в конце концов продал свои посевные площади, переехал в город и открыл механическую мастерскую. Семья усердно работала и справедливо относилась к своим работникам, включая подмастерьев-евреев, которых они часто нанимали. “Янис Цукурс и его жена были порядочными людьми”, - сказал один из учеников, Меир Дойч. “У них даже было теплое отношение к евреям”. В то время евреям было запрещено работать на определенных работах: в университетах, на фабриках, принадлежащих Латвии, в городской администрации и в полиции (где нанимался только один условный еврей). Как работодатели, Кьюкурсы были довольно либеральны для той эпохи.

Герберт всегда отличался от трех своих братьев и всегда хотел отличаться. Он был от природы непокорным, выполнял приказы с трудом или вообще не выполнял. Кроме того, он был, выражаясь местным языком, “помешан на небе”, то есть без ума от полетов. В двадцать лет рослый, атлетически сложенный Цукурс присоединился к испытывающим трудности военно-воздушным силам новой независимой Латвии, когда все пилоты должны были командовать старыми, изношенными немецкими и британскими самолетами, которые “не взлетали, пока с двигателей не сдует последнюю пылинку”. В 1920 году авиация часто была делом со смертельным исходом, а латвийские суровые зимы сделали это еще более опасным, поскольку холодный воздух приводил к замерзанию маслопроводов и двигателей. (Местные жители говорят, что в декабре и январе “мороз такой сильный, что у зайца глаза вылезают из орбит”.) Много раз Чукурсу приходилось спускать с неба самолет с глохнущим двигателем и сажать его, по крайней мере один раз на замерзшую поверхность озера Стропи.

Несмотря на риск, “молодая горячая голова из Лиепаи” полюбила придумывать дикие трюки. Он поднимался в небо на самолете, который сам построил из подручных частей, и выполнял бочки, пролетая вверх тормашками над Ригой или Лиепаей, чтобы произвести впечатление на местных девушек. Его самолет “закружился, как лист, пущенный по ветру, а затем стрелой устремился вниз над головами зрителей”. Когда Цукурс не летал, он любил разгуливать по улицам Лиепаи на своем самолете со снятыми крыльями, чтобы проехать по узким улочкам. (Городской чиновник, наконец, положил этому конец.) Но он также был очень хорош в том, что делал. Пока он служил в латвийских военно-воздушных силах, молодой Цукурс проносился над местными полями, отрабатывая бомбометание, которое требовало от него сбрасывать муляжи взрывчатки как можно ближе к деревянным мишеням. Результаты были зафиксированы фотографом ВВС для дальнейшего изучения. Говорили, что после того, как все пилоты завершали свои заезды, более старшие офицеры эскадрильи незаметно подходили к оператору и спрашивали его, может ли он “исправить” результаты, поскольку бомбы Цукурса, казалось, всегда падали ближе к целям, чем их.

Цукурс был мечтателем, порывистым, физически бесстрашным, трудноуправляемым, трудолюбивым и фантастически амбициозным. Казалось, он чувствовал, что Латвия, которую он любил, была слишком мала для него; он был рожден для этого мира. В 1924 году он покинул военно-воздушные силы, по некоторым данным, из-за проблем со зрением, в то время как другие сообщали, что он был вынужден уйти после трюка, когда он пролетел под местным мостом, оставив всего три фута между шинами и поверхностью воды. Он устроился водителем грузовика и начал проектировать то, что, как он надеялся, станет революционным одноместным самолетом. Не имея денег на новые запчасти, он подобрал летные приборы из мусорных баков торговцев металлоломом и восстановил их, как мог. Вместе со своей молодой женой Милдой он покрыл деревянные доски лаком, сколотил их вместе, склеил нервюры крыльев и обработал фурнитуру. Когда авиатор ВВС или частный пилот разбивался под Ригой, Цукурс мчался на место происшествия, срывал брезент с маленьких гвоздей, которыми он крепился к каркасу самолета, и укладывал его в свой грузовик. Он приносил холст домой, разрезал его по размеру и растягивал на каркасе фюзеляжа самолета, который он считал C3 (“C”, конечно, для Cukurs). Самолет его мечты постепенно обретал форму в течение многих лет изнурительной работы. Чтобы заработать денег, он подрабатывал на стройках; “окровавленными руками [он] поднимал большие острые обломки взорванных камней в грузовик, катил бочки с цементом и грузил рельсы от восхода до заката”. Ходили слухи, что Цукурс иногда зарабатывал еще больше денег “не совсем законным способом” — контрабандой ящиков нелегального алкоголя.

В 1933 году два латвийских пилота, Николай Пулинс и Рудольф Цельмс, объявили, что собираются пролететь 4700 миль от Риги до Гамбии, крошечного африканского государства, приютившегося у побережья Сенегала в Западной Африке. Гамбия сыграла важную роль в национальных преданиях с тех пор, как герцог Яков Курляндский, чьи земли позже вошли в состав Латвии, основал там торговую колонию в семнадцатом веке. На короткое время герцог и его подданные могли похвастаться своей собственной миниатюрной африканской империей. Колония давным-давно исчезла, захваченная британцами, но рудиментарные воспоминания о ее существовании остались в латвийском воображении. Как Германия правила территорией, которая позже стала Намибией, а СССР претендовал на ее многочисленные сателлиты, так и Латвия — крошечная, незначительная Латвия! — когда-то была достаточно смелой, чтобы водрузить флаг ниже экватора. Поэтому, когда пилоты объявили, что собираются лететь в Гамбию, это вызвало “трепет и ожидания среди людей”.

Но в следующем месяце появились плохие новости. Самолет исследователей разбился в Германии всего через несколько дней после начала путешествия. Миссия была закончена.

В ступенчатых Чукурсах. Тридцатитрехлетний летчик объявил, что возьмет в руки перчатку и полетит в Гамбию, совершив кругосветное путешествие на юг и запад на борту самолета с открытой кабиной, который он построил из брошенных и спасенных деталей. Он даже назвал самолет "Герцогиня Курляндская" в честь бывшего правителя. Молодой летчик поспешил закончить свой самолет, в котором не хватало даже самого основного компонента: двигателя. Он рыскал по сельской местности в поисках надежного мотора, который мог бы себе позволить, и в конце концов нашел устаревший 80-сильный Renault 1916 года выпуска, который можно было сдать на металлолом. Это была не совсем современная силовая установка; данная конкретная модель была настолько старой, что единственная в своем роде находилась во французском авиационном музее. Цукурс купил антиквариат и лебедкой втащил его в моторный отсек, затем прикрепил болтами к креплениям. Он был готов к полету.

Однако почти никого это не волновало. Аэродром, с которого он взлетел, был практически безлюден; только жена и сын Цукурса, глава Латвийского авиационного союза, и анонимный прохожий видели, как герцогиня Курляндская поднялась в небо днем 28 августа 1933 года. Пилот, одетый в теплое летное снаряжение и защитные очки, набрал высоту, помахал крошечным фигуркам из своей открытой кабины, затем повернул нос самолета на юг.

Путешествие началось неудачно. Кукурс чуть не столкнулся с самолетом в облаке тумана над Парижем, затем попал под обстрел французской зенитной батареи близ Пуатье. (Он случайно пролетел над полигоном для артиллеристов, которые швыряли разрывные снаряды в его кабину.) Французские авиаторы были настолько впечатлены его мастерством и смелостью, что после того, как он приземлился, они одели его в один из своих летных комбинезонов и отнесли на плечах в ближайший бар, чтобы напиться. Над Барселоной у самолета отказал один из цилиндров, затем другой. Самолет нырнул в сторону моря, “двигатель прыгал и дергался как сумасшедший, рама, по-видимому, сломана”. Цукурс заметил высохшее русло реки и направил нос лодки к нему. Колеса загорелись от удара, и самолет перевернулся, зажав Цукурса под фюзеляжем, поскольку пары вытекающего масла медленно окутывали его. Некоторое время он лежал так, пока солдат не разбудил его и не вытащил из-под герцогини. В небе над Малагой снова завис пропеллер, и самолет потерял мощность. Цукурс скользнул между двумя скалами и посадил самолет в саду.

Но это были мелочи по сравнению с тем, с чем он столкнулся, когда добрался до Африки. Когда он пролетал над Касабланкой, арабские племена открыли огонь из винтовок по его самолету, и ветер превратил океан в пену, “все кипело, как котел с ведьмами”. Когда он пересекал Сахару, стрелка манометра давления масла упала до нуля, и двигатель Renault изо всех сил старался не допустить заклинивания цилиндров. Когда он приземлился в Дакаре, последней остановке перед его конечным пунктом назначения, британский консул сообщил ему, что, к сожалению, во всей Гамбии нет аэродрома, на который он мог бы приземлиться; если он будет настаивать на полете туда, у него, скорее всего, закончится тем, что у него закончится бензин и он врежется в джунгли, где его наверняка съедят каннибалы. Случайно оказавшийся рядом французский чиновник сообщил Кукурсу, что, как он слышал, где-то недалеко от столицы Гамбии Батерста действительно есть аэродром. Что делать?

“ Давайте рискнем! - Воскликнул Цукурс. Он взялся за пропеллер "Герцогини", вращал его до тех пор, пока двигатель, зашипев, не ожил, затем взлетел.

Несколько часов спустя, когда Цукурс осматривал лиственный покров под собой, в поле зрения появилось устье реки Гамбия, затем скромная столица, которую он облетел три раза в поисках места для посадки. Ничего. Только болота и извилистые притоки, вода, поблескивающая сквозь темный полог. Цукурс прошелся туда-сюда, но не увидел ни единого места, где он мог бы посадить самолет. Наконец, отъехав на восемь миль от столицы, он заметил аэродром; у него кончился бензин, и он посадил "Герцогиню Курляндскую" на взлетно-посадочную полосу.

Известие о прибытии Цукурса наэлектризовало столицы от Риги до Рима; это было своего рода межвоенное приключение, которое заставляло человека гордиться тем, что он европеец. “То, что считалось невозможным, было достигнуто!” - торжествующе провозгласил глава Латвийского авиационного союза. Горячая голова из Лиепаи поместил свою страну на карту мира, и латыши были на седьмом небе от счастья. Пожертвования поступили на новый двигатель взамен обветшалого старого "Рено", на котором герцогиня отправилась в Африку. Поговаривали даже, что теперь каждая латвийская мать считает Цукурса своим почетным сыном.

Цукурс сначала ничего об этом не знал. Он ночевал на улице в Батерсте, надеясь, что сообщения о леопардах-людоедах, которые он слышал, были необоснованными, и испытывал первые изнуряющие симптомы малярии. Тем не менее, он чудесно проводил время. Куда бы Цукурс ни шел, он излучал беззаботность, которая вызывала у него восхищение как журналистов, так и правительственных чиновников. Когда он приземлился в Японии во время своего последующего путешествия, он “вызвал бурные аплодисменты и ... начал очаровывать всех вокруг. ‘О, цель моего полета?’ - язвительно заметил он репортеру. ‘ Ничего особенно глубокого. Привлеченный тайной Востока, я хочу побродить по странным регионам, которые я так долго мечтал увидеть ’. ” Во время другой поездки, когда он собирался отправиться на охоту на тигра, корреспондент спросил, не считает ли он этот вид спорта опасным. “Конечно, тигр может съесть меня”, - ответил Цукурс. “Желаю ему приятного аппетита”.

Британцы, контролировавшие Гамбию, были не в восторге от прибытия этого очаровательного незваного гостя. Возможно, их отпугнула необычная привычка цукурса обращаться с коренными жителями как с человеческими существами. Несмотря на то, что летчику сказали, что если он рискнет выйти за пределы крупных городов, то будет убит охотниками за головами, он позаботился о том, чтобы относиться к местным жителям с уважением. “Я завоевываю симпатии чернокожих, ” писал он, - поскольку я, вероятно, первый европеец, который относится к ним как к равным, обращаясь к ним ‘мистер’ вместо того, чтобы свистеть в их адрес”. Это чувство, казалось, задело за живое два миллиона латышей, чья страна была жестоко разорена войнами и оккупирована поочередно Германией и Россией до обретения независимости в 1918 году. Латыши знали, что значит быть колонизированными с помощью террора.

Цукурс улетел обратно в Латвию, пережив тайфуны, малярию и непрекращающуюся болтовню двух молодых обезьянок, Гао и Тимбукту, подарок французских авиаторов, который он держал при себе в кабине пилота. Он установил новый рекорд скорости между пустынной взлетно-посадочной полосой, известной как Бидон V, и алжирским городом Регган. Над Северной Африкой ледяные порывы ветра швыряли корабль взад-вперед до тех пор, пока ему не пришлось прикусить пальцы правой руки, чтобы они не замерзли. Он столкнулся с плотными завесами песка, висящими в воздухе над Сахарой, а затем с бушующими снежными бурями. “Горные вершины покрыты так глубоко, что от домов видны только крыши”, - писал он в своей типично вызывающей воспоминания прозе. Когда самолет был направлен на север, двигатель выбрасывал масло с угрожающей скоростью. Очередная песчаная буря вызвала серию торнадо, одно из которых порвало брезентовые крылья самолета, прежде чем Цукурсу удалось приземлиться недалеко от военного поста. На земле свирепый ветер угрожал развалить самолет на части. Когда "Герцогиня" дернулась и завертелась на колесах, Цукурс выпрыгнул из кабины, заткнул выхлопную трубу тряпками, затем бросил свое тело на заднюю часть фюзеляжа, чтобы самолет не разлетелся на куски. Он остался весь в синяках и измученный, его рот и очки были забиты песком.

Через девять месяцев после отъезда из Латвии летчик увидел аэродром в Лиепае, где тысячи людей приветствовали его и махали руками, когда он вел свой самолет вниз с ясного неба, направляемый к взлетно-посадочной полосе тремя ревущими кострами. Когда он опустил герцогиню на землю, толпа, обезумев от радости, подняла его из кабины и понесла по летному полю на своих плечах. По национальному радио военный министр объявил, что Цукурс повышен в звании до капитана “за распространение имени крошечной Латвии повсюду”. Правительство подарило ему поместье в приходе Букаиши; он также был награжден трофеем Хармона, ежегодно вручаемым выдающемуся авиатору мира, и посвящен в орден Сантос-Дюмона - честь, которой удостаиваются только лучшие пилоты мира.

Неутолимая жажда славы Герберта Цукурса сделала его имя нарицательным.

Цукурс был динамичным оратором, и мужчины и женщины в толпе в ту ночь 1939 года с восторгом слушали, как он описывает свои приключения. Но, несмотря на драматизм путешествия по Гамбии, кульминация вечера была еще впереди. Ранее в том же году авиатор совершил путешествие на Ближний Восток. Экран позади него засветился, и черно-белые фотографии пустынных пейзажей ожили.

Полет разворачивался на фоне темных облаков, опускавшихся с запада. Новости из Берлина становились все более мрачными. Гитлер был назначен канцлером шесть лет назад, и все политические партии, кроме национал-социалистических, были запрещены. Нюрнбергские законы, включая Закон о защите немецкой крови и немецкой чести, который запрещал браки и половые сношения между евреями и неевреями, вступили в силу четыре года назад. Гестапо уже задерживало и убивало евреев, хотя систематические убийства еще не начались, а вермахт перешел польскую границу всего три месяца назад. В такой напряженной атмосфере Палестина казалась странным местом назначения.

Летчик рассказал собравшимся о своих приготовлениях к путешествию. Он упаковал лекарства от тифа, укуса змеи и кишечной палочки, а также добавил подсушенные кусочки ржаного хлеба, “чтобы помнить о полях моей дорогой родины”. Он запихнул в кабину большую винтовку "Маузер", чтобы отбиваться от бандитов, и фотоаппарат "Лейка", чтобы делать снимки, которые теперь со щелчком вставали на место у него за спиной. Его 2900-мильная экспедиция, которую он планировал совершить по частям, станет первым подобным путешествием, совершенным на самодельном самолете. Путешествие было таким же опасным, как и все, что он когда-либо предпринимал; погода, когда он отправлялся в путь, была отвратительной. “Я никогда не сталкивался с таким хаосом непрекращающихся раскатов грома, дикой мелодии завывания дождя, завываний и свиста ветра”, - писал он. Авиалайнер чуть не сбил его над Берлином, и позже, когда он заглянул на дно своей кабины, то увидел, что по полу самолета пузырится черное масло. Однажды утром, когда он пытался завести двигатель, пропеллер неожиданно завертелся и порезал ему правую руку до кости.

После многих промахов и неудач он добрался до Палестины, которую описал аудитории в восторженных подробностях. Йоэль Вайнберг, прилежный молодой еврей, которому предстояло в дальнейшем стать историком Библии, слушал, как латыш описывает страну и ее народ. “Я помню, как Цукурс с удивлением и даже энтузиазмом говорил о сионистском предприятии в Израиле”, - сказал он. Зрители наклонились вперед на своих местах, чтобы изучить фотографии. Здесь был Тель-Авив! И место рождения Иисуса! Но Чукурс также отклонился от туристической тропы, к цитрусовым рощам Петах-Тиквы, “Матери Мошавота”, основанной в конце 1800-х годов на грант барона Эдмона де Ротшильда. И в Ришон-Ле-Цион, на прибрежную равнину, которая представляла собой в основном песок и норы для скорпионов, когда десять украинских евреев прибыли сюда в 1882 году, купили землю у местных арабов, выкопали колодец и создали герб. (Их девизом “Мы нашли воду” была цитата из книги Бытия.) Теперь город мог похвастаться апельсиновыми деревьями, винодельней и тремя тысячами первопроходцев.

Летчик закончил свою речь; экран позади него потемнел. С затемненного балкона полились волны аплодисментов; выступление наэлектризовало аудиторию.

В том году Цукурс выступал с другими речами по Риге; это был один из способов, которым он зарабатывал себе на жизнь. Возможно, его главной мотивацией в тот вечер было просто выжать несколько латов (латвийская валюта) из рижских евреев, которые всегда мечтали о Святой Земле и всегда приходили в перевозбуждение, когда какие-нибудь гои говорили о ней даже в смутно положительных выражениях. Но его поездка в Иерусалим и само его присутствие в еврейском клубе зимой 1939 года намекали на то, что Цукурс был европейцем нового типа, по крайней мере частично свободным от старой ненависти. Новости из Берлина, безусловно, были мрачными, но мужчины и женщины, которые выходили из двойных дверей после выступления, могли немного утешиться тем фактом, что этот национальный герой нашел время встретиться с ними публично. “В то время я учился в еврейской школе, - сказал Йоэль Вайнберг, - и рассказы Цукурса воспламенили мое воображение”. Когда Вайнберг проснулся на следующий день, он помчался в библейскую школу, чтобы поговорить об авиаторе со своими друзьями.

Двое

Зельма

СОМНИТЕЛЬНО, ЧТО ДЕВЯТНАДЦАТИЛЕТНЯЯ Зельма Шепшелович была в тот вечер в еврейском клубе. В 1939 году она была довольно бедной студенткой колледжа, живущей в Риге в комнате, похожей на чулан. Чтобы оплатить свое обучение, она вязала перчатки для дам из богатых семей столицы или время от времени устраивалась на фабрику. Мечтой Зельмы, о которой, как она чувствовала, она никому не могла рассказать — ни своей семье, ни одноклассникам, — было закончить учебу и уехать в Палестину, где она могла бы жить среди других евреев. Но Зельма, скорее всего, услышала о лекции от своих городских друзей, которые часто приходили к ней в комнату, чтобы часами говорить о своих любимых вещах: искусстве, серьезных книгах, большом мире за пределами Риги.

Зельма выросла в преуспевающей немецкоговорящей семье в маленьком латвийском городке Кулдига — преуспевающей, то есть до тех пор, пока не грянула Депрессия. Годом ранее она поступила в английский колледж в Риге, чтобы изучать иностранные языки после сдачи специального экзамена, который должны были сдавать все студенты-евреи. Она была яркой, яростно откровенной и красивой. Ее густые каштановые волосы (или “львиная грива”, как называли их ее друзья) оттеняли лицо, напоминающее еврейскую Риту Хейворт, но властность в ее глазах и разлет бровей говорили о ее вспыльчивом характере.

Рига, которую она обнаружила, приехав из сельской местности, была небольшой столицей страны, которую можно было пересечь на поезде с севера на юг всего за несколько часов, но в ней было свое очарование. Зимой фермеры толкали свои сани, груженные кукурузой и картофелем для продажи в старом городе, вверх по замерзшей реке Даугава; летом влюбленные убегали на острова, лежащие посреди этой реки, чтобы полежать под жарким солнцем и поцеловаться среди лип. На улицах крестьяне проезжали на своих тележках мимо женщин, одетых в платья, сшитые во французских ателье, а маленькие мальчики приставали к проводникам поездов на главном вокзале, выпрашивая корешки билетов на дальние расстояния до Вены и Стамбула, которые они добавили в свои коллекции. Некоторые называли этот город с населением в 350 000 душ “Маленьким Парижем", но именно так венгры называли и Будапешт; большинство маленьких европейских городов считали себя немного более космополитичными, чем были на самом деле. Тем не менее, здесь существовала глубокая культура, по большей части еврейская. Рижская консерватория была производителем музыкальных талантов наравне со многими более известными учреждениями. Как однажды сказал великий скрипач Исаак Стерн, если вы встретите русского скрипача, не имеет значения, где он родился, все они прошли через Ригу.

Зельма давно мечтала о том, какими будут ее университетские дни, когда она будет сидеть в одном из кафе на улице Артилерияс и вести содержательные беседы о жизни и искусстве с профессорами, которые, в отличие от ее друзей, на самом деле были за границей. Но первые месяцы в Риге были довольно одинокими. С ее товарищами-латышами-студентами было трудно разговаривать, потому что, как она чувствовала, они не любили евреев. Никому не нужно было говорить Зельме, что в Риге, как и во всей Латвии, существует антисемитизм; она не раз ощущала его укусы. “Лучший комплимент, который вы могли услышать, был: "О, вы не похожи на чертову еврейку, вы похожи на одну из наших’, ” сказала она. У одного еврейского ребенка, примерно того же возраста, что и Зельма, на лбу был шрам в том месте, где рассерженный латышский мальчик ударил его камнем за то, что тот был “кривым клювом”. Другого обвинили в том, что он якобы жульничал в игре: “Я пришел домой. Я испытал, и у меня до сих пор есть это чувство, ужасное чувство, когда меня обвиняют в чем-то, в чем я был невиновен, и вдобавок называют грязным евреем ”. Однажды еврейский школьник обернулся и увидел, как одноклассник делает свиное ухо из куска ткани; затем другой мальчик указал на него и стал насмехаться над ним.

Евреев небрежно называли “черной порослью”. Одинокий еврей-полицейский в городе представлял собой настолько необычное зрелище, что люди подбегали к нему на тротуаре просто поглазеть. Избивали ли раввинов на улице? Оскверняли ли храмы? Нет, ничего подобного. Но если бы вы были евреем, который хотел получить работу на фабрике, принадлежащей Латвии, вы бы знали, что лучше не подавать заявление. Между евреями и латышами часто царили холод и тишина там, где можно было бы пожелать тепла.

Однако лишь меньшинство евреев верило, что предрассудки столь же глубоки, как в Берлине или Варшаве. Упоминания евреев в латышских народных песнях были, по большей части, освежающе нейтральными, даже ласковыми. Только часть русских "Протоколов сионских мудрецов", сфабрикованного антисемитского документа, который якобы раскрывал еврейские планы мирового господства, была опубликована в Риге. Один историк писал о землях, ставших Латвией: “Из всех территорий западных пределов Российской империи ... Курляндия и Лифляндия были почти единственными, где не было погромов”. На самом деле евреи, преследуемые в Германии, Польше и Литве в 1930-е годы, действительно направлялись в Латвию в поисках убежища; она была известна как убежище. Оглядываясь назад, легко высмеивать такие различия, но в то время люди были вынуждены придерживаться только их. “Что они чувствовали в своих сердцах, - сказал один молодой еврей о латышах, - я не знаю”.

Справедливости ради, латыши могли бы сделать аналогичное заявление о своих еврейских соседях. Многие еврейские семьи считали себя культурно немецкими или культурно русскими, а не латышами. “Все, что привозили из Германии, было на 100процентов замечательным”, - вспоминала одна молодая женщина. Действительно, что вообще значило быть латышкой в культурном отношении? Каких великих поэтов или композиторов создала страна, какие эпосы, кто соперничал с Пушкиным или Рильке? Даже что касается языка, одного из важнейших показателей жизни и статуса в Риге, родным языком часто пренебрегали в еврейских домах как чем-то вроде испорченного русского, хотя латышский древний, старше любого славянского, германского или романского языка. Добропорядочный немецко-еврейский ребенок научился произносить "данке" и "Фройляйн" еще до того, как выучил латышский, а многие вообще не утруждали себя изучением латышского языка. Одна еврейка вспомнила, как в детстве ей говорили, что этот язык “предназначен для общения с собакой и горничной”.

Евреи были глубоко привязаны к независимой Латвийской Республике и ее надеждам. Они открыли бизнес, стали врачами и инженерами и основали ведущие импортно-экспортные фирмы города; большинство стремилось быть хорошими гражданами. Они любили свою страну и хотели поступить в учреждения, которые были для них закрыты. Но чувствовали ли они такую же экстатическую связь со своей родной культурой, как берлинский еврей со своей? Нет, не чувствовали.

Опыт Зельмы был довольно исключительным. Она сталкивалась с насмешками латышей, что было достаточно распространенным явлением, но она также познала глубокую любовь. Ее няня, Иева, работала у Шепшелевичей еще до рождения Зельмы, и к ней относились как к любимой тетушке. Когда родители Зельмы потеряли два магазина деликатесов во время Великой депрессии и остались “без гроша, абсолютно без гроша”, Иева отказалась уезжать. Она страдала вместе с семьей. Когда Зельме было два-три года, няня водила ее гулять, а соседи подшучивали над Иевой, что на самом деле Зельма принадлежит ей, а не Шепшеловичам. Они даже ходили в церковь вместе, латышская старая дева и упрямая еврейская девочка. “Она любила меня как собственного ребенка”, - вспоминала Зельма.

Когда Зельма начала учиться в университете в 1938 году, Латвией правил авторитарный Карлис Улманис, бывший премьер-министр, пришедший к власти в результате бескровного государственного переворота четырьмя годами ранее. Улманис объявил вне закона все политические партии, включая антисемитскую организацию "Перконкрустс" (Громовой крест), и взял на себя роль строгого, доброжелательного отца нации. Одним из его первых указов был запрет газет и радиопередач из внешнего мира, что привело к тому, что многие латыши оставались в неведении относительно прихода Гитлера к власти. Под лозунгом “солнце Латвии одинаково светит над всеми” евреи и другие меньшинства были защищены, даже несмотря на то, что Улманис проводил курс на экономический национализм “Латвия для латышей”.

Однако летом 1940 года довольно сонный город, ставший домом Зельмы, изменился почти за одну ночь. Латвия была поглощена Советским Союзом в соответствии с секретными протоколами к Пакту Молотова-Риббентропа (также известному как Германо-российский пакт о ненападении) между Сталиным и Гитлером, который передал СССР три прибалтийские страны в 1939 году. Улманис был вынужден уйти в отставку, и нация перешла под контроль Кремля. В июне следующего года Зельма наблюдала, как колонны невероятно молодых краснощеких солдат тысячами входили в столицу. Началась советская оккупация.

Однажды поздно вечером Зельма возвращалась в свою квартиру, когда увидела приближающиеся к ней в темноте белые фигуры, высокие призрачные существа, которых она не смогла опознать. Она остановилась; фигуры придвинулись ближе. Через мгновение она поняла, что существа, которые, казалось, плыли к ней, были недавно прибывшими русскими женщинами, женами офицеров и других солдат, которые были одеты в длинные перчатки и развевающиеся белые ночные рубашки, только что украденные их мужьями в местных магазинах. В своем невежестве женщины приняли нижнее белье за роскошные бальные платья и теперь прогуливались по городу, демонстрируя свои наряды. У некоторых из них на запястье было по два-три украденных наручных часа. Некоторым латышам, проходившим мимо, это зрелище показалось забавным — эти деревенские русские были такими неуклюжими! Но Зельма была подавлена зрелищем. “Это было ужасное зрелище”, - сказала она.

Впереди было гораздо хуже. Латвийские деньги сразу же обесценились. Магазины, фермы, парикмахерские и театры были национализированы, их владельцы часто ничего не давали взамен. Новые советские комиссары конфисковали частные сбережения, обрекая семьи среднего класса на нищету; ранее преуспевающие бизнесмены вскоре продавали свои товары домашнего обихода на улицах. Советские войска, опьяненные дешевой водкой, врывались в магазины и выхватывали часы из витрин, а спиртное с полок. Огромные портреты членов Политбюро, нового правящего органа Латвии, были развешаны по стенам зданий в центре города. Книги, в том числе "Унесенные ветром", которые, казалось, все в Латвии читали до оккупации, были запрещены, заменены произведениями Ленина и Сталина; целые библиотеки были опустошены, а их содержимое скомкано или размельчено. Тысячи выдающихся людей исчезли посреди ночи и были загнаны вглубь СССР, чтобы умереть от голода в лесах или работать в трудовых лагерях Гулага. Поскольку большевики безжалостно уничтожали всех, кто мог бросить вызов их правлению, Латвия потеряла целых 2 процента своего населения: священников, интеллектуалов, генералов, магнатов. Были потушены самые яркие огни страны.

Латыши становились все более бедными, травмированными, их переполняла невыразимая ярость. “Так же сильно и глубоко, как мы идеализировали Латвию, - писал один местный автор, - и мы наделяли ее память виртуальной святостью, мы поносили ее противоположность, все большевистское. Все русское или коммунистическое представляло собой диаметральную противоположность, воплощение зла, жестокости и подлости ”. Идя на занятия, Зельма видела паранойю и отчаяние на лицах прохожих. Ее британские профессора планировали свои побеги — “Мы собираемся уехать из этой чертовой страны”, - пробормотал ей один, — и даже ее друзья задавались вопросом, могут ли они быть следующими в списке для Сибири. “Люди были напуганы”, - сказала она. “Что будет запрещено в будущем? Кто будет сослан?” Латыши заговорили о Байгайских гадах, "Годе ужаса”.

Однажды на выходных, чтобы сбежать от мрачности Риги, Зельма поехала домой в Кулдигу. Там ее пригласили на “бал", на самом деле просто на сельские танцы под открытым небом, недалеко от дома Шепшеловичей. Зельма не хотела ехать, но, чтобы угодить своей матери, согласилась, чтобы ее сопровождал еврейский мальчик по имени Ореле, сын соседки. Они шли по проселочным дорогам, пока не услышали звуки скрипки и топот ног, которые привели их на вечеринку.

Эти двое танцевали, когда среди пар появилась какая-то фигура. “Внезапно к нам подошел высокий джентльмен в русской форме, офицерской форме, и спросил Ореле, может ли он потанцевать со мной”, - вспоминала Зельма. Она была поражена; местное население демонизировало русских офицеров. “Я этого не хотел. Но Орел сказал: ‘Все в порядке’. Зельма взяла мужчину за руку, и они начали танцевать. Вскоре она поняла, что ее партнер, в конце концов, не русский, а латыш, только что окончивший военное училище.

“ Вы живете в Кулдиге? - спросил он, перекрикивая звуки оркестра.

“Нет, я живу в Риге”, - ответила Зельма.

- На какой улице?

Зельме это показалось чересчур дерзким. Она назвала ему свой адрес — улица Стабу, 6, — но не номер квартиры и не фамилию. Танец закончился. Вскоре после этого подошел латыш и попросил еще. Зельма отказалась. “Тогда могу я отвезти тебя домой?” - спросил мужчина. Зельма согласилась, но только при условии, что Ореле будет сопровождать их.

Это была странная встреча. За исключением нескольких случаев, евреи и латыши не общались романтически; даже Зельма, редкая еврейка, у которой есть друзья-латыши, девочка, которую когда-то приняли за латышского ребенка, ожидала провести свою жизнь с хорошим еврейским мальчиком. У нее был парень, Макс Шварц, которого она очень полюбила. “Мы должны были пожениться”.

Зельма, Ореле и незнакомец-латыш дошли пешком по проселочным дорогам до ее дома, и вскоре после этого она села на поезд обратно в Ригу, никогда не ожидая снова увидеть человека в форме советского офицера.

Три

Первая ночь

ВЕСНОЙ 1941 года новости о победах Гитлера доминировали в программах новостей Би-би-си и Московского радио, которые многие латыши слушали по вечерам. Испытывая боль и унижение от советской оккупации, некоторые из них начали видеть в фюрере возможного освободителя; даже несколько евреев думали так же. Но той весной их вера была подорвана каждую ночь, когда в эфир поступали сообщения о новых антисемитских зверствах в таких местах, как Берлин и Дюссельдорф. Еврейские беженцы проникли в Ригу со своими историями. Одна молодая женщина вспомнила встречу с немецким евреем. “Он встретил моего отца и спросил: ‘У тебя есть деньги?’ Мой отец спросил: ‘На что?’ И он сказал: ”Чтобы ты и твоя семья поехали в Израиль, в Соединенные Штаты, куда угодно, только беги из Латвии, потому что придет Гитлер и убьет тебя ". " Ее отец сказал мужчине перестать быть смешным.

Для тех, кто не верил этим историям, была "Коричневая книга", антинацистский том, написанный советским шпионом Отто Кацем, первоначально опубликованный в Париже в 1933 году и после этого широко распространявшийся. Беженцы из Вены и пойнтс-вест привезли книгу в Ригу и распространяли ее повсюду, точно так же, как в другие годы они привозили американские журналы о кино или афиши к опере. Внутри были рассказы о свастиках, вбитых в волосы еврейских мужчин, о книгах, сожженных на немецких улицах, и о том, как на евреев охотились, избивали и расстреливали “при попытке к бегству”. Ужасные вещи. Дети в маленьких латвийских городках быстро пролистывали страницы, чтобы добраться до ярких черно-белых картинок. “От этого у нас мурашки побежали по коже”, - вспоминал один из них.

Той весной и летом вся Рига говорила о Гитлере; едва ли можно было провести час в еврейском клубе, не услышав новую теорию о том, что произойдет, если его штурмовики войдут в город. Возможно, он будет строг с нами, гласил один популярный аргумент. Возможно, мы потеряем некоторые гражданские права, но не более того. Или: Не волнуйтесь, мистер Рузвельт собирается нам помочь. Отец Зельмы часами слушал Би-би-си и выдвинул свою собственную идею относительно того, что может произойти, если прибудет вермахт. “В худшем случае, ” сказал он Зельме, “ они заставят нас работать”. В глубине души он не мог поверить, что Германия, родина Бетховена и Шиллера, действительно могла заниматься тем, в чем ее обвиняли. “Это была мысль всех немецкоговорящих евреев”.

Тем летом Абрам Шапиро был помешанным на музыке подростком. Ему было шестнадцать, выглядел он на двенадцать и играл на скрипке так, словно ему тридцать пять. Его отец работал в отделе по связям с общественностью крупной текстильной компании и обеспечивал безбедную жизнь Абраму и его сестре Сельме. Зимой они катались на коньках и лыжах, а летом всей семьей отправлялись на пляж, где играли в волейбол на золотистом песке. Их соседи-латыши по дому на улице Заубес, 4-4 были дружелюбны; Абрам играл с их сыновьями в ковбоев и индейцев. Его родственники, все из которых называли его “Пимпельхен” (“прыщ” на идише), всегда были в квартире Шапиро, наполняя комнаты музыкой: Абрам играл на скрипке, его мать - на фортепиано, его дяди пели своими сочными голосами. “Это была просто прекрасная жизнь”, - сказал он.

Абрам знал, что в Германии творятся ужасные вещи, но его это не особенно беспокоило. Гитлер был ядовитым насекомым, жужжащим вдалеке; люди должны были жить своей жизнью. Шапиросы не были застрахованы от войны; напротив, родители Абрама размещали беженцев в своей квартире, как и многие евреи. Изгнанники действительно были склонны мрачно пророчествовать о будущем, но Абрам не обращал на них особого внимания. “Я никогда не представлял, что война и нацисты придут в Латвию”, - подумал он. “Это случится там, с нами этого не случится”. Время от времени завывала сирена воздушной тревоги, и он с другими обитателями многоквартирного дома практиковался в бегстве в убежище в подвале. Там его семья сплетничала и, если у них была скрипка, музицировала до тех пор, пока не проходил час или два, когда все расходились по своим квартирам. Некоторые дети, с которыми он разговаривал в подвале, были действительно взволнованы тем, что, возможно, придут немцы. “Мне больше не придется ходить в школу”, - была первая мысль одного еврейского ученика.

Воспоминания рижских евреев перекликаются с историями, которые англичане рассказывали о неделях и месяцах перед Первой мировой войной — вечеринках в саду, балах и стихотворении поэта Филипа Ларкина “Никогда больше такой невинности”. Много лет спустя одному рижскому еврею все еще было трудно понять собственное поведение. “Я поражен тем, как невероятно беззаботно мы прожили наши жизни”, - сказал он. “Мы оставались невозмутимыми ... Мы думали, что находимся далеко от места действия”. В то время говоривший был мальчиком; конечно, многие пожилые евреи проводили ночи в мучениях над вопросом о том, что будет с ними и их близкими, если гитлеровские войска возьмут город штурмом. Тем не менее, во всех обсуждениях, в слухах и контрслухах почти не упоминался решающий момент: если катастрофа все-таки произойдет, что будут делать “наши” латыши?

Когда Гитлер начал свое нападение на СССР 22 июня 1941 года, каждая еврейская семья в Латвии была вынуждена принять решение: оставаться или уезжать. Некоторые спешили на центральный железнодорожный вокзал, чтобы сесть на поезд до Москвы, или звонили по контактам, которые они приберегли на такой случай. Другие призывали своих соседей сохранять спокойствие. В городе Елгава директор еврейского банка, человек по фамилии Якобсон, стоял посреди рыночной площади, подняв руки вверх, в то время как еврейские семьи в тяжело груженных повозках мчались по улицам, морды их лошадей были направлены на восток. Он громким голосом призвал своих соседей опомниться и вернуться домой. Многие так и сделали. В Лиепае известный врач по имени Аркадий Шваб, который отказывался верить рассказам о зверствах немцев, был приглашен своими латвийскими коллегами присоединиться к ним в комитете приветствия вермахта, как только они прибудут. Он согласился.

В Риге русские послали машину за ведущим эпидемиологом страны, надеясь вывезти его из страны до того, как туда войдут немцы. Врач-еврей посчитал морально неправильным оставлять своих пациентов и сказал водителю, что остается. Когда одна еврейская семья прибыла на Рижский вокзал, толпа кричащих людей проталкивалась к вагонам. Семья оставила мать жены дома, так как из-за артрита она едва могла ходить. Когда пассажиры хлынули в поезд, таща чемоданы и свертки с едой в дорогу, жена повернулась к мужу и просто сказала: “Моя мать”. Он посмотрел на нее. “Что ж, пойдем домой. Но ты же знаешь, что нас может ждать: концентрационные лагеря, изнасилования и все такое”. Они вернулись в свою квартиру, чтобы дождаться немцев.

Однажды утром, вскоре после вторжения, еврей-директор промышленного предприятия примчался на работу и обнаружил, что его уволили. В тот момент он понял, что должен покинуть страну. Но когда он поспешил с завода, чтобы взять свою машину для поездки на восток, молодой водитель-латыш сообщил ему, что двигатель автомобиля “не в порядке”. Директор побледнел. “Это означает, что они саботировали это”. Он побежал домой по улицам, где российские солдаты нервно прятались за баррикадами.

По всей Риге в еврейских домах все звонили и звонили телефоны. Часто это был любимый человек или коллега на линии, предупреждавший, что последние поезда в Советский Союз отправляются через несколько минут. Они прибывали или нет? Одна молодая женщина спешила по квартире своей семьи на звук телефона, собирая вещи, пока ее семья пыталась уговорить ее мать встать с постели. Она чувствовала себя плохо, но времени было мало. “Я был так ужасно расстроен, не зная ... как действовать дальше, когда внезапно наш телефон замолчал”. Линия была прервана.

Зельма была одна в Риге; ее семья - больной отец, мать, младшая сестра Паула и брат Зелиг — вернулись в Кулдигу. Они строили планы побега в СССР; Зелиг даже организовал машину для их эвакуации. Но в последний момент родители Зельмы решили, что не могут оставить свою дочь одну, поэтому поспешили за ней в город. Как только Шепшеловичи воссоединились, они поспешили на железнодорожную станцию, надеясь успеть на один из последних отходящих поездов. Когда они попытались сесть в вагон восточного направления, то обнаружили, что все места и все купе были заняты советскими офицерами; даже коридоры были битком набиты встревоженными пассажирами. “Выхода не было”, - сказала Зельма. “Мы застряли”. Выбраться удалось только Зелигу.

Семья Абрама Шапиро обеспечила ему и его родителям место в грузовике, направляющемся в Москву. Но если бы они сбежали в Советский Союз, крошечный, любящий музыку Абрам был бы достаточно взрослым, чтобы его призвали в Красную Армию. Друг семьи предостерег от поездки: “Тебе лучше вернуться домой. Они собираются убить тебя там, на поле боя ”. Казалось очевидным, что один выбор — остаться или уйти — окажется бесспорно лучше другого. Но никто не мог заглянуть в будущее. Шапирос решили, что пребывание здесь дает Абраму больше шансов выжить; они отпустили грузовик и укрылись в своей квартире на Заубес-стрит.

Последние поезда, до отказа набитые багажом, готовились отправиться в Воронеж и Москву. Водители автобусов и грузовиков окликнули своих замешкавшихся пассажиров, затем завели двигатели и укатили в облаках голубого дизельного дыма. Те латвийские евреи, которые остались, сидели в своих домах, играя в карты, чтобы успокоить нервы, или медленно поворачивая ручку радиоприемника в поисках последних сводок новостей. Некоторые достали книги вроде "Унесенных ветром" — они были спрятаны от Советов на чердаках и за стенами — и заново познакомились с Реттом и Скарлетт. Одним из немногих преимуществ приближающегося немецкого вторжения было то, что человек мог, по крайней мере, в течение нескольких часов читать то, что хотел прочитать.

Ночью 30 июня Зельма сидела со своей семьей в подвале своего многоквартирного дома, слушая, как немецкие бомбы падают на старый город, пораженная тем, что слухи, которые они обдумывали столько месяцев, внезапно обрели форму чего-то столь же реального, как взрыв бризантной бомбы. Возможно, у Зельмы тоже были некоторые угрызения совести. Она была причиной, по которой ее семья оказалась в ловушке в городе; судьба, которую им предстояло разделить, изначально принадлежала только ей.

С каждым часом артиллерийская стрельба становилась все громче по мере продвижения немцев. На следующее утро, в 6 часов утра, орудия разом замолчали, и латыши, наблюдавшие из своих окон, увидели, как солдаты вермахта осторожно продвигаются в горящий, усыпанный обломками город. Трупы русских солдат лежали, распластавшись, на порогах домов в центре города. Латышские снайперы, засевшие высоко в близлежащих зданиях, расстреливали советских солдат, быстро пробегавших через восточные районы. Один еврейский мальчик, вышедший на улицу посмотреть на прибытие нацистов, наблюдал, как на его улице снова и снова появлялись одни и те же советские подразделения. Солдаты пробегали квартал, поворачивали за угол, затем через несколько минут появлялись на другом конце и снова проносились мимо. Мужчины запаниковали и, сбитые с толку планировкой города, бегали кругами.

После многих часов тишины по радио заиграла знакомая музыка: национальный гимн “Боже, благослови Латвию!” Люди медленно выходили из своих подвалов. Это было великолепное утро. “Золотое солнце сияло с безоблачного неба”, - написал один из жителей города. Евреи вышли из своих домов, чтобы увидеть нацистов, этих экзотических существ, о которых они так много слышали. Один мальчик выбежал из своей квартиры на улицу Тербатас, главную магистраль, и встал на тротуаре, поджидая их. Почти сразу же, как он прибыл, из-за угла вылетел немецкий мотоциклетный полк с колясками. Лица мужчин были покрыты толстым слоем пыли, когда они с ревом проносились мимо в погоне за русскими. Итак, это были нацисты; он подумал, что они выглядели сурово, но не очень походили на монстров. Другие натыкались на “сильных, загорелых парней с закатанными рукавами”, прижимавшихся к стенам по мере того, как они продвигались квартал за кварталом. У многих в стволах винтовок уже были цветы, которые положили туда женщины, празднующие свою свободу.

Сдерживаемая радость вспыхнула среди латышей; тысячи из них вышли из своих домов, одетые в традиционные народные наряды из шерстяных платьев и накидок с тонкой бахромой, что, по их мнению, свидетельствовало о том, что немцы пришли восстановить их независимость. Они бросали букеты маргариток на забрызганные грязью танки и обнимали молодых солдат вермахта. Когда один еврейский мальчик заметил немецкие самолеты, низко пикирующие над его домом, он помахал пилотам; они отсалютовали в ответ. “Это было странное волнение”, - вспоминал другой местный житель. Портреты членов Политбюро были снесены со зданий в старом городе; красно-белые латвийские флаги, которые прятали во время советской оккупации, теперь развевались почти в каждом окне. Латвия, казалось, теперь была в безопасности от большевиков.

Евреи, которые отважились выйти на улицу в то утро, почувствовали перемену в воздухе. Они начали чувствовать себя какими-то незащищенными, как будто атмосфера стала слегка токсичной для них. “Я иду очень быстро, ” писал директор завода, машина которого была испорчена, “ и понимаю, что должен как можно скорее попасть домой. Некоторые латыши смотрят на меня с подозрением. У некоторых появляется зловещий, вопрошающий взгляд, когда они видят меня, как бы спрашивая: ‘Он еврей или нет?’"Латыши останавливали прохожих на улице и заставляли их произносить слово kukurūza (кукуруза), чтобы посмотреть, произносят ли они его с легким хрипом, признаком говорящего на идише. Соседи, которые приветствовали их накануне, теперь прошли мимо, не сказав ни слова. В то утро рижская газета опубликовала список людей, сосланных Советами, обведенный толстой черной рамкой. Имена сотен мужчин и женщин были записаны там столбцами, занимавшими целые страницы. Но когда еврейские жители медленно просматривали список в поисках своих ушедших близких, они ничего не нашли. Что бы это могло значить? Почему их дочери и дяди остались в стороне?

Когда радиостанции переключились с национального гимна, евреи получили свой ответ. Теперь, когда нацисты контролировали прессу, они безжалостно сосредоточились на распространении единственного ложного сообщения: евреи были прислужницами советской оккупации. Они приветствовали войска Сталина, которые изнасиловали и унизили страну. Они были “внутренним врагом” и должны быть наказаны за свое предательство. Вереницы немецких велосипедистов ехали прочь от Риги по проселочным дорогам, неся в своих сумках “доказательства” того, что евреи были сообщниками Сталина. В ежедневных газетах появлялись репортажи о советских допросах. “Я очнулся на полу в другой комнате со связанными руками и ногами”, - говорилось в одном отчете. “Рядом со мной сидела рыжеволосая кудрявая еврейка с сигаретой в зубах. Она холодно посмотрела на меня, и в руках у нее была длинная игла с окровавленным наконечником. Рыжеволосый негодяй спросил меня: ‘Ты признаешься или нет?’ ... Она медленно вонзила свою ужасную иглу мне в бедро. Обессиленный, я звал на помощь, но еврей-чекист мокрой вонючей тряпкой заткнул мне рот кляпом”.

Латышскоязычные газеты перепечатали речи Гитлера и нацистского пропагандиста Йозефа Геббельса. Одна газета, Nacionālā Zemgale, издаваемая в городе Елгава, достигла высот антисемитской злобности в своих редакционных статьях, “которые, возможно, нигде не имеют аналогов в нацистской пропаганде, даже в ”Der Stürmer" Штрайхера". Вскоре после прихода немцев редакторы написали: “В мире нет ничего более низкого, ничего более подлого, чем пинок под зад раненому льву, и именно это евреи сделали с латышами ... Теперь мы в безопасности за щитом Адольфа Гитлера и великой германской армии. Убийцы и мародеры должны понести должное наказание . . . Не должно быть проявлено ни жалости, ни компромисса. Ни одному еврейскому племени гадюк нельзя позволить восстать снова ”.

Латыши утверждали, что видели евреев, целующихся с советскими танками, когда годом ранее туда вошли войска Сталина; этот слух быстро приобрел статус официальной истории. За свое предательство, написал один известный журналист, евреи “должны умереть как нация”.

Были небольшие признаки, которые заставили некоторых евреев надеяться, что буря ненависти и обвинений быстро утихнет. В назначенное время Аркадий Шваб, врач-еврей, который согласился приветствовать немцев вместе со своими коллегами, вышел на окраину города и пожал руки немецким офицерам. Шваб спросил об обращении с такими людьми, как он, при новом режиме. Лейтенант заверил его, что евреям “не о чем беспокоиться”. Шваб вернулся к своей семье и сообщил им хорошие новости. Но большинство евреев внезапно почувствовали изоляцию, таинственную угрозу. “Море ненависти окружило нас”, - вспоминал один человек.

Евреи, ожидавшие в то утро в своих квартирах, услышали стук сапог на лестничных клетках. По интимной географии коридоров слушатель, приложивший ухо к своей двери, мог определить, на каком этаже остановился посетитель и даже в какой квартире. В тот день, каждый раз, когда ботинки останавливались, это происходило в квартире, принадлежащей семейству "кривых клювов”. Затем раздалось несколько ударов, громче обычного; латыши колотили прикладами своих винтовок в двери, отдавая сильный, звучный звук по всему зданию. После того, как стук прекращался, раздавался голос: “Здесь есть евреи?”

Зельма, сидевшая со своими отцом, матерью и младшей сестрой вместе с няней-латышкой Иевой, услышала, как за дверью их квартиры раздались шаги. Кто-то постучал в дверь.

Иева пошла посмотреть, кто это был.

“Чего вы хотите?” - спросила она солдат, стоявших снаружи.

“Мы пришли забрать евреев”.

“ В этой квартире не живут евреи, ” фыркнула Иева и закрыла дверь. Через минуту или две звук сапог удалился по коридору.

Зельма прислушалась. Шаги достигли лестничной клетки и двинулись вверх, появились этажом выше и направились к квартире над домом Шепшеловичей, где жила еврейская семья Коттен. Стук винтовки в дверь. Затем голоса.

“Коттен”, - произнес несколько озадаченный голос солдата. “Коттен - латышская фамилия или еврейская?”

Когда евреев, откликнувшихся на стук в их двери, вытащили из их домов, они увидели латышских добровольцев, одетых в мешанину униформы, но у всех на рукавах были одинаковые красно-белые повязки. С момента прихода нацистов прошло меньше суток, и все же у латышей были наготове опознавательные знаки. У некоторых солдат были винтовки, у других пистолеты. От них исходил запах водки; многие были мертвецки пьяны. “В первую ночь, - вспоминала еврейская женщина, которая в то время была подростком, “ в нашу дверь уже постучали. Я открыл его небольшой группе латышских юношей в возрасте от 16 до 17 лет, собравшихся на лестничной клетке. Их возглавлял наш сосед, которого я хорошо знал. С тех пор как я приехал в Ригу ... Он всегда приподнимал шляпу в знак льстивого приветствия на расстоянии”. Но сейчас мужчина ничего не сказал, только указал на отца девушки. Посетители увели его.

Евреев раздевали догола и заставляли маршировать по улицам в военных фуражках, снятых с погибших советских солдат, и распевать русские баллады. Некоторым было велено держать в зубах десятирублевые купюры с портретом Ленина. Латыши время от времени останавливались, чтобы избивать своих заключенных всем, что попадалось под руку — полицейскими дубинками, бревнами, — пока лица мужчин не распухали и не покрывались кровью. Охранники кричали: “Евреи! Большевики!” и “Непокоренная армия Сталина отступает!” В маленьком городке Прейли евреев заставляли надевать клоунские маски и петь, как будто они направлялись в цирк.

Говоривших на идиш заключенных вывели на поля и задние дворы и приказали голыми руками выкапывать тела латышей, расстрелянных советами; многие из них заразились столбняком от разлагающейся плоти. Некоторые трупы были найдены с отрезанными гениталиями или без глаз. Евреи, невиновные в убийствах и потерявшие тысячи своих соплеменников в ходе чисток, были сфотографированы рядом с телами, как если бы они были нераскаявшимися убийцами, воссоединившимися со своими жертвами. Следующие несколько недель фотографии публиковались в газетах по всей Латвии.

В их квартире на улице Заубес, 4-4 отец Абрама Шапиро отказывался верить историям о терроре, которые только сейчас начали распространяться по городу. Он объявил своей жене, что ему пора возвращаться к работе. “Моя мать сказала:‘Не делай этого’, - вспоминал Абрам. Но Пинхас Шапиро был ветераном войны, который с честью служил борцом за свободу в Десятом Айзпутском пехотном полку. Он был таким же латышом, как и все остальные. Он взял юного Абрама с собой на фабрику.

Вместе они гуляли по улицам Риги; когда они прибыли на завод, то обнаружили, что его охраняет группа латышей, которые смотрели на них с подозрением. Когда рабочие выстроились в очередь, чтобы войти на фабрику, новые охранники вытолкнули евреев из очереди. Подъехал автобус, и Абрама с отцом силой усадили в него. Автобус выехал на окраину города, где велись одни из самых ожесточенных боев между немцами и советами. Абрам увидел покрытые грязью конечности мертвых солдат, торчащие из земли, как чахлые деревца. Ему и его отцу было приказано отнести трупы к грузовику и промыть их из шланга. Тела начали разлагаться; запах стоял невыносимый. Евреи работали весь день до позднего захода солнца. “Мы были совершенно измотаны”, - вспоминал Абрам. К этому времени Абрам почувствовал правду: “Если ты еврей, ты обречен”.

На следующую ночь Абрам сидел дома со своим отцом, который решил не идти в то утро на фабрику, когда они услышали стук. Мистер Шапиро открыл дверь, и в квартиру ворвалась группа латышей. Их возглавлял сурово красивый офицер с тяжелым пистолетом в деревянной кобуре, пристегнутым к поясу. Его мускулистая грудь разглаживала шерсть мундира; икры натягивали кожу ботинок. Отец Абрама хорошо знал его. Это был Герберт Кьюкурс.

Цукурс сказал Пинхасу Шапиро, что его семья переезжает из своей квартиры и ей придется ютиться у соседей этажом ниже. “Ему понравилась наша квартира, ” вспоминал Абрам, “ и он хотел обустроить там свое жилье”. Кроме того, Пинхасу пришлось бы уехать с Цукурсом. Отец Абрама начал возражать Чукурсу; он заявил, что тот был патриотом, который служил своей стране на поле боя. Пока Пинхас умолял незваного гостя, Абрам выглянул в окно и увидел, как его соседи-евреи выстраиваются в шеренгу внизу, во дворе; некоторых повалили на землю дубинками, избивали с такой силой, что у него перехватило дыхание. Абрам обернулся. “О, нет, я латыш”, - услышал Абрам голос своего отца. Старший Шапиро поспешил получить удостоверение, подтверждающее, что он сражался в составе Десятого Айзпуте; он вышел из задней комнаты, держа перед собой листок бумаги, и вручил его латвийскому летчику.

Цукурс взглянул на удостоверение.

“Ты еврей”, - сказал он. “Убирайся отсюда”.

Шапиро были в ужасе. “Мы умоляли его оставить отца в квартире”, - сказал Абрам. Но Цукурс отвернулся, ничего не ответив. Пинхас надел пальто, подошел к Сельме и Абраму и поцеловал их. Абрам стоял рядом с матерью и смотрел, как латыши выводят Пинхаса из квартиры в коридор. Абрам, защищенный своей юношеской внешностью, почувствовал внезапное желание пойти со своим отцом.

В тот вечер были схвачены сотни мужчин-евреев. В ту ночь никто не знал, куда они направлялись, только то, что их загнали в крытые грузовики, которые уехали без какого-либо объявления пункта назначения. Отца Зельмы пощадили, но ее дядю и двоюродного брата забрали. “Они больше никогда не увидели дневного света”, - сказала она. На самом деле это было неправдой. Большинство евреев пережили ту первую ночь. Но в двадцати милях от центра Риги, к востоку, в раскинувшемся лесу Бикерниеки, заросшем норвежскими елями и зазеркальными озерами, латышские крестьяне заметили советских военнопленных, марширующих в лес с кирками и лопатами в руках. В течение следующих нескольких дней появились большие ямы, скрытые от дорог ветвями высоких зеленых сосен.

Четыре

Улица Гоголя

НЕМЦЫ, ТЕПЕРЬ КОНТРОЛИРУЮЩИЕ страну, объявили военное положение. Латышам было приказано сдать оружие; все местные политические организации, за исключением радикально правых "Перконкрустс", были запрещены. Был введен комендантский час. Специальные еврейские указы начали издаваться почти ежедневно. 3 июля: Все рижские евреи должны быть уволены с работы. 5 июля: Евреи в Земгале должны покинуть свои места жительства. 5 Июля: Евреям запрещено разговаривать с неевреями под страхом смертной казни. 9 июля: Военнопленные и евреи, которые скрывались, должны сдаться властям. Евреям предписывалось ходить по канаве, а не по тротуару, им разрешалось делать покупки только с 10 утра до полудня, им было запрещено посещать общественные собрания или прогуливаться по берегу моря. Им было приказано сдать все радиоприемники, велосипеды, автомобили или другие средства передвижения, униформу и пишущие машинки. Еврейским женщинам не разрешалось носить шляпы или пользоваться зонтиками. Некоторые латышские коллаборационисты сами придумали уникальные наказания. В городе Бауска евреев забирали из их домов и кастрировали.

Приказы о новых законах и насильственном порабощении евреев поступали из Берлина; латыши были рабочими пчелами, приспешниками, но никогда не принимали решений. В 1941 году Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС (шуцштаффеля, или военизированного подразделения нацистской партии), и Рейнхард Гейдрих, начальник Главного управления безопасности рейха, медленно, урывками разрабатывали стратегию превращения восточной Европы в Judenfrei : свободную от евреев. Немецкие офицеры на местах — в Латвии это был жестокий командир СС Фридрих Екельн — экспериментировали с различными методами, пробуя то одно, то другое, ища правильный баланс смертоносности и эффективности. Была ли голодная смерть лучше, чем пуля в затылок? Было ли изгнание предпочтительнее, чем загонять евреев до смерти? (Гитлер когда-то воображал, что Мадагаскар может стать конечным пунктом назначения для европейских евреев.) Как насчет переносных газовых фургонов — будут ли они стоить инвестиций в оборудование и топливо? Никто не знал ответов на эти вопросы.

В 1941 году у Гиммлера и Гейдриха действительно была любимая теория: они верили, что латыши и другие восточноевропейцы сделают за них большую часть грязной работы. Как только немецкие войска войдут на восточные территории и освободят местное население от их еврейских властителей, они восстанут и убьют своих угнетателей в ходе кровавой, спонтанной ”самоочистки". “Не должно быть никаких препятствий на пути самоочищения антикоммунистических и антиеврейских кругов во вновь оккупированных районах”, - писал Гейдрих 29 июня из Берлина. Немцы были убеждены, что антисемитизм лежит в сердце каждого здравомыслящего латыша. Гиммлер чувствовал, что, поощряя латышей следовать их естественным наклонностям и разжигая их пропагандой, приравнивающей евреев к большевикам, он мог бы натравить тысячи убийц на еврейские дома. Это принесло бы двойную выгоду. Мир увидел бы, что именно латыши, а не немцы совершали зверства, избавляя рейх от еще большего пятна на его международной репутации и спасая своих собственных солдат от ненужных травм. Гиммлер часто призывал своих командиров “лично позаботиться о том, чтобы никто из наших людей, которым приходилось выполнять этот трудный долг, никогда не стал жестоким или не получил повреждений в своей психике или характере”. Если бы пулями стреляли такие люди, как Герберт Кьюкурс, тем лучше.

Екельн сделал себе имя на Украине, особенно в Бабьем Яру, где он организовал двухдневную резню 33 000 евреев. Переведенный в Ригу, он боролся со своими коллегами-командирами за одобрение Гиммлера. В свою очередь, Гиммлер боролся с другими членами ближайшего окружения Гитлера, особенно с Германом Герингом, за доступ и власть. Он хотел, чтобы его организация, СС, правила на восточных территориях, и исходил из “абсолютной безжалостности” в качестве своего руководящего принципа. Кампания в Латвии, в истории которой не было погромов, стала бы демонстрацией его особого стиля истребления.

Вскоре после начала оккупации житель Риги возвращался домой с работы, когда увидел группу пленных русских солдат, которых вел по улице молодой немец с нарукавной повязкой со свастикой. Если кому-то и было так же плохо, как евреям, так это русским. “Они были босиком, в лохмотьях и умирали с голоду”, - вспоминал этот человек. Несколько латышей вместе с бедно одетой еврейкой, держащей своего ребенка за одну руку и буханку белого хлеба в другой, остановились, чтобы понаблюдать за процессией. Тронутая увиденным, женщина отдала буханку ребенку и жестом показала, чтобы он передал ее одному из заключенных. Немецкий охранник увидел, как ребенок подошел к заключенному, вскинул винтовку и по очереди застрелил женщину, ее ребенка и русского солдата. Латыши зааплодировали.

Евреи старались как можно больше оставаться дома, прислушиваясь к незнакомым голосам за своими дверями. “Из каждого угла здания были слышны крики и стоны евреев, избиваемых латышами-садистами”, - написала одна женщина. “Люди катались в собственной крови”. Евреи изобрели коды дверных звонков. Позвоните дважды, подождите, затем еще раз, говорили они своим друзьям и любимым. Если в дверь звонили один раз, они не отвечали. “Все это было настолько сюрреалистично”, - вспоминала одна еврейка. “Это было похоже на спектакль”. На улицах некоторые латыши плевали в проходящих евреев, которых гнали прочь от их домов. “Люди стали хуже животных, кровожадные, без всякой жалости”, - вспоминал житель Риги о своих латышских соседях. “И я должен внести ясность — подавляющему большинству из них было просто наплевать”.

1 июля были организованы полностью добровольные силы латышей под командованием красивого тридцатиоднолетнего бывшего юриста и антисемита по имени Виктор Арайс. Это подразделение, которое вскоре насчитывало около трехсот человек, было создано немецким бригадефюрером Вальтером Шталекером, главой айнзатцгруппы А, военизированного карательного подразделения, которое следовало в непосредственной близости от наступающего вермахта, выявляя, выслеживая и убивая евреев. Недавно сформированное подразделение Arājs Commando начало помогать в этой работе, его члены всегда подчинялись немцам. Герберт Цукурс присоединился к латвийскому подразделению в июле в звании капитана и начал работать заместителем Арайса. Служба в рядах Арайса давала ценные льготы: это освобождало коммандос от отправки на восток воевать с Советами, давало им доступ к ценностям, конфискованным у евреев, и позволяло им спать в своих кроватях, а не на раскладушках в холодной казарме. Цукурса видели на улицах после вторжения, часто пьяным, почти всегда в черном кожаном пальто, с пистолетом российского производства "Наган", пристегнутым к поясу.

4 июля около пятнадцати коммандос собрались перед Большой хоральной синагогой на улице Гоголя; некоторые очевидцы позже утверждали, что Цукурс был среди них, хотя он решительно отрицал это. Внутри находилось неизвестное количество евреев, которые искали убежища в храме; некоторые сказали, что они литовцы, другие -латыши, которые не смогли вернуться домой до наступления комендантского часа. Виктор Арайс вышел из храма и обратился к своим людям. “Поскольку жители Риги ненавидят евреев, ” кричал он, - мы должны продемонстрировать нашу позицию, подожгв синагогу, чтобы от еврейской культуры ничего не осталось”. Мужчины подошли к своим машинам и перелили бензин в пустые бутылки, затем направились в синагогу, где схватили священные книги и, вырвав страницы, бросили их на пол. Священные свитки последовали за ними, разорванные и растоптанные ногами. Мужчины взяли дубинки, разбили стекла в окнах и сбросили религиозные артефакты на пол. Затем они сложили обломки вместе и облили их бензином. Синагога была построена из камня и не горела без топлива.

Один из мужчин поджег костер, и языки пламени заплясали в темноте, когда латыши вышли из здания. Изнутри донеслись крики. “Набожные евреи из окрестностей побежали к молитвенному дому и попытались что-то сделать, чтобы потушить пламя”, - писал один рижский еврей. “Они были оскорблены, унижены и получили отпор”. Из разбитых окон повалил дым; там и у двери появились лица попавших в ловушку. Спецназовцы стреляли в них из пистолетов. Прибыли пожарные, но люди Арайса сказали им только обрызгать близлежащие здания, чтобы они не загорелись. Евреи внутри взывали к наблюдателям, умоляя их о спасении. “Леденящие кровь крики ... пронзили пламя, когда оно горело внутри здания”. Крыша рухнула с грохотом камней и черепицы, и огонь разгорелся еще жарче. Сколько евреев сгорело заживо или погибло от едкого дыма, сказать невозможно.

“Жизнь неописуема”, - сообщил один еврей. “Начались ужасающие дни и ночи. Мы слышим, как открывается дверь или раздаются шаги в коридоре; мы слышим, как они допрашивают сторожа... ‘Кто из них евреи? Какие из них нет?”" У евреев развилось заикание или они впали в суицидальную депрессию. Некоторые еврейские девушки начали одеваться в старую одежду; они перестали расчесывать волосы, поскольку латыши хватали самых привлекательных женщин, чтобы изнасиловать и убить. Аркадий Шваб, врач, которого заверили, что с евреями будут хорошо обращаться, когда он выйдет приветствовать вермахт, был арестован и подвергнут жестоким пыткам; во время допроса немцы выкололи ему один глаз. Когда Шваб наткнулся на свою тюремную камеру, пытаясь достать его, он был застрелен.

Жадность подстегнула аппетит латышей к насилию. Солдаты отрубали евреям пальцы, чтобы забрать их кольца, и ходили слухи, что гражданские лица, которым их еврейские соседи доверили ценные вещи, предлагали им отравленную пищу и поощряли их к употреблению. Макс Кауфман отказался позволить своему сыну есть провизию, с которой приехали их соседи, хотя они оба были “полуголодны”. Позже на бульварах и переулках Риги появились магазины, торгующие еврейской мебелью и одеждой. Кауфманн передал одну из них: “Когда мы шли на работу в сером свете раннего утра, мы увидели длинные очереди латышских женщин, пришедших за покупками”. Некоторые товары были испачканы кровью их соседей, но латышки часами стояли в очереди, чтобы получить шанс заключить выгодную сделку. Те евреи, которые отважились выйти, заметили на дорогах большое количество грузовиков, многие из которых были заполнены предметами домашнего обихода: кроватями, комодами, картинами маслом, обеденными столами. Как будто половина города внезапно решила переехать. Но в кабинах грузовиков не было семей, только солдаты.

Для Цукурса и его товарищей-коммандос те июльские недели были чем-то вроде волшебного мальчишеского приключения, когда водка была доступна любому, сигареты - бесплатно, самые красивые еврейские девушки были в их распоряжении, и почти каждую ночь устраивались вечеринки. Если им нужны были деньги в дополнение к зарплате, они могли просто разнюхать логово богатого еврея и вывезти его имущество. Евреи были повсюду. Их могли схватить прямо из домов, на улицах или в трамваях; кондукторы иногда замечали одного из них и требовали арестовать беглеца. Они обычно собирались в определенных местах. Если спецназовец страдал от похмелья или устал и не хотел отправляться на поиски “голов", он мог просто подъехать к одному из немногих продуктовых магазинов, где им все еще разрешалось их продавать, и “собрать немного евреев", приказав им погрузить их в грузовик. Рига была открыта для всех. Несколько недель назад многие коммандос были безработными и находились на свободе. Теперь они разгуливали по городу, как средневековые лорды.

Через несколько дней после того, как Цукурс арестовал Пинхаса Шапиро, Абрам рано утром выходил на улицу с сумкой, набитой бутербродами. Грузовики со стоящими в кузовах евреями с ревом сновали вверх и вниз по рижским бульварам. “Их лица были угольно-черными от грязи”, - вспоминал он. Абрам бросал мужчинам бутерброды, когда машины с пыхтением проезжали мимо, вопреки всему надеясь, что один из них каким-то образом доберется до его отца. Если нет, то накормят другого еврея.

Цукурс вскоре вернулся, чтобы вступить во владение квартирой Шапирос. Семья собрала свои вещи в коробки; мебель и их любимое пианино останутся. Мать Абрама спросила Цукурса о своем муже. Где он? Был ли он в безопасности? Латыш достал список из нагрудного кармана своей кожаной куртки — такие списки носили некоторые латышские и немецкие офицеры — и пробежался по нему пальцем. Да, вот он, Пинхас Шапиро. Кукурс сообщил миссис Шапиро, что ее муж умер. Слушая его голос, Абрам чувствовал себя так, словно ему девяносто лет, а не шестнадцать, таким старым и немощным, что он может не дожить до завтрашнего дня. “Я решил, что каждый день - это дар Божий”, - сказал он.

Семья Шапирос набилась в квартиру одного из своих соседей на нижнем этаже. Однажды ночью Абрам сидел со своей матерью в их новой квартире, когда кто-то постучал в дверь. Это был член "Араджис коммандос"; он сказал подростку, что его хочет видеть Цукурс. Абрам последовал за ним вверх по лестнице в старую квартиру семьи.

Войдя в свой бывший дом, он увидел, что там в самом разгаре вечеринка. Из внутренних комнат доносились звуки мужских голосов, и мужчины в форме, развалившись на диванах Шапирос, пили водку из маленьких стаканчиков, их лица были расслаблены и улыбались. Другие коммандос стояли вокруг, рассказывая истории на латышском, пока их товарищи смеялись и весело переглядывались. Среди толпы людей в форме Абрам заметил Цукурса, который жестом подозвал подростка. Добравшись до капитана, Цукурс сказал, что слышал, что Абрам был талантливым музыкантом. Цукурс указал на рояль в гостиной, большой рояль Шапиросов, и приказал подростку выступить перед своими друзьями и товарищами-коммандос.

Абрам сел на табурет у пианино и положил пальцы на клавиши. Он начал играть. Вечеринка продолжалась, звуки пианино перемежались с громкими голосами и раскатистым смехом. Время от времени Абрам отрывал взгляд от клавиатуры и видел латышских солдат и полицейских на диване и креслах, том самом диване, на котором когда—то сидели его дяди — как он подозревал, большинство из них теперь мертвы - в дни рождения и по еврейским праздникам. Казалось невозможным, что это могло происходить в комнате, каждый уголок которой хранил для него дорогие воспоминания, что его родственники ушли и их заменили эти краснолицые мужчины.

Через некоторое время Абрам почувствовал чужое присутствие в квартире. Он поднял глаза и увидел, как темноволосую еврейскую девушку — он ее не узнал — вывели из кухни. Латышские ополченцы во главе с Цукурсом собрались вокруг молодой женщины. Они начали хватать ее за платье, ощупывая плоть под ним. “Все латыши начали развлекаться с ней”, - вспоминал Абрам. Через несколько минут они начали раздевать девушку. Кто-то толкнул ее на землю. Пока Абрам продолжал играть Брамса и Моцарта, он мельком заметил обнаженные тела в толпе. “Я своими глазами видел, как эти латыши насиловали ее одного за другим”, - вспоминал он. Мужчины надругались над девушкой под крики своих товарищей и игру Абрама на пианино, которую он не посмел остановить.

21 июля рижским евреям сообщили, что они будут переселены в гетто в Маскава-Форштате (пригород Москвы), бедном районе площадью в шестнадцать кварталов, где до войны житель Риги среднего класса “побоялся бы пройти мимо”. Началось яростное планирование. Евреи стояли в очереди, чтобы узнать, где они будут жить. “Совершенно обнищавшие и босоногие женщины, - писал один из очевидцев, - стояли рядом с элегантными еврейками, которые все еще были одеты в одежду, сшитую в парижских салонах”. Грузчики грабили евреев по пути в гетто, а у входа латышские охранники снова их обкрадывали, нанося удары прикладами винтовок по лицу, если они протестовали.

Немцы закрыли Английский колледж; теперь Зельма работала, чтобы купить еду для своей семьи, поскольку ее родители были слишком больны, чтобы что-либо зарабатывать. Однажды днем, когда она вернулась с работы, ее отец ждал у двери. “Пришел высокий латыш и спрашивал о тебе”, - сказал он ей. Мужчина казался важным — в одной руке он держал что-то вроде портфеля, — но, похоже, не понимал, кто такие Шепшеловичи.

“Здесь живут евреи?” он спросил отца Зельмы.

“Да”, - сказал ее отец. “Мы евреи”.

- Зельма - ваша дочь? - спросил я.

-Да.

- Ваша дочь?

-Да.

После того, как ее отец закончил рассказ, Зельма забеспокоилась. Чего могла хотеть эта латышка? Попала ли она в список? Она не могла представить, кем мог быть этот мужчина, но в этом новом климате любой неожиданный посетитель вызывал беспокойство.

Вскоре после этого вечером в дверь постучали. Зельма пошла открывать. Она догадалась, что мужчина вернулся. “Я была готова умереть, - сказала она, - [но] Я хотела пощадить своих родителей”.

Когда она открыла дверь, то увидела стоящую там знакомую фигуру: молодого латыша, который пригласил ее потанцевать на загородном балу в Кулдиге. “Я была удивлена”, - сказала она. “Я не дала ему номер квартиры, а это было огромное здание”.

То, что сказал мужчина, также вывело ее из равновесия. “Я пришел, чтобы узнать, могу ли я вам помочь”, - сказал он. - Тебе что-нибудь нужно?

Зельма едва осознавала риск, на который шел этот человек; его могли застрелить просто за то, что он задал еврею такой вопрос. Вместо этого ей в голову пришла другая идея. Этот латыш, который явно находил ее привлекательной, предлагал ей благотворительность — или, возможно, хотел получить отплату за свою помощь другими способами. Эта мысль вызвала у нее отвращение. “Я был очень зол и очень горд”.

“ Большое вам спасибо, ” сказала ему Зельма. - Мне ничего не нужно.

Высокий мужчина не отвернулся. “Старый город Риги подвергся бомбардировке, и я потерял свою меблированную комнату”, - сказал он. - Может быть, вы могли бы помочь мне найти комнату среди ваших знакомых?

Выражение лица Зельмы смягчилось. “Я подумала, что это чудо. Все латышские офицеры заходят в еврейские квартиры, грабят квартиры и убивают людей. Вот латыш стоит передо мной и просит бедную еврейскую девушку снять для него комнату”.

Она почувствовала, что ее враждебность утихает. - Думаю, я смогу тебе помочь, - сказала она.

Мужчину звали Янис Александр Вабулис. Ему было двадцать семь, и после окончания военной академии он поступил на работу в департамент строительства Риги. В скором времени Зельма нашла ему комнату у соседки, миссис Джоффе, чей муж был убит в первую ночь облавы. Мужчина въехал в квартиру и написал на двери миссис Йоффе надпись: “Защищается Янисом Александером”. Ни один латвийский полицейский или спецназовец не мог войти в квартиру, чтобы ограбить или напасть на нее, не опасаясь последствий. Это был очень необычный поступок для латыша.

Когда госпожа Иоффе переехала в гетто со своими детьми, мужчина был в квартире один. Он пригласил двух своих знакомых молодых людей, Эдгара Краужинша, школьного друга, и Лаймонса Лидумса, разделить с ним это место. В последующие недели бывшая няня Зельмы, Иева, присылала еду из деревни в квартиру латышки. Зельма выходила ночью за едой, снимая желтую звезду (которую обязаны были носить все евреи) со своего пальто, чтобы пройти небольшое расстояние. Она разговаривала со своим новым соседом; он сказал ей, что у него прозвище “Нанк”, и она так его называла.

В гетто были приостановлены работы по вывозу мусора и пожаротушению, прекращена доставка почты и перерезаны телефонные провода. Возник отдельный пригород, где владение газетой, наполненной историями извне, каралось смертной казнью. “Новый мир!” - написал житель Риги Макс Кауфманн. “Мир, полный забот и страданий”. Периметр патрулировали латвийские охранники. Евреи не могли приблизиться к внутреннему забору, не подвергая себя опасности; вначале две еврейские женщины, которые подошли слишком близко, были застрелены и упали на колючую проволоку. Охранники также стреляли в любого, кто появлялся в окнах, выходящих на забор; огонек одной спички мог вызвать шквал пуль. Жильцы научились соблюдать интерьер своих комнат.

Даже нелатышские евреи не были освобождены из гетто. Когда американец, случайно оказавшийся в Риге на свадьбе своей сестры, был задержан приказом об эвакуации, он обратился со своим делом к офицеру нацистской полиции. Офицер разорвал паспорт мужчины и избивал его дубинкой до крови. Мужчина вернулся в гетто. Чешский еврей, который вовремя не смог перебраться за колючую проволоку, пошел в местный полицейский участок, чтобы спросить, какие у него были варианты; его вывели оттуда и казнили.

В Рижском гетто музыканты, некоторые из которых когда—то выступали в оперных театрах Германии и более дальнего зарубежья, играли в освещенных свечами комнатах. Их музыка привлекала евреев из соседних домов, которые сидели, набившись на лестницы, и слушали в тишине. В этом новом квартале роды были запрещены, и еврейских врачей заставляли делать недобровольные аборты. Когда родился один ребенок, мальчик по имени “Бен Гетто”, он был немедленно убит. Другому младенцу сделали ядовитую инъекцию, и он вскоре умер.

Рига превратилась в загон, где на евреев охотились ради спорта и наживы, и Герберт Цукурс был увлеченным игроком в эту игру. Однажды молодая женщина по имени Элла Медалье смотрела в окно своего дома, когда увидела, как авиатор проезжает через брешь в колючей проволоке. Он помахал охранникам и въехал в гетто. “Он был пьян и едва стоял на ногах”, - вспоминала она. Цукурс открыл дверь, вышел, пошатываясь, на булыжную мостовую и достал пистолет. Не потрудившись никого арестовать, он прицелился в людей, проходивших мимо по тротуару, ствол пистолета мотался вверх-вниз, пока он пытался устоять на ногах. “Дьявольски смеясь, он начал стрелять в людей, как охотник в лесу”.

Покидать гетто разрешалось только тем, у кого было разрешение на работу. Рабочие отряды формировались ранним утром и возвращались ранним вечером, когда охранники проверяли еврейских жителей на предмет пронесенных контрабандой продуктов питания. Однажды Реувен “Руди” Баркан прогуливался по гетто после выполнения рабочего задания; он заметил Цукурса на тротуаре перед собой. Латыш поздоровался с еврейской девочкой десяти или одиннадцати лет и спросил на идише, не хочет ли она конфетку. Цукурс, выросший с еврейскими соседями и подмастерьями, хорошо говорил на этом языке. Девочка сказала "да". “Он сказал ей открыть рот. Затем я увидел, как он достал револьвер, выстрелил медхен в рот и убил ее на месте”.

По ночам Чукурс и Арайс иногда отправлялись на поиски еврейских женщин. Они выбирали дом, поднимались по лестнице и стучали в дверь. Однажды они “закричали, что им нужны кофе и девочки”. Женщины постарше прятали тех, что помоложе, под кроватями, но они не могли вечно сдерживать латышей; всегда был шанс, что пара ворвется внутрь и начнет яростную стрельбу или утащит всех в тюрьму. В конце концов, некоторые девочки решали, что опасность для их семей слишком велика, и выходили на улицу и садились на заднее сиденье машины Цукурс, которая была припаркована у обочины. “Эти девушки так и не вернулись”, - сказал один из жителей гетто. “Всем было известно, что их изнасиловали и застрелили”. Одна женщина вспомнила разговор с подругой, которую вызвали на место одной из оргий Арайса и Цукурса на улице Москауэр. Внутри женщина обнаружила труп некоей миссис Шнайдер, которая была изнасилована “извращенным способом”.

Рижские евреи испытали целый ряд эмоций: сожаление о том, что не уехали, панику, депрессию и даже легкомыслие. Некоторые евреи тратили все свои деньги на изысканные блюда и спиртные напитки, контрабандой ввозимые в гетто по возмутительным ценам. “Люди не хотели брать на себя ответственность за будущее, - писал один из местных жителей, - и жили только настоящим моментом”. Их настроение было приправлено острым привкусом предательства. Латыши и евреи вместе пережили горечь 1940 года: советское унижение, потерю своих домов и близких. Их постигли схожие судьбы. И все же, как только пришли немцы, их соседи набросились на них со свирепостью, которая поразила даже циников среди них. Откуда это взялось? “В самых смелых мечтах я никогда не мог представить себе скрытую враждебность, которую латыши питали к своим еврейским соседям”, - заметил один еврей. “Я прожил всю свою жизнь там, среди латышей, которые теперь считали меня своим смертельным врагом и были готовы убить меня”. Рижские евреи не испытывали медленного, захватывающего дух давления, которому подверглись немецкие евреи, начиная с начала 1930-х годов. В Латвии террор начался внезапно и, во многих случаях, от рук старых друзей. “Величайшей трагедией было то, что эти преступления были совершены не чужими силами вторжения, - писал другой еврей, - а местными латышами, которые знали жертв по именам”. Для немецкоговорящих семей, таких как семья Зельмы, которые практически боготворили страну Баха и Гете, это была двойная рана: далекое предательство немцев и близкое предательство латышей.

Тем летом молодой человек заметил широкоплечего мужчину, одетого в зеленую униформу, прогуливающегося по гетто. Он изучал лицо мужчины. “Я не хотел верить тому, что увидел”, - позже рассказывал он. “Это был хорошо известный капитан Цукурс, которым я восхищался много лет”. Чукурс, который мог бы остаться в загородном поместье, подаренном ему по возвращении из Гамбии, и позволить войне пронестись мимо его забора, стал для многих символом двойного креста, в который попали евреи. Они запомнили его лицо. “Его присутствие надолго запечатлелось в моем сознании ... ” - сказал мужчина. “Для меня было травматично осознать, что летчик, которого я боготворил, испытывал такую злобную враждебность к еврейскому народу”. Какие темные побуждения, задавались вопросом рижские евреи, могли превратить этого героя в человека, который любил убивать?

В то время никто не знал, куда отправились их родственники после того, как нацисты вторглись в их дома и увезли их. О массовых смертях ходили только слухи; никаких могил еще не было обнаружено. Но все в Риге знали, что первой остановкой для пропавших был некий дом на улице Вальдемарса.

Пять

19 Waldemars

В НАЧАЛЕ НАЦИСТСКОЙ ОККУПАЦИИ бойцы "Арайс коммандос" захватили большой роскошный дом на улице Вальдемарс, 19, трехэтажный особняк желтовато-коричневого цвета, который ранее принадлежал еврейскому банкиру по имени Шмульян. Он превратился в место убийства с атмосферой сумасшедшего студенческого братства. Поздно ночью верхние этажи звенели от смеха и громких тостов, поскольку шумные вечеринки бушевали почти до рассвета. В рядах высоких продолговатых окон, выходивших на оживленную улицу, в любое время горел свет. Евреи назвали это здание "Перконкрустс билдинг" в честь антисемитской политической партии.

Макса Тукасье, который знал Цукурса тринадцать лет, схватили на улице и вместе с примерно двумя сотнями других евреев, мужчин и женщин, отвели в подвал здания. В подвале был цементный пол и стены в пятнах крови; тут и там виднелись следы — недокуренная сигарета, обертка от конфет, — свидетельствующие о том, что в подвале недавно хранились другие. На двери кто-то прикрепил металлическую табличку с надписью "ЕВРЕЙСКОЕ КЛАДБИЩЕ". ЕВРЕЙСКАЯ УЛИЦА № 2. В подвале некоторые заключенные стояли, в то время как другие прислонились к стенам и прислушивались к топоту ног наверху, звукам ударов по телам, случайным крикам боли. Примерно каждые пятнадцать-двадцать минут кто-нибудь из подчиненных Цукурса появлялся в дверях, отсчитывал десять евреев и уводил их наверх.

После того, как шесть групп поднялись наверх, настала очередь Тукасье. Он и остальные поднялись по лестнице, и их провели в большую комнату с высокими окнами спереди. Он увидел сброшенную одежду — брюки, платья, пиджаки - беспорядочно брошенные в углу вместе со множеством пар обуви. За рядом столов сидели Цукурс и около двадцати его людей. Латыши приказали евреям встать на колени на деревянный пол перед ними. Как только евреи подчинились, мужчины встали и подошли к ним. Один из спецназовцев с треском повалил человека дубинкой на пол; остальные начали нападать на коленопреклоненных евреев. “Латыши во главе с Цукурсом устроили нам ужасную взбучку”, - вспоминал Тукасье. Сам Цукурс носил винтовку; он ходил по комнате, замечал невредимую жертву и бил ее прикладом в лицо, ломая кости и разбрызгивая кровь и зубы по деревянному полу. Подойдя к Тукасье, латыш поднял винтовку в воздух и ударил его по носу, сломав его.

Цукурс крикнул евреям раздеться и встать лицом к стене. Заключенных трясло, некоторые из них были в шоке, черные волосы свисали на рассеченные брови, губы распухли. Тукакье, пошатываясь, подошел к стене и занял там свое место. Цукурс прошел за линию, считая. Он нашел одиннадцать евреев, а не десять, поэтому приказал Тукакье спуститься в подвал с четырьмя коммандос. По пути латыши “яростно” обыграли Тукасье. В разгар ударов и ворчания охранников Тукакье услышал, как раздалось несколько выстрелов.

Молодого еврея бросили в подвал, где остальные смотрели на него с испугом. Тридцать минут спустя спустился сам Цукурс, на шерстяной форме были видны алые пятна. “Все наверх!” - крикнул он. Двадцать заключенных привели в большую комнату, которую они обнаружили пустой, если не считать одежды десяти евреев, которые последними поднялись наверх. Латыши принесли ведра с водой и приказали заключенным вымыть забрызганные стены и промокнуть густеющие лужи крови, скопившиеся на полу.

Когда они закончили, их столкнули с лестницы во внутренний двор. За углом здания Тукасье заметил что-то белое, сваленное в кучу на земле. Это была “груда голых и почти обнаженных тел” - десяти мужчин и женщин, которые были выброшены из окна и чьи трупы еще не были собраны. Пока Тукасье смотрел на трупы, появился Цукурс, направляясь к нему. Тукасье приготовился к выстрелу, но Цукурс только крикнул евреям, чтобы они отвернулись. Затем летчик повернулся к своим подчиненным и заговорил тихим голосом. Тукакье услышал, как один из коммандос ответил: “Это не так страшно, скоро они тоже будут частью этой кучи”. Единственный среди коммандос летчик, казалось, беспокоился о свидетелях.

Тукасье и остальные стояли спиной к трупам. Проходили минуты. Двое заключенных, возможно, ищущие своих близких, быстро обернулись, чтобы взглянуть на тела. Во дворе раздался щелчок ружейного выстрела. Оба еврея упали замертво.

Через час Тукакье привели обратно в большой зал, где Цукурс обезумел от жажды крови. Вскоре Тукасье наблюдал, как он “забил до смерти 10-15 человек”. Тукасье было приказано поднять обнаженные тела, скользкие от крови, и поднести их к окну, выходящему во внутренний двор, где он столкнул их через подоконник на кучу внизу.

Ночь превратилась в бойню в замедленной съемке. Работа была физически изнурительной; евреи умирали нелегко. Латышам принесли шнапс и закуски — горячие и холодные закуски из вяленой сельди, твердых сыров и маленьких бутербродов с открытой поверхностью. Они выпивали и закусывали, затем возвращались к избиению мужчин и женщин дубинками. Когда наступал рассвет, в живых оставалось всего около сорока заключенных. Один из охранников окликнул их, спросив, кто хочет записаться добровольцем в рабочую группу. Тукакье поднял руку. Его отвели в здание Министерства внутренних дел, которое ему и некоторым другим было приказано очистить. Это задание позволило ему сбежать от 19 Вальдемаров.

Однажды ночью Элла Медалье стояла в подвале, прислушиваясь к звукам гулянки наверху. Вскоре после того, как она заметила Цукурса, бродящего по улицам, как охотник, ее схватили во время налета и доставили в дом 19 Вальдемаров; теперь она ждала, чтобы узнать свою судьбу. Вокруг нее были молодые еврейки, которых забрали ранее в тот же день. Некоторые из них тихо стонали от боли; мужчины Цукурса сорвали с них золотые серьги с драгоценными камнями, в результате чего мочки ушей женщин были разорваны и кровоточили. “Через несколько часов дверь внезапно открылась, и появился пьяный полицейский с фонариком в одной руке и пистолетом в другой”, - вспоминала Элла. Женщины лежали ничком на полу, луч фонарика метался влево и вправо; некоторые из них натянули пальто на головы, чтобы скрыть лица. Наконец, свечение осветило фигуру одной девочки, сидящей со своими родителями на полу. Полицейский перешагнул через тела и приставил пистолет к ее голове. “Ты там, быстро наверх!” он крикнул. Девушка и ее семья умоляли его не забирать ее. “Прекратите этот шум!” - хрипло крикнул он. “Если вы будете медлить, вас всех убьют, шлюхи. Мы будем судить вас всех! Молодую женщину похитили вместе с четырьмя или пятью другими, только одну из которых, девушку по имени Бавильска, Элла знала. Девочки не вернулись.

На следующий день Элле приказали подняться наверх, убрать кабинет Цукурса. Она вытерла пыль с мебели, привела в порядок бумаги и другие вещи. В какой-то момент она опустилась на колени, чтобы убрать под диваном. Она заметила что-то длинное и тонкое, лежащее там, как будто оно упало или его засунули под диван и забыли. Элла вытащила это. Это был пояс Бавильской.

Она вернулась в подвал. Спустя много часов спустились охранники и заставили Эллу и трех оставшихся девочек подняться наверх, на кухню, где им было приказано приготовить завтрак. “Какая ирония судьбы заключалась в том, что мы должны были готовить для убийц наших родственников и друзей”, - сказала она. “Убийцами были Арайс, Цукурс ... и другие головорезы Перконкрустса. Я всегда буду помнить их мерзкие, отвратительные, самодовольные лица”. Молодые женщины готовили еду под звуки празднования этажом выше. По Прошествии некоторого времени Элла обернулась и увидела, как на кухню входит Цукурс; он стоял перед ней, изучая ее лицо. “ Ты совсем не похожа на еврейку, ” сказал он наконец. Элла не ответила. Цукурс задержался на кухне; Элле, нервно занимавшейся приготовлением еды, было ясно, что летчик считает себя непохожим на других мужчин, которые пили и резвились наверху. В конце концов, он был всемирно известным летчиком, а не просто каким-то пьяным юнцом из братства (Арайс коммандос набрал несколько лучших братств) или безработным землекопом. “В те редкие часы, когда он не был пьян, ему нравилось напускать на себя элегантный вид”, - вспоминала Элла. “Ему всегда было интересно познакомиться с новыми заключенными, которые говорили по-французски”. С тех пор как он приземлился в Пуатье во время своего эпического перелета в Гамбию и французские авиаторы отнеслись к нему с такой добротой, летчик проникся симпатией к этой стране. Когда он находил девушку, говорящую по-французски, он часами разговаривал с ней, пока она жарила яичницу и поджаривала хлеб. “К сожалению, - отметила Элла, - это не помешало ему отправить ее в общую могилу вместе с остальными”.

Однажды днем, когда Зельма была со своей семьей в их крошечной квартирке, они услышали, как мужчина зовет по-немецки со двора внизу: “Еврейские девочки, выходите!” Зельме и ее сестре ничего не оставалось, как подчиниться. Вместе с другими девушками они спустились по лестнице во двор. На булыжной мостовой стоял немецкий офицер, который пришел выбрать прислугу для своего дома. Молодые женщины выстроились в две шеренги, и офицер прошел между ними, изучая каждую по очереди. “Я интуитивно чувствовала, что он выберет меня”, - сказала Зельма. Как это часто случалось в ее жизни, красота выделяла ее среди других молодых женщин.

Офицер остановился перед ней и сказал: “Вы та самая”. Зельма, как ни странно, не испытывала страха. “Я не знаю почему. Он казался очень мирным человеком, и я был прав”. Каждое утро она приходила в квартиру офицера в красивом здании в Риге — немцы, даже в большей степени, чем латыши, выбирали лучшие квартиры — и делала небольшую уборку. Через некоторое время ее перевели к другому немецкому офицеру, человеку по имени Ирвинг Ханкельман. Ее удача только улучшилась. “Он был замечательным человеком”. Зельма была потрясена, узнав, что Ханкельман презирал Гитлера и регулярно говорил ей, что Третьему рейху суждено самоликвидироваться. “Это ужасный режим”, - сказал он. “Это не может продолжаться очень долго. Он в отчаянии”. Любой, кого поймают за подобными разговорами, даже немецкий офицер, мог быть казнен, но Ханкельман, похоже, доверял Зельме. Она чувствовала, что он не одобряет даже антиеврейские законы. Когда ему нужно было выписать для нее пропуск, он писал “фройляйн Зельма”. Она изучала листок, затем возвращала его ему и напоминала: “Мистер Hankelman, it’s die Judishe Fräulein.” Офицер побледнел бы. “Я не могу это написать”, - говорил он.

Каждый день она ходила в квартиру Ханкельмана, убиралась и готовила обед. Однако однажды утром ее забрали на работу, и вместо того, чтобы пойти в квартиру офицера, ее отвезли на Вальдемарс, 19. Ее вытащили из грузовика и отвели в подвал. “Я была ужасно напугана”, - сказала она. “Мы никогда не слышали, чтобы кто-нибудь возвращался из Перконкрустса”. Но вместо того, чтобы подняться наверх, ее взяли на работу - перетаскивать тяжелые камни из зданий, разрушенных во время немецкой бомбардировки. Поднимать и переносить камни с одного места на другое было бессмысленной работой, призванной унизить еврейских рабочих. Лето было в разгаре, и жара стояла невыносимая. Пока Зельма таскала камни, другая женщина, пожилая еврейка-дантист, потеряла сознание и упала на землю. Зельма и другие рабочие были расстроены тем, что хрупкую женщину заставляли выполнять такую тяжелую работу. Один из латышских охранников подошел к Зельме и сказал: “О, вы не еврейка. Ты смеешься. Ты можешь получить латвийский паспорт”. Охранник флиртовал с ней. Зельма, уже взбешенная обращением дантиста, почувствовала, как кровь застучала у нее в висках. “Если эта пожилая леди может таскать камни под жарким июльским солнцем, то и я смогу”, - парировала она. “Я на 100 процентов еврейка. Мой отец - еврей, и моя мать тоже. - Она снова повернулась к камням.

В другой раз она мыла окна в доме 19 по Вальдемарсу, когда увидела группу евреев из богатых пригородов города, которых тащили во двор. Через оконное стекло она наблюдала, как их забили до смерти. Их крики вибрировали сквозь стекло, “ужасные вопли и улюлюканье”. Когда еврейка потеряла сознание от боли, охранник принес ведро холодной воды и выплеснул ей на голову, затем уронил ведро и снова начал избивать ее. Среди охранников Зельма узнала одного из своих бывших учителей.

Зельма приступила к выполнению ряда работ, продиктованных немцами: уборке домов, разборке завалов, работе на различных фабриках и кухнях. Она проводила дни со своим рабочим подразделением, затем маршем возвращалась в гетто, чтобы заботиться о своих родителях. (Большинству евреев разрешалось возвращаться домой к своим семьям вечером.) Но однажды ее привели в дом 19 Вальдемаров и втолкнули через ворота во двор вместе с группой других молодых женщин. В центре двора стоял стол, а за ним сидел латыш, вполне возможно, Цукурс. Полицейские выбежали из здания, чтобы осмотреть новую группу девушек, которые сбились в кучку, склонив головы. Охранники забирали у перепуганных девушек все, что могли, срывая браслеты с запястий, кольца с пальцев и серьги с мочек ушей. Латыши казались почти сумасшедшими; они носились вокруг в каком-то бреду. Зельма заметила одного из своих знакомых, фамилия которого была Труцис, что по-латышски означает “кролик”. “Я всегда думала, что кролики - милые животные, очень дружелюбные”, - сказала она позже. Но этот мужчина бушевал, набрасываясь на девочек. “Я приняла его за дикого зверя”. Девушки зарегистрировались за столом, и их повели к двери в здании, затем вниз по лестнице в темный подвал, освещенный только маленькой лампочкой на потолке. Было жарко, душно. Воды не было, и только один туалет в углу. За ними присматривал единственный охранник.

Начался процесс отбора. Одного за другим их поднимали наверх, когда латыши выкрикивали их имена. Никто не спустился обратно. Через некоторое время охранник позвал Зельму по имени. Она осторожно обошла других девушек и подошла к подножию лестницы. “Поднимайся”, - сказал ей латыш. Она поднялась наверх, в комнату, где коммандос и полицейские отдыхали после работы. “Все они были пьяны, у всех в руках были пистолеты”. Ее привели в другую комнату, где ждал мужчина, которому на вид было чуть за тридцать. Он был подтянут и резко красив, с почти устрашающе симметричными чертами удлиненного лица; близко посаженные глаза придавали его взгляду гипнотическую напряженность. Зельма его не знала. Она оглядела комнату, ее разум лихорадочно перескакивал от стратагемы к стратагеме; она отчаянно пыталась предотвратить то, что, как она чувствовала, вот-вот должно было произойти. Но дверь, вероятно, охранялась с другой стороны; если она побежит, это, скорее всего, означало избиение на лестнице и медленную смерть. “Выхода не было”.

Мужчина подошел к ней и начал ощупывать ее, разминая ее плоть своими сильными руками, дергая за верх ее платья. Непокорность Зельмы улетучилась; она плакала и умоляла мужчину о пощаде. Он казался взбешенным тем, что она вообще попросила о такой вещи, или, возможно, он был зол, что она не узнала его, не назвала по имени. “Ты сука”, - заорал он. “Разве ты не знаешь, кто стоит перед тобой? Я Виктор Арайс, босс этого заведения”.

Назвав себя, Арайс изнасиловал Зельму особенно жестоким способом. По ее собственной оценке, он “пытал” ее. Она кричала и рыдала, когда он насиловал ее; она потеряла счет времени. Следующее, что она помнила, это то, что охранник вел ее обратно в подвал. Комната наполнилась плачем. Платья некоторых девушек были разорваны. Не было никакой возможности узнать, плакали ли молодые женщины из-за того, что только что произошло, или из-за того, что, по их мнению, произойдет дальше. Она заняла свое место на полу.

Через некоторое время — Зельма не могла сказать, было ли это ночью или на следующий день — охранник окликнул: “Кто здесь такая Зельма Шепшелович?” Она подняла руку. “Это я”. Ее привели во двор, и она увидела стоящего там Ирвинга Ханкельмана. Оказалось, что ее няня, Иева, следовала за грузовиком, который увез Зельму из их квартиры. Когда Иева увидела, что машина свернула на улицу Вальдемарс, 19, она подбежала к немецкому офицеру и рассказала ему, что произошло. Ханкельман прибыл в здание и потребовал освободить Зельму. “Он спас мне жизнь. Он спас меня от латышей”, - сказала она. Это был не первый и не последний раз, когда еврей или друг еврея оказывались в странном положении, прося нацистского офицера о защите от местных жителей.

Зельма проболела несколько дней после возвращения домой. Когда она поправилась, она спросила о девочках, которых забрали вместе с ней в 19 Waldemars. Их семьи сообщили ей, что ни одна из их дочерей не вернулась; выжила только она.

Город медленно очищался от евреев партиями по две-три сотни за раз. Дом по адресу Вальдемарс, 19 заполнялся и опустошался, снова заполнялся и снова опустошался. Куда подевались евреи? Абрам Шапиро, который теперь работал в гараже коммандос, а также играл на пианино в старой квартире своей семьи всякий раз, когда Цукурс приглашал его на одну из своих жутких вечеринок, был одним из немногих, кто мог сообщить о происходящем. Он рассказал своим друзьям, что грузовики коммандос выехали утром, нагруженные чистыми лопатами, и вернулись днем с “лопатами ... измазанными кровью и землей”.

Шесть

Подмосковье

24 ОКТЯБРЯ немцы натянули последний кусок колючей проволоки вокруг участка московского пригорода и объявили Рижское гетто закрытым. Все еще травмированная своим изнасилованием, Зельма вернулась к работе — чистила картошку на кухне дома, занятого офицерами СС, — чтобы заработать денег на еду для своих больных матери и отца и своей сестры Паулы, которые делили две маленькие комнаты в гетто со своими родственниками из Кулдиги. Каждое утро она выходила за ворота, охраняемые латышами, и возвращалась через них ночью; каждый раз, когда она проходила через них, латыши обыскивали ее тело и одежду в поисках еды и лекарств. На работу и с работы она старательно надевала свою шестиконечную желтую звезду.

Немцы строго ограничивали потребление пищи, позволяя евреям потреблять только половину калорий, которые получали латыши. Иногда мать Зельмы разминала картофельные очистки и готовила пудинг, часто это было их единственное блюдо за день. “В гетто был голод”, - сказала она. “Мои родители всегда были голодны”. Каждый вечер, возвращаясь домой, она прятала луковицу или корку хлеба, украденную с работы, в полый каблук зимнего ботинка или в свою “львиную гриву” каштановых волос, которые она носила наверх. Наказанием за контрабанду продуктов в гетто была смерть, чаще всего от пули в голову, но она не могла спокойно смотреть, как ее родители слабеют. Обыск у ворот вряд ли можно было назвать поверхностным — “они тщательно осматривали вас”, — вспоминала Зельма, - но день за днем охранники ничего не находили.

Однажды вечером, когда она подошла к воротам, охранник немедленно вывел ее из очереди. Кто-то сообщил офицеру СС, отвечающему за гетто, что она провозит продукты контрабандой. Немец ждал ее в своем кабинете; она должна была немедленно пойти к нему. “Что ж, это мой конец”, - сказала она своим коллегам, направляясь к зданию СС. “Это было в конце лета”, - вспоминала она. “Помню, на мне было красивое платье”. Офис этого человека находился на втором этаже здания; подойдя ближе, она увидела, что он ждет ее на лестничной площадке, наблюдая за ее приближением. Она поднялась по лестнице навстречу ему.

Когда она вышла на лестничную площадку, вместо того чтобы приказать ей пройти в его кабинет, офицер разразился яростной тирадой. “Мы знаем, что вы систематически доставляете еду в гетто”, - сказал он громким и резким голосом. Зельма начала отрицать обвинение, но немец оборвал ее. “Завтра в три часа дня несколько наших людей придут на кухню, чтобы забрать тебя. Тебя пристрелят”.

Ее поразили не угрозы офицера, а его тон. Он кричал на нее, благовоспитанную еврейскую девушку из Кулдиги, на людях, как на какую-нибудь крестьянку без надлежащего воспитания. Что-то внутри нее взбунтовалось; ее лицо покраснело от гнева. “Ты можешь убить меня, если хочешь, - сказала она, - но не смей повышать на меня голос”. Даже когда слова вырвались у нее, как позже сказала Зельма, она подумала: “Я сама не верю, что говорю это”.

Офицер уставился на нее. “Я думаю, он был ошеломлен тем, что маленькая голодная еврейская девочка сказала высокопоставленному немецкому офицеру”, - сказала Зельма. Казалось, он не знал, что ответить, поэтому через мгновение она повернулась, спустилась по лестнице и направилась в квартиру своей семьи. На следующий день она разыскала подругу на работе и сунула ей в руку серебряное кольцо, привезенное из Палестины. “Это был самый дорогой сувенир”, - сказала она. Но ей это больше не было нужно.

Она попрощалась со своими коллегами и стала ждать прибытия солдат. Но три часа пришли и ушли, а на кухне никто не появился, никто не спросил у ее начальства о девочке Шепшелович. День прошел нормально, и в тот вечер она вернулась домой к своей семье, гадая, спасли ли ее каким-то образом гневные слова. Вскоре после этого ее назначили на новую работу: убирать пятикомнатную квартиру немецкого барона.

Прошел месяц, и над Ригой установилась самая холодная зима на памяти живущих. 27 ноября на листовках, расклеенных по домам и уличным фонарям, было размещено объявление: гетто должно быть разделено на две отдельные зоны. Четыре тысячи трудоспособных мужчин были отобраны в качестве рабочих, в то время как гораздо меньшее число, около тридцати, было отобрано для медицинских экспериментов. Мужчинам было приказано перебраться в северную часть пригорода, которая будет известна как “малое гетто”. Женщины и дети должны были остаться в “большом гетто”.

Когда пришло время мужчинам расходиться, Абрам Шапиро собрал свою мандолину, одну из немногих вещей из счастливых довоенных лет, которые ему удалось сохранить, вместе с фотографиями своего отца, ныне исчезнувшего и считающегося мертвым. Мать отвела его в сторону. Немецкие солдаты и латышские охранники кричали мужчинам, чтобы они уходили, отрывали мужей от их жен и подталкивали мальчиков обратно к их матерям. “В первый раз ты был спасен, когда стоял рядом со мной”, - сказала она среди шума. “Теперь ты пойдешь с мужчинами”. Он обнял ее и ушел вместе со старшими заключенными.

Утром 28 ноября евреи большого гетто проснулись и обнаружили еще одну подборку объявлений, приклеенных к стенам на улице Садовникова. Люди вышли из своих домов и толпились взад и вперед по проспекту, читая и перечитывая указ. “Гетто будет ликвидировано, а его обитатели эвакуированы”, - говорилось в нем. “В субботу, 30 ноября, все заключенные должны выстроиться сомкнутыми колоннами по тысяче человек в каждой”. Западная половина большого гетто будет эвакуирована первой. Восточная половина последует позже. “Указ поразил гетто подобно удару молнии”, - вспоминал один из местных жителей. “Люди стояли ошеломленные этим знаменательным объявлением и продолжали пытаться разгадать значение слов ‘ликвидирован’ и ‘эвакуирован’. ”Слухи, как светлые, так и темные, начали распространяться немедленно. Некоторые евреи утверждали, что видели, как строятся бараки в пригороде Риги. Для кого еще они могли быть, кроме еврейских рабочих? Другие говорили, что эвакуированных посадят на поезд, а затем отправят в Польшу, где пожилые люди склеят сумки, а для остальных найдут работу.

Женщины начали поспешно вязать рюкзаки для путешествия и набивать их одеждой. Тепло ли было там, куда они направлялись? Предоставят ли одежду рабочим? Откуда было знать? Запах выпечки пропитал гетто. Все ингредиенты, которые были контрабандой пронесены мимо латвийских пограничников, теперь были извлечены и превращены в хлеб или маленькие пирожные, а не оставлены портиться. Люди пробирались к местам, где они закопали ценные вещи, и пытались спрятаться от латвийских охранников, когда те выкапывали свои броши и золотые браслеты.

Весь день в квартирах и на улицах царило лихорадочное настроение. Должно было произойти что-то важное, но что это было? В большом гетто проживало около 25 000 евреев, и не было прецедента, чтобы столько людей было убито одновременно. Массовое истребление европейских евреев еще не началось. В "Коричневой книге", которую распространяли по Риге, были фотографии евреев, расстрелянных на улицах Берлина, но никаких фотографий обнаженных женщин, которых ведут в большие ямы, не было. Фактически, немецкие войска к востоку от Латвии в тот момент совершали массовые убийства по мере продвижения к Москве, оправданные гитлеровским декретом “Барбаросса", который санкционировал "безжалостные и энергичные меры против большевистских подстрекателей, партизан, саботажников, евреев и полную ликвидацию любого активного и пассивного сопротивления”. Но эти зверства были в значительной степени неизвестны в Латвии.

Ночью двадцать восьмого числа температура опустилась ниже нуля; шел сильный снег. Возвращаясь домой, Зельма услышала крики и плач людей на близлежащих улицах. Казалось, что началась паника, и евреи лихорадочно перетаскивали свои домашние вещи с одного места на другое, но в неразберихе и снежной завесе, которая частично скрывала происходящее перед ней, она не могла разобрать, что происходит. Что случилось? Эвакуация была перенесена? Когда она вернулась домой, ее отец стоял в дверях. Как только он заметил ее, он спросил, что она видела в городе. Зельма ответила, что ничего нового сообщить нельзя. Он кивнул. “Очень богатый ювелир, который занимался квартирами, сказал, что те, кто завтра отправится в город, перестанут голодать”. Возможно, это были хорошие новости; возможно, их перевезут в лучшее помещение с достаточным количеством еды. Зельма заверила отца, что на следующий день выйдет на работу как обычно.

Но своей сестре она сказала: “Это плохой знак. Это означает, что они собирают людей, чтобы собрать их в одном месте ”. Зельма решила, что не позволит повести себя на бойню. “Я не собираюсь давать им шанса пытать меня, снова насиловать и убить. Я умру так, как сочту правильным”. Она припасла тридцать шесть таблеток — Руминол для лечения анемии и Веронал, сильное успокоительное, — и намеревалась принять их, а затем броситься в Даугаву, отказав латышам и немцам в своей смерти и в своем теле. Пола не стала спорить. “Она была умнее меня, - сказала Зельма, “ но у нас были очень похожие характеры”. Как только девочки Шепшелович на что-то решались, почти ничто не могло их разубедить.

На следующее утро Паула, которая обычно оставалась дома, пока Зельма уходила на работу, проводила сестру до ворот. “Я знала, что попрощалась со своими родителями в последний раз, - сказала Зельма, - и я знала, что прощаюсь со своей сестрой”. У ворот она повернулась и поцеловала Паулу. Она подождала, пока соберется рабочая группа — она была единственной женщиной — и отправилась с ними в сторону Альберта-стрит, затем направилась к квартире немецкого барона. Когда она приехала, там было пусто, и она провела там день, спрятавшись за двойной дверью. Она написала записку Иеве, своей няне-латышке. “Я хотел, чтобы она знала, что я не был убит, что я не умер после изнасилования”. Когда наступил вечер, она сорвала желтую звезду, которая была пришита к ее пальто; если бы ее поймал немецкий солдат, наказание могло быть суровым. Она вышла из квартиры и направилась к дому, где жил Нэнк. Она знала, без его слов, что он начинает глубоко заботиться о ней; она чувствовала, что ему можно доверять в том, что он сохранит ее тайну. Зельма отдаст ему записку, а он передаст ее Иеве. Потом она принимала таблетки, шла к берегу Даугавы и прыгала в холодную воду.

Добравшись до квартиры Нэнк, она позвонила в дверь. Ее нервы были на пределе; она чувствовала себя “очень расстроенной”, нетерпеливо ожидая, когда он откроет дверь, чтобы она могла передать ему записку. Через мгновение в дверях появился латыш, который, казалось, был немного пьян; за его спиной она слышала звуки небольшой вечеринки. “Я хочу, чтобы ты передал эту записку моей няне”, - сказала Зельма, протягивая ему бумагу. Нэнк почувствовал неладное. “Подожди минутку”, - сказал он. “Я выйду. Я не хочу, чтобы мои друзья видели тебя”. Он вышел на лестничную площадку; Зельма протянула ему записку. Он развернул ее и внимательно прочитал. Он посмотрел на Зельму. “ Ты никуда не пойдешь. Я собираюсь тебя спрятать.

Зельма, за минуту до этого так настроенная на самоубийство, не протестовала. Она позволила Нэнку взять ее за руку и отвести в квартиру.

В пригороде Москвы евреи ждали в своих домах, укутавшись от холода, который проникал сквозь щели в обшитой шпоном древесине. На улице было семь градусов ниже нуля; земля промерзла и была покрыта “звенящим, потрескивающим инеем”. Звуки улиц были приглушены семью дюймами выпавшего снега. Мало кто спал. В течение нескольких дней гетто бурлило нервной энергией, “находясь в движении, как муравьи в муравейнике”, - сказала женщина по имени Грета Майкельсон. Теперь рюкзаки стояли у дверей; окончательный выбор одежды и ценных вещей был сделан, а остальное спрятано или раздано другим. Запах готовки остался.

Каждая семья и каждый отдельный человек сталкивались друг с другом в серии бинарных выборов: что лучше - рискнуть в большом гетто или попытаться добраться до маленького гетто? Некоторые говорили, что последнее было более опасным, поскольку мужчины были убиты первыми, когда немцы пришли в июле. Разве они логично не продолжили бы процесс и не уничтожили бы маленькое гетто? Но другие говорили, что немцы, несомненно, сохранят своих лучших работников; если это правда, то у мужчин в маленьком гетто больше шансов выжить. Некоторые матери приняли решение, нашли забытые мужьями костюмы и пальто и одели своих сыновей-подростков так, чтобы они выглядели как трудоспособные рабочие, надеясь тайком переправить их в мужские казармы до начала “эвакуации”. Другие женщины воровали или торговались за рваную мужскую одежду; они сбрасывали свои платья, надевали костюмы и убирали волосы назад под шляпу или кепи. Переодевшись мужчинами, они надеялись пробраться через колючую проволоку в рабочие бараки. Молодые матери среди них прятали своих младенцев под пальто. Когда они увидели брешь в патрулях, они побежали в маленькое гетто.

В то же время некоторые подростки в маленьком гетто пришли к противоположному выводу. Рано вечером того же дня они ждали у дверей своих домов, наблюдая, как охранники проходят мимо колючей проволоки. Затем они вышли на улицу, перемахнули через забор и побежали обратно к своим матерям в большое гетто. Можно представить себе представителей обоих сообществ — тех, кто бежит в маленькое гетто в надежде спастись, и тех, кто бежит из маленького гетто по той же причине, — которые на самом деле проходят мимо друг друга в зимней темноте.

Несколько супружеских пар приняли большие дозы морфина или таблеток, которые они скопили, и вместе покончили с собой. Один мужчина сказал своей жене, что они должны покончить с собой до прихода немцев и латышей. Она отказалась. “Кто отомстит за нас, если мы умрем?” - спросила она.

Абрам Шапиро находился в маленьком гетто, ожидая вместе с другими мужчинами, гадая, постигнет ли его мать та же участь, что и его отца. Кроватей не было, поэтому они спали на полу и провели ночь на 29 ноября, слушая. В “арийской” части города Зельма пряталась в спальне Нанка, ожидая новостей о том, что на самом деле означала “эвакуация”.

Семь

30 Ноября

РАННИМ утром жители большого гетто начали слышать шум приближающихся транспортных средств. Некоторые евреи выглянули из своих окон на улицы, где была кромешная тьма; солнце взойдет только после 8 часов утра. Вдоль улиц Лачплеша и Екабпилс горел тонкий, как игла, свет фар, и черные силуэты фигур пересекали дорогу перед ними. Затем послышался приглушенный стук кулаков по входным дверям зданий. “У вас есть тридцать минут”, - выкрикнул голос по-латышски. “Будьте готовы!” Голоса — по-прежнему было трудно разобрать, что говорят мужчины, — велели евреям собраться на улице Садовникова со своим багажом. Бессонные женщины разбудили своих детей, натянули пальто и взвалили рюкзаки на плечи. На противоположном конце гетто, к востоку, солдаты прорезали дыру в заборе из колючей проволоки для временного выхода.

Через свои окна евреи видели, как латышские полицейские и члены "Арайс коммандос" рассредоточились по улицам, их шерстяные пальто хрустели на фоне белого снега. Цукурс был там, руководил людьми, приказывая им выполнять задания. Некоторые из них уже “катались пьяными”, коммандос протопали по лестницам зданий, их шаги были смягчены глубоким снегом, и поднялись на лестничные клетки. Мгновение спустя раздался громкий человеческий шум, когда они начали выгонять евреев.

Первая акция, как называли ее немцы, началась. Многие города Польши, Эстонии и Литвы были свидетелями подобных жестоких облав; “Холокост от пуль”, предшествовавший годам концентрационных лагерей и газовых камер, начал разворачиваться в оккупированной Восточной Европе. Немцы использовали такие места, как Рига и Вильнюс, в качестве лабораторий и испытательных полигонов для массового уничтожения евреев, используя айнзатцгруппы (буквально “оперативные группы”), или военизированные отряды смерти, которые работали бок о бок с местными ополченцами, такими как Arājs Commando.

Женщины и их дети обнимались, ожидая, когда латыши поднимутся на свои этажи. Первые крики перекрыли звуки стука и разъяренных мужских голосов. Внутри зданий некоторые евреи отказывались покидать их; другие были слишком больны, чтобы подняться со своих постелей. Ревя, латыши протиснулись в маленькие комнаты и ударили оттуда прикладами своих ружей. Они избили нескольких женщин дубинками, других, кричащих, вытащили на лестничные клетки. Тем, кто сопротивлялся, выстрелили в голову, их кровь и мозги забрызгали тусклую краску. Детей сбрасывали с лестничных клеток, когда в коридорах раздавались выстрелы. После того, как здание было очищено, латыши прошли по пустым комнатам в поисках тех, кто мог прятаться. Они ощупали оставленные одеяла и скомканные простыни дулами своих винтовок. “Дети были спрятаны среди матрасов и подушек, - писал один из выживших, - и когда они вытряхивали постельное белье ... дети, мертвые или раненые, падали с них”.

Большинство жителей гетто подчинились приказу. Колонны евреев молча стояли на улице Садовникова, пар их дыхания клубами поднимался вверх, в предрассветную тьму. Если не считать мягких шагов тех, кто присоединялся к шеренге, было тихо. Лишь изредка слышался женский крик: “О Боже!” - за которым быстро следовал мужской голос, кричавший “Klusu!” (Тихо!). Когда тысяча человек построилась рядами по пять человек, их повели по улице к пролому в заборе. Один латышский охранник был в легкомысленном настроении. Когда евреи проходили мимо, он крикнул: “Быстрее. Быстрее в Палестину!” Евреи в восточной половине большого гетто наблюдали за проходящими колоннами из своих окон, стремясь узнать, куда они направятся, когда придет их очередь уходить.

Это было обычное утро понедельника в арийском районе города, и улицы начали заполняться пешеходами, направлявшимися на работу. Пронумерованные электрические трамваи, их длинные металлические стрелы касались сетки проводов наверху, поворачивали за углы по крошечным лужицам слякоти. Полицейские, расположившиеся на маленьких круглых постах посреди перекрестков, регулировали движение.

Появились колонны. Латыши остановились и смотрели, как бедно одетые евреи змеились по городу, а латышские охранники кричали “Атрак! Ātrāk!” (Faster! Быстрее!). Несколько еврейских женщин, боясь быть застреленными, сбросили свои рюкзаки, чтобы быстрее двигаться; к утру свертки превратились в стопки. Но среди остальных распространился своего рода паралич ужаса; все больше и больше евреев отказывались покидать гетто или двигаться дальше по дороге. “Мы не едем в Саласпилс!” раздался крик, относящийся к концентрационному лагерю под Ригой. “Они собираются убить нас. Они везут нас в Румбулу”. Румбула представляла собой большой лесной массив на берегу реки Даугава, недалеко от крупной железной дороги и железнодорожного вокзала. Оказавшись за забором, другие поддались этим предчувствиям и уселись на щебенку или сломали строй и убежали со своими детьми. Латыши ответили “немилосердно”. Фигуры, выскочившие из колонн, были срублены громкими ружейными залпами. Детей повалили на снег дубинками, а матерям выстрелили в лицо. Неповиновение привело в ярость Цукурса и его людей, которым немцы доверили организовать организованную эвакуацию. Теперь евреи ввергли все в хаос.

Одна молодая девушка, шедшая рядом, увидела то, что ей показалось деревянными связками. Но вместо этого это были евреи, которых неизвестные руки застрелили и оттащили на обочину, уложив друг на друга. Женщина нашла латыша верхом на лошади и сказала ему, что ее нельзя переселить, потому что в то утро она должна была лечь в больницу на операцию; он достал свой пистолет и застрелил ее. “Уже прооперирован!” - крикнул мужчина своим товарищам. Рижский дом престарелых, заполненный пожилыми евреями, был “пуст”. На дороге недалеко от станции Шкиротава семилетняя латышская девочка наблюдала из окон дома своей семьи, как поток евреев топал в сотне футов от нее. Охранники подталкивали закутанные фигуры вперед, крича им, чтобы они ускоряли шаг. Воздух наполнился горьким воем. Мать девочки нашла ее у окна и оттащила от него, затем накрыла стекло одеялом.

Евреи лежали на покрытой инеем земле, неглубоко дыша, некоторые все еще были живы, хотя их контузили или застрелили. Цукурс и другие переходили от тела к телу в поисках тех, чья грудь поднималась и опускалась. Когда они успокоились, а затем выстрелили из револьверов, головы жертв мягко ударились о булыжники. Молодой еврей шел по улице Лудзас недалеко от гетто, когда увидел Цукурса, одетого в черное, командовавшего отрядом мужчин, которые расчищали улицы от отставших. “Еврейская женщина начала кричать, когда ее тащили к грузовику”, - сказал мужчина. “Она хотела, чтобы ее дочь была с ней”. Цукурс вытащил свой пистолет из кобуры и казнил ее. Несколько мгновений спустя Цукурс наткнулся на маленького мальчика, звавшего свою мать. “Он убил этого ребенка одним выстрелом”.

Около двух часов дня дорогу начали заваливать трупы, и жителям небольшого гетто было приказано выйти из своих домов, чтобы убрать их. Мужчины убирали тела с дороги и грузили их на телеги, тайком проверяя, нет ли их близких. Когда они закончили и им было приказано возвращаться в маленькое гетто, один молодой человек решил, что не вернется; вместо этого он спрятался во дворе за деревянными воротами. Наблюдая за тем, как женщин и детей толкают и избивают, он заметил мужчину в униформе примерно в пятнадцати шагах от себя, его глаза осматривали дорогу, как будто он проверял, нет ли отставших. Мужчина повернулся к воротам и подошел ближе к отставшему, который узнал его: “Я с ужасом понял, что это Цукурс”. Он знал авиатора, или знал о нем, и застыл от удивления. Цукурс поднял голову, и его глаза встретились с глазами другого человека. “Я в страхе отскочил”, - вспоминал он. Цукурс немедленно поднял пистолет и выстрелил в него, но промахнулся.

Когда мужчины топали обратно в свои казармы, полицейский по фамилии Тухель крикнул одному из евреев остановиться. Мужчина бросился прочь, и воздух сотряс выстрел. Рабочий упал замертво. Другой еврейский рабочий, опасаясь за свою жизнь, побежал по улице Лудзас и спрятался. Несколько солдат заметили его; среди них он узнал Цукурса. Латыш поднял ружье и собирался выстрелить в мужчину, но его остановил немецкий офицер, который обругал рабочего, назвал его свиньей и приказал ему тащить ближайшие сани, заваленные трупами. На дороге лежало тело младенца, запеленутого в теплую одежду. На глазах у Цукурса молодой человек поднял его и положил поверх других трупов, затем потащил сани к еврейскому кладбищу, где с помощью динамита была вырыта яма. По дороге он наткнулся на тело своей матери, лежащее на улице. Он поднял ее и отнес в яму. На краю траншеи он прислонил ее тело к краю, затем позволил ему упасть. Евреям не разрешалось произносить молитвы над своими убитыми близкими. Тело упало на груду других трупов.

Многих евреев поразила одна деталь: теплая кровь жертв просачивалась в снег, скопившийся на улицах, и таяла. Участников марша заставили идти по красной жиже. “Я помню, что это было хлюпанье, хлюпанье, хлюпанье”, - сказал один из выживших. “Кровь и снег, кровь и снег”. В течение нескольких дней после этого евреи натыкались на сосульки замерзшей крови, растекающиеся по тротуарам и попадающие в канавы.

На следующее утро мужчины из маленького гетто выстроились в очередь на перекличку. Когда они маршировали по своим рабочим заданиям, они увидели пятьсот женщин, выстроившихся в очередь за забором из колючей проволоки. Немцы заставили их работать швеями. На ходу Абрам Шапиро заметил свою мать; пораженный, он бросился по булыжникам, чтобы обнять ее. “Это было похоже на чудо”, - сказал он. Они плакали, обнимая друг друга; его мать гладила его по лицу и целовала, пока не подошли латышские охранники и не растащили их друг от друга.

Той ночью никто из отставших не вернулся в гетто; Абрам и остальные ждали известий о случившемся, но никто не пришел. Куда подевались женщины и дети? Направлялись ли они в Польшу, или слухи о траншеях среди сосновых рощ были правдой?

Когда Абрам вернулся в тот вечер с работы, женщины снова были за колючей проволокой, и снова Абрам и его мать обнялись. Он запомнил маленькое здание, где она остановилась, и каждое утро и каждый вечер эти двое находили друг друга. Абраму показалось странным, что им была предоставлена такая отсрочка, но это продолжалось целую неделю. Они с матерью говорили о здоровье друг друга и обычных вещах. Они обнимались, но через несколько мгновений латышские охранники начинали разнимать мужчин и женщин. Абрам и его мать расставались, обещая увидеться на следующий день.

Нанк сдержал свое слово; он обеспечил безопасность Зельмы в своей квартире в ночь первой акции. К тому времени он был безнадежно влюблен в нее. “Он знал, что, если меня найдут, это будет означать его смерть и смерть его семьи”, - сказала Зельма, но он никогда не говорил о ее уходе. Поскольку соседи знали Зельму до войны и знали, что она еврейка, он вскоре решил, что им и двум его соседям по комнате, Лидумсу и Краужиншу, нужно найти другое жилье. После того, как они нашли новую квартиру и перевезли туда свои вещи, Зельма спряталась в маленькой комнате, дверь в которую была без ручки. Нанк сам придержал ручку, чтобы никто не мог войти без его разрешения. “Это была красивая маленькая квартирка”, - сказала Зельма. “Очень уютная. Одна очень большая комната, которую делили остальные. Две комнаты принадлежали нам.” Когда Нэнка и его друзей не было дома, она сидела одна и слушала Би-би-си и Радио Москва, приглушив звук, чтобы не услышали соседи.

Нанк и Зельма стали любовниками. Она не была влюблена в него, но он защитил ее, и она чувствовала, что обязана ему своей жизнью и что он хотел, чтобы они переспали вместе. (На самом деле, он хотел жениться на ней, но свадьба разоблачила бы ее еврейское происхождение.) Всегда думая о своей безопасности, Нанк украл паспорт одной из латышских девушек, которая приходила в квартиру, чтобы переспать с его соседями по комнате, на случай, если немцы когда-нибудь обыщут дом.

Задумывалась ли Зельма когда-нибудь, выдаст ли ее Нэнк? Новости о таких случаях распространились среди евреев: латышская девушка, которая только что вышла замуж за своего еврейского кавалера и была на первых месяцах беременности; не дожидаясь, пока будет установлена личность ее мужа, она “объявила его евреем” перед немецкими солдатами, которые вывели его на улицу и застрелили. Латвийский фермер, который прятал еврейского мальчика и его тетю в крошечной комнате с грязными стенами под половицами своего дома, в то время как другие беглецы прятались в комнатах наверху. Оказавшись внутри, они услышали, как поворачивается замок. В панике они начали царапать стены. Копая всю ночь, им удалось проложить туннель во двор и убежать в поля. Несколько дней спустя они узнали, что фермер передал других евреев, “прятавшихся” в его доме, властям для уничтожения. “Ты можешь почувствовать это, независимо от того, доверять им или нет”, - вспоминал мальчик много лет спустя.

Пожив несколько дней с Лидумсом и Краужиншем и послушав их рассказы о том, чем они занимались каждый день, Зельма поняла, что эти двое были не бюрократами, как Нанк, а активными членами Arājs Commando. (Нэнк согласился жить с ними в одной квартире, не зная, чем они занимаются, и, узнав об этом, не попросил их уйти — возможно, это было бы неловко или опасно.) После того, как они все какое-то время жили вместе, Нанк сказал им, что Зельма еврейка и что, если они донесут на нее, немцы спросят их, почему они не сообщили о ней раньше; их протесты о том, что они не знали, что она еврейка, по его словам, будут сразу же отклонены. Лидумс и Краужинш знали, что он прав; невежество не было оправданием при немецком правлении. Они согласились хранить молчание.

Вскоре квартира стала популярным местом встреч мужчин-араджей, которые приходили почти каждый вечер с наступлением темноты, чтобы выпить водки, перекусить и отдохнуть после изнурительного дня. Зельму, которая притворялась обычной латышской девушкой, провели в самый центр социального круга Цукурса. Она и Нанк поприветствовали мужчин, когда те вошли. “И, пожалуйста, познакомьтесь с Зельмой, моей невестой”, - говорила Нэнк, и коммандос пожимали ей руку, их волосы были зачесаны назад от воды, ботинки заляпаны грязью. Они улыбнулись ей, вежливо и уважительно. Они собрались в гостиной и одобрительно закивали, когда появились бутылки с водкой. Сидя на деревянных стульях и потягивая спиртное, солдаты, казалось, заряжались энергией; они с удовольствием рассказывали “глупые и наивные анекдоты”, над которыми их друзья смеялись до слез. Для этих собраний существовали определенные правила. Жен и подруг коммандос никогда не приглашали, и мужчины не говорили о них, но “иногда они приводили женщин, с которыми спали”. Мужчины, возможно, из-за присутствия Зельмы, никогда не говорили о женщинах или сексе. Даже если в тот день кто-то выслеживал особенно аппетитную еврейку и насиловал ее в какой-нибудь отвратительной квартире, они держали это при себе. Позже, после того как гости разошлись, она услышала, как те, кто остался на ночь, вместе со своими проститутками спали на кровати в соседней комнате с ее комнатой. “Это было ужасное чувство ... Как будто я попала в публичный дом”, - вспоминала она.

О чем говорили мужчины Араджа в те долгие вечера? О войне и смерти. “История о линии фронта, история о том, кого они убили той ночью, скольких они убили”, - вспоминала Зельма. Она наблюдала за ними, пока они рассказывали подробности; она мало говорила, только слушала, как мужчины описывали свои дни: нелепую попытку того или иного еврея избежать своей участи, убегать, пока его не настигла пуля в шею, и неуклюже падать, как брошенная марионетка. Было так много комичных способов смерти евреев. Куда, по их мнению, они бежали? Время от времени кто-нибудь из мужчин начинал петь, и остальные немедленно присоединялись к нему, звук нетренированных мужских голосов вибрировал в спертом воздухе. Это было так, как будто они восстанавливали силы, готовя свой разум к следующей миссии.

“Вы можете себе представить, что я чувствовала, сидя среди них, - сказала Зельма, - но у меня была только одна цель ... Помнить, помнить”. Она внимательно слушала, как Нанк здоровался с коммандос; она запомнила каждое имя и любой обрывок биографической информации: в какие школы они ходили, какую работу занимали до войны, принадлежали ли они к братству и какому именно, сколько евреев они убили и в какие даты. Она не позволяла себе реагировать на истории о расстрелах евреев; это было бы опасно как для нее, так и для Нэнка. Но она запоминала даты, имена, лица, маленькие анекдоты; время от времени она кивала, чтобы показать мужчинам, что она слушает и она с ними душой. Возможно, она улыбнулась, чтобы дать им понять, что ее совершенно устраивают подобные истории. Образы уничтожения ее друзей и семьи пришли к ней в этих грубых рассказах. Ночь за ночью приходили коммандос, и она угощала их водкой, улыбалась в ответ на их комплименты и часами слушала их. Возможно, она была первой еврейкой, узнавшей полную правду о том, что происходило с ее народом.

Сначала Зельма не понимала, почему ей разрешили сидеть в комнате, пока они рассказывали эти истории, почему Лидумс и Краужинш, два члена "Арайс коммандос", доверились ей:

Бывали вечера, когда [Нанка] не было дома. Они обычно сидели и разговаривали со мной и рассказывали мне правду. Они рассказывали мне ужасные истории, невероятные для нормального человека. Краужинш рассказал мне, что женщина умерла вместе со своим ребенком. Женщина не могла продолжать [это], до ямы было далеко. Поэтому он взял ребенка у нее из рук, чтобы подержать его у себя. Это был такой милый ребенок, и малыш считал пуговицы на своем пальто. И он сказал: “Чтобы положить этому конец, я сам убил ребенка”.

Остальные, возможно, и не имели ни малейшего представления о том, что она еврейка, но двое друзей Нэнк знали. Зачем заставлять ее свидетельствовать о том, что на самом деле было признанием? При том, как развивались события, было логично предположить, что очень немногие евреи переживут войну, так что, возможно, они считали, что ее присутствие не представляет особого риска. Или, возможно, наблюдение за тем, как она слушала эти истории, было своего рода отпущением грехов. Они убили сотню евреев, но сохранили Зельму в безопасности еще на один день. Это должно было что-то значить.

Шли дни, и она почувствовала, что Лидумсом и Краужиншем движет что-то еще, что эти люди, возможно, были более хитрыми и более эгоцентричными, чем она предполагала. По тому, как они смотрели на нее и разговаривали с ней, до нее дошло, что они казались вполне довольными собой. “Они думали, что сделали для меня что-то великое, не донеся на меня. Они мне очень доверяли. Позже они думали, что если немцы проиграют войну, я буду тем, кто защитит их, кто забудет, что они сделали ”. Зельма была их волшебной еврейкой.

Однажды ночью квартира наполнилась коммандос, празднующими свой рабочий день. Гостиная была забита мужскими телами; их ботинки топали по полу. Около полуночи Нанк подошел к ней и сказал, что только что прибыл особый гость. “Герберт Цукурс прибыл в кожаном пальто, держа в руке пистолет”, - вспоминала она. Мужчины столпились вокруг него. Цукурс обратился к ним; он показал им свой знаменитый пистолет. “Из этого пистолета, “ сказал он, - я убил сегодня 300 евреев”. Коммандос, казалось, произвели должное впечатление. Это был единственный раз, когда кто-либо сообщил, что слышал, как Цукурс признался в убийстве.

Но во всех этих историях Зельма никогда не слышала имен своих матери и отца или своей сестры Паулы.

Восемь

Долина мертвых

Через НЕДЕЛЮ ПОСЛЕ ПЕРВОЙ АКЦИИ, очень рано утром 8 декабря, на этот раз без всякого предупреждения, Цукурс и его люди прибыли в восточную половину большого гетто. Они ходили по улицам, стучали в двери и объявляли получасовое предупреждение. Оставшимся евреям, почти всем женщинам и детям, было приказано собраться вместе и быть готовыми к маршу. Облавы проходили по всей стране. В Лиепае были подобраны последние из оставшихся в городе восьмисот евреев и отвезены на дюны близлежащего пляжа. “Папа, я боюсь”, - сказала одна девочка своему отцу, направляясь к грузовику, в который грузили евреев. “Не бойся, дитя мое”, - ответил ее отец. “Сегодня Ханука, и должно произойти чудо”.

В Риге Элла Медалье работала в больнице, сбежав от 19-летнего Вальдемара. В то утро подразделения СС прибыли в палаты и начали искать евреев, открывая шкафы и осматривая склады. Эллу и других женщин выписали из больницы; впереди на холостом ходу стоял грузовик, из выхлопной трубы которого валил синий дизельный дым. Она заметила “здорового, высокого” охранника-латыша и решила немного рискнуть. Она пошла в его направлении, пока не оказалась рядом с молодым человеком. “Куда вы нас отведете?” - тихо спросила она его. Охранник отвернулся и заплакал. “На стрельбу”, - сказал он. “Все утро я приводила туда наших людей”. Следы надежды оставшихся евреев были уничтожены. “Мы больше не были людьми, только тенями”, - позже сказала Элла. “Все вокруг напоминало нам о бойне, говорило о грядущей еще одной кровавой бане”.

В предрассветной темноте из рядов бедных домов в восточной части были слышны пронзительные крики. Евреи сопротивлялись. Некоторые забаррикадировались в своих квартирах, придвигая мебель к двери или складывая там чемоданы. Другие искали места, где можно спрятаться, или пытались найти дыру в заборе из колючей проволоки, через которую можно было бы сбежать. Цукурс и его люди ходили от дома к дому, расстреливая или забивая дубинками до смерти тех, кто отказывался выстраиваться в маршевые колонны. Позже некоторые утверждали, что видели, как цукуры вырывали младенцев из рук матерей и разбивали им черепа о тротуар или стены. Внутри домов громоздились тела, загораживая лестничные пролеты. Число погибших было намного выше, чем 30 ноября; когда колонны вышли из пригорода Москвы и двинулись в сторону Румбулы, осталось, возможно, более тысячи тел.

Эллу Медалье увезли на грузовике в лес. Когда ее выгрузили с заднего сиденья, она обнаружила, что латышские охранники, зачистившие гетто, теперь выстроились в воронку, ведущую куда-то, чего она не могла видеть. Цукурс должен был быть среди них, его работа в гетто была выполнена, хотя она его и не заметила. Голые евреи стояли босиком на замерзшей земле, ожидая, когда латыши позовут их вперед. “Люди казались безразличными к своему окружению”, - сказала Элла. “Они обнимали друг друга, страдали от сильного холода, плакали и прощались”. Когда латыши крикнули им, чтобы они бежали, и начали избивать их дубинками, они отпустили своих близких и поспешили вниз по воронке. Некоторых жестоко избивали, когда они колебались, в то время как другие бежали почти с готовностью. Из леса впереди сквозь деревья донесся странный шум, “ужасный гул, гул”.

По мере того, как они продвигались, воронка сужалась. В какой-то момент обнаженная женщина остановилась, схватила своего взрослого сына, который каким-то образом избежал переезда в маленькое гетто, и привела его к охраннику. Она сказала мужчине, что ее сын врач и убивать его было бы пустой тратой времени. Конечно, немцы могли бы использовать его в одной из своих больниц. Он мог бы спасать немецких солдат! Прежде чем охранник успел ответить, мужчина повернулся к своей матери и закричал: “Прекрати это!” Он вырвался из ее рук и бросился к яме, где было видно, как он карабкался по краю, не спрыгивая в траншею и не пытаясь убежать. Прохожие смотрели, как он бежит вдоль края могилы, пока немецкий снайпер не поднял винтовку и не произвел единственный выстрел. Молодой врач исчез в яме.

Молодая женщина по имени Фрида Майкельсон, дизайнер одежды, бежала с группой женщин. Первое, что она увидела, был немецкий солдат СС, стоявший рядом с большим деревянным ящиком; в одной руке он сжимал деревянную дубинку. “Бросьте все свои ценности и деньги в этот ящик!” - снова и снова кричал мужчина, пока евреи проходили мимо. Охваченные паникой женщины сунули в щель драгоценности и деньги, которые они скопили для поездки, и побежали дальше. Следующим появился латышский полицейский, который кричал: “Снимите свое пальто и бросьте его поверх остального”. Фрида начала паниковать. “Мой мозг лихорадочно работал”, - вспоминала она. “Инстинкт самосохранения овладел мной”. Она достала из кармана пальто какие—то документы — паспорт и дипломы нескольких курсов пошива одежды - и, подбежав к латышу, разложила их, чтобы он мог прочитать. “Я могу принести людям много пользы”, - сказала она. “Посмотрите на мои документы”. Полицейский шлепнул ее по руке, и бумаги развевались на ветру. “Иди покажи свои дипломы Сталину!” - крикнул он ей. Ошеломленная, Фрида сбросила с плеч пальто, бросила его на высокую кучу и, одетая только в ночную рубашку, бросилась бежать. Впереди нее гудящий звук становился все резче и отчетливее: ток, ток, ТОК-ТОК-ТОК, пока она не поняла, что он состоит из выстрелов, один залп сменял другой, густые волны накладывались друг на друга, пока не стало казаться, что в Риге не может быть столько пуль.

Ямы были выкопаны русскими пленными в течение трех дней и уходили в землю под уклоном, как перевернутые пирамиды. Специалист по строительству рассчитал глубину и размер, необходимые для размещения 28 000 трупов, и передал результаты измерений бригадирам. Теперь на краю стояли небольшие группы офицеров СС и несколько латышей, которые либо добивали раненых, либо просто наблюдали за разворачивающимися действиями. Подойдя к краю ямы, евреи увидели высокие кучи черного и желтого песка, наваленные с обеих сторон. В траншее лицом вниз лежали обнаженные трупы, растянувшиеся на сотню ярдов, их рыбий цвет кожи резко контрастировал с непроглядно-темным песком. (Немцы называли этот метод массовой казни Sardinenpackung, или “упаковка сардин”.) Тут и там груды тел дрожали, когда те, кто остался в живых под верхним слоем, пытались глотнуть воздуха. Когда они вошли в ямы, евреям было приказано лечь на спины тех, кто только что был застрелен, “все еще корчась и тяжело дыша, истекая кровью, воняя мозгами и экскрементами”. Ребенок, достаточно взрослый, чтобы ходить, считался взрослым, и его выстраивали в очередь вместе с остальными членами семьи. Только матери с младенцами были освобождены от этого правила. Им было приказано держать своих младенцев в воздухе, отвернувшись от боевиков. Затем один солдат стрелял в женщину, в то время как другой целился в ее ребенка. Одновременно работали три шахты.

Фрида была достаточно близко к окопам, чтобы разглядеть обнаженные тела и копну черных и рыжих волос. “Мы приближались к концу”, - сказала она. “Неописуемый страх охватил меня, страх, который граничил с потерей рассудка. Я начала истерически кричать, рвать на себе волосы, чтобы заглушить звуки стрельбы”. Ее крики слились с ружейными выстрелами и лаем “Атрак! Ātrāk!” (Faster! Быстрее!). Воздух странно загудел от звука. Фрида бросилась к горе сброшенной одежды и бросилась в нее, пытаясь зарыться внутрь. Охранник заметил ее и хлестнул по спине кнутом, крича, чтобы она прекратила играть в игры и бежала быстрее. Полицейский схватил ее и выкрикивал непристойности ей в лицо. Почему она до сих пор не разделась? Он подтолкнул ее к траншеям; неподалеку другая женщина протестовала охраннику, что она латышка и по ошибке оказалась в еврейской процессии. Пока женщина спорила, Фрида бросилась на землю и притворилась мертвой. “Люди проходили мимо меня, некоторые наступали на меня — я не двигалась”.

Позади нее раздался неземной крик. Фрида резко обернулась. Охранники обнаружили в куче пальто еще одну молодую женщину; как и Фрида, она пряталась там, пока латыши были отвлечены. “Несколько полицейских подбежали к ней и, как разъяренные животные, били ее до тех пор, пока она не умерла”. Тело оставили возле кучи шерстяных пальто.

Время ускорилось, расплылось, замедлилось. Элла решила, что попытается спасти свою собственную жизнь. Она подбежала к латышу, которого узнала по фильму "19 Вальдемаров". Мужчина держал хлыст, но его руки дрожали, и он, казалось, страдал от нервного срыва или внезапной тошноты. “Он был очень бледен и едва держался на ногах”. Элла дернула его за рукав. “Спаси меня”, - сказала она. “Ты же знаешь, что я не еврейка”.

Мужчина, казалось, был околдован; он пробормотал что-то неразборчивое, затем указал на группу полицейских. “Поговорите с начальством”, - сказал он. Элла поспешила к мужчинам и сразу узнала Арайса, “его изуродованное лицо напоминало лицо животного”. Она поняла, что он был пьян в стельку и почти не мог стоять. Евреев тащили мимо него и его небольшой группы коммандос к ямам. Элла, сильно дрожа от страха и холода, встала перед командиром подразделения и сказала умоляющим голосом: “Я не еврейка”. Глаза Арайса оторвались от потока приближающихся женщин и на мгновение сфокусировались на ней, затем посмотрели мимо нее. Он махнул рукой. “Здесь все евреи”, - сказал он. “Сегодня должна пролиться еврейская кровь!”

Элла отошла от латышей и нашла офицера СС, которому повторила свое заявление о том, что ее привели в боксы по ошибке. Немец подозвал латышку, которая взяла пальто из кучи и отдала его Элле, затем велела ей встать рядом с другой просительницей, молодой блондинкой лет двадцати с небольшим. Элла знала эту женщину; она была латышкой, но забеременела от своего любовника-еврея. За две недели до этого она родила девочку в гетто. Пока они ждали, она держала ребенка на руках.

Поток гуляющих продолжал течь перед парой. Не говоря ни слова, молодая мать сунула своего младенца в руки проходившей мимо женщины. Женщина ничего не сказала, только взяла ребенка, прижала его к своей обнаженной груди и продолжила идти вдоль строя охранников с обеих сторон. Элла и мать стояли вместе, наблюдая, как женщина удаляется все дальше, пока ее вид не закрыли плечи и головы женщин, следовавших за ней по пятам. Через мгновение она исчезла.

Когда Фрида Майкельсон лежала на мерзлой земле недалеко от траншей, ей на спину что-то упало. Прежде чем она успела сообразить, что бы это могло быть, за ней последовал другой твердый предмет. Она поняла, что евреи бросали свою обувь в кучу, как приказали охранники, и в спешке начали сбрасывать ее на то, что они приняли за труп. “На меня были надеты ботинки, галоши, валенки. Груз был тяжелый, но я не смел пошевелить ни единым мускулом”. Мимо пробежала женщина со словами “Ай! Ай! Ай!” и прошел дальше. “Я слышал, как люди горько плакали, расставаясь друг с другом — и бежали, бежали, бежали”. Лежа у подножия горы обуви, она слушала, как количество выстрелов медленно уменьшалось, а затем и вовсе прекратилось. Она больше не слышала криков или стонов, но слышала, как лопаты вонзаются в землю, и голоса, говорящие по-русски.

К этому времени солнце уже клонилось к западу, и последних эвакуированных отвели в ямы. Элле и блондинке было приказано вернуться на дорогу, где они увидели машину с двумя другими женщинами, сидевшими внутри, но без водителя. Элла села внутрь, как и блондинка.

Водительская дверь открылась, и Герберт Кьюкурс опустился на сиденье. Он щелкнул выключателем внутреннего освещения и обернулся, чтобы посмотреть на женщин. “Несколько секунд он пристально смотрел на меня”, - сказала Элла. “Я вспомнила его заявление на кухне их штаб-квартиры, что я совсем не похожа на еврейку”. Через мгновение Цукурс повернулся и завел машину. “Он не предавал меня”, - сказала Элла. “Возможно, в тот день он увидел слишком много крови, и теперь ему надоела постоянная стрельба”. По глазам Цукурса ничего нельзя было прочесть. Возможно, его тошнило от того, что он и его люди затеяли, или, может быть, убийство Эллы было просто большей работой, чем он хотел в тот момент.

Фрида Майкельсон осталась в лесу. Она подождала, пока звук двигателей стихнет, затем выбралась из-под обуви. В тишине она обыскала огромную кучу обуви, которая скопилась, и нашла подходящую ей пару, затем побежала к сосновой роще и спряталась там.

По мере того как ночь сгущалась и температура падала, в полях и лесах становилось все тише. Только несколько латышских часовых были оставлены охранять засыпанные траншеи; они курили или болтали, чтобы скоротать время. Однако в окопах было не совсем тихо. Некоторые евреи, лежавшие под прикрытием песка, потеряли сознание только от того, что пули отскочили от их черепов или пробили плоть на шеях. Другие притворились убитыми и ждали, когда латыши и немцы уйдут. Теперь они начали двигаться, и поверхность ям покрылась рябью, как море под легким бризом. “Стоны и хныканье” были слышны вперемешку со звуком ветра в голых ветвях. Те, кто прибыл рано утром, погребенные под слоями коченеющих тел, звали на помощь. Сотни женщин и детей на нижней глубине ям задохнулись. То тут, то там песок смещался или водоворот засасывал почву вниз, и появлялась рука или лицо. Когда это происходило, латышский часовой пробегал трусцой по желтому песку, наводил винтовку и стрелял выжившему в голову, затем пяткой ботинка запихивал незащищенную часть тела обратно в яму.

Абрам Шапиро проснулся в то утро от звуков выстрелов. Он и его друзья покинули свои койки в маленьком гетто, быстро оделись и разыскали еврейских полицейских, которым было разрешено выходить на улицу. “Это происходит снова”, - сказал ему один из них, имея в виду, что проводится еще одна акция, которая может уничтожить швей, как его мать, которую ранее пощадили. Абрам вернулся на свою койку. Его охватило чувство бессилия. Он подумал о том, как неделю назад обнимал свою мать, и почувствовал, как ощущение ее физического существа проходит через его тело. Он лежал на своей койке и плакал.

После того, как мужчины выстроились для переклички, им было приказано очистить улицы от трупов. Те, кого выбрали для этой задачи, поспешили в большое гетто. В тамошних квартирах они находили разложенные платья или одну туфлю, стоящую без партнера. Женщины были удивлены прибытием латышей, и многих вытащили на улицы босиком, других полуодетыми или раздетыми. На столах стояла еда, ложки лежали в тарелках с супом. Кое-где на стенах все еще горели бра. Абрам не обнаружил никаких признаков присутствия своей матери или сестры; дом, в котором они остановились, был пуст.

На следующее утро небольшая группа латвийских пассажиров стояла на платформе станции Румбула в ожидании поезда. Скорее всего, среди них были жители Риги, отправившиеся за город навестить родственников или в один из небольших городков по делам. Когда ветер переменился, пассажиров окутал затхлый запах, доносившийся из леса. В остальном день был таким же, как и любой другой будний день на окраине Риги.

Стоя там на холоде, латыши увидели, как из леса вышли две фигуры; издали казалось, что они одеты в коричнево-белые лохмотья. Когда эти двое подошли ближе, пассажиры поняли, что это пара обнаженных женщин с перепачканными грязью телами. Кровь смешалась с подсыхающей землей, и еще больше крови вместе с комьями грязи было размазано по их темным волосам. Одна из женщин была убита выстрелом в шею, другая - в щеку и рот. Они подошли ближе, жестикулируя руками, прося о помощи; возможно, та, что была ранена в шею, тоже что-то говорила, но никто не записал ее слов.

Случайно поезд поджидал латышский солдат. Он заметил эту пару, поднял винтовку и направил ее на них. Но жена железнодорожного служащего подбежала, указывая на солдата и умоляя его опустить оружие. Две еврейки стояли молча, наблюдая, как латышка спорит с солдатом. Через мгновение стало ясно, что она не просила мужчину пощадить женщин; она просто указывала на то, что поблизости были латышские дети, наблюдавшие за происходящим, и было бы неприятно казнить евреев у них на глазах. Охранник опустил пистолет, схватил женщин одну за другой и погрузил их на ближайшую тележку. Затем он повернул тележку к ямам и начал провожать их в обратный путь.

Грузовики исчезли на темных улицах Риги, покатив к гаражу Arājs Commando, где мужчины вышли из кабин, когда помещение наполнилось запахом дизельного топлива. Возможно, они вымыли посуду в своих квартирах или быстро поужинали, но спать не ложились. Почти каждый вечер устраивались сборища, вечеринки, и часто это происходило в квартире Нанка, где Зельма Шепшелович изображала нееврейскую девушку.

Ночью 8 декабря Зельма чувствовала беспокойство; на улице шел снег, а Нанка не было дома. Когда ее соседи по комнате вернулись домой, они сказали ей, “что на улице, где я жила со своими родителями, все жители Румбулы уже были убиты”. Однако нескольким евреям удалось сбежать; возможно, других увезли по работе или по другим необъяснимым причинам. Зельма не была уверена, что ее семья мертва.

В последующие дни Иева привела в квартиру четырех или пятерых евреев, которых она застала за уборкой двора дома Нанка. Когда они жадно поглощали картошку, Зельма узнала своего старого бойфренда Макса Шварца, за которого она собиралась выйти замуж до начала войны. Она подошла к нему и спросила, может ли он выяснить, кто из их близких выжил. На следующий день раздался стук в дверь. Зельма открыла ее и увидела Шварца, стоящего в коридоре. Он посмотрел на нее и вручил записку, прежде чем поспешно уйти. Послание было написано на папиросной бумаге; она открыла его. “Дорогая Зельма”, - гласила надпись. “Я счастлив, что ты в городе. Твоих родителей и твою сестру, а также моих родителей и мою сестру отправили в Румбулу в ночь на 8 декабря, и все они были застрелены”. Шварц узнал, что последними словами матери Зельмы были: “Я счастлива, что Зельма в городе”, то есть что она скрывалась.

К тому вечеру в стране, где евреи присутствовали с 1571 года, в месте, где ни одно упоминание о погроме не омрачало письменную историю и куда евреи бежали в поисках убежища, спасаясь от ненависти элиминационистов, охватившей ее границы, за немногим более чем пять месяцев было убито около 60 000 латвийских евреев. В Риге почти не осталось евреев, и провинция тоже не была обойдена вниманием. Начиная с того лета, Цукурс и другие коммандос отправились из столицы на синих муниципальных автобусах шведского производства и частных автомобилях в большие и не очень города по всей Латвии. Когда конвой прибывал, коммандос выбирали здание местной школы или фермерский дом в качестве штаб-квартиры для своего пребывания. Цукурс и другие выходили из автобуса и сразу же приступали к работе. Собрав евреев из города, а также крошечных близлежащих деревушек, коммандос выстраивали их в ряд на краю свежевырытой ямы и стреляли им в головы. Город за городом, город за городом расстреливали юденфрей.

Выживших было немного. Фрида Майкельсон выбралась из леса и спряталась с несколькими семьями в Риге и ее окрестностях, переехав, когда опасность стала слишком острой. Она пережила войну и в конце концов эмигрировала в Израиль. От мира Зельмы, от ее любимых и соседей, раввинов и учителей, влюбленных и десятков и десятков мальчиков и девочек, которых она знала в школе — Ореле, блестящей соседки, с которой она ходила на танцы, ее благородных друзей по колледжу, которые часами сидели в ее крошечной квартирке, разговаривая об опере и последних французских романах, девушке, которой она подарила палестинское кольцо, — почти ничего не осталось. Только Зельма и, возможно, еще несколько сотен человек, возможно, тысяча во всей стране. Сначала ее спасла латышка Иева, затем нацистский офицер Ханкельман, а теперь Нанк, который принял решение рискнуть своей жизнью после того, как однажды увидел ее на танцполе. Ее ежедневно защищали Лидумс и Краужинш, оба убийцы. Как могла быть проявлена к ней такая любовь и неусыпная забота, в то время как других убивали в Долине Мертвых, как теперь евреи называют Румбулу?

Оставшись в ту ночь одна, она подумала о тысячах убитых. “У тебя есть миссия”, - сказала себе Зельма. “Почему погибли остальные, почему ты осталась жива?” Она пережила немыслимое, но выжила, и теперь пыталась придать этому какой-то смысл. “Я дала клятву мертвым”, - сказала она. Клятва была ясной и суровой: “Если ты останешься в живых, ты уничтожишь столько из них, сколько сможешь”.

Часть Вторая

Те, Кто Никогда Не Забудет

Девять

Латыш в Рио

В НАЧАЛЕ 1942 года ГЕРБЕРТА ЦУКУРСА в последний раз видели у ям в Бикерниекском лесу, когда он стрелял из пулемета по группе немецких евреев, отправленных в Латвию на казнь. Вскоре после этого он и другие члены "Арайс коммандос" были переброшены для борьбы с партизанскими отрядами в Беларуси. Евреи Латвии были почти истреблены, и их ждали новые горизонты. Они сражались против батальонов Сталина, но также убивали цыган, психически больных и мирных жителей; они оставили после себя вереницу горящих деревень. Позже "Авиатор" опубликовал отчет о ночной атаке на позиции противника. Как и в его статьях несколькими годами ранее, посвященных его трансконтинентальному перелету, эти сцены ожили в его произведениях; его отчет был импрессионистическим, интуитивным воспроизведением битвы. “Полосы светящихся пуль, ” писал он, - подобно сверкающим нитям, рассекают ночную тьму; после коротких очередей тишина летней ночи охватывает все вокруг”. К настоящему времени он усвоил лексику нацистских пропагандистов, писавших о “тонущем еврейском рае” — то есть России, — который был сокрушен “Новой Европой”, что было кодовым обозначением нацифицированного рейха на востоке.

Чукурс покинул отряд Арайса в конце 1942 года; причины его ухода остаются неясными. После 1943 года отследить его передвижения стало труднее. Некоторые источники утверждают, что в феврале того же года он завербовался в Латышский легион, подразделение немецких ваффен-СС (военное подразделение СС), где служил "воздушным наблюдателем” в боях с Советами. В других сообщениях говорится, что он вернулся в Латвию и поселился со своей семьей в своем поместье в Букаиши. Когда Красная Армия с боями продвигалась к латвийской границе, Цукурс забрал свою жену и детей и отправился в Германию, где, по имеющимся сведениям, работал авиационным техником в фирме Bücker Flugzeugbau. В первые дни 1945 года Советы теснили измотанный вермахт, продвигаясь через Польшу к реке Одер, последнему естественному барьеру между Красной Армией и Берлином, который можно было оборонять. Цукурс собрал свою семью и бежал в лес недалеко от немецкого города Кассель, где пробыл несколько месяцев. После того, как семья вышла из леса, Цукурс был либо схвачен передовыми подразделениями армии США, либо сдался им; в любом случае его быстро освободили. Его имени не было в американском списке лиц, подлежащих задержанию, поэтому в хаосе послевоенного периода Цукурс вышел на свободу.

Семья отправилась в Барселону; Цукурс, очевидно, продал часть ценностей, которые он украл у своих еврейских жертв в Риге, чтобы оплатить поездку. Там Цукурс обратился к католической церкви за помощью в получении бразильской визы, затем переехал в Марсель. К тому времени авиатор был почти на мели, но сумел найти работу на авиационном заводе. Когда его виза наконец была оформлена, Цукурс потратил последние деньги на билеты на пассажирское судно "Мыс Доброй Надежды", которое направлялось в Бразилию. Корабль пришвартовался в Рио-де-Жанейро 4 марта 1946 года, и Цукурс представился властям как политический беженец, подвергавшийся преследованиям со стороны советских коммунистов. Он получил удостоверение личности № 217180, которое позволит ему и его семье оставаться в Бразилии в обозримом будущем.

“Поначалу наша жизнь в Бразилии была трудной, - вспоминала его дочь Антинея, “ поскольку у нас не было ни денег, ни знания языка”. Чтобы приютить свою семью, Цукурс, в свои сорок шесть лет все еще полный сил, построил примитивную пляжную хижину на пляже Рио из обломков досок; позже ее заменили плавучим эллингом. Кьюкурсы были скваттерами, но у семьи патерфамилиас были большие планы, и они неустанно трудились, чтобы довести их до конца. Он продал свою камеру Leica и вложил деньги в строительство водных велосипедов с нуля; он открыл компанию по прокату лодок на пляже и наблюдал, как она процветает. Цукурс перешел на скоростные катера, которые сдавал в аренду водным лыжникам и любителям развлечений. Когда этот бизнес пошел в гору, он нашел деньги и время, чтобы построить самолет с нуля, как это было в молодости в Лиепае, и начал возить туристов полюбоваться пляжем Копакабана и статуей Христа-Искупителя на вершине горы Корковадо. “Что бы ни делал Цукурс, - вспоминала его дочь, - это становилось сенсацией”.

В отличие от многих других военных преступников, Цукурс прибыл в выбранную им страну под своим собственным именем. Мало того, он почти сразу же начал рассказывать о своем опыте во время войны, что было, мягко говоря, весьма необычно. Он рассказывал всем, кого мог найти, что большевики изгнали его с родной земли, и он боялся возвращаться. Через несколько дней после прибытия в Бразилию он действительно разыскал членов местной еврейской общины и представился всем. Общительный и харизматичный латыш сумел познакомиться и очаровать торговцев, врачей, юристов и даже лидеров известных еврейских организаций, которые с удивлением слушали его рассказы о побегах и притеснениях.

Однако Цукурсу даже этого было недостаточно. Он начал рекламировать себя не только как друга евреев в Рио, но и как их спасателя во время войны. Он рассказывал всем, кто соглашался слушать, что прятал евреев во время нацистской оккупации и даже спас некоторых из них от казни. На самом деле, одна из них, молодая женщина по имени Мириам Кайкнерс, поднялась на борт мыса Доброй Надежды вместе с семьей Кьюкурс. Вскоре после того, как корабль пришвартовался, распространился слух, что христианская семья прибыла в Рио с еврейской девочкой, которую они спасли от гитлеровских войск. Евреи Рио собрались, чтобы встретить ее.

“Нацисты обнаружили ее в Литве”, - рассказывал Цукурс своим новым друзьям-евреям, показывая Мириам на ужинах и вечеринках, организованных в его пользу. “Она была обречена на верную смерть. Я спасла ее, рискуя своей жизнью”. Мириам подтвердила, что Цукурс прятал ее, приносил еду и снабдил фальшивыми документами. Дочь авиатора, Антинея, вспоминала ту ночь, когда Мириам приехала в их поместье в Букаиши: “Однажды вечером я уже легла спать, когда в мою комнату вошла мама и с ней молодая женщина. Мама сказала, что приехала моя тетя и будет спать в моей комнате. Так и было некоторое время. Женщина часто плакала, показывала мне фотографии своих родителей и сестры — она сказала, что все они умерли. Временами она пела, потом снова плакала ... Даже ребенком я понимал, что ей очень грустно”.

Слушатели Цукурса были тронуты рассказом. После стольких историй о терроре и предательстве перед ними предстал праведный христианин, чьи храбрые поступки были подтверждены евреем. Чукурса встречали в домах людей, громко благодарили и, если верить авиатору, благодарные евреи давали ему денег, чтобы он встал на ноги в Бразилии. Вскоре после своего приезда Цукурс уже был “очень популярен” в еврейских кругах. “Они проявили огромное уважение к храброму нееврею, который спас еврейскую женщину от газовых камер”, - писал один автор.

Цукурс, казалось, не мог остановиться. Он жаждал внимания; он хотел, чтобы его возвысили. Кто-то может расценить его действия в Рио как циничную попытку обнародовать свою историю до того, как появятся какие-либо конкурирующие версии, или просто как тайную насмешку, направленную против доверчивых евреев. Но хотя он был многим, Цукурс, которого мы находим в его произведениях, редко бывал циничным. Здесь действовало что-то еще.

В то время в Рио было мало латвийских евреев, если они вообще были, и Цукурс не встретил никого, кто знал бы его по Риге. Но на авиатора смотрели другие. После войны в столицах Европы возникли десятки комитетов и организаций, призванных помочь перемещенным евреям с работой, жильем и переселением в Палестину. Эти бюро часто носили высокопарные названия и хвастались внушительными адресами в Лондоне, Праге или Вене, хотя их офисы во многих случаях представляли собой неотапливаемые однокомнатные помещения, укомплектованные несколькими недоедающими беженцами, которые без устали работали без денег и едва могли позволить себе набор карточек, на которых печатались их письма. У этих мужчин и женщин были контакты по всему миру, евреи из одних и тех же родных городов в Литве, Польше или Белоруссии, которые прислали адрес из отдаленных городов, в которых они оказались после войны. Большинство из них были организациями социального обслуживания, но некоторые, созданные целеустремленными, часто гиперактивными мужчинами, глубоко зарылись в дела сбежавших нацистов. Одним из имен, попавших в поле зрения этих комитетов, был Герберт Цукурс.

23 мая 1946 года Подкомитет по связям с общественностью Ассоциации балтийских евреев в Великобритании опубликовал уведомление для своих членов. “Оберштурмфюрер СС Цукурс” — этот термин означает “старший штурмовик” и не был точным в случае Цукурса — "на самом деле находится в ... Рио-де-Жанейро ... Он был одним из палачей евреев в Латвии ... Пользуясь тем фактом, что в Рио нет евреев латышского происхождения, он играет роль благодетеля людей, угнетенных во время нацистского режима”. Подкомитет запросил информацию об авиаторе; прежде чем он мог быть привлечен к ответственности, его личность и точное местонахождение должны были быть подтверждены без тени сомнения. Письма были разосланы единомышленникам в Бразилии, а телеграммы пересекли Атлантику. СОГЛАСНО ЗАЯВЛЕНИЮ ОТВЕТСТВЕННЫХ БЕЖЕНЦЕВ, ПРИБЫВШИХ СЮДА Из ЛАТЫШИИ, прочитанному в одном из них, ЛИДЕР РИЖСКОГО ГЕТТО ГЕРБЕРТ ЦУКУРС САДИСТСКИ ПЫТАЛ ОБИТАТЕЛЕЙ ЛАГЕРЯ, УБИВАЛ ДЕТЕЙ. Получателей попросили проверить, правдивы ли истории о том, что Цукурс сбежал из “Латышии”, то есть Латвии, и в настоящее время проживает в Бразилии.

Пока эти детективы-любители пытались выследить Цукурса, другая специальная организация, Комитет по расследованию преступлений нацистов в странах Балтии, состоящий из бывших узников концентрационных лагерей из Риги и Бухенвальда и являющийся преемником недавно расформированной Группы выживших прибалтийцев в Великобритании, направила письмо британскому правительству с просьбой узнать о его планах в отношении латышского убийцы. После войны Великобритания взяла на себя ответственность за судебное преследование военных преступников в странах Балтии; дело Цукурса находилось в их ведении. Британский депутат парламента по имени барон Фредерик Элвин-Джонс написал комитету ответное письмо. “Нет сомнений, - сказал Джонс, - что преступления, совершенные в Риге и ее окрестностях, были ужасными, и я полностью сочувствую желанию выживших и родственников жертв привлечь виновных к ответственности ... [Но] мне сообщили, что большая часть представленных доказательств, касающихся действий отдельных лиц ... на самом деле являются слухами”. Он был прав; некоторые свидетельства Чукуров на самом деле не были свидетельствами очевидцев. Некоторые рассказывали о диких событиях; одна популярная история, которая распространилась в еврейских общинах после войны, касалась того времени, когда Цукурс утопил тысячу двести евреев в озере близ Риги. Никакое подобное злодеяние так и не было подтверждено; на самом деле, подобные предположения бледнели по сравнению с реальностью. Комитетам требовались точные, из первых рук, нотариально заверенные свидетельства очевидцев, прежде чем они могли двигаться дальше.

Комитет по расследованию нацистских преступлений приступил к работе. Они попросили своих корреспондентов по всему миру найти жертв Цукурса и заставить их подписать письменные показания под присягой о его преступлениях. И показания под присягой были нужны быстро, пока Цукурс не исчез, как и многие другие военные преступники.

В течение нескольких недель заявления поступали из Нью-Йорка, Тель-Авива и других промежуточных пунктов. Макс Тукасье, который видел, как Кюкурс жестоко обращался с евреями в комнатах дома 19 по Вальдемарс-стрит и выстрелил молодой девушке в рот, прислал свое. Музыкант-сирота Абрам Шапиро, ныне известный как Саша Семенов, отправил по почте письменные показания под присягой из Лас-Вегаса, где он пытался пробиться в шоу-бизнес в качестве скрипача и руководителя группы. После Риги его заключили в концлагерь Лента, где он подхватил скарлатину и тиф; его вес упал до восьмидесяти фунтов. По пути в концентрационный лагерь Штуттгоф немецкий солдат под дулом пистолета потребовал, чтобы он сыграл мелодию “Ла Палома” на своей мандолине. Песня спасла ему жизнь, и после этого он повсюду носил инструмент с собой. Он стал символом его выживания и билетом в Америку. В своих показаниях Семенов рассказал об окровавленных лопатах в кузовах грузовиков коммандос и о тех ужасных ночах на улице Заубес, 4-4, когда он играл на пианино для the aviator и других латышских насильников, ночах, которые он бесконечно прокручивал в уме.

Многие очевидцы погибли; другие эмигрировали в новые страны, и больше о них никто ничего не слышал. Зельма Шепшелович в тот момент была заперта в сумасшедшем доме в Риге; она написала длинный отчет о том, чему была свидетельницей во время войны, но неясно, дошло ли это до комитета. Но в конце концов в почтовый ящик комитета пришло полдюжины свидетельств. По крайней мере, одно было недостаточно официальным - на вкус членов комитета; они отправили источнику раздраженные телеграммы с просьбой прислать нотариально заверенные копии. Наконец, после большой детективной работы и денег, потраченных в Western Union, досье с подробным описанием преступлений Герберта Цукурса было готово.

Следующим шагом было доказать, что человек, по слухам, живущий в Бразилии, на самом деле бывший спецназовец. В начале 1949 года латвийский еврей по имени Джозеф Шнайдер проскользнул в центральную библиотеку в Риге, воспользовавшись удостоверениями своего брата, студента колледжа, изучающего аэронавтику, и начал рыться в авиационном архиве, просматривая страницы книг и переплетенные тома газет в поисках любого упоминания о Цукурсе. Это не заняло много времени. Здесь были дни славы "латвийского Линдберга”, запечатленные в черно-белом формате, с фотографиями со всех ракурсов и в самых разных позах: молодые, средних лет, улыбающиеся, торжественные, одетые в форму, в толстом кожаном пальто, сидящие в самолете, пожимающие руку какому-нибудь знаменитому человеку в Индокитае или другом отдаленном регионе. Шнайдер захватил с собой крошечное бритвенное лезвие, и пока архивариус был занят другим, он вытащил лезвие из кармана и зажал его между двумя пальцами. Затем он порезал. “Если сегодня в Риге есть несколько поврежденных авиационных книг и томов, - сказал Шнайдер, - то это из-за меня”. Он сунул фотографии в карман, затем кивнул, вернул переплетенные тома и вышел из библиотеки. Он отправил фотографии, как было указано, в комитет, а дубликат - связному в Рио с кратким сопроводительным письмом, которое начиналось словами: “Вот фотографии вашего дяди”.

Половина процесса идентификации была завершена, но вторая часть операции в Рио оказалась более сложной. Еще одна организация, Центральный комитет освобожденных евреев в оккупированной американцами зоне в Германии, написала своему контакту в Бразилии письмо с просьбой прислать фотографию человека, предположительно Цукурса, чтобы ее можно было сравнить с фотографиями, взятыми из рижского архива. Еврей, известный только как “Виктор”, вызвался попробовать. Вместе со своим американским другом Виктор прибыл на пристань человека, которого они считали латышским убийцей, и спросил об аренде лодки. Владелец, хорошо сложенный мужчина средних лет, согласился. Они втроем поднялись на борт судна, владелец повернул штурвал к горизонту и прибавил газу, а Виктор начал фотографировать парусники, скользящие по рябой поверхности воды. Через некоторое время он лениво направил объектив на владельца лодки, на котором была потрепанная капитанская фуражка, и попытался сфотографировать его. Но как бы Виктор ни маневрировал камерой, ему не удавалось сделать достойный снимок. Капитан поворачивался то туда, то сюда, или отводил взгляд, или в решающий момент проскальзывал в кабину. Виктор делал снимок за снимком затылка мужчины или макушки его капитанской фуражки. Мужчина казался ужасно подозрительным; он “всегда пытался спрятать свое лицо”, - сообщил Виктор. Даже после часа, проведенного на озере, агент-любитель не был уверен, что попал в цель.

Когда Виктор проявил фотографии, они действительно разочаровали. Он связался с комитетом и вызвался вернуться на следующей неделе для еще одной попытки. “На этот раз он сделает это кинокамерой”, - написал член комитета. “Будем надеяться, что картинка получится лучше”. Но эта идея, очевидно, была отложена в долгий ящик; нет никаких записей о том, что какие-либо кадры из фильма когда-либо возвращались в Европу. Оказалось, что Виктор в конце концов нашел снимок капитана, который можно было бы использовать: в профиль, частично пригнувшись внутрь кабины, так, чтобы были видны только его голова и шея. Это было не идеально; большинство фотографий, которые Джозеф Шнайдер собрал в рижских архивах, были сделаны лицом вверх. Но этого должно было хватить. Команда Рио отправила фотографию комитету авиапочтой. И они ждали.

Через несколько недель пришло сообщение. Фотографии совпали.

Десять

“Воплощение человечности”

К 1950 году ГЕРБЕРТ ЦУКУРС жил богатой, счастливой жизнью в Рио-де-Жанейро. Его бизнес процветал, его дети были загорелыми и здоровыми, и у него были друзья “во всех социальных секторах”. Дела шли так хорошо, что мания величия Цукурса вернулась. Он объявил друзьям, что хочет начать производить авиационные двигатели в Бразилии на экспорт; если какой-нибудь промышленник или банкир сможет предоставить ему деньги на строительство завода, он сможет начать прямо сейчас. Мало того, он собирался “создать отличный клуб и основать школу пилотов гидросамолетов, непохожую ни на что, что когда-либо существовало в Бразилии”. Возможно, было еще не слишком поздно для блестящего третьего акта его на редкость насыщенной жизни.

Той весной редактор журнала O Cruzeiro, самого тиражируемого журнала Бразилии, услышал о трогательной истории латыша. Он навестил Цукурса в его доме в Рио и спросил, не согласится ли тот дать интервью для летнего выпуска. "О Крузейро" было новаторским и влиятельным изданием; у каждой уважающей себя семьи среднего класса на кофейном столике лежал последний номер журнала. Если Цукурс ценил свою жизнь и свободу, он должен был отказаться от этого предложения.

Он немедленно согласился.

Статья появилась в газетных киосках и почтовых ящиках 24 июня 1950 года под названием “От Прибалтики до Бразилии", и это была не что иное, как восхваление Герберта Цукурса как человека с судьбой. Фоторепортаж занимал пять страниц с фотографиями латыша, все еще кумира утренников, красивого, мускулистого и золотисто-коричневого в своих темных нейлоновых плавках, резвящегося в кристально чистых водах озер Рио. В нем рассказывалась история о том, как семья прибыла в Бразилию буквально без гроша в кармане в карнавальное воскресенье 1946 года и спала на пляже, пока Герберту не пришел в голову мозговой штурм по поводу создания империи лодочного спорта. Теперь они были на пути к славе и богатству. “Это история человека, которому в сорок шесть лет пришлось перестраивать всю свою жизнь, ” писал автор, “ со всей семьей в чужой стране со странным языком, привычками и климатом”. Смысл статьи заключался в том, что чукуры были лучшими людьми, и Бразилии повезло, что они у нее есть. “Когда кажется, что все потеряно, человеческий род может найти в себе ту же энергию и способность, достаточную для того, чтобы смотреть вперед, забыть прошлое и изменить свою собственную судьбу”. Путешествие авиатора было “воплощением человечности”. К слоеному изделию прилагались фотографии потрясающе красивой семьи, которая напоминала фон Траппов, переехавших на бразильский пляж.

В Герберте Цукурсе действовало что-то глубокое и мощное, своего рода самоопьянение. Какой преследуемый военный преступник согласился бы позировать для пятистраничного разворота под своим именем в бразильском эквиваленте журнала Life, хвастаясь тем, как хорошо у него это получилось? Большинство обвиняемых нацистов тщательно скрывались, тратили скромно, сократили число своих корреспондентов до нескольких. Безвестность была ценой выживания. Цукурс поступил наоборот. Это только усиливало атмосферу таинственности и противоречия, которая окружала его внутреннюю жизнь.

В то утро, когда июньский номер "О Крузейро" был разослан по домам по всему Брэйлу, некоторые еврейские мужчины и женщины в Рио и Сан-Паулу за завтраком медленно листали журнал, просматривая статью о том, как астрология стала последним увлечением американских кинозвезд, или просматривая рекламу зубного крема Kolynos или сигарет Hollywood (“Una tradiçáo do bom gusto!”). Затем они перешли на страницу 23 и обнаружили, что смотрят на фотографию в верхнем левом углу, на которой все еще молодой Герберт Кьюкурс, выглядящий настоящим олимпийцем, греется на южноамериканском солнце. К настоящему времени это имя стало известно в нескольких еврейских кругах как принадлежащее убийце евреев. Герберт Цукурс, латвийский мясник! Монстр в черной кожаной куртке! В "О Крузейро"!

Еврейская община немедленно обратилась к правительству Бразилии с просьбой принять меры, а бразильцы, в свою очередь, направили письмо в Лондон с просьбой предоставить информацию о деле Чукурса. Письмо оказалось на столе британского чиновника по имени П. Ф. Хэнкок, который выразил свое раздражение всем этим делом. “Я не совсем доволен этим”, - написал он коллеге. “Дело в том, что мы не готовы заниматься этим бизнесом, и мы не должны создавать у бразильцев впечатление, что мы ... Я склонен думать, что правильным было бы вообще ничего не предпринимать”. Именно это и сделали британцы. К 1950 году интерес Лондона к преследованию нацистских военных преступников пошел на убыль. По мнению британского правительства, Нюрнбергский процесс касался нацистских лидеров, наиболее ответственных за Холокост; истинные вдохновители были либо мертвы, либо в тюрьме, отбывая длительные сроки заключения. Шла холодная война, и Западная Германия была ключевым союзником в борьбе против Сталина; преследование убийц из СС и комендантов лагерей могло только разозлить друзей британцев в Бонне. Сотрудники Министерства иностранных дел упаковали собранные ими материалы о Цукурсе, Викторе Арайсе и их соотечественниках и отправили их в Западную Германию. Затем они радостно умыли руки от всего этого дела.

Макс Кауфманн, житель Риги, чей любимый единственный сын был убит нацистскими офицерами ближе к концу войны, много лет назад узнал, что страсть к поимке сбежавших преступников на Западе быстро угасает. Покинув Латвию, Кауфманн был поглощен жаждой мести и провел послевоенные годы, опрашивая десятки выживших для своей масштабной книги о Холокосте в Латвии "Churbn Lettland". Он стал своего рода отделом истории из одного человека и глобальным коммутатором для латвийских евреев, способным сообщать своим корреспондентам, куда сбежали их мучители. Когда Кауфман получил письмо от человека из Бразилии, в котором говорилось, что там живет печально известный Цукурс, он в отчаянии написал в ответ: “Дело Цукурса было очень близко моему сердцу и мне очень хорошо известно. Все, что вы написали, для меня не ново, и я знаю о нем все подробности ... Но что в этом хорошего?! Нет никаких причин передавать это дело англичанам или американцам, потому что у них нет ни интереса, ни причин [действовать в соответствии с этим]”.

Кауфманн рассказал автору письма, что он написал чиновникам в Сан-Паулу с просьбой возбудить дело против Чукурса, но “они даже не сочли нужным ответить”. Евреи Рио были предоставлены сами себе.

Чтобы разобраться в истории Цукурса, комиссия лидеров еврейской общины встретилась с Мириам Кайчнерс в Рио 14 августа 1950 года. Как, спросили они ее, она может поручиться за Герберта Цукурса, этого сумасшедшего убийцу-антисемита? Мириам рассказала им, что была двадцатиоднолетней студенткой в Риге, когда туда вторглись немцы; вскоре после этого она потеряла связь с родителями, была арестована и доставлена на улицу Вальдемарс, 19. На следующее утро, когда она подметала двор, Цукурс заметил молодую женщину и “приказал ей идти на улицу Заубес в четвертый дом, где он проживал”. Это было бы 4-4 Zaubes, квартира Абрама Шапиро и его семьи. Цукурс продержал ее там несколько недель, пока не привез в дом своего друга-еврея Макса Блюменау, а затем в свое поместье. Мужчины-евреи настаивали на том, чтобы молодая женщина объяснила, почему она осталась с латышом. “Хотя она некоторым образом признала, что Цукурс был членом СС и играл важную роль в полиции безопасности, “ говорилось в отчете комиссии, ” она ... ничего не знала о предполагаемых зверствах”. Встреча продолжалась несколько часов, но Мириам была непоколебима: “Она утверждает, что Цукурс всегда был очень добр и корректен с ней и спас ее от участи тысяч латвийских евреев”.

Похоже, что в тот день никто не обратил внимания на молодую женщину из первоначальных показаний под присягой Саши Семеноффа, женщину, которую он заметил, играя на пианино в конфискованной квартире своей семьи, девушку, которую жестоко изнасиловали несколько офицеров полиции Араджиса. Временные рамки двух историй совпадают, и утверждение Семеноффа о том, что Цукурс неделями держал еврейскую девушку в своей квартире, согласуется с рассказом Мириам о том, что она оставалась в квартире в течение длительного времени. Вполне вероятно, хотя и не наверняка, что она скрывала от комиссии — либо потому, что боялась Цукурса, либо потому, что ей было стыдно — тот факт, что она была изнасилована в квартире своим спасителем. Нетрудно понять, почему Мириам осталась с авиатором, находясь в Латвии; покинуть его означало бы почти верную смерть. Но если она и призналась в этом комиссии, то они никогда не говорили об этом, и она тоже.

Евреи Рио решили действовать самостоятельно. Они лоббировали советского консула в Бразилии выдать “Cukurs der Judenmorder” (Цукурса-убийцу евреев) для суда; Советы отказались, заявив, что латвийской нации больше не существует и, следовательно, нет оснований для экстрадиции. Сотня еврейских протестующих ворвалась в пристань для яхт Цукурса и разгромила ее, разбив его водные велосипеды и нацарапав на стенах граффити, обвиняющие авиатора в военных преступлениях. Были арестованы трое молодых евреев. В двух других случаях Цукурса чуть не сбила машина, которая, казалось, двигалась в его сторону на улице. Власти задержали одного из водителей, который был евреем, но не смогли установить, что он намеренно направил свой автомобиль на Чукурса.

Городские газеты пришли в неистовство; эта история высосала всю типографскую краску. Авиатор отбивался от обвинений, тщательно выстраивая историю героя, несправедливо обвиненного. Его адвокат даже сравнил его дело со знаменитым делом Дрейфуса во Франции, что было провокационным жестом, поскольку Дрейфуса преследовали за то, что он еврей. Сам Цукурс оспорил показания Саши Семенова и других и объяснил, что во время первых облав на евреев в 1941 году он работал в “дорожной службе”, обслуживая и чистя транспортные средства, используемые Arājs Commando. В какой-то момент он столкнулся с миссис Шапиро, которая умоляла его помочь ее сыну. “По просьбе матери молодого человека, “ сказал он, ” я нанял его к себе на службу, чтобы он был защищен”. Когда немцы попытались перевести подростка на другое задание, подальше от защиты Цукурса, он настоял на своем. “Я сказал, что не могу обойтись без молодого человека”. Услышав, что сказал Семенов в своих показаниях, Цукурс заявил, что был не только оскорблен, но и озадачен. “Я спас его от смерти ... Он жив благодаря мне. И все же он подает против меня показания. Почему? Я не знаю. Возможно, на него оказали давление ”. Это было улыбающееся, наглое, безумно самоуверенное выступление, и оно покорило большое количество бразильцев. Действительно ли виновный человек вел бы себя подобным образом? они спросили. Стал бы он добиваться огласки, рекламировать свою роль спасителя еврейских женщин, призывать выживших посмотреть ему прямо в глаза и доказать свои обвинения? Конечно, говорили они, евреи схватили не того человека.

Жертвы Цукурса и их семьи были в ярости. “Когда речь заходила о Цукурсе, у моего отца не было ничего, кроме бурлящей ненависти”, - сказал сын Саши Семенова, Пол, много лет спустя. “Я уверен, что если бы он каким-либо образом помог моему отцу, это было бы частью его рассказа”.

Но поведение Цукурса было настолько странным, а его отрицания столь категоричными, что они вызвали вопросы: думал ли он каким-то образом, что невиновен? Страдал ли он от того, что позже будет названо расстройством личности, из-за которого он скрывал свои собственные проступки от своего сознания? Или он был просто социопатом? Его жена Мильда призналась, что ее муж действительно время от времени проявлял признаки сильного беспокойства. “Он был очень добрым человеком, неспособным причинить кому-либо вред, “ сказала она, - хотя у него был сильный и чрезвычайно нервный характер, вот почему он много кричал, что заставляло людей думать, что он жестокий человек. Но он мгновенно успокоился и нежно обнял их, прося прощения”. На самом деле, он проявлял признаки агрессивного поведения еще до войны. В марте 1941 года латвийская газета опубликовала отчет о том, как Цукурс напал на собственного сына, избивая его древком хлыста по голове и шее. Могли ли его опровержения указывать на то, что он был склонен к диссоциативным эпизодам, при которых его разум расходился с реальностью? Или он был просто человеком, который считал, что его жертвы заслужили то, что получили?

Бразилия была рассадником психоанализа в 1950-х годах; война привела в Южную Америку не только беглых военных преступников, но и еврейских аналитиков, спасавшихся от преследований в Берлине и Вене по Фрейду. Редактор одной из газет Рио проконсультировался со специалистом по криминальной психологии и попросил его оценить показания латыша. Психолог проанализировал ответы летчика на обвинения и записал свои результаты. “Цукурс ... не может долго скрывать свое знакомство и опытность в нацистской технике стереотипной диффамации”, - заключил психолог. Он был “нацистом и совершал подлинный геноцид”.

История об обвиняемом нацистском убийце распространилась по Европе, и латвийская газета направила репортера взять интервью у распространителя листовки. В опубликованном материале безошибочно видно горе Цукурса. “Я ... тону, и конца этому не видно”, - сказал он репортеру. Как всегда опрометчивый, он даже дал газете свой домашний адрес и попросил напечатать его. “Если кто-то из соотечественников захочет приехать, - сказал он, - пожалуйста, приезжайте”. Находясь в осаде, он искал союзников.

Скандалы и нападения на пристань для яхт серьезно повлияли на жизнь авиатора. Он переехал в другой район Рио и открыл лодочный клуб. Но протестующие нашли его, и вскоре предприятие провалилось. Затем Чукурс переехал в Сантос, в пятидесяти милях от Сан-Паулу, и основал компанию воздушного такси Herbert & Children. Он отказался от “Цукуров”, но еврейская община все равно обнаружила его, и бизнес заглох. Наконец, он открыл скромный бизнес по прокату лодок и компанию воздушного такси в районе Интерлагос недалеко от Сан-Паулу.

Его семья была огорчена обвинениями в зверствах военного времени. “Когда я услышала, что моего отца обвинили в таких ужасных вещах, мне стало по-настоящему плохо”, - сказала его дочь Антинея. “Это причинило боль всем. В тот день мне нужно было идти в школу, и я сказал отцу, что не хочу идти”. Цукурс собрал своих детей — восемнадцатилетнего Гунара, шестнадцатилетнюю Антинею и восьмилетнего Герберта — и рассказал об обвинениях. Он рассказал им о Латвии, о том, какой была война, и о своей роли в ней. И он категорически отрицал убийство евреев. По словам Антинеи, он сказал: “Даже если бы я был солдатом и сражался в Первой и Второй мировых войнах, эта кровь не на моих руках. Моя совесть чиста и спокойна’. ” Клеймо позора преследовало детей Цукурса всю их жизнь, и они стойко защищали его от всех обвинений. “Тот, кто летает, не может быть убийцей”, - позже сказал его сын Гунарс. “Авиаторы - идеалисты. С моим отцом поступили несправедливо, как с Иисусом”. Гунарс считал, что обвинения были вызваны ревностью к успеху бизнеса его отца по производству педальных лодок. Гунарс рассказал журналистам, что после того, как Цукурс отказался от предложения выкупить его долю, кто-то нарисовал граффити на их доме, назвав его нацистом. Затем “коммунистические газеты” раздули пламя.

По мере того, как разгорался спор, к Антинее вернулись воспоминания из военных лет. Когда она была маленьким ребенком, в 1942 году, семья жила в своем загородном поместье; она слегла с аппендицитом. Цукурс, одетый в форму летчика, посадил Антинею в свою машину и поехал в Ригу. Как только они приехали, по дороге в больницу Антинея увидела высокого мужчину, идущего посреди улицы. На нем была полосатая одежда с желтой звездой. Она никогда раньше не видела такого необычного наряда. Как раз в этот момент мимо на большой скорости промчался экипаж, запряженный лошадьми, и чуть не сбил мужчину с ног. В ужасе Антинея закричала отцу: “Почему он идет по дороге? Кто он?” Антинея вспомнила, как ее отец изучал фигуру. “Это, - сказал он, ” очень, очень несчастный человек”. Для Антинеи это был знак того, что ее отец сочувствовал евреям.

Чукурс был напуган. Он обратился в полицию Сан-Паулу и попросил защиты. Он сказал им, что “евреи угрожали его жизни, и он боялся, что его похитят”. Полиция выдала ему разрешение на ношение оружия, и вооруженная охрана начала патрулировать перед его домом. Департамент политического и социального порядка (DOPS), бразильская внутренняя секретная служба, широко известная своими пытками диссидентов и интеллектуалов, предупредила еврейских лидеров в Рио, что любая попытка похитить Чукурса встретит серьезный ответ.

Через несколько месяцев газеты устали от Кукурса. Заголовки перестали появляться; редакторы нашли другие цели, на которых можно было зациклиться. Евреи Нью-Йорка, Иерусалима, Вены, Лондона, Рио и других мест организовали хорошо финансируемый международный крестовый поход против авиатора, но у них было мало сил, чтобы наказать его. В 1960 году похищение Адольфа Эйхмана в Аргентине вызвало шквал новых сообщений о нацистских преступниках; имя Цукурса было среди них. “Из Риги мы посылаем предупреждение”, - написал один еврейский корреспондент в бразильской газете через три года после казни Эйхмана. “Герберт Цукурс! Вы не сбежите! Вы никогда не будете прощены! Наконец-то справедливость восторжествует!” Однако, по любым объективным меркам, кампания против латвийского мясника потерпела сокрушительный провал.

Одиннадцать

Anton Kuenzle

ОСЕНЬЮ 1964 года в ПАРИЖЕ оперативник "Моссада" Джейкоб Медад, или Мио, начал закладывать основу для операции "Цукурс". Показания, которые он прочитал в тонкой папке в квартире Ярива, в том числе показания Саши Семенова (ранее Абрама Шапиро) и, возможно, Зельмы Шепшелович, убедили его, что убийство Цукурса было необходимо. По словам другого агента Моссада, “Он действительно чувствовал, что выполняет святую миссию. Для него это было как замыкание цепи”.

В некотором смысле Мио готовился к этой операции с подросткового возраста. Когда началась война, он был в Палестине, учился в Технологическом институте. “Я вспомнил все так живо, - сказал он, - как будто это произошло только вчера”. Его друзья, у некоторых из которых, как и у него, все еще были близкие в Берлине, Праге и Риге, сказали, что собираются вступить в Хагану, еврейскую военизированную организацию. Но "Хагана", за исключением своей Еврейской бригады, которая участвовала в боевых действиях в Северной Африке и Италии, не собиралась делать ни единого выстрела по немцам; ее солдаты прочитали бы о войне в газетах. Мио сказал своим друзьям, что у него на уме кое-что другое; он собирался вступить в британскую армию, которая на самом деле сражалась с нацистами. Именно это он и сделал, став первым евреем в Палестине, присоединившимся к британцам. “Обо мне уже говорили, что я неудачник”, - сказала Мио. Ношение британского хаки только доказывало это.

После отличительной службы в Англии Мио вернулся в Палестину, присоединился к силам, сражающимся за независимую еврейскую родину, и участвовал в тяжелых боевых действиях в войне за независимость 1948 года. Устав от военной жизни, он уволился из армии в 1955 году. В том же году к нему обратился Моссад. Агентству нужен был надежный человек, который отправился бы в Северную Африку и обеспечил безопасность проживающих там евреев. Сделал бы он это? Мио согласилась, и началась его карьера агента под прикрытием. С тех пор он создавал и отказывался от удостоверений личности десятки и десятки раз, выезжая за границу с поддельными паспортами и сбегая после операции, не оставив после себя даже снимка.

Теперь мысли Мио устремились дальше, к сложностям этой миссии. Он уже начал превращаться в Антона Кюнцле, который, по его мнению, должен был быть бесцветным, твердолобым, типично австрийским бизнесменом. “Я бы стал другим человеком, ” сказал он, “ кем-то с обычным лицом, не привлекающим внимания, кто мог бы без усилий раствориться в любой толпе”. Мио, казалось, наслаждалась шансом стать кем-то другим.

Моссад сообщил его семье, что они переезжают из своей уютной парижской квартиры в новую. Если бы Мио поймали в Бразилии, его жена и дети могли стать мишенью, поэтому Моссад настоял на том, чтобы сообщить им новый адрес. Неудача могла повлечь и другие последствия. Для начала, Мио может быть казнен правым бразильским правительством. Заговорщики и антисемиты по всему миру были бы в восторге от ошибки Израиля; еврейскому государству были бы предъявлены обвинения в хладнокровном убийстве. И цель, успешная кампания против немецкого срока давности для судебного преследования нацистских военных преступлений, которая и без того была маловероятной, была бы смазана, возможно, фатально, зрелищем провалившегося заговора на чужой территории. Для второй миссии времени будет мало или вообще не останется.

Агенты Моссада говорят о чем-то под названием “DAPA”, что является аббревиатурой от "плана Б, плана С” на иврите. Предполагается, что каждый агент должен подготовить несколько вариантов побега, если что-то пойдет не так на месте. Мио был известен в Моссаде тем, что искренне верил в эту концепцию; позже, когда он преподавал в академии, он подчеркивал важность DAPA для новых рекрутов. Но операция Cukurs будет другой. Он был бы один в Бразилии, работая без связи с Тель-Авивом, без запасной личности, без запасных документов. Буквально не было никакого плана Б. Первой опасностью было разоблачение: Цукурс заподозрил бы Мио и обратился в полицию, чтобы его задержали. Его прикрытие было достаточно хорошим, чтобы избежать беглого взгляда латыша, но оно не выдержало бы серьезного полицейского расследования. Другая опасность была физической. “Он действительно направляется в логово льва”, - сказал один агент Моссада. “Без группы поддержки, без защиты. Если семья [Цукурса] что-то заподозрит ..., они могут убить его, выбросить его тело. Никто об этом не узнает”. Пять месяцев назад в Бразилии в результате государственного переворота был отстранен от должности избранный президент Жуан Гуларт и установлена военная диктатура. Потрясения были еще свежи, политика страны была неспокойной и часто угрожающей. Бразилия была полицейским государством, власти которого ясно дали понять, что намерены защитить Чукурса от любых попыток его экстрадиции. Смертная казнь оставалась в силе. Тот же израильский агент изложил один из сценариев: “Можете ли вы представить себе еврейского агента Моссада, которого повесили за то, что он пытался казнить нациста?” Это было бы не только позором; это могло бы также подтолкнуть экстремистов в Бразилии к нападению на евреев.

Самостоятельная миссия, естественно, увеличивала умственное напряжение оперативника. Фактически, миссия на Ближнем Востоке, которая имела поразительное сходство с миссией Мио, недавно закончилась плохо. Молодой агент, бывший армейский офицер, вышедший из академии Моссада подающей надежды звездой, был направлен в Бейрут на свое первое задание. Его психологические тесты были чистыми. “Все возлагали на него большие надежды как на человека, который однажды высоко поднимется на службе”, - писал один историк агентства. “Он был увлеченным и амбициозным; он проявил себя в бою”. Бейрут считался хорошей отправной точкой: не такой безопасной, как Лондон, но и не такой непрозрачной или опасной, как, скажем, Багдад.

Агент вылетел в Ливан и зарегистрировался в отеле под своим псевдонимом. И тут произошло самое странное: оперативник обнаружил, что не может покинуть свой номер. Передача его поддельного паспорта сотрудникам иммиграционной службы в аэропорту спровоцировала медленно развивающийся нервный срыв. Телефонные звонки показали перепуганного мужчину, съежившегося за своей запертой дверью. Его начальство приказало агенту покинуть отель и отправиться в аэропорт, где он должен был сесть на самолет до Израиля, но он не смог даже дойти до лифта. Это было фиаско. “Моссад столкнулся, ” писал один журналист, - со странной ситуацией, в которой казалось, что один из его сотрудников может провести остаток своей жизни в шикарном бейрутском отеле, полный отшельник, навсегда застрявший далеко в тылу врага”. После обсуждения других вариантов агентство, наконец, обратилось в ЦРУ, которое часто тесно сотрудничало с израильтянами. Американцы доставили команду в Бейрут и отправили их в комнату агента, где они ввели израильтянину сильное успокоительное, а затем вывезли его из страны на носилках. Никто не ожидал, что Мио сломается точно так же, но было известно, что такого рода миссии оказывают сильное давление на дух человека.

Первое, что понадобилось Мио, - это проездные документы. У Моссада было два способа добыть фальшивые паспорта: кража и добровольцы. Последних называли саяним, евреи, которые провели время в зарубежных странах и были готовы помочь Израилю всем, чем могли. Нескольких саяним, вернувшихся в Израиль, отвели в сторону вскоре после их прибытия и спросили: “Если, когда вы будете здесь, в Израиле, нам может понадобиться в целях безопасности воспользоваться вашим паспортом, вы позволите нам это сделать?” Многие сказали "да". Были и другие методы: однажды из хранилища канадского посольства в Вене исчезли пятьдесят незаполненных паспортов.

Агентство содержало полностью укомплектованный "отдел путешествий” в подвале своей штаб-квартиры в Тель-Авиве, где работали высококвалифицированные фальшивомонетчики, изготавливавшие визы и паспорта. В его хранилищах хранились “все виды чернил”, и агентство даже производило собственную бумагу, соответствующую различным запасам, используемым в разных странах. Моссад потратил много денег на эту фабрику паспортов, и ее специалисты проделали превосходную работу; документы были почти неотличимы от настоящих. Готовая продукция оказалась в хранилище штаб-квартиры Моссада, рассортированная по странам. Через два дня после встречи с Яривом Мио вручили австрийский паспорт на имя Антона Кюнцле.

Утром 3 сентября 1964 года оперативник направился на северный вокзал Парижа и сел в Трансъевропейский экспресс, следующий в Роттердам, портовый город, где местные жители едва ли обращали внимание на приезжающих и уезжающих богатых иностранцев. Поскольку Мио никогда раньше не бывал в голландском городе, он почти не рисковал наткнуться на старого знакомого, который захотел бы узнать, что он там делает. Приближаясь к голландской границе, он почувствовал прилив адреналина; это было похоже на то, как если бы он был актером, направляющимся в театр, горящим желанием сыграть новую роль, которая воплотила бы все, чем он не был. “В своей повседневной жизни, - рассказывал он позже, - я был тихим, замкнутым человеком, не особенно напористым или требовательным ... В ту минуту, когда я брался за миссию ... Я чувствовал уверенность, даже напористость, и обладал способностью завязывать разговор и завоевывать доверие людей, которых встречал”. Он чувствовал себя гораздо увереннее в себе, чем в роли самого себя. К тому времени, когда поезд около полудня подъехал к оживленному вокзалу Роттердама, Мио не терпелось начать. Он посмотрел на толпу и увидел всех - от “моряков в краткосрочном отпуске до деловых людей разной степени респектабельности”. Это было место, в котором можно было затеряться. Здесь он создал бы Антона Кюнцле.

"Хилтон" был забронирован, поэтому он снял номер в престижном отеле "Рейн Отель", оставил чемодан на кровати и спросил, как пройти к почте. Там он встретил “восхитительно очаровательного” клерка, который помог ему открыть почтовый ящик. Мио предъявил свой новый австрийский паспорт, указав отель в качестве местного адреса. Он взял ключи от сейфа и отправился на поиски банка. На улице Кулзингель он заметил филиал AMRO, хорошо известный во всей Европе; такой человек, как Антон Кюнцле, будет вести дела только с лучшими фирмами. Думая, что голландцы, возможно, все еще питают некоторую неприязнь к немцам, оккупировавшим страну во время войны, Мио перешла на английский, разговаривая с банковским клерком. Он достал 3000 долларов американскими деньгами, указал почтовый ящик в качестве своего роттердамского адреса и через несколько минут стал владельцем текущего счета.

Мио быстро отметил галочками другие пункты своего контрольного списка: он забронировал номер в отеле Hilton к своему возвращению в Роттердам через неделю, чтобы завершить свои дела, дал щедрые чаевые швейцару, который объяснил ему основы подачи заявления на бразильскую визу, отправил посыльного в консульство за необходимыми бланками и вскочил в такси, чтобы успеть на медицинское обследование. Он вышел из кабинета врача со справкой, покрытой “штампами всех возможных видов”, а также международной картой прививок. Изучая визовые формы, он понял, что в Бразилии к заявлению на получение визы требуются три фотографии на паспорт. Если миссия пройдет успешно, фотографии, скорее всего, будут опубликованы в газетах по всему миру. Мио нужно было придать Антону Кюнцле новое лицо.

Агент, очевидно, никогда не задумывался о смене прически; в любом случае, работать было особо не с чем — он лысел на макушке, — и, кроме того, стать блондином-австрийцем с черными корнями было бы выдачей. Шиньоны тоже были в моде — исключительно для дрянных голливудских прихлебателей. После встречи в Париже он отрастил усы, и они начали отрастать. Теперь он решил дополнить образ очками. Он прошелся по главному деловому району, пока не нашел магазин оптики. Мио мог бы заказать очки с прозрачными линзами, которые не повлияли бы на его зрение, но то, что Йосеф Ярив, командир миссии, упомянул о Цукурсе, осталось у него в памяти. Латыш, по его словам, был “хитрым, недоверчивым, безжалостным и опасным”. Похищение Эйхмана вывело его из себя. Что, если во время какого-нибудь ланча в Сан-Паулу авиатор взглянул на очки Мио под определенным углом и увидел, что линзы не искривлены? Так не пойдет.

Мио сказал офтальмологу, что у него проблемы со зрением; мужчина подвел его к стандартной карте, и Мио прищурился. “Извините, я, кажется, не в состоянии прочитать суть”, - сказал он. Мужчина выписал рецепт, и Мио выбрала темную тяжелую рамку. Стаканы будут готовы на следующее утро.

Затем появились канцелярские принадлежности, конверты и визитные карточки из хорошей типографии. Мио попросила вычитать материалы, как только они будут набраны, а затем отправилась покупать новую одежду. Перед приездом в Роттердам он поспрашивал вокруг и узнал, что бизнесмены в Бразилии, как правило, носят легкие черные костюмы. Портной снял с него мерку и попросил прийти на следующий день для окончательной примерки. Одежда будет готова через неделю. Переходя из магазина в магазин, он подбирал “карманные мелочи”: квитанции о продаже, оторванные автобусные билеты и корешок из прачечной. Если бы Цукурс когда-нибудь обыскал его комнату, эти мелочи придали бы его рассказу достоверность. В свой чемодан он положил недавно купленные голландское мыло и зубную пасту с ценниками из роттердамских магазинов на случай, если Цукурс зайдет так далеко, что тайно проверит его багаж.

На следующий день Мио вернулся к различным магазинам, которые он посетил. Когда он надел очки у оптика, то понял, что рецепт оказался более действенным, чем он думал; со временем линзы действительно могли повредить его глазам. Но переход на прозрачное стекло открыл бы небольшую трещину в его собственной психике, которая могла бы предать его в решающий момент. “Мой бескомпромиссный перфекционизм, даже ценой собственного здоровья, является частью моей натуры”, - сказал он. “Я всегда обращал внимание на все мелкие детали и никогда не использовал короткие пути”. Только те, кто хорошо знал Мио, понимали, насколько глубоко он был немцем.

Быть родившимся в Берлине агентом Моссада было непросто. У Мио не было нужных историй о кибуце, которые он мог бы рассказать; его бледная кожа не была бронзовой, как у местных сабров. Другие граждане страны, даже другие агенты Моссада, часто бойкотировали немецкие товары и отказывались садиться в немецкую машину. Когда один агент взял свою семью в поездку из Франции в Швейцарию, им пришлось проезжать через Германию. Его маленький сын отказался выходить из машины, даже чтобы пописать. Когда мальчик больше не мог сдерживаться, агент съезжал на обочину автобана, а его сын вставал на заднем сиденье и выпускал сверкающую золотую струю из окна на траву, окаймлявшую шоссе. Таким образом, его ноги никогда не касались немецкой земли. Это был жест, который поняли бы многие израильтяне.

Мио мог бы преуменьшить свое прошлое, но он никогда всерьез не рассматривал это. В то время как другие бойкотировали немецкие автомобили, его можно было видеть разъезжающим по Тель-Авиву на новейшем седане Audi. Чтобы расслабиться, он разгадывал немецкие кроссворды. “За Израиль он мог легко отдать свою жизнь, ” сказал его сын, - но глубоко внутри Германия его не бросила”. Мио не совсем вписался в агентство, отчасти потому, что "сабры" раздражали его своей похотливой дерзостью. “Он не доверял израильтянам”, - сказал его сын. “Они не делали все эффективно и организованно, как немцы”. "Сабра", вероятно, получила бы прозрачные линзы. Только не Мио.

Всего через два дня пребывания в Роттердаме дела Мио были завершены.

Двенадцать

Безжалостный

КОГДА МИО ЛЕТЕЛА ОБРАТНО В Париж, сорокадвухлетний натурализованный израильтянин по имени Тувия Фридман садился в самолет в Тель-Авиве по пути на встречу, которая, в случае успеха, могла сделать всю операцию Cukurs бессмысленной.

Фридман был одним из двух ведущих охотников за нацистами в мире, уступая только более известному венскому активисту Симону Визенталю. Вся семья Фридмана была убита во время Холокоста, за исключением его отца, который уморил себя голодом, чтобы его детям было больше еды в польском гетто. Сам Фридман едва избежал концлагеря Освенцим, проползая на четвереньках по толстым лужам человеческих отходов вместе с четырьмя другими заключенными. Истощенный и уязвимый, он и его друзья искали в близлежащем лесу зарытую картошку, когда их заметил местный фермер. Фридман сказал своим друзьям оставаться на местах, затем повернулся и пошел к Столбу. “Слушай, ты, ублюдок!” - крикнул он, приближаясь. “Забудь, что ты когда-либо видел нас, понял? Если ты откроешь рот ... наши люди сожгут всю твою проклятую деревню дотла, до последней щепки ”. Фридман блефовал, но фермер подчинился.

Очень немногие из его братьев говорили с кем-либо подобным зимой 1944 года. Как и Мио, Тувия Фридман была необычной еврейкой.

После войны Фридман занял должность в польском разведывательном подразделении в городе Данциг, став одним из первых официальных охотников за евреями-нацистами. Всего в двадцать три года он допрашивал немецких солдат, постепенно отделяя членов нацистской партии от регулярных войск вермахта и доставляя их в тюрьму в ожидании судебного преследования. Он также выезжал на места преступлений. Однажды его попросили осмотреть ряд зданий на окраине Данцига, где, по сообщениям, нацисты содержали еврейских заключенных. Он и другие следователи добрались до первого строения и открыли дверь. Одна большая комната была забита трупами сотен обнаженных мужчин, женщин и детей, сложенных штабелями до потолка. Другая была “заполнена досками, на которых были натянуты человеческие шкуры”. Команда рассредоточилась и обнаружила неподалеку здание, дверь которого была заперта на тяжелый замок. Они взломали замок, открыли дверь и заглянули внутрь. В углу стояла печь, а на полу валялись какие-то ошметки. Они поняли, что немцы использовали это помещение для расплавления человеческого жира, срезанного со своих жертв, для изготовления мыла. На полу валялось несколько его кусочков.

Фридмана мучили эти открытия и его интервью с убийцами. Но он взялся за эту работу; фактически, он полюбил ее. Когда однажды днем Фридман вышел из тюрьмы после перевода последней партии заключенных, он понял, что счастлив так, как не был счастлив уже много месяцев. “Сейчас это может показаться странным, но когда я шел домой ... я испытывал огромное чувство восторга”. Он наказывал виновных. Термин “охотник за нацистами” обычно является метафорой. Охотники за нацистами почти никогда физически не прикасались к преследуемой добыче и не причиняли ей вреда; фактически, они редко встречались с ней. Но Фридман был охотником в физическом смысле. Он выслеживал сотрудников СС и гестапо, приводил их в свой кабинет и избивал, чтобы получить информацию, бил их за молчание, бил за неуважение и ложь, которую они говорили. Когда человек, которого он знал как офицера СС, причастного к убийству десятков евреев, клялся, что был простым рядовым вермахта и никогда не убивал ни одного говорящего на идише, Фридман заносил кулак и бил им немца в лицо. Он порезал бы этим людям губы, разбил бы им рты в кровь, сломал бы им носы, если бы потребовалось; кровь обильно брызнула бы на его форму, и он нисколько не возражал против этого. Другие следователи стали называть его “безжалостным”. В послевоенный период он даже выследил и лично казнил нескольких наиболее известных нацистов. “Я жил только ради одной цели”, - сказал он. “Найти нацистских убийц, избить их и изгнать из мира порядочных людей”.

Почему Фридман был так поглощен своей миссией? По его мнению, его мотивировала не идея о том, что Холокост забывается, — что вскоре стало общим рефреном еврейских активистов по всему миру. Дело было в том, что это никогда не было должным образом понято с самого начала, никогда не постигалось во всей его полноте. Преобладающей концепцией Холокоста в 1940-х и 1950-х годах была теория “немногих виновных”, которая утверждала, что Гитлер, Геббельс и Гиммлер околдовали немецкий народ, манипулировали им, даже сделали его жертвой, чтобы осуществить личное видение фюрера о геноциде. Нюрнбергский процесс, целью которого были высокопоставленные нацистские лидеры, укрепил эту идею; это была историческая идея “великого человека” применительно к Холокосту, и Фридман знал, что она неверна. Он наблюдал за работой обычных убийц, сержантов, капралов и рядовых, в своем польском родном городе Радом; он наблюдал, как немцы и поляки пытали евреев; он брал интервью у десятков и дюжин этих преступников и знал, что они были страстными участниками резни. Ответственность за Холокост несли не несколько виновных; это были тысячи обычных людей, которые отдали себя злу.

Короче говоря, мир поверил лжи. Правосудие, которое она предлагала, было бледным и совершенно неудовлетворительным. Многие убийцы получали всего несколько недель за каждую еврейскую “голову”, которую они отправляли в ямы. Фридман не был готов принять это.

В городе Ковель, Польша, примерно в 170 милях от родного города Фридмана, Большая синагога использовалась как центр содержания евреев, схваченных немцами летом 1942 года. Сотни мужчин, женщин и детей содержались там под стражей, прежде чем отряды немецкой полиции и разведывательные подразделения вывели их наружу и расстреляли на старом еврейском кладбище города. После войны посетители обнаружили на внутренних стенах сотни посланий, написанных в основном карандашом. “Моя любимая мама!” - гласило одно. “Спасения не было. Они привезли нас сюда из-за пределов гетто, и теперь мы должны умереть ужасной смертью ... Мы целуем тебя снова и снова”. Другой: “Прости меня! Мама, я хочу, чтобы ты знала, что они поймали меня, когда я пошла принести воды. Если вы приедете сюда, вспомните свою дочь, Йенте Софер, которая была убита 14. 9. 1942 года”. Таня Арбайтер, оказавшаяся в ловушке вместе со своей семьей, написала 23 августа: “Тише, убийцы приближаются ... При звуке их голосов наши сердца замирают. Господи, забери нас в Свою вечность!” Большинство записок были личными, написанными конкретным близким, но более одной были адресованы всем евреям как племени, и во многих из них сквозило неприкрытое насилие. “Вы, кто придет после нас, помните!” Иегуда Шехтер написал. “Мы требуем мести! Жестокой мести!” Позже стены были закрашены, и синагога превратилась в текстильную фабрику. Перед ремонтом местные евреи скопировали надписи. Одна записка, оставленная двумя молодыми девушками, гласила: “Одна так хочет жить, а они этого не допустят. Месть. Месть.”

Неясно, читал ли Фридман когда-либо эти сообщения, но их тон нашел отклик в его душе. Те, кого вскоре должны были убить, не просили справедливости; это слово ни разу не встречается в сотне надписей на стенах синагоги. Но “месть“ встречается трижды, ”месть" - шесть. Фридман интерпретировал пожелания убитых не в свете иудейских представлений о милосердии, а именно так, как они были написаны.

Позже Фридман переехал в Хайфу, Израиль, вместе со своей женой Анной, глазным хирургом. Он перестал терроризировать подозреваемых, но его одержимость сбежавшими нацистами с годами выросла до почти неуправляемых масштабов. Он несколько лет проработал директором хайфского филиала "Яд Вашем", израильского мемориала жертвам Холокоста, но был уволен за то, что отдавал приоритет преследованию военных преступников, а не исследованиям и сохранению памяти о погибших. Нелегко быть уволенным из "Яд Ва-Шеме" за то, что он зациклился на нацистах, но Фридману каким-то образом это удалось. В 1957 году он основал Институт документации нацистских военных преступлений, который израильское правительство, сосредоточенное на нынешних опасностях, таких как враждебность его арабских соседей, неохотно поддерживало небольшими ежегодными грантами. Виновники Холокоста - это было все, о чем Фридман, казалось, был способен думать, или говорить, или работать над этим. Каждый день его “клиенты” — выжившие, некоторые из них теперь стали сутулыми и седыми — приходили в его маленький офис в Хайфе и часами рассказывали о том, как их близкие были похищены или зарезаны у них на глазах. Он проводил свои дни, записывая места и даты, когда происходили эти события, вместе с именами убийц, или время от времени проводил пресс-конференции, посещаемость которых с годами становилась все меньше. В его досье были тысячи письменных показаний под присягой, указывающих на вину такого же количества нацистов, но когда он предложил их немецким прокурорам, они отказались. Никто не хотел рассматривать эти дела. Британия и Америка были сосредоточены на противостоянии СССР. Германия выплачивала крупные репарации новому государству Израиль с 1952 года, вызвав потребительский бум, который Фридман, который не мог позволить себе ничего из новых предметов роскоши на свою несуществующую зарплату, заметил по дороге на работу и с работы. “Со всех сторон были новые и ценные товары”, - вспоминал он. “Дизельные двигатели, корабли, товары народного потребления. Было так легко отвести взгляд, забыть, наслаждаться этими блестящими вещами”. Дни, когда его усилия вызывали своего рода эйфорию, были забыты. Сейчас ему было за тридцать, он лысел и не процветал. Много ночей он возвращался в маленькую квартирку, которую делил с Анной, еще более подавленный, чем когда уезжал.

Там тоже были проблемы. “Дома дела шли неважно”, - признал он. Во-первых, он был не очень приятной компанией, поскольку почти единственное, о чем он мог говорить, были нацисты. Он не вносил свой вклад в финансы пары. Фридманы жили в дешевой квартире в Хайфе практически без денег; банковский счет Фридмана был “близок к нулю”. Недавно правительство установило свой взнос институту в размере 200 израильских фунтов стерлингов, чего недостаточно для оплаты арендованной пишущей машинки, телефонных счетов и почтовых расходов, что делало невозможным получение даже небольшой зарплаты. “Ладно, ” подумал Фридман, узнав эту новость, “ я буду есть меньше. Я ничего не буду покупать”.

Люди смеялись над ним. “Он приставал и раздражал”, - писала израильская газета "Маарив". “На него смотрели как на ... одержимого фанатика. Двери были закрыты у него перед носом”. Однажды в 1950-х годах Фридман шел из своего офиса в Хайфе, когда услышал, как кто-то зовет его из проезжающего автобуса. “Эйхман!” - закричал мужчина. “Шалом, шалом! Eichmann!” Фридман стоял неподвижно, пока автобус с гудением проезжал мимо и звук двигателя удалялся, но почти радостный голос все еще звучал у него в ушах. Не могло быть сомнений, к кому обращался этот человек. То, что над ним насмехался собрат-израильтянин, что его называли именем дьявола, ранило Фридмана в самое сердце.

Однажды вечером он снова заговорил о нацистах. Он так и не раскрыл, какой именно темой был тот вечер, возможно, новой зацепкой, которая была особенно многообещающей, или теорией, которую он разрабатывал о южноамериканских крысиных линиях. Голос Анны внезапно прервал его.

-Хватит!-крикнуля.

Фридман изумленно посмотрел на жену. Он никогда не видел ее в такой ярости.

“ Уже достаточно, ” сказала Анна. “Война длится уже более тринадцати лет ... А ты бегаешь повсюду, как фанатик ... Всем большим шишкам в Израиле все равно, все хотят забыть, а ты, ты думаешь, Тадек, что такой маленький человек, как ты, может пойти против всех?” Он думал, что помогает своим еврейским клиентам, но каждый раз, когда он давал пресс-конференцию или в газете появлялся рассказ об одном из его поисков того или иного убийцы, израильтяне возвращались в то утро, когда они прибыли в Треблинку, или в тот день в Варшаве или в каком-нибудь забытом богом литовском городке, когда фашисты выволокли их отцов за дверь. Он не помогал евреям, он причинял им мучительную боль и не мог этого видеть. “Они хотят забыть”, - сказала она.

Фридман слушал. Израильтяне насмехались над ним; его жена думала, что он причиняет боль евреям. “Я ничего не сказал”, - вспоминал он. “Мне было тридцать семь лет, и я потерпел поражение. Я чувствовал, что моя жизнь была насмешкой, даже фарсом ... Я подошел к концу пути. Впереди передо мной возвышалась отвесная, неприступная гора. Я был один”.

Месяц спустя у Анны случился выкидыш, возможно, из-за стресса, вызванного их жизненной ситуацией. В больнице Фридман пытался ее утешить. Она с большой горечью сказала ему, что он сделал ее жизнь невыносимой. Он втянул ее в “этот водоворот нацизма, который кружил нас обоих, истощал наши силы и уничтожал нас”. Она сказала ему, что сожалеет о том, что вышла за него замуж.

Фридман дал Анне закончить и немного помолчал, затем заговорил. Он вызвался покинуть квартиру, когда она вернется, чтобы она могла побыть одна. Он бы уехал жить в кибуц, если бы это облегчило ее отчаяние. Развод, раздельное проживание, все, что она захочет. Но ни при каких обстоятельствах, сказал он ей, ни на один день он не перестанет преследовать виновных в европейском холокосте. “Я не мог повернуть назад”. Брак сохранился, но Анна оставалась глубоко несчастной из-за навязчивой идеи своего мужа.

Это был 1959 год. Год спустя Фридман узнал о сроке давности, который остановит судебное преследование невиновных нацистских убийц 8 мая 1965 года. Он решил закрыть все свои дела против беглых военных преступников, которые заполняли картотеки в его институте, и посвятить свою жизнь созданию кампании по блокированию амнистии. Он отменил свои планы получить ученую степень в Цюрихском университете, о чем давно мечтал, и еще больше сократил семейный бюджет. “Я пришел к выводу, что для меня бесполезно тратить эти последние годы на поиски 20 или 30 нацистов, в то время как срок давности, если бы он вступил в силу, позволил бы сотням нацистов выйти из своего укрытия и снова с важным видом разгуливать по пивным подвалам вне рамок закона”. Фридман не питал иллюзий, что кампания пройдет гладко. Он чувствовал, что лидеры в Бонне, поддерживаемые большинством избирателей, отчаянно хотят положить конец нацистским процессам и освободить Германию от ее позора. Они будут сопротивляться его усилиям. “Наша борьба с западногерманским правительством, - сказал он, - была отчаянной и ожесточенной борьбой”.

Теперь, четыре года спустя, когда он готовился вылететь в Бонн для беседы с министром юстиции страны Эвальдом Бухером, казалось, что он добивается прогресса. Бухер, бывший нацист с мальчишеской внешностью, стал ответственным лицом правительства по вопросу статута. Фридман привез с собой несколько досье на самых вопиющих нацистских преступников, все еще находящихся на свободе, которые он намеревался представить министру. Детали внутри были настолько ясными и ошеломляющими, что Фридман почувствовал, что они убедят любого беспристрастного человека в том, что преступникам ни в коем случае нельзя позволять выходить на свободу. Он был полон надежд относительно своей миссии, что было для него довольно новым чувством. “Я был уверен ... что смогу убедить [Бучера] согласиться на продление или отмену статута”.

После приземления в Цюрихе друг-еврей заехал за ним на взятом напрокат "Шевроле". Они вдвоем пересекли границу Германии и на большой скорости помчались по автобану, отпуская мрачные шутки о паранойе, которую они испытывали как евреи, отважившиеся вернуться к источнику гитлеровского зла. Чтобы ослабить тревогу, его друг постоянно курил, “хрустя сигаретами между зубами”. Фридман тоже чувствовал себя напуганным. Годом ранее он был в Германии и посетил концентрационный лагерь Заксенхаузен; во время экскурсии гид рассказал Фридману и его товарищам-евреям, как охранники подвешивали заключенных за одну ногу и одну руку, а затем скармливали их, еще живых, их собакам как “прекрасное блюдо”. Один из его друзей побледнел и сказал: “Фридман, мне плохо, я больше не могу этого выносить. Я чувствую себя так, словно нахожусь в аду. Давайте выбираться ”. У Фридмана были те же симптомы. “Странный страх охватил меня, как будто эсэсовцы снова властвовали над своими беззащитными заключенными и конец света был уже не за горами”.

Несмотря на воспоминания, Фридман и его друг прибыли в Бонн невредимыми.

На следующее утро Фридман встретился с Бучером и его помощником. Пока министр юстиции слушал, Фридман рассказывал о днях акций в его родном городе. Рассказывая эту историю, он почувствовал, как у него заныли нервы. “Мне самому показалось ... что я вернулся в гетто Радома и снова переживаю все ужасы”. Помощник достал из нагрудного кармана носовой платок и вытер слезы, в то время как министр покачал головой и тихо сказал: “Ужасно, герр Фридман, это действительно шреклич”. Но Фридман, несмотря на свои превосходные навыки ведения допросов, не мог сказать, достучался ли он до Бучера, который оставался невозмутимым на протяжении всей встречи. Хотя Фридман быстро улавливал тонкие намеки в выражении лица и тоне, он чувствовал себя неуверенно в себе. Эти “новые” немцы, такие вежливые, такие вкрадчивые, такие отзывчивые —были ли они настоящими или нет?

Фридман решил сменить тон. “Мы не хотим никакого линчевания”, - спокойно сказал он Бучеру. Это слово, должно быть, потрясло Бучера. Линчевания? Кто упоминал о линчеваниях? “Но мы настаиваем на судебных процессах и справедливости”, - довольно ледяным тоном продолжил Фридман. “Я не могу гарантировать, господин министр, что, если Закон [вступит] в силу, на ваших улицах не произойдут акты возмездия”. Охотник за нацистами произнес то, что было вполне очевидной угрозой. Если бы Германия помиловала убийц, евреи были бы вынуждены принять меры и казнить преступников одного за другим. Публично, в Германии. Было неясно, по чьему поручению Фридман предложил эту довольно спорную идею; он поддерживал связь с высокопоставленными руководителями израильского правительства, включая министра иностранных дел Голду Меир, но не было никаких доказательств того, что они санкционировали разговоры об убийствах на улицах Германии. (Также неясно, знал ли Фридман о миссии Цукурса. Учитывая высокую степень секретности, которую поддерживал Моссад, это крайне маловероятно.) Если предупреждение было блефом, то это отличный блеф. Образ нацистских убийц, застреленных в центре Берлина, разжигающий общественное мнение и вызывающий непредсказуемую реакцию немецкой общественности, не мог быть привлекательным для министра юстиции.

Бучера позвали к телефону. Его помощник наклонился к Фридману. “Министр юстиции сам ищет способ продлить ограничение, ” сказал он, - хотя публично и в прессе он утверждает обратное, чтобы успокоить бывших нацистов”. Фридман был воодушевлен; это была отличная новость. Если министр юстиции, публичное лицо сторонников статута, втайне был на стороне Фридмана, это было замечательное событие. Министр закончил разговор и проводил Фридмана до выхода из кабинета. Вскоре после этого Бухер объявит о создании комиссии по расследованию реакции правительства на преступления нацистов; он также обратится с призывом ко всем странам провести поиск в своих архивах и предоставить любые материалы об убийствах, совершенных во время войны, правительству Западной Германии.

Улетая обратно в Тель-Авив, Фридман откинулся на спинку сиденья эконом-класса, обретя уверенность в себе. Он испытывал облегчение, покидая Германию, но поездка прошла успешно. Бучер и его помощник отнеслись к нему с искренним сочувствием — по крайней мере, он так думал, трудно сказать наверняка, — и новости о тайной кампании министра против статута были, мягко говоря, многообещающими. Охотник за нацистами теперь верил, что он “выигрывает мою битву” с немцами. “Я чувствовал, что доктор Бухер был человеком, на которого я мог положиться”, - вспоминал он. Возможно, вскоре он, наконец, сможет поступить в Цюрихский университет и вернуться к охоте за доктором Йозефом Менгеле, “Ангелом смерти” и другими, уверенный в том, что страна, породившая чудовищ Шоа, все еще будет охотиться на них.

Тринадцать

Покойный

В ПАРИЖЕ МИО СНОВА ОТПРАВИЛАСЬ в квартиру на авеню Версаль, где ее ждал Ярив. Там они рассмотрели ход операции. Мио сказал начальнику разведки, что Моссад должен писать ему письма невидимыми чернилами и отправлять их в офис American Express в Сан-Паулу или в любом другом бразильском городе, в котором он остановился. Он писал бы свои отчеты таким же образом, замаскировав их под деловые письма. Они также дали Цукурсу кодовое имя: “покойный” (как в “покойном”), немного еврейского юмора висельников, который они использовали исключительно, когда говорили о Герберте Цукурсе.

Другие детали были озвучены ранее. Чукурса тайно вывезут из Бразилии в другую южноамериканскую страну, где и состоится финальный акт. Бразилия была военной диктатурой, в которой все еще применялась смертная казнь; Моссад хотел избежать риска публичной казни одного или нескольких своих агентов, если операция провалится. И страна была домом для тысяч евреев, которые столкнулись бы с ответным ударом, если бы убийство было совершено на родной земле. Более либеральная страна — Уругвай, например, — была предпочтительнее.

Мио вылетел в Цюрих, центр международного банковского дела, чей блеск мгновенно придал бы его фальшивому бизнесу авторитет. Он отправился в банк Credit Suisse и внес 6000 долларов, затем попросил клерка отправить сотрудникам банка в Бразилии уведомление о том, что некий Антон Кюнцле вскоре посетит их страну и, возможно, нанесет им визит. Служащий согласился и вручил Мио аккредитив на имя Кюнцле. Вернувшись в Париж, пришло время сделать фотографии для его бразильской визы. У Мио все еще пробивались усы, поэтому он нанял профессионального визажиста, чтобы подровнять их, затем посетил студию фотографа, где торжественно уставился в камеру. “Если бы я знал тогда ... что полгода спустя моя фотография будет красоваться на плакатах Интерпола под заголовком "Разыскивается за убийство", я мог бы позволить себе более дружелюбное ... выражение лица”, - сказал он позже. Он вернулся в Роттердам, забрал визу, легкий тропический костюм и свежеотпечатанную канцелярскую бумагу, а затем сел на поезд домой, в Париж. Поцеловав жену и попрощавшись с детьми, которые теперь уютно устроились в своей новой квартире, он сел на рейс Air France до Рио.

Отправляясь в Новый Мир под своим новым именем, Мио присоединился к нескольким избранным агентам Моссада, работающим над поиском и уничтожением бывших нацистов. На самом деле, возможно, был только один другой оперативник под прикрытием, который выполнял ту же миссию в 1964 году. В Дамаске тридцатидевятилетний экспортер и зажигательный член партии Баас по имени Камель Амин Таабет произвел глубокое впечатление с тех пор, как прибыл в страну два года назад. Яркая, блистательная Таабет была богатой светской львицей со связями среди генералов, министров и других высокопоставленных чиновников правительства, включая президента Амина аль-Хафиза. Упоминалось даже его имя, чтобы заполнить пустующее место в качестве следующего заместителя министра обороны. Однако его настоящее имя было не Таабет, а Эли Коэн, и он был агентом Моссада, работавшим под прикрытием на агентство. В его квартире все было не так, как казалось: бутылочка из-под аспирина на самом деле была наполнена таблетками цианида; в раковине в выдолбленных брусочках ароматного и дорогого мыла Yardley была спрятана пластиковая взрывчатка; внутри высококлассного американского блендера находился миниатюрный радиопередатчик, а другой был спрятан под полом кухни. Ванная комната одновременно служила фотолабораторией.

Коэн проделал неплохую работу по розыску сбежавших нацистов. Через шейха, с которым он подружился, он познакомился с дружелюбным немцем по имени Розелло, который занимался "еврейскими делами” во время войны. Настоящее имя Розелло оказалось Франц Радемахер. В течение трех лет, с мая 1940 по апрель 1943 года, он служил в Министерстве иностранных дел Германии в качестве главы Referat D III, который тогда назывался Judenreferat, или “еврейский отдел”. В этой роли Радемахер способствовал гибели тысяч людей; в одном отчете о расходах, который он подал на поездку, предпринятую для D III, в графе “Цель поездки” он написал “Ликвидировать евреев”.

Как только Тель-Авив одобрил миссию по устранению Радемахера, Коэн провел несколько ночей за своим обеденным столом, смешивая химикаты в порошок. Он подержал порошок над пламенем, пока тот не расплавился, затем взял кисточку и аккуратно покрыл взрывчаткой внутреннюю сторону обычного делового конверта, прежде чем поместить внутрь небольшой детонатор и запечатать его таким образом, чтобы избежать преждевременного взрыва. Он адресовал письмо “Тому Розелло”, дошел до ближайшего почтового отделения и опустил его в ящик “Только для Дамаска”. На следующий день агент дремал, когда его разбудил телефонный звонок. Это был шейх, очень взволнованный; он едва поздоровался, прежде чем объявить, что “евреи наконец-то заполучили Радемахера”. Коэн был рад услышать эту новость, но позже она оказалась неполной: бомба в виде письма причинила лишь незначительные повреждения. Нацистский бюрократ сбежал.

Поле деятельности Мио было менее угрожающим, чем Дамаск, наэлектризованный фатальными интригами, но у него не было шейха, который привел бы его в дом Цукурса, и некому было бы поручиться за него; его цель была гораздо более пугливой, чем доступный Радемахер. И если бы он оказался в беде, не было бы радиопередатчика, с помощью которого можно было бы вызвать помощь.

Самолет приземлился в Рио. Измотанный перелетом, Мио взял такси до отеля California, зарегистрировался и поднялся в ресторан отеля, где любовался загорелыми женщинами, прогуливающимися взад и вперед по пляжу Копакабана, и воздушными змеями, запускаемыми маленькими мальчиками, — орлами, бабочками, драконами, — которые щелкали и парили в лазурном небе. Все по ту сторону стекла, казалось, наслаждались удивительно беззаботной жизнью. Мио некоторое время смотрел на них, откусывая кусочек от своей тарелки с фруктами.

Он отправил две телеграммы, одну в Париж, другую в Роттердам, обе с одним и тем же сообщением: ПРИБЫЛИ БЛАГОПОЛУЧНО. ВСЕМ ЛЮБВИ. В тот вечер он отправился на экскурсию “Рио ночью” — это было то, что Антон Кюнцле мог делать раньше, — выпил cafezinho, сладкий бразильский кофе, и восхитился изобилием магазинов игрушек. Гид объяснил, что бразильцы обожали детей. “Даже самые бедные семьи будут настаивать на пышных крестинах, ” сказала она, - даже если им придется заложить за это свое будущее”. Мио позировала для фотографии с другими туристами на вершине горы Корковадо и слушала, как гид перечисляет количество бетона (семьсот тонн), которое ушло на возведение статуи Христа-Искупителя на ее вершине. Затем перешли к фавелам и ритуалу макумба, африканской церемонии черной магии.

На следующий день, во время очередного тура, Мио заметил вывеску компании Santapaula Melhoramentos; он наткнулся на это название, исследуя миссию в Париже. Фирма построила яхт-клуб на Интерлагосе, недалеко от Сан-Паулу; у Цукурса был свой бизнес в марине. Это была удача. Он вошел в офис и увидел менеджера, представившегося бизнесменом, изучающим инвестиционные возможности в туристическом секторе. Менеджер не проявил ни малейших подозрений и снабдил Мио брошюрами с описанием активов компании. Он порекомендовал Мио разыскать своих коллег, когда тот доберется до Сан-Паулу. “Скажи им, что тебя послал я”, - сказал мужчина. Мио записала имена и пообещала проследить за этим.

Он прилетел в Сан-Паулу, снял номер 2102 в отеле "Отон Палас", сдал багаж и отправился отстаивать свою репутацию богатого бизнесмена. Он взял напрокат оранжевый "Фольксваген-жук" и поехал в сан-паульский офис Credit Suisse, где обнаружил, что цюрихское отделение, как и было обещано, прислало ему рекомендательные письма. Затем он поехал в штаб-квартиру Santapaula Melhoramentos, где встретился с менеджером по связям с общественностью, у которого было отпечатано рекомендательное письмо, которое помогло бы ему добраться до пристани Интерлагоса. В течение нескольких часов Мио оставила за собой след из визитных карточек, по которому авиатор, если у него возникнут подозрения, мог легко проследить.

На следующее утро Мио поехала на пристань для яхт. Пришло время взглянуть на Герберта Цукурса.

В офисе марины он вручил свое рекомендательное письмо инженеру, курировавшему деятельность компании, и задал тысячу и один вопрос. Мио не заботили ответы; он лишь хотел произвести впечатление типичного австрийского перфекциониста, серьезно заинтересованного в том, чтобы тратить деньги. Пока он шел рядом с бразильцем, агент позволил своему взгляду блуждать по сторонам. Там, в соседнем доке, была выстроена цепочка велосипедных лодок. Должно быть, это был маленький бизнес Цукурса. Он не увидел никого, похожего на латыша, но через мгновение заметил ресторан с соломенной крышей сразу за лодками.

Прогуливаясь по причалу, он направился ко входу в ресторан. Он вошел внутрь, яркое солнце сменилось чуть более прохладной тенью, и занял столик у окна. Подошла официантка, и Мио заказала холодный напиток. Через окна он мог видеть, как водные велосипеды соприкасаются друг с другом, а гидросамолет лениво покачивается на своих сдвоенных поплавках каждый раз, когда мимо проносится моторная лодка, оставляя на воде небольшой кильватерный след. Над одной из лодок, делая какой-то ремонт, склонился мужчина, слишком молодой для летчика. Возможно, один из сыновей Цукурса?

Мио отхлебнул из своего бокала. Что дальше? Обыденность представшей перед ним сцены, дремотный зной, пробивающийся сквозь соломенную крышу, контрастировали с растущим возбуждением, которое он чувствовал. Должен ли он выйти на причал и, возможно, столкнуться с Цукурсом, завязать разговор? Ему повезло, что у латыша был прокатный бизнес; он всегда мог сказать, что он клиент, желающий взять напрокат гидросамолет для полета над гаванью. Это соответствовало его прикрытию. Какой инвестор не захочет увидеть весь размах того, на что он вкладывает свои деньги?

Мио испытывал искушение, но ему пришлось вспомнить досье на Цукурса. Этому человеку повсюду мерещились еврейские агенты. Лучше погрузиться в скуку маленького причала, позволить дню идти своим чередом, а потом вернуться.

Он заплатил за выпивку и вернулся в раскаленный "Жук".

Четырнадцать

Первый контакт

МИО ВЕРНУЛАСЬ НА ПРИСТАНЬ для ЯХТ на следующий день, в субботу. Погода стояла прекрасная, ветерка было достаточно, чтобы охладить золотисто-коричневую кожу паулистанцев, которые стекались в доки в своих ярких плавках и крошечных бикини и теперь громко болтали в ресторане. Мио заказала приготовленные на пару устрицы в маринаде и небрежно огляделась по сторонам, чтобы посмотреть, не появился ли Цукурс. Впереди у небольшого концерна Cukurs по производству лодок и самолетов дела шли превосходно; он слышал, как механический кассовый аппарат, стоявший в маленькой хижине на причале, оповещал о продаже за продажей. Мио заметила молодую девушку, сидевшую за кассой. Ей было лет двадцать с небольшим, с каштановыми волосами, худенькая и симпатичная. Могла ли это быть Антинея, дочь Цукурса, или одна из жен сына? Или просто служащая? Мио изучила фотографии латыша, но никого из членов его семьи.

Мио подошел к молодой женщине и поздоровался по-английски. Она повернулась и посмотрела на него своими светло-серыми глазами. Она узнала его акцент. “Ты можешь говорить со мной по-немецки”, - сказала она. Мио сказал ей, что он бизнесмен, подыскивающий туристические фирмы для инвестирования, затем засыпал ее вопросами: “Сколько у них было клиентов в день? Как она научилась говорить по-немецки? Сколько лодок у них было? Вопросы были заданы не только для того, чтобы подтвердить его добросовестность как австрийского предпринимателя, но и для того, чтобы наскучить симпатичной молодой женщине, которая явно не проявляла особого интереса к работе малоизвестной компании по производству педальных лодок, в которой она работала. Она сказала Мио, что говорит по-немецки, потому что выросла в Дрездене, живописном городе на реке Эльба. Но по остальным вопросам ей особо нечего было сказать. Вместо этого она указала на пристань. “Ты видишь того высокого мужчину с белыми волосами?” Мио обернулась и заметила фигуру, прикрепляющую качающийся гидросамолет к столбу, привинченному к причалу. Широкий лоб, нос римского императора, очки в тяжелой оправе. Это был Герберт Кьюкурс.

Молодая женщина сказала, что этот человек знает о бизнесе гораздо больше, чем она. “Поговорите с ним”, - сказала она. “Я уверена, что он будет полезен”. Пока она говорила, Мио заметила, что она смотрит на ручку, которую он засунул в карман рубашки, шариковую, все еще довольно редкую в Бразилии. Он вытащил ее из кармана. “Я вижу, вам понравилась моя ручка”, - сказал он. “Это Pelikan, сделано в Германии. Позвольте мне подарить ее вам на память о нашей Родине”. Она была в восторге. Мио с улыбкой протянула ручку, зная, что женщина — невестка Цукурса, как он позже узнал, - покажет ее своей семье и расскажет о добром бизнесмене, который может позволить себе дарить немецкие ручки незнакомым людям.

Мио подошла к мужчине постарше, который был одет в летный костюм, похожий на тот, в котором он был во время своей поездки в Гамбию. Загорелый, подтянутый и широкогрудый, Цукурс выглядел намного моложе шестидесяти четырех. Его волосы были чисто-белыми, зачесанными назад со лба, изборожденного глубокими морщинами. Он носил тяжелые черные очки, а его тонкие губы были сжаты в прямую линию. Лицо вызывало ощущение доминирующей, сильной личности.

-Гутен таг, - позвала Мио.

Цукурс изучал человека, шагающего по причалу, рассматривая его “с головы до ног”. Летчик казался спокойным. “Auch dir ein guten Tag,” he said.

Мио подошла к нему и повторила то же самое, что он сказал невестке. “Я интересуюсь здешним туризмом, и она сказала мне, что вы эксперт”.

Цукурс быстро ответил и замолчал. Он явно не был заинтересован в обучении какого-то иностранного бизнесмена индустрии отдыха в Бразилии, когда его ждали клиенты. Мужчине не терпелось вернуться к работе; Мио чувствовала, что момент ускользает.

Он взглянул на гидросамолет, покачивающийся на воде. “ Я слышал, вы возите туристов над городом. Может быть, вы могли бы взять меня с собой на полет над Сан-Паулу?

Цукурс оживился. Он бы так и сделал, но возникла проблема. Стоимость перелета была рассчитана на одного человека; Мио пришлось бы подождать, пока еще два туриста займут последние два места, прежде чем они смогли бы подняться наверх. Мио отмахнулся от этого; он сам оплатит всю экскурсию.

“Меня зовут Цукурс”, - представился латыш. “Пожалуйста, садитесь в самолет”.

Самолет был крошечным, представлял собой “металлическую ванну с крыльями”. Как только Мио уселась на потертое кожаное сиденье под палящими лучами солнца через лобовое стекло, она почувствовала, насколько маленьким было купе. На видавшей виды металлической панели перед ним было множество непонятных циферблатов, а слева от него из пола торчали рычаги. Цукурс забрался внутрь вслед за Мио и сидел, тяжело дыша, пока тот готовил самолет, всего в футе от него, выцветший летный костюм плотно облегал бедро. Вот он, убийца евреев, достаточно близко, чтобы до него можно было дотронуться. Мио понял, что поспешно ступил в то место, где авиатор был наиболее знаком и опытен; он почувствовал мускулистое присутствие латыша рядом с собой. В кабине пилотов возникло ощущение некоторой клаустрофобии. “Оглядываясь назад, - сказал он позже, - я понимаю, что мое поспешное решение сесть в этот самолет граничило с самодовольной небрежностью и полным пренебрежением любыми мерами безопасности”.

Двигатель с шипением ожил, выпустив облачко голубого дыма, пахнущего горящим топливом. Пропеллер лениво завертелся, затем превратился в размытое пятно. Шум стоял оглушительный; Цукурс едва мог себя расслышать из-за рева. Держа мясистую руку на штурвале, он медленно вывел самолет на озеро, высматривая водных лыжников и прогулочные катера. Пространство неспокойной голубой воды перед ними было чистым, и он толкнул рычаг тяги вперед, звук двигателя стал громче. Поплавки раскачивались на небольших волнах, и вода разбрызгивалась по лобовому стеклу и била в фюзеляж по мере того, как самолет набирал скорость. Наконец гидросамолет поднялся в небо.

Изображая интерес к пейзажу внизу, Мио наблюдал за своей добычей. Его поразило, насколько расслабленно Цукурс вел себя за штурвалом. “Не нужно было быть экспертом в области авиации, чтобы признать, что этот человек обладал великолепными техническими навыками и жил, любил самолеты и дышал ими”, - заметил он. Агент искал способ проникнуть в жизнь Цукурса. Каждый оперативник должен сначала ответить на вопрос, чего хочет цель? Пока фюзеляж самолета вибрировал на ветру, Мио оглядела кабину, оценивая обстановку. Гидросамолет был старым, но в хорошем состоянии, летный костюм Цукурса был заляпан масляными пятнами, а его очки, как заметила Мио, были аккуратно заклеены скотчем на одном из стыков.

Вид на горизонт Сан-Паулу через лобовое стекло был частично скрыт за туманной полосой смога. Цукурс, который, очевидно, хорошо знал город, начал указывать через боковые стекла на различные достопримечательности, но его голос потонул в оглушительном шуме двигателя. Мио кивнул и принялся изучать достопримечательности, погруженный в свои мысли. Через двадцать минут "Цукурс" оторвался от горизонта и нырнул вниз, к озеру. Мио занервничала из-за крутого угла снижения, но в последний момент Цукурс задрал нос и совершил безупречную посадку, поплавки заскользили по поверхности, прежде чем погрузиться глубже, когда самолет выровнялся и замедлился. Когда они добрались до причала, Цукурс открыл окно и бросил веревку молодому человеку, который был очень похож на пилота.

Как только они вышли из кабины и оказались на причале, Мио рассыпался в похвалах. “Это был экстраординарный опыт”, - сказал он. “Я получил полное удовольствие”. Их сделка была завершена, и Цукурса ждали другие клиенты. Мио пришлось медленно втягивать латыша в его деловые проблемы или делать первые робкие шаги к дружбе. Если он сейчас уйдет, ему будет трудно вернуться, не задев чувствительные антенны Цукурса.

Он разразился чередой вопросов: растет ли его бизнес? Ожидал ли Цукурс увеличения потока туристов в ближайшие годы? Цукурс слушал. “ Могу я пригласить вас на свою яхту? - сказал он наконец. “ Я буду только рад подробно ответить на все ваши вопросы за бокалом хорошего бренди. Сначала его гидросамолет, а теперь его лодка; это был второй раз, когда Мио ограничивал себя небольшим пространством с целью. Но он сразу же согласился.

Они подошли к одной из экскурсионных лодок, привязанных к стойкам. Цукурс вышел на палубу и повел Мио в каюту, где поискал вокруг, прежде чем нашел бутылку местного бренди. Он достал два бокала и налил в каждый по щедрой порции.

- Просите! - сказал латыш.

Мио повторила тост, и они выпили.

“Итак, что вы хотите узнать о туризме на Интерлагосе?” Спросил Цукурс.

Мио пустился в разглагольствования об австрийских партнерах, экспансии в Южную Америку, буме авиаперевозок. Но, продолжая, он заметил, что Цукурс изучает его “пронзительным взглядом”.

Он закончил. Цукурс коротко ответил, затем продолжил смотреть на агента своими серо-голубыми глазами. “Меня обвиняют в том, что я военный преступник”, - внезапно сказал Цукурс.

Мио ничего не сказал; признание поразило его, но выражение его лица было почти скучающим.

“ Я, военный преступник? Наконец Цукурс продолжил. “ Я? После того, как я спас жизнь еврейской девушке и защищал ее всю войну?”

Мио почувствовала уловку. Цукурс намекал, что он сопротивлялся немцам, что он либерал, ложно обвиненный в фашизме. Если бы Мио вскочил с места и сказал, что он тоже на стороне евреев, он бы показал, что ему нельзя доверять. “Несомненно, он хорошо спланировал эти два последних предложения, пытаясь разместить меня на политической карте, справа или слева”, - вспоминала Мио. “По сей день я не могу понять, что заставило его думать, что это хорошая тактика”. В голове Мио промелькнула мысль, что, возможно, Цукурс предположил, что он сам военный преступник, недавно прибывший в Южную Америку, и что он пришел к Цукурсу за помощью.

Летчик что-то выуживал, но Мио не знала, что именно. Он вернулся к своей интровертной натуре. Он ничего не сказал.

Цукурс сменил подход. “ Вы служили на войне? ” спросил он. - Я уверен, что служили. Он оставил последнюю часть вопроса — на чьей стороне? — незаданной. Австрийцы были ярыми сторонниками национал-социализма; вероятно, это было одной из причин, по которой Ярив решил, что Антон Кюнцле должен быть уроженцем этой страны.

- Да, - сказала Мио.

- Где, если позволите спросить?

“На русском фронте”.

Внезапно, “не задумываясь”, Мио обнаружил, что тянется к верхним пуговицам на своей рубашке, которые начал расстегивать. Когда несколько пуговиц были расстегнуты, он распахнул рубашку, обнажив толстый бледный шрам на груди. Латыш уставился на него и ничего не сказал, но Мио видела, как работает его мозг. “Шрам произвел большое впечатление на Цукурса. Он, должно быть, подумал, что это было вызвано большевистской пулей, которая пронзила мое тело на восточном фронте, когда я собственными руками пытался остановить распространение ненавистного коммунизма, из-за которого ему пришлось бежать с собственной родины ”. На самом деле шрам был результатом операции по удалению абсцесса, проведенной в больнице Петах-Тиквы, Израиль, одного из городов, которые Цукурс посетил и сфотографировал во время своей поездки в Палестину. Мио не думал об использовании этого заранее в качестве визуального реквизита для своей военной истории; движение, как у актера, погруженного в свое представление, пришло к нему само собой.

Следы битвы, казалось, успокоили Цукурса. Была установлена предварительная связь. Эти двое мужчин служили на одной стороне на войне, и они наверняка оба видели — возможно, даже совершали — ужасные вещи. Какой солдат не видел?

- А какое звание вы имели в армии, если позволите спросить?

В досье в Париже указано, что Цукурс имел звание капитана в латвийских военно-воздушных силах и то же самое в "Арайс коммандос". На долю секунды Мио задумалась, сказать ли “майор" или “подполковник", что означало бы, что он выше Цукурса по званию, или пойти с более низким званием, чтобы “усилить таинственность, которая окружала моего персонажа”. Он остановился на последнем.

- Лейтенант, - сказал он.

Мио видела, что Цукурс ему не поверил. Антон Кюнцле был явно богат, получил университетское образование и суров; своим молчанием он поддерживал своего рода дистанцию и сдержанность с Цукурсом, что выдавало в нем представителя высшего австрийского класса. Такой человек получил бы более высокую должность, чем лейтенант, который в рядах вермахта стоял ниже капитана. Мио надеялась, что это тонкое сокрытие убедит Цукурса в том, что ему есть что скрывать, возможно, какие-то неприятности с евреями. Майор, который плохо себя вел, мог быть в одном-двух израильских списках, точно так же, как Цукурс. И кроме того, представитель австрийского высшего класса счел бы непростительным хвастаться своими достижениями перед латышом, служившим капитаном.

Цукурс казался удовлетворенным. Он больше не задавал вопросов, и разговор вернулся к туризму. Отношение латыша, весь его аффект изменились. Вместо грубых ответов Цукурс подробно рассказал о тенденциях, которые, по его мнению, развиваются в бразильском туризме, о том, какие предприятия принесут прибыль, а какие нет. Ответы перекликались с исследованиями, проведенными Мио по экономике Сан-Паулу; у Цукурса был хороший взгляд на бизнес.

Они вдвоем просидели в теплой каюте около часа. Мио слышал голоса с причала, голоса потенциальных покупателей лодок Цукурса, и видел, что латыш начинает беспокоиться. “Я не хочу вас больше беспокоить”, - сказал агент. “Я вижу, у вас много работы”. Цукурс кивнул. “Но, герр Кюнцле, было бы действительно здорово, если бы мы могли продолжить обсуждать наши общие интересы после работы”. Он сказал бизнесмену, что живет на противоположном берегу озера; он пригласил Мио к себе домой.

Мио был соблазнен этим предложением, но он давно придерживался старой арабской пословицы, приписываемой пророку Мухаммеду: “Терпение исходит от Аллаха, поспешность - от дьявола”. В мире Антона Кюнцле такой человек, как Цукурс, был бы социальной неполноценностью. Он не мог показаться слишком нетерпеливым к встрече с второстепенным игроком в глобальных планах своей фирмы. "Пусть думает о деньгах, пока не сможет заснуть", - подумал он. "Пусть думает о золоте и других блестящих вещах".

“Боюсь, о проведении этой недели не может быть и речи”, - сказал он довольно холодно. “Мне нужно съездить в Бразилию и Баию ... Думаю, я вернусь в Сан-Паулу как-нибудь на следующей неделе. Если у меня будет время, я свяжусь с тобой”.

“Я надеюсь, что мы еще встретимся”, - сказал Цукурс. “Мне еще так много нужно тебе сказать”. Цукурс дал ему свой домашний адрес в городе.

Двое мужчин пожали друг другу руки, выбрались на палубу и направились к причалу. Мио попрощался и вернулся в свой гостиничный номер, где написал дружеское письмо своей семье. Закончив, он написал свой отчет Яриву невидимыми чернилами. “Установил контакт с Покойным”, - написал он. “[Он] заглотил наживку ... Я продолжаю. Антон”.

Пятнадцать

Кампания

ТОЙ ОСЕНЬЮ ТУВИЯ ФРИДМАН УСИЛИЛ свою борьбу против срока давности, давая интервью за интервью и цепляясь за израильских политиков, где бы он их ни находил. Лидеры движения за гражданские права, еврейские организации и правительства по всему миру обратили внимание на его предупреждения о том, что в мае следующего года приближается амнистия для нацистских убийц. Они отреагировали шоком. Другой ведущий - и гораздо более известный — охотник за нацистами, Симон Визенталь, последовал по пути Фридмана в Бонн, чтобы встретиться с министром юстиции Эвальдом Бухером. Когда двое мужчин сели, Визенталь, одетый, как обычно, в элегантный костюм-тройку, спросил Бухера, что именно произойдет после 8 мая, если будет объявлена амнистия. Уклоняясь от ответа, Бухер заговорил о миллиардах немецких марок, которые Германия потратила на жертв Холокоста. “Этот процесс, “ сказал Бухер, - не ограничен по времени”. Визенталь напрягся. Это потому, что он был евреем, Бухер заговорил о деньгах? Когда немец продолжил, Визенталь перебил его. “Господин министр, убийца моей матери и убийцы многих моих родственников и друзей до сих пор не найдены. Я даже не знаю их имен. Я обращаюсь к министру юстиции, а не к министру финансов”. Он снова спросил, что произойдет 8 мая. “Это не мне решать”, - сказал Бучер. “Это вопрос к федеральному правительству или к парламенту”.

Бучер начал опровергать "тайное” несогласие с законом, которое его помощник раскрыл Фридману. Теперь он занял более нейтральную позицию. Министр завершил встречу, не дав Визенталю четкого ответа относительно того, что правительство намерено делать по мере приближения голосования в бундестаге. Теперь Бучер встретился с двумя ведущими охотниками за нацистами в мире, и ему удалось задержать их обоих. “Я понял, - сказал Визенталь, - что борьба будет необходима”.

Вернувшись в Вену, Визенталь принял решение о глобальной кампании; вскоре ей предстояло стать крупнейшей операцией, над которой он когда-либо работал. Он составил заявление, в котором назвал закон “беспрецедентной несправедливостью по отношению к миллионам жертв нацистской жестокости”. Как только убийцы поймут, что их никогда не привлекут к ответственности, писал Визенталь, они возьмутся за оружие с другими врагами свободы и “распространят свою пропаганду и яд” среди молодежи Германии, а затем и за рубежом. Визенталь считал, что проблема выходит за рамки Холокоста. Если бы западные немцы позволили убийцам шести миллионов человек остаться на свободе, мир стал бы гораздо более опасным местом.

Работа Визенталя нажила ему врагов; за эти годы у него накопилось столько писем с гневом, что ими можно было заполнить целую комнату в его офисе. Однажды почтальон доставил письмо, адресованное только "Еврейской свинье, Австрия”. Визенталь давно смирился с тем фактом, что его презирала большая часть австрийцев, многие из которых жаждали очередного аншлюса, но это было уже чересчур, не так ли? Был ли он единственной “еврейской свиньей” во всей Австрии? Визенталь позвонил начальнику почтового отделения и поинтересовался, как именно они определили, что именно это письмо предназначалось ему. Чиновник ответил, что, по сути, герр Визенталь, кто же еще это мог быть? Визенталь вскрыл письмо. Чиновник был прав.

Как и в случае с Фридманом, его близкие пострадали из-за его громких кампаний. Однажды, когда он вернулся из Милана, где прослеживал путь одного из помощников Эйхмана, его секретарша сообщила ему, что накануне вечером его жене позвонили с угрозами. "Если Визенталь не прекратит поиски бывших нацистов", - сообщил ей голос, - "их дочь будет найдена и убита".

Работа становилась все более трудной. Даже после успешного завершения дела Эйхмана ни одна прокуратура не захотела забрать его досье, а очевидцы “разбежались по всем четырем концам света”. Цифры действительно были мрачными: после Нюрнбергского процесса в Западной Германии были проведены расследования по обвинению в военных преступлениях около 250 000 человек. Прокуроры предъявили обвинения 140 000 человек, но только 6 656 были осуждены за преступления нацизма. Из тех, кого признали виновными, подавляющее большинство получили незначительные тюремные сроки, которые часто были сокращены еще больше из-за хорошего поведения, помилования или смягчения наказания. Но даже эти цифры вводят в заблуждение. Только 164 человека были осуждены по самому серьезному обвинению - убийству. Из этих 164 человек лишь несколько десятков получили смертный приговор, и большинство из них так и не были казнены. Вместо этого их приговоры были заменены пожизненным заключением, и даже эти мужчины иногда освобождались через несколько лет в результате давления со стороны семьи или выборных должностных лиц. Мужчины вернулись к гражданской жизни, их поступки редко замечали или комментировали. Визенталь любил шутить, что “самыми тупыми нацистами были те, кто покончил с собой после падения Третьего рейха”. Оказалось, что они отнеслись к угрозе наказания слишком серьезно; если бы они только немного подождали, то могли бы вести нормальную, счастливую жизнь.

Именно в такой атмосфере Фридман и Визенталь проводили свою работу. Двух охотников за нацистами связывали очень напряженные, часто горькие отношения. Фридман был шокирован пристрастием Визенталя к саморекламе и его скользким взглядом на правду. Когда Визенталь состряпал возмутительную историю о своей интимной роли в операции Эйхмана — на самом деле он не имел к этому никакого отношения, — Фридмана хватил удар, и он выступил против своего соперника. Но этих двух мужчин объединяла духовная необходимость их миссии, от которой ни один из них не мог отказаться, несмотря на то, что это унесло их жизни.

Визенталь, у которого был внушительный список рассылки, составленный за два десятилетия, отправил свое заявление каждому имени в нем. Затем он стал ждать. Ответы поступали сначала струйкой, а затем волной. Пионер квантовой физики и лауреат Нобелевской премии Вернер Гейзенберг, автор знаменитого принципа неопределенности, подписал контракт, как и американский драматург Артур Миллер. Профессор Йозеф Алоис Ратцингер, которому предстояло стать папой римским Бенедиктом XVI, направил письмо с осуждением правительства Германии. Имя Ратцингера имело дополнительный вес; он был солдатом немецкой армии, в то время как его отец решительно выступал против нацистов, а его двоюродный брат, страдавший синдромом Дауна, был убит ими. Визенталь был очень доволен запиской Ратцингера. Но самый большой улов произошел в Вашингтоне. Роберт Ф. Кеннеди, который только что ушел с поста генерального прокурора и в то время был, пожалуй, самым известным политиком в мире, отправил телеграмму из пяти слов в ответ на письмо Визенталя: "МОРАЛЬНЫЕ ОБЯЗАННОСТИ НЕ ИМЕЮТ СРОКА".

Это был дистиллированный RFK. Визенталю так понравился этот посыл, что он принял его в качестве лозунга кампании.

Мио улетела в Бразилию, в самое сердце страны; не годится прятаться в Сан-Паулу на неделю или возвращаться в веселый Рио. Антон Кюнцле сказал, что едет в Бразилию, и он поехал.

Зарегистрировавшись в отеле "Насьональ", Мио ждал снаружи экскурсионный автобус, который должен был отвезти его по столице, когда его охватило чувство ужаса. В десяти футах от него посол Израиля в Бразилии Джозеф Нахмиас направлялся в его сторону. Мио познакомилась с Нахмиасом, когда тот служил генеральным инспектором полиции, и они стали знакомыми. “Кошмар для любого, кто работает под прикрытием под вымышленной личностью, - это столкнуться с кем-то из своей реальной жизни”, - сказал он. Он представил, как посол машет ему рукой и кричит: “Какой сюрприз. Как дела? Что ты здесь делаешь? Один или с тобой жена? И все это на иврите!”

Мио нырнула за одну из колонн, стоявших у входа в отель, и наблюдала, как Нахмиас зашел внутрь. Каковы были шансы, что в отдаленной столице Бразилии, в шести тысячах миль от Тель-Авива, он столкнулся со старым приятелем? Когда подъехал туристический автобус, он бросился в него.

Мио провела утро, восхищаясь зданиями, в которых размещались Верховный федеральный суд, Национальный конгресс и президент. Он был немного помешан на архитектуре, и модернистские сооружения Оскара Нимейера отвлекли его от Цукурса. Слушая, как гид описывает конструкцию здания парламента — закрытого помещения без окон, интерьер которого напомнил Мио подводную лодку, — он оглянулся и, к своему изумлению, увидел двух сотрудников авиакомпании "Эль Аль", официального перевозчика Израиля, стоящих в нескольких ярдах от него. Он хорошо знал этих людей. “Это было уже слишком”, - сказал он позже. Он поспешил уйти, отворачивая лицо.

Неделю спустя на обратном пути в Сан-Паулу у Мио произошла забавная встреча с немецким атташе в Бразилии, который случайно сел рядом с ним и рассказал ему о спонсируемом Бонном проекте, в рамках которого израильские агрономы обучали бразильцев, живущих в бескрайних джунглях, как жить коллективно и вести хозяйство. “Что-то вроде кибуца”, - сказал мужчина. “Вы когда-нибудь слышали о кибуцах? Вы знаете, что это такое?”

“Я кое-что слышала о них”, - ответила Мио, прежде чем схватить визитную карточку атташе. У него было два серьезных столкновения с людьми, которые могли раскрыть его во время этой короткой поездки. Он напомнил себе быть более осторожным, возвращая свое внимание к человеку, ожидающему его в Сан-Паулу.

Шестнадцать

“Наш собственный Томас Эдисон”

ВЕРНУВШИСЬ В ПАРИЖ, к миссии присоединился ЕЩЕ ОДИН АГЕНТ, отобранный лично Яривом. Элиэзер Судит, который провел свои первые дни в "Иргуне", правой подпольной военизированной организации в Палестине, был худощавым и физически ничем не примечательным. “Если бы вы встретили его на улице, - сказал его сын Зеев Шарон, - на вас бы это не произвело впечатления”. Но у Судита была репутация бесстрашного, горячего бойца. Он достиг совершеннолетия во время борьбы за еврейскую родину. Он познакомился со своей женой, медсестрой, когда она лечила его от нескольких сломанных пальцев, полученных в результате пыток, устроенных конкурирующей военизированной организацией "Хагана". Их любовный роман разыгрался на фоне перестрелок и бомбежек Войны за независимость. “Они вместе видели рождение нации”, - сказал Зеев. “Они боролись за это. Они всегда рассказывали истории о первых днях Израиля ”. Судит была идеальным светлым / темным персонажем, подвижной, одухотворенной саброй с печальным прошлым. Его жена была жесткой. Когда он получил приглашение присоединиться к Моссаду, Судит спросила ее, что он должен делать. Она сказала ему:: Если ты не пойдешь, это сделаю я, а ты можешь оставаться дома и растить детей. “Он был мягким, добрым, забавным”, - сказал Зеев, и у него была веселая, беззаботная жилка, что было редкостью среди агентов Моссада.

Выбор суда был осознанным риском. Он был членом команды, которая в марте 1952 года сконструировала бомбу в посылке и отправила ее канцлеру Германии Конраду Аденауэру. Заговор был разработан бывшим лидером Иргун Менахемом Бегином, который был яростным противником репараций, которые Германия выплачивала Израилю, которые он считал кровавыми деньгами. Бомба взорвалась до того, как попала к Аденауэру, убив вместо него эксперта по боеприпасам. Судит выследили в Париже и арестовали, но позже отпустили. Если миссия Цукурса развалится и ее агенты будут выявлены, вербовка кого-то, кто когда-то пытался убить главу немецкого правительства, не принесет Берлину ничего хорошего. Но Ярив чувствовал, что может доверять Судит. Он воспользовался шансом.

Мио вернулся в Сан-Паулу и зарегистрировался в своем отеле. Парижский офис был занят; письма и телеграммы от Ярива и команды ждали его на стойке регистрации. “Запрашиваю ваше разрешение на закрытие сделки на сумму 100 000 долларов США, которую мы обсуждали перед вашим отъездом”, - гласил один из них. В совокупности эти сообщения нарисовали картину хорошо финансируемой компании, заключающей сделки по всему миру, а окончательные решения принимает Антон Кюнцле. В ответ он сам сочинил свои письма и отправился их отправлять.

Затем он вернулся в свой гостиничный номер и сел на кровать. У него все еще не было генерального плана, как выманить “Покойного” из страны. Не было возможности быстро связаться с Моссадом; междугородние звонки были дорогими и сложными, и это было не так, как если бы оперативник сидел за столом в Тель-Авиве, готовый отправить самолет или группу коммандос в Сан-Паулу. Он был предоставлен сам себе. Как он мог вывезти Цукурса из Бразилии, не вызвав подозрений?

Каждый хороший двойной агент - психиатр-любитель. Мио подумала о том, что он увидел на пристани. Прежде всего, он почувствовал, что латыш недоволен своим нынешним положением. Он был владельцем и управляющим небольшого, захудалого сервисного предприятия, где ему приходилось тщательно распределять свое время между ремонтом двигателей, бухгалтерией, поклонами и расшаркиваниями перед своими клиентами. Никто не обращал внимания на Герберта Кьюкурса; для туристов, которые видели его на причале, он был стареющим жиртрестом, с которым им приходилось разговаривать, чтобы повеселиться на воде. "Должно быть, он скучает по тем временам, - подумала Мио, - когда немцы платили за его водку и сигареты и когда он мог делать все, что ему заблагорассудится, в Рижском гетто, где женщины, драгоценности и богато обставленная мебель были доступны каждому". “Тогда он был почти всемогущим Богом, по крайней мере, там, где речь шла о жизни и смерти рижских евреев”, - сказала Мио. “Скорее всего, он с нежностью вспоминал те дни, когда был в зените своей власти и славы, к нему относились с большим почтением и страхом все, кто видел, как он ехал верхом на лошади по улицам гетто, сжимая в руке тяжелый пистолет ”Наган", одетый в черную кожаную пилотскую куртку". Унижения его нынешней жизни, без сомнения, были для него болезненны. “О, как он, должно быть, тоскует по тем дням, которые кажутся ему сейчас, когда он смотрит в окошко убогой кассы своего захудалого бизнеса по прокату лодок, похожими на мираж, созданный клетками памяти с чрезмерно развитым воображением”.

Теперь появился Антон Кюнцле. Что это значило для латыша? Мио попыталась увидеть Кюнцле таким, каким его видел Цукурс. “Я попытался представить, что происходило в голове Цукурса с момента нашей так называемой случайной первой встречи”. Что чувствовал Цукурс? О чем он мечтал? Какие инциденты в его прошлом повлияли на его взгляд на австрийского бизнесмена? Мио успокоил свои мысли и попытался нащупать путь в темный ландшафт внутренней жизни этого человека.

“Хотя ничего не было сказано, ” писал он, - [Цукурс] начал думать, что, возможно, я, Антон Кюнцле, бизнесмен, был воплощением уникальной возможности, возможно, последней в его жизни, значительно улучшить его уровень жизни”. Он мог представить себе сценарии, которые только начинали разворачиваться в голове Цукурса, видения новых гидросамолетов, возможно, ремонтного центра с полным спектром услуг или яхт-клуба, подобного тому, который он был вынужден покинуть, когда бразильские евреи разоблачили его. Возможно, даже эта долгожданная “школа пилотов гидросамолетов, не похожая ни на что, что когда-либо существовало в Бразилии”. А еще был авиационный двигатель, который он уже спроектировал, и требовались только деньги на новый завод и сотрудники, чтобы поднять его с земли. “После всех долгих и трудных лет жизни на грани нищеты, возможно, благодаря мне ему удалось бы снова стать респектабельным человеком, человеком со средствами ... Точно так же, как в тот славный период, в те замечательные дни 1941 года”.

Это было удивительно удачное предположение. Мио не знала, что его целью был не только летчик и массовый убийца; когда-то давно он также был романистом. В 1937 году Цукурс опубликовал книгу "Между землей и солнцем" (Starp zemi un sauli), в которой Айварс, неотразимо красивый и отважный летчик, сильно похожий на Цукурса, изобретает новый самолет, который произведет революцию в авиаперевозках. “Он держал судьбу мира в своих собственных руках”, - писал Цукурс. “Его воображение и неустанная работа в течение многих поздних ночей создали нечто особенное, что принесет славу ему и бессмертие его нации ”. В книге Айварс обращается к потенциальному спонсору. Встреча проходит не очень хорошо, и после этого он размышляет:

Теперь, в третий раз, он сидел в этом кафе, курил трубку и пытался проглотить свою печаль черным кофе ... В своем фантастическом воображении он изобрел удивительный самолет. Однако, как только ему пришлось реализовать все свои идеи и фантазии, прогресс остановился. Айварс знал многих богатых латышей. Он рассказал им о своем изобретении, показал его светлое будущее и возможности. Капиталисты были взволнованы: “Мы нашли нашего собственного Томаса Эдисона!” - сказали они. Но всякий раз, когда Айварс упоминал, что этот проект требует инвестиций в десятки тысяч латов, ажиотаж спадал, и инвесторы заявляли, что у них нет средств для инвестирования. “Неужели мое изобретение останется только на бумаге?” [подумал он.] “Неужели оно проспит годы, пока кто-нибудь другой не изобретет его с нуля?”

Мио не читал эту книгу — она никогда не переводилась с латышского оригинала — и, возможно, он переоценил жадность Цукурса и недооценил его идеи о мании величия, но, проведя с этим человеком всего несколько часов, он каким-то образом интуитивно понял его мечты.

Никто не видел потенциала в Цукурсе. Его друзья отошли на второй план; его братья и сестры были за тысячи миль отсюда, в Латвии. Мио мог догадаться, что его дети, подавленные историями в прессе и опасающиеся его вспышек гнева, редко спрашивали его о войне, Гамбии или о чем-либо еще в прошлом. Вероятно, он был довольно одинок. Он явно жаждал прославиться, как это было до войны. Почему еще он сохранил свое имя, подвергая себя большой опасности, если не из-за того факта, что в его четырех слогах заключалась вся его былая слава, без которой он был бы просто стареющим служащим пристани? Антон Кюнцле мог предложить Цукурсу две вещи, которые тот желал: деньги и уважение. “Может быть, с помощью Кюнцле и капитала его покровителей, - подумала Мио, - он, наконец, сможет вырваться из этого унылого существования, всегда находящегося на грани нищеты, и стать богатым, уважаемым членом общества, а также избавиться от преследований еврейских организаций, которые преследовали его годами”.

Это должно было стать приманкой: последний шанс на "золотое кольцо". Но Мио провела с Гербертом Цукурсом всего полдня. Как он мог быть уверен, что полностью понимает латыша, этого обманщика, который привел тысячи евреев на смерть? Он не мог. “Я знал, что, несмотря на мои успехи до сих пор, - сказал он, - самая трудная часть была у меня впереди”.

Семнадцать

Плантация

МИО ВЫШЕЛ ИЗ ОТЕЛЯ, сел в "оранжевый жук" и поехал по адресу, который Цукурс дал ему в каюте на яхте. Когда он припарковал машину и осмотрел строение, то увидел дом, который выделялся на фоне пригородных домов среднего класса, пекущихся под бразильским солнцем. Цукурс и его семья занимали “территорию, которая была превращена в небольшую крепость”. Металлический забор вокруг участка был увенчан колючей проволокой, а за ним примостился кирпичный дом средних размеров, выкрашенный в белый цвет. В стороне стояла небольшая лачуга с металлической крышей, которая могла служить мастерской или сараем для садовых инструментов Цукурса; она была окружена голой землей, и только одно-два дерева спасали от палящего солнца. Очевидно, что кьюкурсы проводили большую часть своего времени внутри. Между домом и забором бродила большая немецкая овчарка, “обнажившая свои злобные клыки при виде приближающегося незнакомца”.

Мио заметила молодого человека, очевидно, одного из сыновей латыша, стоявшего возле входной двери. “ Добрый день, ” поздоровалась Мио. - Я ищу герра Цукурса. Мужчина ничего не сказал, но повернулся и вошел в дом; почти сразу же Цукурс открыл дверь и направился к воротам. Он был одет в грязную рабочую одежду и с трудом узнал своего посетителя. Но когда он это сделал, на его лице расплылась широкая улыбка. “Herr Kuenzle! Какой сюрприз. Я так рада тебя видеть.” - ответила Мио, назвав латыша по имени. Мио была очень ответственной.

Цукурс, казалось, был очень рад видеть австрийца. Казалось, что он с нетерпением ждал прибытия своего нового друга с того самого дня на пристани. Он привязал немецкую овчарку к поводку и отпер металлические ворота, прежде чем взять Мио за руку, а затем пригласил бизнесмена в свой дом.

Мио вошла, внимательно оглядываясь по сторонам, ей было любопытно посмотреть, сохранилось ли в его меблировке что-нибудь из сокровищ, которые Цукурс награбил у рижских евреев. Как он и подозревал, они этого не сделали. Там было несколько предметов простой, поношенной мебели, но ни хрусталя, ни произведений искусства, ни рояля. Жена латыша появилась из глубины дома, “худая, некрасивая” женщина с растрепанными волосами. Она поздоровалась с Мио, пожала ему руку, затем вернулась на кухню. Цукурс жестом пригласил Мио следовать за ним и направился в гостиную. По дороге он остановился у шкафа и открыл один из ящиков; внутри была коллекция медалей и других наград, полученных Цукурсом. Он вытаскивал их по одной и объяснял их происхождение. Мио увидела на лице мужчины нескрываемое счастье и гордость, особенно когда он достал медаль ордена Сантос-Дюмона, явно главный приз коллекции. В ящике лежало около пятнадцати медалей, и Мио увидела, что многие из них были украшены черными свастиками на красном фоне. Он замер. “В тот момент я предпочитал не думать о деятельности, за которую Цукурс был награжден этими наградами”.

Латыш выдвинул другой ящик. “ Смотрите, что у нас тут! ” сказал он с притворным удивлением. Мио посмотрела вниз и увидела “целый арсенал”, спрятанный внутри шкафа: пистолет Beretta, курносый полуавтоматический пистолет калибра 7,65 мм производства бельгийской национальной фабрики, более старый Маузер “Broomhandle” и полуавтоматическую винтовку калибра 5,56 мм. Это был внушительный набор оружия, и Кукурс злорадствовал по этому поводу. “Бразильская секретная служба выдала мне лицензию на все эти игрушки”, - сказал он. “Я хочу, чтобы ты знал, что я знаю, как хорошо позаботиться о себе”.

Зачем он показывает мне это оружие? Мио удивилась. Это не было необходимо для их работы; туристическим консультантам не нужен был маленький арсенал, чтобы выполнять свою работу. “Это было предупреждение?” подумал он. “Или это была просто очередная попытка произвести впечатление на меня, Антона Кюнцле, бывшего офицера немецкой армии, который был ранен в героическом сражении против большевиков на Восточном фронте?” Возможно, за две недели, прошедшие с тех пор, как он в последний раз видел Цукурса, расцвели не только мечты этого человека о будущем богатстве. Возможно, расцвели и его неврозы. Мио кивнул и восхищенно хмыкнул, глядя на оружие, но про себя подумал, что устранить его будет нелегко.

Цукурс провел своего нового друга по дому, затем привел его в свой рабочий сарай, который оказался очень просторным и вмещал не только шасси различных судовых двигателей, с которыми возился Цукурс, но и “очень старый” Кадиллак. Машина явно когда-то была великолепным экземпляром, но теперь лежала в разобранном виде вокруг сарая. Это была еще одна подсказка, хотя тогда Мио ее не распознала.

“Я почти закончил над этим работать”, - сказал Цукурс, глядя на машину. “Еще один рывок, пара вложений, и старушка как новенькая”. Мио вытаращил глаза и попытался придержать язык. Машина была в руинах, даже близко не годилась для эксплуатации. Цукурс явно был мечтателем, но Мио видела, что он уже составил список проектов, которые нужно завершить, как только начнут поступать деньги.

В сарае был небольшой кабинет со столом и несколькими стульями. Двое мужчин сели, и Цукурс налил им бразильского бренди. “Я немного подумал над нашим предыдущим разговором, - сказал он после того, как они подняли тосты, - и я верю, что смогу помочь вам в поиске интересных инвестиционных возможностей”. Он вытащил пачку фотографий и протянул их Мио; это были аэрофотоснимки Сан-Паулу и его окрестностей, сделанные с самолета Цукурса. Мио была впечатлена. Чукурс проявил инициативу; он нашел способ быть полезным партнерству и даже потратил на это часть своих скудных средств.

Двое мужчин допили бренди и сели в машину Мио, чтобы осмотреть окрестности Интерлагоса, а Цукурс описывал окрестности, пока они медленно проезжали по ним. “Это был удручающе скучный тур”, - вспоминала Мио. Район все еще был в значительной степени неосвоенным, миля за милей поросшей кустарником местности, объектов легкой промышленности и пригородного жилья. Цукурс, который, казалось, наблюдал за Мио, оценивая его реакцию, предложил отправиться в глубь страны, где ему принадлежали два больших участка сельскохозяйственных угодий. “Они могли бы подойти вашим инвесторам”, - с надеждой сказал он. - Я буду только рад показать их вам.

Мио почувствовала отчаяние латыша. “Значит, теперь он пытается представить себя землевладельцем”, - подумал он. Возможно, это был способ заключить сделку с Цукурсом с его вымышленными партнерами, и он быстро согласился на поездку. Цукурс предложил выбрать будний день, когда его дела на пристани будут идти медленно. Мио вздохнул; по его словам, его график был почти заполнен. Но, немного подумав, ему удалось выкроить несколько часов, чтобы осмотреть фермы. Цукурс улыбнулся и посоветовал Мио купить пару кожаных сапог, чтобы ее не укусили какие-нибудь очень ядовитые змеи, которые жили там в подлеске. И он пообещал отправить "Кадиллак" в дорогу для их небольшой прогулки.

Мио попрощался и вернулся в отель. Ему нужно было убить время. Он поехал в Бутантанский институт, который был всемирно известен своей коллекцией из 60 000 ядовитых ящериц, насекомых, скорпионов и змей. Из-за стекла Мио наблюдала, как ученые выжимают яд Bothrops insularis, знаменитого золотистого ланцетника, чьи гемотоксины были настолько сильными, что вызывали кишечное кровотечение, почечную недостаточность и плавление человеческой плоти. Это была красивая ямчатая гадюка с золотисто-коричневой кожей, обитавшая только в одном месте: Илья-да-Кеймада-Гранди, или “Змеиный остров”, расположенный на 110 акрах у побережья южной Бразилии, где на каждые шесть квадратных ярдов приходилось по одной змее. Когда демонстрация закончилась, Мио ушла вместе с другими туристами.

В день поездки на фермы "Кадиллак", как и подозревала Мио, все еще стоял разобранный на части в сарае. Поскольку другого транспортного средства в наличии не было, Мио была вынуждена вести Beetle с Цукурсом на пассажирском сиденье. Несмотря на ветер, врывавшийся в открытые окна, в "Фольксвагене" было жарко, и эти двое почти не разговаривали, удаляясь от побережья.

Мио чувствовал, что добился значительного прогресса в своем соблазнении, с одной оговоркой: снова и снова Цукурс втягивал его в ситуации, когда Мио была одинока. Это шло вразрез с его верой в DAPA, кодекс множественных планов Моссада на любую ситуацию; если в джунглях что-то пойдет не так, у него не будет возможности сбежать. В сознании каждого хорошего оперативника было маленькое зернышко паранойи, которое говорило ему, что это не он расставлял ловушку, что на самом деле ловушка была расставлена для него. “Возможно, это была изощренная ловушка, расставленная для меня”, - подумала Мио, когда шины "Фольксвагена" загудели по асфальту. Цукурс, очевидно, купился на его легенду, но насколько хорошим актером был латыш? Он обманул стольких евреев, заставив их поверить, что он не представляет для них угрозы; было бы опасно недооценивать его силы.

Мио не был одним из смертоносных сабр, совершавших убийства для агентства; вся его карьера была основана на том, чтобы выглядеть как неряха средних лет, которому, возможно, будет трудно повалить подростка на землю. Но по дороге к дому Цукурса он зашел в магазин спортивных товаров и прикупил их перочинные ножи. Теперь у него в кармане лежал один, солидная модель с хорошим лезвием. Цукурс, как он мог видеть, захватил с собой один из своих европейских пистолетов вместе с большой винтовкой. Нож был такой же психологической защитой, как и настоящее оружие, но Мио чувствовал, что не может отправиться в джунгли совсем без защиты.

Они ехали на запад, в сторону города Пьедаде. Возможно, Мио приходило в голову— а может и нет - он никогда не говорил об этом, но трудно представить, что он пропустил это мимо ушей, — что долгая поездка позволила Цукурсу нечто большее, чем поездка за город; это также дало ему прекрасную возможность увидеть, следят ли за ними. На милях и милях дорог с легким движением не было никакой возможности скрыть хвост; любая машина, следовавшая за ними, сразу же выделялась. Если Цукурс действительно пытался проверить, нет ли слежки, у него все получилось.

Сквозь пыхтящий звук маленького двигателя "Фольксвагена" Цукурс упомянул, что смотрителем первой плантации был снайпер, который когда-то работал агентом службы безопасности президента Бразилии. Мио только кивнула. Зачем вспоминать об этом? он подумал. Это может быть безобидное обзывательство, или это может быть еще одно предупреждение, вроде того, что он способен “хорошо позаботиться” о себе. Эти негромкие замечания начинали складываться.

Они подъехали к ранчо Корухас около обеда. Там было не так уж много интересного. “Это выглядело как маленькая захудалая плантация”, - заметила Мио. Какой туристический курорт можно построить в этой захолустной глуши? Цукурс почувствовал его нетерпение и пообещал, что другая ферма, Ранчо Эсклавадос, имеет больший потенциал. Мио уехала, и через три часа они прибыли. Это было более живописно, это правда. Аккуратными рядами выстроились 120 000 здоровых банановых деревьев с их крепкими коричневыми стволами и широкими зелеными листьями. "Фольксваген" подпрыгивал на изрытой колеями дороге, а Мио смотрела сквозь лобовое стекло, гадая, не заманивают ли его в засаду. Он заметил маленькую хижину, где мог бы жить сторож, и ржавый склад в стороне от дороги, но все, что он мог слышать, - это гипнотическое жужжание насекомых, которые поднимались и опускались в душной жаре. Казалось, вокруг никого не было; никто не выходил из хижины, и никто из соседей не проходил мимо. Если Цукурс хотел убить его и похоронить тело, он вряд ли мог выбрать лучшее место. Он нашел свободное место и припарковал "фольксваген".

“ Давай немного прогуляемся, ” предложил латыш. Он указал на тропинку, которая исчезала между густыми кустами. “Она ведет к небольшой реке, кишащей крокодилами”. Мио почувствовала на себе взгляд Цукурса; мужчина внимательно изучал его ответы. Он быстро согласился. Цукурс поднял сумку с винтовкой и пошел впереди по тропинке, в кустах стрекотали насекомые. Мио последовал за ним; он нащупал нож в кармане, но подумал, что от него будет мало толку против длинноствольного ружья, если дойдет до этого. Они шли дальше, тропа впереди темнела, пятна солнечного света танцевали на утрамбованной почве, когда листья бананов шевелились под легким ветерком. Не было слышно ни звука человеческой деятельности, ни двигателей, ни голосов. Мио начала потеть.

Через четыре или пять минут они вышли на небольшую поляну. Цукурс остановился. Он поставил сумку на землю, расстегнул ее и вытащил винтовку. Он встал.

“Я уверен, ты все еще помнишь что-то из своего славного прошлого на восточном фронте”, - сказал Цукурс, пристально глядя на Мио. Это был любопытный способ выразить это. Цукурс издевался над ним?

“ Давай устроим соревнование в стрельбе. Видишь мишень, висящую вон на том дереве? Мио обернулась. Примерно в пятидесяти ярдах от нас к стволу дерева была прибита жестяная тарелка.

Больше не могло быть никаких вопросов о причине поездки. Плантация находилась у черта на куличках и не имела всех удобств, необходимых для туризма: канализации, телефона, хороших дорог. Они были здесь не для того, чтобы рассматривать инвестиционные возможности. Они были здесь, чтобы Цукурс мог определить, действительно ли Антон Кюнцле тот, за кого себя выдает. “У меня не было ни малейших сомнений в том, что это соревнование по стрельбе не было спонтанной идеей. Это был хорошо спланированный ход Цукурса, направленный на то, чтобы подвергнуть меня испытанию, а может быть, и сверх него ”.

Мио улыбнулась. - С удовольствием, - сказал он.

Возникает вопрос, почему Мио отказался от поддержки во время своей первой встречи с Яривом на Версальском проспекте. Агенты Моссада почти никогда не действовали в одиночку, за исключением случаев, когда они работали под глубоким прикрытием, случаев, когда присутствие других агентов поблизости было невозможно или даже опасно, как в случае с Эли Коэном в Дамаске. “Моссад никогда не выполнял подобной миссии”, - сказал один бывший агент. “Это было уникально”. Мио работал с командами агентов во многих своих прошлых заданиях. Зачем меняться сейчас? Хотел ли он встретиться с нацистским убийцей в одиночку, из чувства долга перед своими убитыми родителями? Или это была бравада, он один против убийцы евреев? Если это так, то в этот момент его решение казалось неразумным. И это сильно отклонялось от его точной, очень германской методологии; это было так, как если бы он отказался от двадцати лет шпионства ради того, чтобы охотиться за Цукурсом. “Он считал миссию своей вершиной, “ сказал его сын, - своей вершиной”. Но, возможно, он слишком сильно хотел Цукурса.

Латыш порылся в сумке и вытащил десять патронов. Он вставил патроны в казенник и поднял винтовку к плечу. Мио наблюдала. Щелчок пистолета перекрыл жужжание насекомых. Цукурс явно знал, как обращаться с оружием. Пока Мио наблюдала, вид латыша в стойке для стрельбы с широко расставленными ногами медленно запечатлелся в сознании Мио и слился там с некоторыми другими образами. “Он стрелял быстро, ” подумала Мио, - с мастерством, которое приходит с опытом”. То есть с опытом, который включал убийство перепуганных евреев в лесах Латвии.

Цукурс быстро израсходовал патроны, и они вдвоем направились к дереву. В мишени виднелось десять пулевых отверстий, все в нескольких дюймах от центра пластины. Мио назвала это “достойным результатом”. На дистанции пятьдесят ярдов это было даже лучше. Они вернулись к месту стрельбы, и Цукурс вручил Мио винтовку. “Твоя очередь”, - сказал он, улыбаясь. Мио взял ружье, почувствовал его вес, приставил приклад к плечу и прицелился. “Краем глаза я видела, как он следил за каждым моим движением, ожидая увидеть, не самозванка ли я”. Руки Мио не дрожали. Он действительно чувствовал себя бывшим немецким военным офицером, получившим почти смертельное ранение на Восточном фронте. Он перевел дыхание, задержал его и произвел первый выстрел, затем еще девять в быстрой последовательности. Он опустил ствол, и они вдвоем вышли посмотреть на результаты.

Они оказались лучше, чем он мог надеяться. Его группировка была даже плотнее, чем у Цукурса. “Молодец, герр Антон!” Цукурс похлопал его по плечу. Мио зарегистрировала изменение с “Кюнцле” на “Антон". Десятью годами ранее, когда еврейская община впервые обнаружила, что он живет в Бразилии, Цукурс сказал латвийскому журналисту, что он “тонет, и конца этому не видно”. Он даже дал репортеру свой домашний адрес, надеясь, что несколько единомышленников придут к нему на помощь. Теперь он чувствовал, что на призыв ответили. “Он был почти полностью убежден, что со мной все в порядке”, - вспоминала Мио.

Недоверие, которое Мио ощущала весь день, исчезло. Они вдвоем подтрунивали и смеялись. Мио, такая внимательная к настроениям латышки, была довольна. “Мы были, как он начинал верить, не только товарищами по оружию, но и по судьбе”.

Они пошли дальше по тропинке. В какой-то момент Мио согнулся от боли; что-то пронзило его ногу. Когда он снял ботинок, то увидел, что один из гвоздей, крепивших подошву к коже, расшатался. Сидя на утрамбованной земле, он заметил небольшой порез на нижней части стопы.

Цукурс склонился над ним, изучая ботинок. Он протянул Мио пистолет. “ Снеси голову ублюдку гвоздю, - сказал он. Мио кивнула и схватила винтовку за приклад. Он посмотрел на Цукурса, его потемневшее лицо резко выделялось на фоне солнечного света. “Одна пуля в голову, ” подумал он, “ в упор, еще одна пуля в сердце, чтобы констатировать смерть, и миссия выполнена”. Он мог убить цукурса, оттащить тело в кусты и оставить его на съедение диким животным или медленно разлагаться на стоячей жаре. Он мог бы вернуться к машине, доехать до своего отеля, собрать вещи и в тот же вечер вылететь рейсом "Эйр Франс". Семья Цукурса ожидала его возвращения домой только на следующий день, поэтому тревогу не поднимали до тех пор, пока Мио не вернется в целости и сохранности в свою парижскую квартиру, а его австрийский паспорт не будет разорван или сожжен дотла.

Но устранение Цукурса не было целью. Он должен был быть убит особым, почти церемониальным способом, когда причины его казни были четко изложены и понятны. Весь смысл состоял в том, чтобы изменить мировое мнение, особенно мнение Германии. Просто спрятать его на плантации в центре бразильской глубинки, как будто он стал жертвой ограбления или неудачно сорвавшегося похищения, было бы бесполезно. У срока давности было бы больше шансов быть приведенным в исполнение, и все остальные дела, большие и малые, были бы восстановлены в правах.

Мио с благодарностью взяла пистолет и забила гвоздь головкой вниз, после чего они вдвоем начали углубляться в кустарник. Они подошли к полуразвалившемуся деревянному мосту и остановились на нем, глядя на текущую под ними воду, собирающуюся в лужи и вздымающуюся водоворотами тут и там. Мио заметила скалистый силуэт крокодила, притаившегося в потоке. Здесь действительно были людоеды.

Когда они вернулись к машине, было уже поздно. Они нашли хижину смотрителя и занесли туда свое походное снаряжение. Кукурс зажег керосиновую лампу и достал припасы для ужина: овощи из консервных банок, салями, сыр, черный хлеб. Мио сидела и наблюдала за ним. Снаружи опустилось черное небо, поглотив очертания листьев и кустарника, видимые через окна. Вдалеке не было ни огней, ни линий крыш; горизонт тонул во мраке. Это был момент определенного рода утомленного путешествиями отчуждения; Мио, должно быть, задавался вопросом, какая звездная судьба привела его сюда, на другой конец света, сидеть в хижине посреди плантации рядом со знаменитым нацистом и смотреть, как он готовит ужин. По мере того как нож разрезал банки с едой, изолированность и близость Цукурса, казалось, все сильнее врезались в сознание Мио. “Я не мог не думать о своей семье, уничтоженной во время Холокоста убийцами, подобными человеку, который сидел менее чем в метре от меня”. Особенно он думал о своих родителях и открытках, которые они прислали ему от Красного Креста. Последнее было датировано июнем 1943 года; на обороте один из его родителей написал: “Привет от тети Терезы”. У него не было тети Терезы; он понял записку как шифр, сообщающий ему, что его родители сейчас находятся в Терезиенштадте, концентрационном лагере в протекторате Богемия и Моравия, который служил "пенсионным поселением” для выдающихся, знаменитых или важных евреев. Служба его отца во время Первой мировой войны и Железный крест, который он получил за свою храбрость, были причинами, по которым их поместили на борт последнего транспорта, направлявшегося в лагерь, где заключенные мастерили гробы и раскрашивали немецкую форму белым камуфляжем для использования на Восточном фронте. Мио узнала, что его отец был убит в Терезиенштадте в мае 1944 года; его мать прожила еще некоторое время, прежде чем ее отправили в Освенцим.

Голос Кьюкура прервал его размышления. “ Я предлагаю пойти спать. Мио встал и развернул свой спальный мешок на одной из раскладушек, которые были придвинуты к стене. Он спал, положив голову всего в нескольких дюймах от головы Цукурса. Прежде чем закрыть глаза, он заметил, что латыш достает свой пистолет и кладет его под подушку.

Мио, чутко спавшая, позже проснулась и обнаружила, что Цукурс стоит в затемненной хижине, засунув пистолет за пояс пижамы. Затем он вышел наружу, в темноту. Мио лежал, гадая, что может замышлять латыш, прежде чем поискать свой собственный нож. Он нашел его и сжал в правой руке. Только когда его разум прояснился и он услышал, как Цукурс мочится на дерево снаружи, он расслабился. Во второй раз, подумал он, устранить его будет нелегко. Он напомнил себе решительно заявить об этом в своем следующем письме в Париж.

Герберт Кьюкурс в середине 1920-х

Цукурс стоит перед самодельным самолетом, на котором он прилетел в Токио в 1937 году

Жители Риги приветствуют немецких солдат-оккупантов, июнь 1940 года.

Зельма Шепшелович в роли молодой женщины

Молодой Абрам Шапиро со своими родителями

Спаситель Зельмы, Янис Вабулис, также известный как “Нанк”

Полицейский проходит над телами недавно убитых евреев в яме близ Лиепаи, декабрь 1941 года.

Знак на немецком и латышском языках , запрещающий несанкционированный вход в Рижское гетто

Тувия Фридман, когда он работал охотником на нацистов

Симон Визенталь

Мио во время работы в Моссаде

Йосеф Ярив в более поздние годы

Элиэзер Судит и его жена

Выступление Адольфа Арндта в Бундестаге по вопросу о сроке давности, март 1965 г.

Восемнадцать

Паранойя

ТУВИЯ ФРИДМАН И СИМОН ВИЗЕНТАЛЬ вместе с еврейскими группами по всему миру яростно работали той осенью, и их движение начало набирать обороты. Ряд американских компаний объявили бойкот немецким товарам, что побудило посла Бонна выступить против “чрезмерной агитации” в Соединенных Штатах. Была организована кампания писем. “Немецкие посольства и консульства по всему миру были засыпаны петициями и депутациями ..., - сообщала Los Angeles Times, - тысячами писем и телеграмм”. И на улицах появились первые протестующие. В пронизывающий холод нью-йоркской зимы десятки хорошо одетых мужчин и женщин прошли маршем взад и вперед по Парк-авеню, неся плакаты с надписью "МАССОВЫМ УБИЙСТВАМ НЕТ СРОКА ДАВНОСТИ". Несколько человек, державших плакат с надписью "ЕВРЕИ, ПЕРЕЖИВШИЕ НАЦИСТСКИЕ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ", ненадолго остановились, чтобы фотограф из "Нью-Йорк таймс" сфотографировал их.

Визенталь купил рекламные площади в газетах по всему миру и опубликовал свое заявление против статута вместе с подписями двухсот светил, поддержавших это дело. Это был триумф по связям с общественностью, и, как почти всегда бывает с Визенталем, это имело побочный эффект, укрепив его репутацию. Активистка даже раздобыла личный номер телефона Джеки Кеннеди, которая звонила по телефону и жертвовала деньги на это дело.

Фридман придерживался напряженного графика, встречаясь с израильскими политиками и организациями и призывая их высказаться по этому вопросу. Информация об амнистии распространилась по израильской прессе, и в Тель-Авиве и Иерусалиме начались массовые беспорядки и акции протеста. Ранее Фридман договорился о встрече с лидером Социал-демократической партии Германии Эрихом Олленхауэром во время поездки политика в Тель-Авив; он надеялся убедить Олленхауэра публично выступить против амнистии. По пути в отель политика Фридман был замечен в вестибюле агентом секретной службы Израиля, охранявшим политика. Агент, который хорошо знал Фридмана, побледнел, когда увидел, что тот идет к лифтам. “Что, черт возьми, вы здесь делаете?” - спросил он Фридмана, поспешив к нему. “Вы хотите убить лидера немецких социалистов?” Очевидно, репутация агрессивного по отношению к немцам Фридмана пришла за ним из Польши. Фридман рассмеялся. “Не волнуйся, Майкл, - сказал он, - я пришел не убивать его, а только поговорить с ним”. Агент позволил ему подняться в комнату Олленхауэра, но во время переговоров держался всего в нескольких футах от него, напряженно наблюдая за руками Фрейдмана. Фридман нашел весь этот эпизод мрачно-забавным. Несмотря на довольно странную атмосферу, ему удалось убедить Олленхауэра выступить против статута, что стало крупным переворотом для движения.

Но по мере расширения кампании Фридман и другие активисты столкнулись с проблемой. Холокост легко описать словами, цифрами и картинками; если вы просто скажете “шесть миллионов” или посмотрите на фотографию истощенных заключенных Освенцима, вы получите огромное внутреннее знание о геноциде. Но срок давности был законом, написанным на пергаменте девятнадцатого века; обычному человеку было трудно осознать его важность за несколько секунд. “Поскольку это казалось сухим юридическим вопросом, ” писал Визенталь, “ было нелегко превратить его в материал для заголовков”. У кампании был лозунг — “Моральные обязанности RFK не имеют срока”, — но не было лица, не было имиджа.

По мере того как протесты накалялись, общественное мнение в Германии оставалось твердо на стороне амнистии. Сторонники статута громогласно утверждали, что заключение в тюрьму большего числа бывших нацистов, многие из которых занимали высокие посты в компаниях и государственных учреждениях, подорвет усилия Германии по восстановлению своей экономики и своего правительства. Федеральное министерство юстиции, например, было почти идентично министерству юстиции гитлеровского рейха: лица в основном были те же, изменились только таблички с именами на дверях. То же самое можно сказать о многих ведущих корпорациях и бюрократических структурах; например, примерно двести “судей по крови”, которые служили при Третьем рейхе, все еще находятся на скамье подсудимых. Если бы Фридман и другие действительно хотели посадить в тюрьму каждого нациста, участвовавшего в убийстве еврея, в стране мог бы наступить застой. Как бы нелогично это ни звучало, но если мир желал “новой” Германии, он должен был позволить некоторым нацистам оставаться на свободе.

В качестве аргумента он был невыносимо замкнутым: если вы будете преследовать нацистов за убийства, вы получите больше нацистов, а не меньше. Очевидная параллель - Первая мировая война. Жесткие условия Версальского мирного договора породили среди немцев негодование и чувство предательства, знаменитую идею “удара в спину”, которая подхватила Гитлера в его заговорщическом пылу. Теперь сторонники статута выдвигали аргумент, что нацистские процессы дестабилизируют Германию и приведут к междуцарствию, подобному Веймарскому. За этой теорией некоторые наблюдатели уловили предупреждение: если вы не остановитесь, мы перестанем испытывать угрызения совести — или перестанем изображать раскаяние — и раскроем наш истинный гнев.

В основе таких аргументов лежала неприятная правда, которую Тувия Фридман знала годами: Гитлер пользовался гораздо более широкой и глубокой поддержкой, чем кто-либо в Германии хотел признать. “Примерно девяносто процентов немцев, ” позже скажет следственный судья на процессах в Освенциме Хайнц Дюкс, “ будучи активистами и попутчиками, воплотили убийственную идеологию национал-социалистического режима в жизнь”. Немцы предпочитали теорию Холокоста “немногих виновных”, идею о том, что Гитлер и несколько его подчиненных заставили граждан стать соучастниками геноцида евреев, потому что это снимало с них их собственную вину. Отдельные немцы почти никогда не признавались в участии в Холокосте; любой, кто делал это, считался Nestbeschmutzer, тем, кто загрязняет свое собственное гнездо. Если бы судебным процессам было позволено продолжаться бесконечно, а прокуроры были вольны выслеживать каждого офицера и солдата, убившего еврея, неизбежно сложился бы более глубокий и тревожный портрет Холокоста.

Вернувшись в свой отель после поездки, Мио написал Яриву длинный отчет, сосредоточив внимание на том, что он теперь считал главной трудностью миссии. “Я повторил и подчеркнул тот факт, что, несмотря на 64-летний возраст покойного, он по-прежнему был опасным человеком, бдительным, физически сильным и находчивым”. Он хотел, чтобы команда была готова к бою; Цукурс был невротиком, настроенным на конфронтацию. “Двадцать лет в бегах накладывают отпечаток на человека”, - подумала Мио. Каждый раз, когда Мио завоевывала доверие Цукурса, наступал момент, когда латыш выхватывал леску обратно. “Я продолжал наматывать, затем отпускал леску, только для того, чтобы снова намотать, а затем отпустить. Я боялся, что мне придется повторить это действие еще много раз ”. Мио также затронул вопрос о том, как прикончить Последнего. Он рассматривал несколько методов: яд, снайпер, засада. У каждого из них были свои преимущества, и ни одно из них не могло быть исключено на данном этапе.

Мио закончила письмо, отправила его и снова отправилась на встречу с Цукурсом. После разгрома фермерских хозяйств, в результате которого выяснилось, что недвижимость не годится для строительства роскошного курорта, Цукурс предложил еще одну поездку, на этот раз в Сантос, расположенный на бразильском побережье, примерно в сорока пяти милях от Сан-Паулу. Мио согласился. Он сказал, что хочет проверить рынок аренды жилья там: сколько владельцы получают за свои загородные дома в неделю, сколько они просят в качестве залога. Чего он действительно хотел, так это возможности опробовать третий вариант. “Я хотела, чтобы он привык входить в пустующие дома, не задумываясь”, - сказала Мио. Он научит латыша заходить в незнакомые здания, где возможна засада.

Они посетили несколько домов, Кьюкурс всегда послушно следовал за Мио через каждый порог. После того, как они прогулялись по последнему дому, Цукурс предложил заехать в Порту-Алегри, или “Гавань радости”, туристическое направление на юге. Мио с энтузиазмом кивнула. “Какая отличная идея”, - сказал он. “Ты не представляешь, как я рад, что мы встретились”. Он продолжал в том же духе, похвалив Цукурса за его глубокое знание бразильского рынка и португальского языка, которое понадобится любому предпринимателю, чтобы расширить свою деятельность в Сан-Паулу. Он вызвался купить Чукурсу билет на самолет до Порту-Алегри и оплатить его дорогу, как только они прибудут. Стараясь не задеть гордость Цукурса, он тщательно сформулировал свое предложение как деловые расходы, которые будут десятикратно возмещены, как только латыш передаст фирме свой опыт. Цукурс казался довольным.

Они встретились в городе несколько дней спустя. Мио предусмотрительно забронировала билет, который доставил бы Цукурса в отель первым, чтобы изгнать из его головы любые мысли о ловушке. Теперь, когда Цукурсу было комфортно ходить с ним по пустующим домам, он хотел, чтобы тот привык к мысли о встрече с ним в отдаленных городах. Когда Мио приехала, он зарегистрировался в их отеле, затем пошел искать номер Цукурса. Он постучал. Через несколько мгновений дверь распахнулась. Цукурс стоял там с пистолетом, направленным в живот Мио.

Мио изо всех сил старался сохранять самообладание. Он оторвал взгляд от пистолета.

“Так в чем дело, Герберт?” Спросила Мио. “Боишься меня?”

Цукурс опустил дуло револьвера и сунул его в карман. Он казался обиженным. “Если бы у тебя был длинный нос, тогда у меня были бы веские причины бояться. Всегда нужно быть начеку ”. Даже на этом залитом солнцем курорте мужчина ожидал, что в его дверь постучится еврейский отряд убийц. Мио отмахнулась от замечания, но он был встревожен. Расслабится ли когда-нибудь его цель? “Он имел в виду каждое сказанное слово. Он был серьезен, смертельно серьезен”.

Следующие несколько дней они вдвоем путешествовали по Порту-Алегри, составляя полную картину туристической экономики. Мио платил за все - за бензин, еду, чаевые, — в то время как его партнер-латыш время от времени покупал чашечку кофе, чтобы сохранить хоть каплю самоуважения. Мио обнаружил, что его австрийская стратегия работает почти слишком хорошо; Цукурс стал стремиться угодить. Чего бы ни хотел герр Кюнцле, Герберт стремился обеспечить. Он постоянно пытался угадать, о чем думает Мио, чтобы предугадать потребности Мио, к большому неудовольствию агента. Мио ясно дал понять, что не хочет болтовни; он перевел разговор на относительные цены пляжных домиков, и Цукурс последовал его примеру.

Однажды днем, когда они ехали по городу, авиатор бубнил что-то о туризме. Мио слушал вполуха, когда услышал, как Цукурс упомянул имя: Йозеф Крамер. Мио пришлось постараться, чтобы выражение его лица оставалось нейтральным; он сосредоточил взгляд на дороге впереди. Но внутренне он был потрясен. Йозеф Крамер был печально известным “Бельзенским зверем", бывшим комендантом концентрационных лагерей Освенцим-Биркенау и Берген-Бельзен, который лично отбирал евреев для казни и отравил газом восемьдесят заключенных, скелеты которых требовались для анатомической коллекции в Страсбургском университете Рейха. Крамер, которого можно было узнать по его черноглазому пристальному взгляду и шраму, пересекавшему его левую щеку, был исключительно жесток с заключенными, иногда избивая их до тех пор, пока с них не слезала кожа. Как и Цукурс, Крамер после войны все отрицал, заявляя прокурорам, что истории о нем были “продуктом воображения [евреев]”. После суда он был повешен в тюрьме Гамельн в декабре 1945 года.

Почему Цукурс упомянул именно это имя в своем разговоре? Это было так, как если бы летчик насмехался над ним на языке, который он понял бы, только если бы он был кем—то другим, а не Антоном Кюнцле - если бы он был, скажем, двойным агентом, — на языке, состоящем из имен казненных нацистских убийц и определенных типов оружия, говоря ему тихим шепотом: "Я знаю, зачем ты здесь, и это не для того, чтобы зарабатывать деньги". Вопреки себе, Мио нервничал.

После долгого дня изучения рынка пара плотно поужинала в одном из лучших ресторанов Порту-Алегри. Эта поездка стала для Цукурса демонстрацией того, чего он мог бы ожидать, если бы сотрудничал с австрийцем: изысканной кухни, хороших отелей, уважения со стороны официантов и барменов. Пока они разговаривали, Mio заговорила о расширении своего поиска на близлежащие страны. Бразильский рынок, очевидно, был готов к буму, но как насчет Чили, Венесуэлы и ... Уругвая? Возможно, там были даже более выгодные предложения. Им действительно стоит ознакомиться с туристическими секторами этих стран и немного насладиться светской жизнью, пока они там.

Цукурс напомнил Мио о существовании проблемы. Если его имя было связано с компанией, это могло стать обузой; обвинения в военных преступлениях могли вызвать дурную славу. “Прошлое меня не интересует”, - сказала Мио. “Меня интересует только будущее”. Однако ожесточенное лоббирование, которое проводили бразильские евреи, чтобы помешать Чукурсу получить гражданство, помешало плану Мио в другом отношении: Чукурс так и не смог получить бразильское гражданство, а это означало, что у него не было паспорта. Как он мог уехать из страны без него? Существовала такая вещь, как "паспорт иностранца”, который неграждане могли использовать для поездок в соседние страны, но Мио плохо представляла, как они работают.

“ Трудно его достать? - небрежно спросил он Цукурса.

“Вовсе нет”, - сказал латыш. “Вопрос лишь в том, чтобы заплатить посреднику скромную сумму. 30 долларов США или около того”.

Мио почувствовала облегчение. Он предоставил подтверждающие письма и документы, подтверждающие, что Цукурс был его деловым партнером и ему необходимо было выехать за пределы страны; он также настоял на оплате паспорта. “Что касается пистолета, ” пошутил он Цукурсу, - то вам не о чем беспокоиться. Я протащу его для вас через пограничный контроль ”. С тех пор, как появилась банановая плантация, огнестрельное оружие стало личной связью между ними. Цукурс рассмеялся. “Большую часть времени он сохранял бесстрастное выражение лица”, - сказала Мио. “Но на этот раз вокруг его глаз были морщинки от смеха, которые искрились неподдельной радостью”.

В тот вечер они праздновали в японском клубе. Когда Мио вошла, метрдотель поспешил поприветствовать их и поднял шум вокруг австрийского бизнесмена. Мужчина подвел двух друзей к хорошему столику; официанты материализовались и приняли их заказы на напитки. Цукурс сел напротив Мио, наслаждаясь особым угощением. Напиток латыша - "Куба либре" - был снят с подноса и поставлен перед ним. Мио подняла свой коктейль и воскликнула: “Спасибо!” Латыш улыбнулся, и они чокнулись. Мио была довольна. Дружелюбное внимание японских официантов не было случайностью; он пришел в клуб за несколько дней до этого и бросил пачку наличных, чтобы облегчить себе путь.

Двое мужчин наблюдали за исполнением танцорами своего номера — это был канкан—Мио, все это время внимательно наблюдавший за своей партнершей. Латыш поднес "Куба либре" ко рту и сделал маленький, осторожный глоток, затем подождал несколько минут, прежде чем сделать еще один. “Он вел себя как человек, боящийся быть отравленным”, - подумала Мио. Это была правда: жена Цукурса позже рассказывала, что, когда они ужинали вне дома, Цукурс проверял столовые приборы, а затем просил официанта поменять их. Делая это, он наблюдал за персоналом ресторана, чтобы увидеть, не будет ли какой-нибудь странной реакции.

Перед отъездом Мио из Бразилии Цукурс попросил его зайти к нему домой и отведать штруделя, чтобы закрепить их новое партнерство. Мио согласился. Трапеза превратилась для агента в “совершенно сюрреалистический” опыт. Семья Цукурс столпилась вокруг Мио, своей австрийской спасительницы, когда все они лакомились вкуснейшим домашним венским штруделем и пили кофе. Невестка, с которой Мио познакомилась на пристани, переводила остальным обрывки разговора. Мио чувствовала себя экспонатом в музее: “Я ... стала настоящей достопримечательностью для остальных членов семьи, которые, должно быть, забыли, когда в последний раз незнакомец сидел в их гостиной”. Казалось, они изголодались по компании. Дети Цукурса, казалось, анализировали каждое сказанное им слово с талмудической сосредоточенностью. Они хотели знать, действительно ли он намеревался снова сделать их отца богатым. Он заверил их, что сделал это, и скоро. “Я должен совершить еще одну короткую поездку в Уругвай, а затем лечу обратно в Европу. Я собираюсь предложить своим коллегам, чтобы мы пользовались эффективными и преданными делу услугами Герберта на постоянной основе ”. Лица собравшихся перед ним сияли от удовольствия. В конце вечера Цукурс вывел его на улицу, и Мио сказала ему, что в следующий раз они встретятся в Монтевидео.

По отношению к сыну Чукурса Гунарсу именно Мио вела себя странно. “Он был толстым парнем и, похоже, не занимался спортом”, - язвительно вспоминал он. “Он носил тонкие усы и всегда говорил с некоторой робостью, очень сдержанно. Казалось, он изучает слова, прежде чем произнести их”. Его мать также находила посетителя загадочным: “Он всегда говорил о бизнесе и избегал любых разговоров, которые его не касались. Его взгляд был неуловимым, и он был скуп на выражения, спокоен, расчетлив ”. Мио казался семье почти типичным австрийцем: холодным, бесстрастным. И несколько озадачивающий.

Мио первой добралась до Монтевидео. Столица Уругвая была менее шумной, чем Рио, более консервативной и более белой. Продавцы с термосами горячего мате в карманах брезентовых жилетов, перекинутых через плечи, прогуливались по улицам, разливая крепкий, богатый кофеином травяной чай. Как узнала Мио, его пили через серебряную соломинку. Повсюду росли пальмы, соборы в испанском стиле и общественные фонтаны. Мио смотрела, как старинные "Шевроле" и "форды", являющиеся навязчивой идеей уругвайцев, проносятся по улицам к впечатляющему пляжу в форме полумесяца. Лица на улице выглядели более европейскими, чем в Рио; большинство жителей были потомками испанских или итальянских иммигрантов. Город показался Мио похожим на некоторые районы Мадрида; это заставило его затосковать по Европе.

К этому времени он уже больше месяца не был в Париже. Его дети ужасно скучали по нему; он ни разу не смог позвонить. После жаркой, напряженной Бразилии спокойные улицы Монтевидео напомнили ему Париж, и он почувствовал “огромную тоску по своей семье”. Лучшее, что могло сделать агентство, - это передать добрые пожелания в его письмах, когда они приходили в почтовый ящик в Роттердаме. Его четырехлетний сын так расстроился из-за отсутствия Мио, что жена попросила одного из их парижских друзей позвонить в квартиру. Когда раздался звонок, она объявила, что на линии его отец; мальчик взял трубку и, “полный радости, начал рассказывать свои истории”. Но голос мужчины на другом конце провода был неуловимо прерывистым, и сын Мио почувствовал, что что-то не так. “Я хочу папу!” он начал выть. Эксперимент не повторялся.

Когда Цукурс приехал в отель, он похлопал себя по карману на лацкане и сказал: “Пистолет у меня с собой”. Несмотря на пистолет, он казался расслабленным, одетым в новый костюм, который, вероятно, стоил меньше, чем Мио потратила на их первый ужин. В казино, которое они посетили, Мио выиграла 200 долларов в рулетку и сразу же взяла половину фишек и поставила их на Кукурс. “Это твоя доля”.

Цукурс начал протестовать, но австриец оборвал его. “Герберт, - сказал он, - в конце концов, мы партнеры”. Цукурс взял деньги.

Но по мере того, как поездка продолжалась, Цукурс нервничал все больше. По дороге в курортный город Пунта-дель-Эсте Мио почувствовала, что он пытается скрыть свое мрачное настроение светской беседой. Он улыбался и болтал, как обычно, но Мио уловила скрытое течение. В чем была проблема? Погода стояла чудесная, пляжи поражали воображение. Но Цукурс заметил в Пунта-дель-Эсте нечто такое, от чего у него волосы на руках встали дыбом. Он был убежден, что за ним следят.

“Это произошло во время обеда, который они с Кюнцле устроили в большом ресторане под названием Suizo Bungalow”, - позже рассказала Милда Цукурс. “Герберт заметил группу из четырех молодых людей, выглядевших евреями, — двух женщин и двух мужчин. Они сидели за несколько столиков от Герберта и Кюнцле, говорили громкими голосами и производили много шума, как это типично для евреев”.

Мио не смогла вспомнить эту группу. Возможно, они были евреями, или просто темноволосыми туристами, которые стали немного шумными. В любом случае, это был плохой знак. Вдали от Бразилии Цукурс был гораздо более подозрительным, чем дома. “На мой взгляд ... - сказала Мио, - Цукурс страдал прогрессирующей паранойей”. Возможно, привезти его в Уругвай было ошибкой.

На самом деле в стране проживало очень мало евреев, и ее посещало мало израильских туристов. Но Цукурс, очевидно, подозревал, что его преследователи были повсюду. Вернувшись в Монтевидео, они только что сели за неторопливый ужин, когда Цукурс посмотрел на официанта. “ Кто из вас говорит на идише? он спросил его. (Вы немного говорите на идиш?) Лицо официанта выражало лишь замешательство. Цукурс снова перешел на испанский.

На данный момент их исследования в Уругвае завершены, Мио объявил, что летит обратно в Европу, где расскажет своим партнерам о богатых возможностях, ожидающих их в Южной Америке, и об их новом руководителе в регионе, Герберте Цукурсе. “Туризм здесь вот-вот расцветет, - сказал он Cukurs, - и я хочу быть в этом замешан”. Он собирался предложить компании выделить значительные суммы денег бразильско-уругвайскому предприятию. Когда он вернется в Новом году, они начнут. Цукурс был в восторге.

Девятнадцать

Сабры

ЛЕТНИЙ ЗАГАР ПАРИЖАН уже поблек, хрупкие скелеты листьев превратились в холодные лужи дождевой воды на тротуарах. Зима была не за горами. После того, как его самолет приземлился, Мио направился прямо в квартиру своей семьи “миссия”, и у дверей его встретили дети, которых переполняло волнение. “Теперь я остаюсь здесь на несколько месяцев, - сказал он им, - вместе с вами”.

Он поиграл со своим четырехлетним сыном, братьями и сестрами, затем поднялся в квартиру Кейсарии и постучал в дверь. Ярив впустил его, и они начали просматривать большое досье на “Покойного” — они никогда не произносили имя “Цукурс” на своих брифингах, — которое накопилось за последние недели. Там был раздел, в котором перечислялись мелочи, с которыми нужно было разобраться, прежде чем команда сможет вылететь в Уругвай: наличие арендованных автомобилей (с чем у Мио возникли некоторые проблемы во время его первоначальной поездки), точные требования к аренде недвижимости там, документы, необходимые для бронирования номера в отеле Монтевидео. Как только команда прибудет в Уругвай, они будут работать круглосуточно, и до прибытия Опоздавшего останется совсем немного времени. Мио привез с собой кучу материалов: карты Монтевидео, списки того, что требовалось на уругвайском паспортном контроле, фотографии и описания его встреч с Цукурсом, диаграммы расстояний между отелями, визитные карточки людей, с которыми он встречался. Это было все равно что послать библиотекаря в поле; этот человек привез с собой архив.

Был один момент, который Мио снова и снова подчеркивала Яриву и Судит: “Я неоднократно подчеркивала, что мы имеем дело с крайне недоверчивым человеком, крайне бдительным, вооруженным пистолетом и обладающим большой физической силой”. Мио было трудно передать, каково это - находиться в этой квартире за тысячи миль от Сан-Паулу, рядом с Цукурсом. Он был не только феноменально силен, но и излучал почти заразительное чувство подозрительности, которое никогда не ослабевало. Мио включил это предупреждение в свои письма, и к этому времени остальным эта тема уже наскучила. Они сталкивались с гораздо более внушительными целями — гибкими молодыми арабами, которые поклялись убивать евреев и, не задумываясь, разорвали бы себя на куски, если бы могли прихватить с собой агента Моссада. Он чувствовал скептицизм в их глазах.

Они обсудили возможные способы казни Последнего. Слово взяла Мио. Он отклонил идею со снайпером; это было бы шумно, публично и грязно. Тело Цукурса было бы обнаружено сразу после выстрела. Как же тогда команда Моссада выбралась бы из страны? Невозможно сказать, насколько компетентна уругвайская полиция, но они могут проверить аэропорты, и если там есть описание Мио, это может обернуться неудачей. Стрихнин или какой-нибудь другой яд - еще одно "нет". Мио рассказала Яриву и остальным о своем ужине с Цукурсом в японском ресторане. Они не смогли бы влить в него столько вещества за один раз, чтобы гарантировать его смерть. И они не хотели, чтобы он очнулся в больнице и описал таинственного Антона Кюнцле полиции. Наконец, Мио дал команде свою рекомендацию. “Я считаю, что лучший способ - это заманить его в дом, где его будет ждать группа ликвидации”, - сказал он. “Благодаря моему интенсивному и близкому знакомству с Покойным и многочисленным часам, которые мы провели вместе, включая многочисленные посещения различных пунктов проката, я убежден, что он войдет в любой дом, который я посещу. Он доверяет мне.

Яриву потребовалось всего мгновение, чтобы поддержать идею. “Мио был там, он знает этого человека”, - сказал он. “Мы заманим его в ловушку, одолеем его, зачитаем ему приговор от имени его 30 000 жертв и приведем приговор в исполнение прямо здесь и тогда”. Если все пойдет хорошо, Цукурс умрет примерно так же, как умерли рижские евреи. Он был бы предан верным другом, и у него было бы время подумать о собственной смерти, прежде чем быть казненным с близкого расстояния. Снайпер был бы таким же безличным, как газовая камера; это было бы крупным планом, интимно, как то, как Цукурс и другие убивали своих жертв в лесу Бикерниеки.

Судя по описанию Мио, им понадобилось бы в общей сложности не менее четырех человек, чтобы обезвредить Покойного. Ярив связался с агентом Моссада по имени Моти Кфир, который вырос, пас овец на израильской ферме, а позже поступил в Сорбонну, где изучал историю. В Моссаде Кфир работал директором школы специальных операций. Он согласился присоединиться к команде. Следующим кандидатом был Зеев Амит, бывший десантник и приверженец боевых искусств. “Он был очень храбрым парнем, типичным саброй”, - сказал сын Элиэзера Судита. “Он гордился страной, знал, чего хочет, не сомневался в себе”. Амит служил в подразделении 101, безжалостно эффективной, противоречивой команде спецназа, которой командовал будущий премьер-министр Ариэль Шарон. Ее члены были подобраны вручную из сельских кибуцев, людей, близких к земле, и они специализировались на карательных рейдах против арабских лазутчиков, которые регулярно пересекали границу из Иордании и нападали на израильские деревни. Критики обвиняли 101ers в том, что они убивали арабов без разбора, особенно во время резни 1953 года в Кибье, в результате которой погибло по меньшей мере шестьдесят девять палестинцев, когда люди Шарона ворвались в хорошо охраняемую деревню и начали зачищать дома, бросая гранаты и поливая внутренности боевыми патронами. Но большинство израильтян считали их бесстрашными солдатами, которые жили далеко, на острие ножа. Судит была в восторге, когда Амит присоединился к операции. “Это была команда из двух человек”, - сказал сын Судит. “Они всегда шутили, даже когда, возможно, им не следовало этого делать”.

По секрету — он никому из команды об этом не рассказывал — Судит имел личное отношение к миссии. Его мать и бабушка обе родились в Риге, и многие из его большой семьи процветали там до войны. Все они погибли во время боевых действий. Возможно, Цукурс сыграл свою роль в их судьбе; возможно, он выстрелил дяде в спину или стоял в дверях, пока его двоюродные братья тщетно собирали свои рюкзаки 30 ноября. Возможно, и нет; подробности их гибели не вышли за пределы Латвии. Услышав о цели, агент пришел к своему собственному выводу относительно того, почему Цукурс должен был умереть, который уходит корнями в еврейскую историю, можно даже сказать, в еврейскую мысль. Судит так твердо верил в праведность Израиля, что и раньше убивал за это. Но нет, он делал это не для государства, не для окончательной оценки. И это также не было местью за его погибших близких в Латвии. “Ненависти к Цукурсу не было”, - решительно заявил его сын. “Никакой”. Для Судит миссия была слишком важной, чтобы подпитываться вендеттой. Слушая, как Ярив описывает заключительный акт операции, Судит не видел лиц своих родственников, как это было у Мио. Уругвай был бы для него чем-то другим.

Эта идея наполнила его чем-то вроде радости. “Если бы кто-то в будущем убивал евреев, другие евреи нашли бы их”, - сказал его сын, резюмируя мысли отца. “Больше никаких убийств евреев и бездействия!” Эта единственная смерть позволила бы существовать другим евреям, евреям в далеких странах, будущим евреям, потому что впервые евреи сделали бы то, что другие люди делали с незапамятных времен: добились правосудия для своих убитых близких, что замедлило бы или даже предотвратило убийства многих других евреев. Спустя две тысячи лет должны были произойти перемены. “Это было что-то новенькое!” - воскликнул его сын. “Если ты будешь убивать евреев за то, что они евреи, мы найдем тебя”. Эта идея, по его словам, поразила его отца и других мужчин силой откровения. Именно так Элиэзер Судит пришел к пониманию миссии: Израиль сильно рисковал, и Моссад проводил свою первую казнь нацистского военного преступника, чтобы подарить жизнь еврейскому народу. И ему было глубоко приятно участвовать в этом.

Команда была сформирована окончательно, но с ней была одна проблема: Бог создал большую часть команды Моссада небольшой. Ярив и Судит были невысокими; Кфир - среднего роста; Амит, бывший десантник, обладал большей мышечной массой, чем остальные, но едва ли был рослым; а пухленькая Мио предназначалась только для наблюдателя. Четверо членов команды по уничтожению знали, как обращаться с оружием, но они понятия не имели, как подчинить Покойного, не используя его. Ярив начал искать кого-нибудь, кто научил бы их.

9 ноября в почтовый ящик в Роттердаме было доставлено письмо, адресованное Антону Кюнцле.

Дорогой герр Кюнцле,

Следуя вашей просьбе, настоящим прилагаю свой авиабилет из Сан-Паулу в Монтевидео и обратно, а также несколько других квитанций на различные расходы. Надеюсь, вы благополучно прибыли в Роттердам и у вас все хорошо. Надеюсь скоро вас увидеть.

С дружбой,

Твой,

Герберт Кукурс

Письмо было переслано Мио в Париж. Он был доволен. “Значит, вся работа в Южной Америке не пропала даром”, - подумал он. “Цукурс попал в зависимость от меня”. Но он не спешил отвечать, отложив письмо на несколько недель. Спешка была делом рук дьявола.

Вскоре после того, как пришло письмо, Ярив нашел своего тренера: натурализованную израильтянку по имени Ими Лихтенфельд. Лихтенфельд вырос до войны в Братиславе, Чехословакия, в семье упрямого полицейского инспектора, который подрабатывал мастером джиу-джитсу. Отец Лихтенфельда учил своего сына гимнастике, боксу и борьбе; в молодости Лихтенфельд появлялся на рекламных фотографиях с обнаженной грудью, выглядя как худощавый, скульптурно сложенный средневес. Он присоединился к национальной сборной Чехословакии по борьбе и выигрывал чемпионаты по всей Европе. Даже при росте пять футов шесть дюймов и 150 фунтах он был безжалостным, карающим противником.

С подъемом нацизма в Германии антисемитские банды начали наводнять еврейский квартал в Братиславе. Если они заставали еврея одного, то нападали на него, оставляя избитым на тротуаре или истекающим кровью от ножевых ран. Фашистское правительство в Братиславе практически не защищало перепуганных евреев от этих толп; преступники остались безнаказанными. Однажды днем Лихтенфельд собрал боксеров, рестлеров и культуристов-любителей, которых он знал по кварталу, и вывел их на улицу, чтобы противостоять большой группе чешских мужчин, которые прибыли к воротам. Там ждали сотни молодых головорезов; их громкие голоса сотрясали воздух, как у футбольной толпы. Лихтенфельд, неся большой сине-белый флаг, украшенный Звездой Давида, вывел еврейских спортсменов из района. Когда он заметил чехов, то начал размахивать им взад-вперед перед ними, как красным носовым платком. “Кто этот человек, который снял мой флаг?” - крикнул он. Один чех вышел из толпы и направился к Лихтенфельду, схватившись за флагшток. Лихтенфельд схватил мужчину за руку, поднял его и перебросил через кладбищенскую стену. Бунтовщики разбежались.

Более поздние столкновения превратились в яростные рукопашные схватки. Чехи принесли ножи и даже револьверы, чтобы терроризировать евреев; их столкновения сопровождались криками, выстрелами и глухим стуком тел о камни. Неудачное движение может означать сломанную ключицу, перерезанную вену. Чтобы выжить, Лихтенфельд начал разрабатывать технику уличных боев под названием Крав-мага (“ближний бой” на иврите), которая позволяла братиславским евреям наносить наибольший урон в кратчайшие сроки. Его принципы были просты: “Используй естественные движения и реакции”; “Всегда атакуй, даже защищаясь”. То, чему он учил, было безжалостно реалистично. “В отличие от традиционных боевых искусств, - провозгласила одна академия в рекламе, - Крав-мага не пытается превратить вас в духовно просветленного воина”.

Лихтенфельд покинул Чехословакию через год после вторжения нацистов, потеряв глаз во время ужасного двухлетнего путешествия в Палестину, которого он наконец достиг в 1942 году. (Его мать умерла в Освенциме-Биркенау, и большинство других его близких погибли во время Холокоста.) Распространился слух о его опыте в порочных искусствах. В 1948 году Армия обороны Израиля приняла Крав-Магу для обучения своих новобранцев и назначила чешского новичка главным инструктором по физической подготовке. Лихтенфельд, одетый в белую форму каратиста, десятилетиями учил поколение за поколением молодых солдат колотить, наносить удары и калечить.

Когда Ярив связался с ним, Лихтенфельд согласился тренировать команду. Ему было неинтересно, что люди будут делать с навыками, которым он их научил. В конце концов, для него все это было одним и тем же: он предполагал, что они собираются причинить вред тем, кто хотел причинить вред евреям. “Ими никогда не спрашивал почему, - сказала Мио, - и не слишком зацикливался на полученной им просьбе, а именно взять группу мужчин и научить их, как уложить человека одним прицельным ударом”.

Нельзя не заподозрить подсознательный мотив в выборе Крав-маги. Даже израильтяне верили, что во время войны рослые, крепкие убийцы вели бледных, худощавых еврейских мужчин в ямы смерти, к чему многие сабры относились со стыдом. Теперь группа крутых израильских евреев планировала найти одного из этих убийц и повалить его на землю голыми руками. Это был бы тактический способ обеспечить тишину и скрытность, но нужно представить, что это было и нечто другое: демонстрация еврейской мужской силы.

Однако не все были довольны Лихтенфельдом или планом обездвижить Цукурса, прежде чем зачитать ему смертный приговор. Когда откровенный Судит услышал об этом, он был потрясен. “Это не фильм”, - кипятился он. “Принесите пистолет!”

Двадцать

“Определенные категории убийств”

ИМИ ЛИХТЕНФЕЛЬД ИЗО ВСЕХ СИЛ ПОДГОНЯЛА МУЖЧИН; пот лился ручьем, когда они снова и снова отрабатывали одни и те же маневры. Наблюдая за занятиями, Мио подумала, что инструктор двигался “грациозными движениями танцовщицы”, и это было правдой. Его ноги скользили по полу, как у партнера по танго, когда он уклонялся от ударов ножом и дубинок, летящих ему в голову. Сейчас, в свои пятьдесят пять, учитель крав-мага мог выглядеть жутковато в своей белой тунике для каратэ. У него был стеклянный глаз, а половина лица превратилась в неподвижную маску из-за травмы, полученной им во время своего опасного путешествия в Палестину. Он говорил глубоким баритоном, но слегка шепелявил из-за отвисшей левой стороны рта.

Метод действительно потребовал небольших корректировок для этой миссии. Будучи изобретенным для спасения жизней евреев, Крав-мага носил оборонительный характер. Его основная философия заключалась в том, чтобы “Сделать все необходимое, чтобы нанести нападавшему как можно больший ущерб и благополучно скрыться”. Но в Уругвае агрессорами были бы люди из Моссада. Они практиковались в обезоруживании цели, как сказала им Мио, Кукурс повсюду носил с собой оружие. В крав-мага, если в драке задействовано оружие, всегда предполагалось, что оно выстрелит. Но агенты хотели обездвижить Цукурса до того, как он успеет его выхватить. Они отрабатывали мощный удар сзади, который, как они надеялись, свалит латыша с ног, возможно, даже убьет его.

Ярив, Кфир, Амит и Судит отрабатывали удар спереди за ударом спереди, поворачивая бедра к цели, чтобы увеличить свою силу. Они разделились на пары и обрушили град ударов на головы своих противников, затем отключились и стали защитниками. Лихтенфельд считал, что костяшки пальцев слишком тонкие для хорошего удара по лицу; он предпочитал мясистое основание кисти или, еще лучше, локоть. Баланс был ключевым. Удар, возвращение на позицию. Удар, возвращение на позицию. Удар. Они сверлили и сверлили, сделали перерыв для воды и короткого отдыха, затем пробурили еще немного.

Что сделало этот опыт гораздо более утомительным для мужчин, так это то, что Мио, которая даже не выполняла толчки коленями и все остальное, продолжала напоминать им, что они вот-вот столкнутся с разъяренным животным. “Помните, Покойный - сильный человек, ” не раз говорил он им, “ и он всегда вооружен”. Даже Ярив стал проявлять к нему нетерпение. “[Мио] немного преувеличивает”, - сказал он остальным. “Мы победим Цукурса без каких-либо проблем”.

Настала очередь Мио разозлиться. Израильтяне всегда верили, что могут призвать свои мистические внутренние ресурсы для решения любой проблемы. Типичная чушь сабры. Он боялся, что они сорвут его операцию.

После того, как последняя записка Цукурса пролежала больше месяца, Мио решила, что пришло время ответить на нее. Он написал письмо от 31 декабря, как будто заканчивал какое-то полузабытое дело перед Новым годом. Он написал:

Дорогой Герберт,

Я благодарю вас за вашу записку и за присланные вами квитанции ... Здесь все работает так, как должно, и что касается бизнеса, мне не на что жаловаться. Мои партнеры очень довольны результатами моей поездки в Южную Америку. . . Я намерен вернуться . . . для реализации различных инвестиционных планов, в том числе тех, в которых вы принимали некоторое участие. Во время этой поездки я намерен уладить некоторые вопросы в Уругвае и Чили. Поэтому я был бы признателен вам, если бы вы смогли вскоре после получения этого письма принять необходимые меры для деловой поездки в эти две страны и получить соответствующие въездные визы.

Счастливого нового года вам и вашей семье. Надеюсь скоро вас увидеть.

Твой друг,

Anton Kuenzle

Он отправил письмо авиапочтой и стал ждать. Ответ прибыл в роттердамский почтовый ящик 20 января.

Herr Kuenzle,

Я выполнил все приготовления, как вы просили. У меня есть паспорт, включая визы в Уругвай и Чили. Ждем вашего приезда и более подробной информации о нашей совместной деловой поездке.

С дружбой,

Герберт Кукурс

Последний был в игре.

В перерывах между тренировками мужчины начали собирать объемистые документы Мио и сводить их в рабочий документ. У каждого члена команды из пяти человек была бы определенная роль: Мио - приманка; Ярив - командир; Судит - передовой отряд, который должен был найти дом для казни; и Амит и Кфир - телохранители, которые должны были убедиться, что Чукурс сдержан и пассивен, пока он слушает слова, которые будут зачитаны над ним. Рабочий документ включал карты, расписания и личности, которые должны были присвоить себе мужчины. Каждому мужчине было поручено запомнить основы своего прикрытия — имя, страну происхождения, бизнес — до тех пор, пока он не сможет повторять их во сне. Каждый получил новый паспорт, только что изготовленный в штаб-квартире Моссада. Псевдоним Судита был Освальд Хайнц Тауссиг; как и Мио, он путешествовал как австриец. Один из мужчин посетил пункт обмена валюты и купил большое количество уругвайских песо, в то время как остальные изучали карты улиц Монтевидео, рисуя маршруты в рабочем документе. И все они выучили набор испанских и португальских фраз, ровно столько, чтобы передвигаться по городу и избежать неприятностей на случай, если миссия натолкнется на препятствие.

Вскоре после того, как пришло письмо Цукурса, когда мужчины завершали подготовку к поездке, они получили новости из Дамаска. Сразу после 7 часов утра 24 января 1965 года военные полицейские и агенты под прикрытием, вооруженные автоматами Samovar, ворвались в квартиру Камеля Амина Таабета — псевдоним оперативника Моссада Эли Коэна — и обнаружили агента сидящим на кровати, держащим указательный палец правой руки на клавише Морзе своего миниатюрного передатчика и отстукивающим сообщение в Тель-Авив. Несмотря на свой шок, Коэн успел плеснуть бутылкой кислоты на шифры и листы с кодами, прежде чем один из сирийских агентов приставил пистолет к его затылку. Сорокалетний оперативник был арестован и подвергнут пыткам, и в конце концов дал полное признание.

Коэн узнал, что десятки бывших нацистов безбедно жили в Дамаске, в том числе Вальтер Рауфф, который помог разработать передвижные газовые фургоны, в результате чего тысячи евреев задохнулись от угарного газа. Но, помимо легкого ранения одного военного преступника, он не смог добиться справедливости ни от одного из убийц. Теперь именно он должен был умереть. Четыре месяца спустя среди серых минаретов площади Марджех Коэн, одетый в белую простыню, на которой аккуратным арабским почерком был написан обвинительный приговор, был выведен из центрального полицейского участка и повешен на глазах у 10 000 жителей Дамаска.

Арест “неизбежно повлиял на наше настроение”, - сказала Мио с некоторым преуменьшением. Если команду поймают на планировании убийства в Буэнос-Айресе, на плацдарме миссии, им грозят серьезные последствия — скорее всего, не повешение, а длительные тюремные сроки. Аргентина была местом пересечения течений для евреев; ее правительство было первым в Южной Америке, разрешившим им занимать государственные должности, но оно также принимало в страну беглых нацистов, включая Адольфа Эйхмана. Националистическое движение неонацистов Такуара призывало к нападениям на евреев и было неравнодушно к бомбардировкам синагог; после казни Эйхмана в 1962 году MNT (от его испанского названия, Movimiento Nacionalista Tacuara) пришло в неистовство, совершая жестокие антисемитские действия, такие как похищение еврейского подростка и вырезание свастики на ее коже. Если Мио или кого-то еще поймают в Аргентине, все может обернуться плохо.

Продолжая настаивать, Ярив собрал команду в квартире в Кейсарии, чтобы уладить последние детали. “Послезавтра Мио отправит телеграмму Цукурсу о его возвращении в Южную Америку”, - сказал им Ярив, прежде чем повернуться к Мио. - Где и когда вы хотели бы с ним встретиться?

“ В транзитном зале аэропорта Сан-Паулу, ” ответила Мио. Самолет совершит посадку в бразильском городе, и встреча в зале ожидания будет означать, что Мио сможет избежать необходимости получать еще одну бразильскую визу.

Когда все было улажено, мужчины наполнили бокалы вином или шампанским. Ярив посмотрел на Мио и поднял свой бокал; ни один из них не был хорошим тамадой. “Желаю удачи”, - сказал руководитель группы четырем мужчинам, собравшимся вокруг стола. Остальные присоединились. Кто-то крикнул “Л'хаим”, и они выпили.

Когда команда готовилась к вылету в Южную Америку, протесты против статута распространились по Соединенным Штатам и Европе: в Атланте, Бостоне, Чикаго, Кливленде, Детройте, Хьюстоне, Канзас-Сити, Лос-Анджелесе, Новом Орлеане, Сан-Франциско, Вашингтоне, Тель-Авиве и Париже этой весной пройдут марши. Признаки были разными, среди них МЫ ВСПОМНИМ БУХЕНВАЛЬД и ОТСУТСТВИЕ ИСКУПЛЕНИЯ ДЛЯ УБИЙЦ ДЕТЕЙ. Шестьсот человек приняли участие в безмолвном бдении в Лондоне, которое прерывалось только “приглушенными рыданиями” жертв Холокоста среди них. “Я единственная из всей моей семьи, кто выжил в Берген-Бельзене”, - сказала одна женщина репортеру в Торонто во время марша. “Мне так одиноко без моих родственников”. Редакционная коллегия New York Times поддержала протесты. “Их варварские действия не должны остаться безнаказанными”, - писали редакторы о бывших нацистах. “Это вопрос не мести, а справедливости”.

Что произойдет, если закон вступит в силу? Симон Визенталь получил фотокопию письма нацистского военного преступника, скрывающегося в Южной Америке, своей семье. В нем он пообещал, что, как только закон будет введен в действие, он вернется к ним. Визенталь обнародовал письмо. Синагога в Торонто получила предупреждение от некоего Гельмута Ф. Дискау, командира организации под названием “Союз фашистов (Канада)”. Дискау писал, что когда амнистия пройдет, это будет означать “освобождение тысяч патриотов-антиеврейчан от угрозы преследований и терроризма со стороны кровожадных евреев”. После 8 мая, продолжил он, неонацисты и сочувствующие им начнут “грандиозную, беспрецедентную кампанию, включая физические нападения на пацифистов, евреев и коммунистов”. Были и другие, более резкие угрозы. Партия листовок с почтовым штемпелем из городка недалеко от Бонна разошлась по немецким информационным агентствам и офисам законодателей, которым вскоре предстояло обсуждать этот вопрос; любой член Бундестага, проголосовавший против закона, говорилось в листовках, “настоящим приговаривается к смертной казни”. Сообщение было подписано “Обербригадефюрер района обороны 3”.

Правительство Германии во главе с нерешительным канцлером Людвигом Эрхардом изо всех сил пыталось найти твердую почву под ногами в этом вопросе. Эрхард заявил, что его личным предпочтением было продолжение судебного преследования за “определенные категории убийств”, компромисс, который никого не устраивал. Эрхард был осажден и все больше изолировался. Его кабинет проголосовал “подавляющим большинством голосов” за то, чтобы закон вступил в силу в полном объеме, а его партнер по коалиции, Свободная демократическая партия, “доминировала и фактически шантажировала” канцлера по этому вопросу. Эрхард сталкивался с ответным ударом, с какой бы стороны он ни повернулся; разрастающаяся полемика вокруг амнистии, проявляющаяся в протестах, которые регулярно попадали в заголовки газет по всему миру, начинала подрывать внешнюю политику страны и омрачать ее международный имидж. Несмотря на миллиарды немецких марок, которые она потратила на репарации, “новая” Германия начинала походить на старую Германию. Тем не менее, последние внутренние опросы показали, что 57 процентов немцев поддержали амнистию.

Разрыв не всегда происходил предсказуемым образом. Адольф Арндт был одним из политиков, поддержавших статут. Сын профессора права, шестидесятилетний мужчина представлял собой любопытную фигуру — высокий, “уродливый, пожилой мужчина, похожий на школьного учителя”, с серьезным юридическим складом ума. Перед войной Арндт принципиально отказался вступать в Национал-социалистическую рабочую партию Германии и впоследствии был уволен с должности судьи. Вместо этого он использовал свои навыки юриста, чтобы помочь евреям бежать в Соединенные Штаты, Великобританию и Швейцарию. После того как его самого отнесли к категории полуевреев, в 1943 году он был интернирован в трудовой лагерь и вынужден выполнять обязательные работы; в следующем году он был арестован и отправлен в тюрьму. И все же теперь он стал одним из ведущих сторонников статута, фактически выступая за ограничение вины тех, кто преследовал его и его семью. Он занял такую позицию, несмотря на принадлежность к левой социал-демократической партии, члены которой в подавляющем большинстве выступили против амнистии. Фактически, он был единственным членом СДПГ, поддержавшим ее.

Министр юстиции Эвальд Бухер по-прежнему был лицом сторонников статута, и в начале 1965 года он сделал ошеломляющее заявление: если амнистия не будет одобрена в результате голосования в Бундестаге, он уйдет в отставку. "БУЧЕР СТАВИТ РАБОТУ НА ЗАКОН", - гласил заголовок в "Джерузалем пост". Британская Guardian сообщила, что благодаря этому маневру светловолосый министр стал “самым громогласным противником” сил, выступающих против статута.

За две тысячи шестьсот миль отсюда, в Хайфе, Тувия Фридман обдумывала эту новость. На их встрече несколькими месяцами ранее личный помощник Бучера пообещал, что министр втайне выступает против амнистии таких людей и что Бучер высказал слова поддержки сторонникам статута только “для того, чтобы успокоить бывших нацистов”. Фридман был чрезвычайно рад узнать, что его главный оппонент по этому вопросу на самом деле был тайным союзником. Но теперь раскрылась истинная позиция Бучера. Он все время поддерживал амнистию и теперь ставил свою политическую карьеру на то, чтобы обеспечить ее соблюдение.

Оказалось, что Фридмана, главного следователя и безжалостного преследователя нацистов, выставили дураком.

Двадцатьодин

Камера

28 ЯНВАРЯ МИО ВЫЛЕТЕЛА из окутанного зимней пеленой Парижа прямиком в Сан-Паулу. Позже остальная часть команды вылетит в Буэнос-Айрес, где они соберутся перед поездкой в Монтевидео. Но Мио нужно было связаться с Цукурсом, чтобы убедиться, что крючок надежно закреплен. Он подождал, пока все пассажиры из Сан-Паулу покинут самолет, затем направился в переднюю часть самолета, и поток теплого воздуха проник в дверной проем. Выйдя на верхнюю площадку трапа самолета, он вздрогнул, услышав, как кто-то зовет его по имени.

“ Здравствуйте, герр Антон! Герр Антон, я здесь! Это был Герберт Цукурс, его голос от волнения повысился на октаву. Мио в замешательстве посмотрела вниз, к подножию лестницы, и увидела латыша, одетого во фрак и яркий галстук, который махал одной рукой, в то время как в другой держал направленную на него кинокамеру. Мио застыла на долю секунды. Он пока не был готов к встрече с Цукурсом; мужчина каким-то образом получил доступ в охраняемую зону. И у него была камера. “Что здесь происходило?” Подумала Мио. “Это означало, что Цукурс на самом деле снимал меня, увековечивая мой образ на 8-миллиметровом целлулоиде!” Волна паники пронзила его разум. Зачем Цукурсу так поступать? Мио поднял руку, чтобы помахать латышу в ответ, и поднес ее к его лицу, пытаясь помешать ему нанести хороший удар. Но он знал, что в тот момент, когда он ступил на трап самолета, Цукурс четко запечатлел его лицо.

Этого человека никогда не обманывали, он никогда не мог полностью довериться кому-либо. “Он никогда не избавится от своих подозрений”, - подумала Мио. “Я был полностью убежден, что это было еще одно из учений Cukurs по обеспечению безопасности, призванное проверить мои благородные намерения. Одно неверное движение, которое может быть истолковано как попытка спрятаться от камеры, и все мои многомесячные попытки завоевать его доверие сойдут на нет ”. Все еще высоко держа руку, агент быстро спустился по лестнице, стараясь вести себя так, словно приветствует старого друга, прикрывая глаза от яркого солнечного света. Сохранившиеся кадры показывают, насколько неуклюжим он выглядел; блокирующий маневр выглядит совершенно неестественно. Мио была застигнута врасплох.

Мио спустился по лестнице и протянул руку Цукурсу. - Я так рад видеть тебя, Герберт, - сказал он.

Цукурс опустил камеру. “ Я тоже. Нам так повезло. Мы чуть не разминулись. Я получил вашу телеграмму только сегодня утром.

Они вышли из духоты в транзитный зал, нашли места в маленьком ресторанчике и заказали "кафезиньо". Мио взял себя в руки. Он объявил, что его партнеры дали ему зеленый свет на поиск и покупку инвестиционной недвижимости в регионе. Он уже собирался пуститься в описание блестящего будущего, которое уготовано Цукурсу, — это была последняя капля соли на наживку, — когда латыш, не отрывавший глаз от стола между ними, прервал его.

“ У меня небольшая проблема. Мои документы еще не готовы.

Мио потеряла дар речи. Во что играл Цукурс? План был приведен в действие. Если цель не сможет добраться до Монтевидео, будет трудно перенаправить сотрудников "Моссада" и на ходу разработать новую стратегию.

“Как ты мог это сделать?” - почти прокричал он Цукурсу. “И ты говоришь, что хочешь быть бизнесменом? Я бизнесмен и держу свое слово!” Цукурс поклялся ему, что у него все документы в порядке и он готов приступить к работе. Очевидно, что это было не так. Глубокая германская ненависть Мио к лени и беспорядку сквозила в его голосе, прорезавшем влажный воздух. Цукурс поник под этим, “как жалкий и виноватый пудель”.

Они вдвоем сидели там. Неужели Цукурс струсил? Мио задумалась. Он выпалил еще одну фразу о том, как разочарован своим протеже, затем замолчал. Цукурс ничего не сказал. Его обычное дружелюбие иссякло.

Через мгновение Мио глубоко вздохнула и заговорила с латышом чуть более любезно. Цукурс пообещал, что этого больше никогда не повторится, и Мио согласилась с этим.

Теперь, твердо контролируя ситуацию, Мио изложила Цукурсу дальнейшие действия. Австрийские партнеры решили, что Бразилия с ее деспотичным военным правительством, способным в любой момент ввести финансовый контроль или контроль за поездками, не является безопасным местом для инвестиций. Они искали другое место, Чили или Уругвай. В ближайшие несколько дней Мио должен был вылететь в эти страны, и ему нужно было, чтобы Цукурс был рядом с ним. Это было главным для Мио. Цукурс стал стержнем всей операции. Партнерство зависело от того, что он направит их к правильным инвестициям.

Настроение Цукурса изменилось. Он принимал комплименты, как мазь после взбивания; когда Мио протянула конверт, набитый валютой на расходы и билетами на самолет, он практически просиял. Это было вещественное доказательство того, что он был на пороге новой жизни. И все же, убирая деньги, он посмотрел на Мио. “У тебя случайно нет названий отелей, в которых мы остановимся в Монтевидео и Сантьяго?”

Мио нахмурилась. "Это никогда не кончится", - подумал он. “У тебя есть ручка?”

Когда Кукурс вытащил один из них из кармана, Мио затараторила список отелей. Он добавил их адреса и номера телефонов, которые запомнил как раз для такого сценария, как этот. Цукурс переписал их все.

По кафетерию разнеслось объявление: “Пассажиров рейса Air France из Парижа в Буэнос -Айрес просят пройти в терминал А”. Мио встала. “Вот и все, Герберт. Я должен идти. Дай мне знать, когда приедешь, и не подведи меня”. Он хлопнул латыша по плечу и направился к терминалу A.

Это была короткая, но насыщенная встреча. Мио обнаружила, что иметь дело с невротиком утомительно. Теперь ему предстояло рассмотреть возможность того, что латыш остановится у входа в дом в Монтевидео и откажется входить.

Как оказалось, Мио была права, беспокоясь. Вернувшись из аэропорта, Цукурс подарил кинокамеру своей жене Милде. “Если что-то случится, - сказал он, “ это мой убийца”. Она убрала фотоаппарат с непроявленной пленкой до возвращения мужа. Цукурс все больше готовился к конфронтации с темными силами, которые, как он считал, следовали за ним. “Если кто-нибудь придет за мной, - вспоминает его дочь Антинея, - я буду сражаться до самой смерти”.

В Буэнос-Айресе возникало осложнение за осложнением. Южноамериканцы были хуже французов; работники почты и телефонной станции объявили забастовку всего через несколько часов после приезда Мио. Он остался без связи с внешним миром, без возможности сообщить Яриву, что план выполняется. А Цукурс, все еще находившийся в Сан-Паулу, не имел возможности сообщить Мио, что он получил необходимые документы для выезда из страны.

Чтобы убить время, Мио отправилась прогулочным рейсом в Мар-дель-Плата, пляжный курорт на Атлантическом побережье. По пути туда самолет начал дергаться и скользить, пролетая сквозь мощную грозу. Рама грохотала и визжала, когда самолет раскачивало сильным ветром, а в крошечных иллюминаторах сверкали молнии. Наконец, пилот развернулся и направился обратно в Буэнос-Айрес. Это показалось плохим предзнаменованием. Мио села на поезд до курорта.

Мар-дель-Плата напоминала съемочную площадку некогда гламурного курорта, превратившегося в руины, места, куда герой фильма нуар приезжает, чтобы спрятаться от синдиката. Зонтики были изодраны, белые рубашки официантов в пятнах, манжеты потускнели. Это еще больше испортило настроение Мио. “Моя тоска по дому, “ сказал он, - достигла новых высот”. Вернувшись в столицу, он обнаружил, что рабочие все еще стоят в пикетах. Телеграммы от латыша не было, вообще ни от кого. Мио сидел в своем гостиничном номере и ждал, когда в дверь постучат и подложат конверт. Задание начинало его утомлять. Он признавал великую историческую необходимость стереть Цукурса с лица земли, но лично с него было достаточно Последнего. “В течение этих пяти месяцев этот презренный человек занимал центральное место в моей жизни”, - вспоминал он. Помимо того, что он был массовым убийцей своего народа, Цукурс начал действовать ему на нервы. Его крысиные подозрения! Его пресмыкательство! Его жажда хорошей жизни! Трюк с киноаппаратом был ловким; этот человек был невыносимым заклятым врагом.

Агент сидел в кафе "Агила", наблюдал за танцорами танго перед галереей Пацифико, читал газеты и проводил бесконечные часы, прогуливаясь по улицам, сжигая нервную энергию. Прогуливаясь по бульварам, он мысленно составлял план урегулирования почтовой забастовки. Он думал о своих детях и жене. Скучные дни растянулись в бесформенную неделю.

5 февраля он вошел в вестибюль, разгоряченный и вспотевший после очередной изнурительной прогулки. Он проверил на стойке регистрации, не поступали ли какие-нибудь телеграммы. На этот раз клерк вернулся с торжествующим видом, неся конверт. Мио разорвала его.

РАД СООБЩИТЬ ВАМ, ЧТО ВСЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ ЗАВЕРШЕНЫ. У меня ЕСТЬ ДОКУМЕНТЫ И ВИЗА. ЖДУ ОТ ВАС ВЕСТЕЙ О ТОМ, ГДЕ И КОГДА я ПРИСОЕДИНЮСЬ К ВАМ.

С УВАЖЕНИЕМ, ГЕРБЕРТ

Замечательные новости. Он схватил ручку и быстро написал телеграмму, адресованную Яриву в Париж.

ПЕРЕГОВОРЫ ЗАВЕРШЕНЫ, И СДЕЛКА ВОТ-ВОТ СОСТОИТСЯ. ПРОСИМ ВАС СРОЧНО НАПРАВИТЬ КОМАНДУ ЭКСПЕРТОВ ДЛЯ УСПЕШНОГО ЗАВЕРШЕНИЯ СДЕЛКИ. АНТОН.

Казалось, все шло как по маслу. Но, неизвестно для Мио, Цукурс все еще разрывался между желанием и страхом. 15 февраля он отправился к своему контакту в DOPS, бразильской секретной службе, и встретился с одним из тамошних офицеров, Алсидесом Синтра Буэно Фильо. У Алсидеса Цинтры была репутация мрачного человека; его прозвище было “Могильщик”. Позже семьи нескольких бразильских диссидентов обвинили его в том, что он руководил убийствами их близких при военном правительстве.

“Европейский деловой партнер просит меня поехать в Монтевидео, чтобы встретиться с ним”, - сказал Цукурс Алсидесу Синтре. “Как вы думаете, могу ли я поехать в Уругвай? Не рискованно ли это?”

“Можно с уверенностью сказать, что ваши враги вас не забыли”, - сказал Алсидес Цинтра. Он напомнил Чукурсу, что юрисдикция его департамента заканчивается на границе с Бразилией.

“Я доверяю этому человеку”, - ответил Цукурс.

“Не уходи”, - сказал Алсидес Цинтра. “Здесь ты живешь в мире, потому что мы защищаем тебя. Но не забывайте — в тот момент, когда вы покидаете Бразилию, вы больше не защищены. Вы выставляете себя напоказ своим врагам ”.

Цукурс оказался еще более подозрительным, чем думала Мио. Пока агенты Моссада делали последние приготовления, Покойный подумывал об отмене поездки.

Двадцатьдва

“Жить с несколькими убийцами”

ДЕБАТЫ В ПАРЛАМЕНТЕ ГЕРМАНИИ были назначены на 10 марта. Западная Германия была в ярости из-за надвигающейся дискуссии; той весной этот вопрос получил “почти беспрецедентное” освещение в журналах и газетах. Одна из крупнейших немецких телекомпаний объявила, что будет транслировать заседание в прямом эфире из Бундестага. Опросы общественного мнения продолжали показывать, что, хотя их число немного снизилось, большинство западных немцев по-прежнему поддерживают закон.

Многомесячное правительственное расследование нацистских преступников и других дел подошло к концу, и министр юстиции Бухер созвал пресс-конференцию в Бонне, чтобы представить результаты. Бухер подчеркнул, на что пошло правительство в поисках преступников. Они потратили двадцать лет на преследование комендантов лагерей и охранников, офицеров СС и гестаповских убийц. Вместе с союзными войсками они осудили тысячи немцев “по обвинению в военных преступлениях или других национал-социалистических правонарушениях”. Затем он перешел к результатам. Несмотря на все усилия правительства, по его словам, “в отдельных случаях не исключено, что дальнейшие расследования приведут к появлению новых обвинений”. Архивы, особенно в Советском Союзе, могли содержать материалы, которые немцы никогда не видели, и эти материалы могли включать свидетельства о ранее незарегистрированных массовых убийствах. “Следовательно, мы не можем исключить возможность того, что неизвестные преступления и неизвестные исполнители на руководящих должностях станут достоянием общественности после 8 мая 1965 года”. Если закон вступит в силу, эти исполнители навсегда останутся безнаказанными.

Центральное управление, отвечавшее за судебное преследование нацистских преступлений, представило свой отчет несколькими днями позже. Изучив архивы в Польше, ее официальные лица обнаружили, что им необходимо немедленно начать двести-триста расследований случаев убийств во время войны. Это число не является окончательным, поскольку новые расследования почти неизбежно выявляют новых подозреваемых. Столкнувшись с этим свежим материалом, Центральный офис признал, что не сможет завершить просмотр архивных документов, не говоря уже о подаче исков, до введения соответствующего закона.

Полученные результаты стали подтверждением для Тувии Фридман и других, которые утверждали, что сотни, если не тысячи, невиновных нацистских преступников остались на свободе. Но Бучер отказался уступить ни на дюйм. “Мы должны быть готовы, в случае необходимости, “ сказал министр журналистам, - жить с несколькими убийцами”. Изменений не будет. В полночь 8 мая нацистским убийцам, которым еще не предъявлено обвинение в их преступлениях, будет даровано полное помилование.

Новость попала в заголовки газет по всему миру. Американский еврейский конгресс назвал это “шокирующим напоминанием о том, что моральное искупление и реабилитация немецкого народа еще не достигнуты”. В Китае правительство Мао заклеймило эти решения как “святотатство по отношению к миллионам и миллионам жертв”, а архиепископ Бостона заявил, что “за самое чудовищное событие в нашей современной истории нужно отвечать по справедливости, пока живо наше поколение”. Пятьдесят три британских депутата подписали петицию с требованием продлить действие закона. Но немцы воспротивились. Канцлеру Эрхарду, которому предстояли выборы позже в том же году, “пришлось бороться за каждый голос, даже неонацистский”.

Лидеры Европы и Соединенных Штатов предложили открыть свои засекреченные архивы и прислать Берлину секретные документы о преступлениях, совершенных нацистскими офицерами и бюрократами. Немцы отказались, заявив, что “очень маловероятно”, что там были обнаружены еще нацистские преступники. Наум Гольдман, основатель и президент Всемирного еврейского конгресса, вызвался поехать в Восточный Берлин, забрать секретные файлы и лично передать их немецкой прокуратуре. Ему сказали оставаться дома.

Канцелярия канцлера приняла свое решение и придерживалась его. Бундестаг теперь стал единственной надеждой для Фридмана и его соратников по кампании.

Четверо сотрудников "Моссада" вылетели в Буэнос-Айрес по отдельности и зарегистрировались в своих номерах, каждый в своем отеле. В тот вечер Мио встретилась с остальными в кафе, где они попросили столик в сторонке, чтобы не привлекать внимания. Мио вкратце рассказала им о том, что произошло в транзитном зале: о киноаппарате, о том, что Цукурс не смог получить документы, о его бесконечных подозрениях. Рискуя наскучить мужчинам, он счел необходимым в последний раз предупредить их о Покойном. “Он как дикий зверь”, - сказал он на иврите. “В ту минуту, когда он почувствует, что попал в ловушку, он соберет все свои силы”.

Перед отъездом из Парижа остальные закончили обучение у Лихтенфельда. План состоял в том, чтобы трое из них схватили Опоздавшего, когда он войдет в дом, выбранный Мио для казни; последний агент, подойдя сзади, повалит его на землю специальным ударом Крав-мага. Мужчины обсудили план и внесли несколько заключительных корректировок. Мио снова предупредила их, что Цукурс, скорее всего, будет носить с собой оружие. Насколько полным было бы унижение, если бы Цукурсу удалось одолеть четырех агентов Моссада, гордость нации, и казнить их? Об этом было слишком страшно думать.

Мио нужно было выполнить последнее поручение. У него было странное состояние, которое могло повлиять на выполнение миссии: он имел тенденцию довольно сильно потеть. Если бы он встретил Цукурса в Монтевидео, пот на его лысине можно было бы списать на жаркое солнце, но параноидальный человек мог бы также воспринять это как признак нервозности. Мио пошел в ближайшую аптеку и спросил фармацевта, может ли он что-нибудь порекомендовать. Мужчина выписал ему рецепт на успокаивающий препарат Либриум, который только что появился на южноамериканском рынке. Мио протестировала его на следующее утро и обнаружила, что он устранил проблему.

Пятеро участников разошлись в разные стороны и вылетели в Монтевидео разными рейсами. Мио прибыла 10 февраля и зарегистрировалась в отеле Victoria Plaza на городской площади Независимости. Вскоре после этого Элиэзер Судит прибыл в Уругвай, зарегистрировался в роскошном отеле, обратился в агентство по прокату автомобилей и заказал зеленый VW Beetle. Остальным тоже понадобятся машины, и когда Судит осмотрел автопарк агентства, он понял, что у них возникла проблема. Большинство автомобилей были в ужасном состоянии: изношенные тормозные колодки, ненадежные двигатели, лысые шины. Он обратился в другое агентство с тем же результатом. Туристический сезон шел на убыль, и с тех пор, как snowbirds начали уезжать, машины, похоже, не ремонтировались. Мио наконец наняла механика для ремонта машин команды.

Остальные прилетали один за другим и начинали разъезжать по городу, чтобы ознакомиться с автомагистралями и главными дорогами. Они отмечали ориентиры и светофоры на своих картах и приурочивали поездки к различным точкам города. Они нашли укромные уголки, где члены команды могли собраться до или после казни, не привлекая внимания. Они хотели знать город так же хорошо, как его уроженец, чтобы, когда они окажутся в стрессовой ситуации, найти пути к отступлению без особых усилий. Это была тяжелая шпионская работа, “довольно серая, изматывающая и чаще всего к тому же скучная”, как выразилась Мио. Команда не смогла даже толкнуть одну из машин с превышением скорости, чтобы немного поразвлечься. Ярив сказал им, что худшее, что они могут сделать, - это привлечь внимание местных правоохранительных органов; следует избегать даже штрафов за неправильную парковку.

Мио, который, возможно, был большим параноиком, чем остальные, даже каждое утро читал уругвайские газеты, хотя и не говорил по-испански; латынь, которую он выучил в детстве в Германии, помогала ему расшифровывать заголовки. Он искал что-нибудь, что могло бы перекрыть движение во время операции. Визит главы государства, крупный футбольный матч, строительство. День за днем ничего не происходило.

Судит проводил время, сопровождая агентов по недвижимости в поисках потенциальных объектов недвижимости. Его требования были довольно строгими: помещение должно было выглядеть респектабельно, подходить для временной штаб-квартиры процветающей австрийской фирмы. Он должен был находиться недалеко от основных магистралей, что позволило бы членам команды быстро покинуть район, не запутавшись в лабиринте глухих улиц. И он должен был быть окружен большим садом. Близкие соседи могли сообщить о криках человека, попавшего в беду. Чтобы объяснить свои строгие критерии, Судит сказал риэлторам, что ему нужно тихое местечко, где он мог бы отдохнуть со своей женой, которую он планировал привезти в Уругвай, как только дом будет сдан в аренду.

Каждое утро Судит и агенты по недвижимости обходили район за районом, присматриваясь к потенциальным покупателям. Но в 1965 году крошечный Уругвай едва появлялся на туристической карте, и мало кто из приезжих из Европы или других частей Южной Америки хотел снимать целый дом. Все они останавливались в крупных отелях в центре города. Экономика испытывала трудности и не привлекала многих иностранных граждан или бизнесменов из других частей страны, которые искали жилье на месяц или два. Оборот был незначительным. Несмотря на все свои исследования, Мио так и не понял, насколько на самом деле мал рынок краткосрочной аренды.

Ничто не было приемлемо. Дома были либо слишком маленькими, либо слишком бедными, либо заперты в лабиринте улиц и переулков, из которых вам понадобилась бы карта, чтобы выбраться. “Дни шли, и я забеспокоилась”, - сказала Мио. Возможно, выбор этой малоизвестной страны был ошибкой; в Рио или Буэнос-Айресе они, вероятно, нашли бы дом за несколько часов. Теперь, однако, они застряли в Монтевидео.

Наконец, Судит улыбнулась удача. “Я встретил греческого парня!” - сказал он Мио. Когда Судит объяснил требования, греческий риэлтор пообещал, что найдет ему то, что он искал. На следующий день они вдвоем отправились в первый попавшийся греку дом. Судит изучала его, пока они подъезжали: оно было огромным, высотой в два этажа, слишком бросалось в глаза. Судит вздохнула; это было не то. Он велел греку продолжать поиски.

Он так и сделал. Вскоре после этого он позвонил и попросил о встрече. Когда Судит приехал, грек приветствовал его словами “У меня есть как раз для тебя место!” То, как он описал дом, взволновало Судит; казалось, он удовлетворял всем требованиям. Они поехали по указанному адресу. По мере приближения настроение Судит улучшалось. С улицы это место выглядело очень презентабельно, и к тому же здесь был приличных размеров сад.

Они позвонили. Дверь открыл мужчина. У него были длинные черные локоны, ниспадающие каскадом по обе стороны лица, он был одет в белую рубашку и черный костюм. Из-под его кудрявой шевелюры выглядывала ермолка. Мужчина кивнул, отступил в сторону и жестом пригласил грека и его клиента войти. Судит ничего не сказала, только уставилась на него. Он молча повернулся и направился к машине.

Грек был оскорблен; он что-то выпалил ортодоксальному еврею-владельцу и побежал за своим клиентом. “Он сходил с ума”, - вспоминал сын Судит. “Что ты делаешь? Это идеально для тебя! В нем было все, что ты хочешь!”

Судит села в машину. “Я не люблю евреев”, - сказал он.

Грек был вне себя; он нашел необработанный алмаз, но его клиент оказался антисемитом. Судит промолчал. Лучше, чтобы ортодоксальный еврей думал, что ему отказали из-за его ермолки, чем чтобы какие-то фашисты подожгли его семью за участие в операции при Цукурсе.

Судит лелеял эту ложь — “свою маленькую шутку про себя”, — но у команды по-прежнему не было дома. Приближалась дата дебатов в Бундестаге. Оперативник вернулся в гостиничный номер в мрачном настроении.

Грек не сдавался. На другое утро он отвел Судит в дом под названием Casa Cubertini, расположенный в юго-восточном районе, известном как Карраско. Когда-то этот район был курортом для богатых, и его тихие, затененные деревьями улочки, выходящие к белоснежному песчаному пляжу Плайя-Карраско, все еще привлекали уругвайскую элиту. Это была бы элегантная декорация для заключительного акта.

Сам дом, однако, был бесперспективным. “Классическим он не был”, - позже сказала Мио. Улица, на которой он располагался, Калле Колумбия (Colombia Street), на самом деле была грунтовой дорогой — вряд ли это стандарт для богатых австрийских фирм, — а само строение выглядело почти заброшенным: запущенные кусты и пожухлая трава, голые окна без штор. Когда брокер толкнул входную дверь, они вошли в гостиную, “покрытую безвкусной мозаикой из розовых и черных плиток”. Пляж находился всего примерно в сотне ярдов отсюда, и через открытые окна был слышен шум прибоя. Но вдалеке слышался стук молотков и ручных пил: строительная бригада по соседству восстанавливала дом. Скорее всего, они все еще были там, когда мужчины привели латыша, и могли предупредить полицию о странных посетителях. Отсутствие кустарника перед домом означало, что рабочие могли видеть любого, кто входил в это место и выходил из него.

Но главным недостатком была атмосфера дома. Если место казалось странным или неуместным даже в мелочах, это могло запустить триггеры глубоко в нервном мозгу Цукурса. Что бы сделала команда Моссада, если бы он остановился у входа и отказался войти? Застрелите его и убежите?

Судит начинала нервничать. “ Ну и что ты об этом думаешь? - спросил он, когда привел Мио посмотреть дом. Мио знала Цукурса; решение было за ним. Это заставило Мио занервничать.

Агент прокрутил в голове возможные сценарии. Если бы он привел Цукурса в дом, затем отошел в сторону у входа и сказал: “После вас”, латыш мог бы отказаться. “Он никогда не согласится первым войти в дом, в который его нога никогда не ступала”. Так не пойдет. Он не мог оставить Цукурсу времени на раздумья; он должен был сделать все автоматически. Если бы он вышел из машины раньше Цукурса и сам подошел ко входу, открыл дверь и вошел внутрь, как будто это был еще один в бесконечной череде пустых домов, которые они осматривали, Цукурс был бы убаюкан и последовал бы за ним. Мио тренировала разум Цукурса, так сказать, перерезая психологические растяжки, еще со времен Сан-Паулу.

“Я уверена, что он войдет в дом без проблем”, - сказала Мио. “Что произойдет, когда он окажется внутри и дверь за ним закроется, полностью зависит от вас”. Проконсультировавшись с Яривом, Судит подписал договор аренды на два месяца, заплатив владельцу 5000 долларов.

Дом был последней частью плана миссии. Теперь Ярив определился с датой: 23 февраля. (Он родился в 1923 году и считал последние два числа счастливыми.) “Пусть повезет!” сказал он остальным. Мио отправила телеграмму Цукурсу: БИЗНЕС ИДЕТ ХОРОШО. НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ. Я БУДУ РАДА, ЕСЛИ ВЫ ПРИСОЕДИНИТЕСЬ Ко МНЕ В МОНТЕВИДЕО УТРОМ 23 ФЕВРАЛЯ.

На следующий день администратор вручила Мио ответ: "УВАЖАЕМЫЙ АНТОН, ПРИБЫВАЮ РЕЙСОМ VARIG 23-го числа". За этим последовало другое, в котором Цукурс исправил информацию о рейсе. Он должен был лететь рейсом 83 авиакомпании Air France. Мио забронировал латвийцу номер в его отеле.

Теперь, когда план был приведен в действие, мужчинам почти ничего не оставалось делать, кроме как есть, спать и беспокоиться. Они бесчисленное количество раз проезжали по маршруту до дома Кубертини, сверяясь с часами, когда проезжали мимо различных достопримечательностей. Они выходили в разное время дня, изучая схему движения. Девиз израильских военных — “Тяжело на тренировках, легко в бою” - перенесен и на поле боя.

Мио продолжал читать газеты каждое утро. Одна заметка, появившаяся в новостных службах по всему миру 20 февраля, наверняка привлекла бы его внимание. Газеты от Дублина до Вашингтона сообщали, что спор о сроке давности в Германии вызвал инцидент — довольно забавный, с одной стороны, и абсолютно неинтересный, с другой. Немецкий журналист написал в Министерство юстиции с простым вопросом: если закон вступит в силу 8 мая, будет ли это означать, что Гитлер, при условии, что он пережил воздушные налеты и самоубийства в своем бункере в 1945 году, будет освобожден от всех своих преступлений и сможет вновь появиться в Берлине как свободный гражданин? Офицеры были в ужасе. Неужели? спрашивали они друг друга. В конце концов, закон освобождает фюрера от ответственности за все миллионы убийств, совершенных от его имени во время войны. Члены суда проконсультировались с экспертами, некоторые из которых заявили, что Гитлеру все еще могут быть предъявлены обвинения в политических преступлениях, даже если с него снимут уголовные обвинения. Но отдаленная возможность того, что сутулый седовласый фюрер мог медленно прогуливаться по Александерплац каким-нибудь весенним днем, была слишком велика для немецкого воображения. “Нами двигала идея: что, если Гитлер внезапно появится”, - сказал один чиновник, который “добавил, что это обычно считалось абсолютно невозможным”. Суд приступил к делу. Суд открыл “предварительное производство” против немецкого лидера и даже запросил ордер на его арест, что, по словам репортеров, должно убедить всех заинтересованных лиц в том, что, как говорится в Конституции Атланты, “если Адольф Гитлер воскреснет из мертвых, ему придется ответить за свои преступления”. История облетела весь мир с заголовками типа "ГИТЛЕРУ ГРОЗИТ СУД — ЕСЛИ ОН ЖИВ" и "ЖУТКИЕ ДЕЙСТВИЯ ПО СУДЕБНОМУ ПРЕСЛЕДОВАНИЮ ГИТЛЕРА".

Однажды за завтраком Мио просматривал местные газеты, когда заметил еще одну статью, на этот раз о дорожном строительстве. Главная улица, по которой команда планировала проехать после операции, должна была быть закрыта двадцать третьего числа на ремонт. Это означало, что они, вероятно, застрянут в пробке или свернут в лабиринт закоулков. Мужчины запрыгнули в свои машины и поискали альтернативный маршрут возвращения в город из Карраско.

Команда обсуждала, что будет с останками покойного после казни. Возможно, просто оставить его распростертым на полу Дома Кубертини было слишком неформально, слишком недостойно, как будто он был убит незваным гостем. И команда не могла отправиться за покупками гробов в Монтевидео, не сказав продавцам, что тело еще не совсем готово. В конце концов они пришли к решению: Судит было поручено найти чемодан, достаточно большой, чтобы вместить тело. “Он искал большой дорожный сундук, - сказала Мио, - из тех, что изображены в книгах о путешествиях девятнадцатого века, из тех, что брали с собой пассажиры ”Томаса Кука“, укладывая в него половину своих домочадцев”.

Судит купила рулетку и ходила из магазина в магазин, наклоняясь, чтобы натянуть ленту на кожаные бока различных кофров. “Клиент был довольно требовательным”, - сказал один продавец. “Он измерил длину, ширину и глубину каждого багажника”. Судит стоял, рассматривая различные предложения, в течение двадцати минут, прежде чем спросить продавца, нет ли у них чего-нибудь побольше. Если ему скажут "нет", он перейдет в следующее заведение. Ничто не было достаточно большим, чтобы вместить мускулистого латыша.

Наконец, Судит подошел к одному из последних туристических магазинов рядом с американским посольством. Он проделал обычную работу, прежде чем нашел кожаный чемодан, соответствующий его требованиям. Он купил этот товар, посмотрел на несколько ковров и выбрал два из них. Багажник был слишком велик для "Фольксвагена", поэтому продавец вызвал службу доставки, которая доставила его и два ковра в Casa Cubertini.

Мио заранее оплатила счет в отеле и поехала в агентство по прокату автомобилей, чтобы рассчитаться с ними. Он купил два билета авиакомпанией Lufthansa из Монтевидео в Сантьяго-де-Чили - поездка, которая, если бы все шло по плану, никогда бы не состоялась. Несмотря на меры предосторожности, Ярив чувствовал себя неуютно; он чувствовал, что не учли одно важное преимущество. “Нам не хватает кого-то, кто действительно хорошо знает местность, менталитет и язык”, - сказал он Mio. Было слишком поздно вызывать уроженца Уругвая из Израиля, если такого человека вообще можно было найти. Поэтому Ярив разыскал старого знакомого, который сейчас живет в городе. Он согласился помочь им с любыми местными осложнениями, а также нести вахту на двадцать третьем.

За несколько дней до намеченной даты мужчины по отдельности отправились в ресторан. Это было то самое место, куда Мио приводила Цукурса во время их исследовательской поездки. Метрдотель подвел Мио к столику, за которым он уже сидел. Когда Моти Кфир, бывший студент Сорбонны, присоединился к нему, Мио улыбнулась. “ Кстати, вы сидите на том же самом месте, на котором сидел покойный. Кфир вскочил, “как будто его ужалила пчела”. Он предложил им пересесть за другой столик.

Остальные прибыли и заказали себе еду, затем начали вносить некоторые последние коррективы в план, приглушая голоса среди звона столовых приборов и разговоров. Они углубились в детали, когда к их столику подошел официант. “ Шалом, друзья! ” сказал он на иврите. Мио сразу уловила его акцент: венгерский. Официант подслушал разговор пятерых агентов и горел желанием предаться воспоминаниям вместе со своими собратьями-евреями. “Я служил в четвертом батальоне Пальмаха и был расквартирован в Нагарии”, - сказал он. Пятеро мужчин посмотрели друг на друга и расхохотались. Несмотря на тщательно продуманные меры предосторожности, официант-венгр их выдал. Они еще больше понизили голоса.

С приближением дня Мио напрягся; он говорил еще меньше, чем обычно. До дебатов в бундестаге оставалось всего три недели. Если они потерпят неудачу, другая команда по уничтожению может не успеть к сроку. Чтобы снять стресс, он и Ярив решили пойти в казино и поиграть в рулетку. Получив свои фишки, Мио подошел к крупье. Агент собрал фишки на ладони и положил их на 23 красных.

“Nada mas, rien ne va plus”, - выкрикнул крупье. Серебристый шарик закружился по желобку в лакированном дереве; два агента наблюдали, как он огибает периметр, прежде чем медленно сбросить скорость и опуститься к покрытым войлоком щелям.

“ Вены! ” позвал мужчина. Двадцать три.

Когда крупье раздал свои фишки, Мио кивнула Яриву.

В Сан-Паулу Цукурс принял решение о поездке в Уругвай. “Я всегда был храбрым человеком”, - сказал он своему контакту в DOPS. “Я не боюсь. Я знаю, как защитить свою жизнь. Я всегда ношу с собой пистолет — и поверьте мне, несмотря на все прошедшие годы, я по-прежнему отличный стрелок”.

Путь к его мечтам лежал через Монтевидео. Он поедет.

Двадцатьтри

Дом на улице Колумбия

ЦУКУРС ДОЛЖЕН БЫЛ ПРИБЫТЬ рейсом 83 авиакомпании Air France в 9:30 утра Днем ранее, Мио, используя свой грубый испанский, проверил сводки погоды в газете и увидел, что обещан ясный жаркий день. Задержки казались маловероятными. Мио поставил будильник на раннее утро следующего дня. В то утро в вестибюле отеля продавалась одна из газет с заголовком: "ПРАВИТЕЛЬСТВО БОННА ЗАВТРА ОБСУДИТ РАССЛЕДОВАНИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЙ НАЦИСТОВ". Это относилось к предварительному совещанию перед предстоящими дебатами. Сосредоточившись на задачах дня, Мио прошла мимо газетного киоска отеля, не заметив заголовка.

Мио вышел из отеля и медленно поехал по просыпающимся улицам Монтевидео; в багажнике его взятого напрокат черного "Фольксвагена“ лежал ”чемодан для побега", аккуратно упакованный его запасной одеждой. Одетый в свой обычный черный костюм, он вел "Битл" сквозь оживленное движение, стараясь не увеличивать скорость и не поворачивать без сигнала. Солнце уже начинало пригревать фасады каменных зданий.

Он приехал в аэропорт рано и направился в галерею для посетителей, которая была переполнена людьми, ожидавшими прибытия кузенов, тетушек и друзей. Поглядывая на часы, он время от времени поглядывал в противоположный конец зала. Через мгновение он заметил Ярива, который старательно отворачивался в профиль от своего коллеги-агента. Когда приходил Опоздавший, Ярив запоминал детали его одежды, затем быстро уходил, чтобы передать информацию другим сотрудникам Моссада.

Вдалеке шины самолета "Эйр Франс", шлепнувшись на летное поле, выпустили клубы серо-голубого дыма. Самолет подкатился к зоне регистрации, и передвижная лестница была подтащена к герметичной двери. Как только она открылась, Мио наблюдала, как пассажиры спускаются по трапу. Небольшие группы людей разразились радостными криками, когда заметили знакомое лицо. Бизнесмены, студенты, возвращающиеся эмигранты. Мио изучала каждого человека, пока они спускались. Наконец он увидел, как Чукурс плечом протиснулся в дверной проем самолета и вышел на теплый уругвайский солнечный свет. В очередной раз он был поражен тем, насколько сильным, жизнерадостным был Цукурс даже в шестьдесят четыре года. Он по-прежнему двигался с грубой элегантностью бывшего спортсмена, каждым дюймом оставаясь напыщенным летчиком, каким был тридцать лет назад, что объяснялось не только его мускулистым торсом, но и огромным чувством собственного достоинства.

Латыш всмотрелся в ожидающую толпу сквозь очки и различил круглое, слегка пухлое лицо Мио. Его лицо просветлело, и он взмахнул правой рукой. Два пальца сложились в знак “V за победу”. Даже сейчас на его правом бедре, под очертаниями дешевого костюма, Мио могла различить очертания пистолета Beretta калибра 6,35 мм. Когда Цукурс спускался по лестнице, Мио заметила, что Ярив внимательно изучает цель. Затем руководитель миссии быстро повернулся и проскользнул сквозь толпу.

Мио помахала в ответ Цукурсу, который сошел с трапа и направился к нему. Агент уставился на Опоздавшего. За долгие месяцы их совместной жизни, даже когда Мио завоевал доверие латыша, ему так и не удалось проникнуть в глубины души этого человека. Он поел в доме этого человека, встретился с его семьей, чуть не застрелил его в порыве ярости. Но мотивы его убийства в Латвии оставались загадкой. Мио просто предположила, что он закоренелый антисемит.

Широкими шагами подошел Кьюкурс.

- Добрый день, мой друг, - сказала Мио, тепло улыбаясь.

“Я так рад тебя видеть”, - сказал Цукурс, пожимая руку Мио. “Расскажи мне, что происходит и что еще произойдет”.

“О, ” сказала Мио, “ самый лучший. У нас грандиозные планы, и ты их часть”.

Они сели в "черный жук", и Мио направилась к отелю. “Я вел машину самым естественным из возможных способов, не желая давать Цукурсу ни малейшего повода для напряжения или беспокойства”, - вспоминал он. Мио была довольна; Цукурс, казалось, расслабился после их первой поездки в Монтевидео. Они прибыли в отель в 14.25, и Цукурс поднялся в свой номер. Оставив свой чемодан распакованным, он спустился вниз сорок пять минут спустя и обнаружил, что Мио ждет его у машины, припаркованной перед отелем. Мио предварительно дала чаевые носильщику, чтобы убедиться, что ему не достанется билет. “Какой красивый номер”, - сказал латыш.

Двое мужчин вошли в офис Lufthansa по соседству. Мио хотел забронировать билеты в Чили; он говорил достаточно громко, чтобы Цукурс услышал. Служащий, когда его допрашивали позже, сказал, что двое мужчин “казались друзьями”. Как только транзакция была завершена, пара села в Beetle.

“ Тогда договорились, - сказал Мио, пробираясь сквозь поток машин. “ А теперь за работу. Я уже нашел место, которое послужит нам временным офисом. Я покажу его тебе позже.” Он ворчал, что дом не соответствует его обычным стандартам и что вскоре ему придется подыскать другой. Но пока сойдет Casa Cubertini.

Они отправились в агентство недвижимости, встретились с агентом и поехали в район Карраско. Они были недалеко от Дома, но Мио никуда не спешила; на этот день у них был запланирован осмотр трех объектов недвижимости. Психологическая обусловленность, хождение по домам до тех пор, пока это не превратилось в скучную рутину, должна была быть восстановлена. После осмотра третьего объекта недвижимости агент предложил другой, который мог бы подойти австрийцу, но Мио отказался, сказав, что у него назначена другая встреча. Агент попрощался.

“ У меня почти кончился бензин, - сказала Мио, когда он завел "Жука". Он намеренно сбросил газ и теперь направил машину к ближайшей заправочной станции. На другой стороне улицы у тротуара был припаркован красный "Жук". Наблюдательный, которого Ярив нашел в последнюю минуту, уругвайский еврей, сидел внутри. Он повернулся, чтобы выглянуть в боковое окно, наблюдая за двумя мужчинами, болтающими, пока машина заправлялась бензином. Все шло по графику. Он завел машину и влился в пробку.

Как только "черный жук" был готов, Мио расплатилась. “Мы действительно недалеко от дома, который я временно снял”, - сказал он. - Пойдем, я бы хотел, чтобы ты осмотрел это место.

Они сели в "Фольксваген", и Мио свернул на Коламбия-стрит. Он заметил красный "жук" далеко впереди.

В Casa четверо мужчин разделись до нижнего белья. Если отчеты Мио были верны, столкновение должно было быть кровавым, а они не хотели, чтобы на их одежде остались следы борьбы. Они ждали в жарком, влажном помещении, прислушиваясь к шуткам строителей и стуку их молотков. Они посмотрели на часы. Через несколько минут они услышали, как черный "Жук" загрохотал по грунтовой дороге.

Мио свернула на подъездную дорожку. Он увидел строительных рабочих, одетых в белые майки и рваные, грязные штаны. Он увидел белую деревянную дверь Дома.

“ Вот мы и на месте, - объявил он Цукурсу. - Вот и дом.

Мягко скрипнули тормоза, когда он остановил машину. Звук двигателя затих, когда он выключил зажигание, сменившись болтовней рабочих и мягким плеском океанских волн.

Открывая дверцу машины, он сунул руку в карман и достал ключ от дома. Затем он направился к двери, не оглядываясь, чтобы посмотреть, что делает Цукурс.

Настал тот самый момент, подумала Мио. Он должен последовать за мной.

Боковым зрением он увидел Цукурса, выбирающегося из "Жука". Агент вставил ключ в замок входной двери и открыл ее. Он вошел в дом, шагнул за дверь и взялся рукой за деревянный край. По обе стороны двери стояли Ярив, Амит, Кфир и Судит, раздетые до нижнего белья, и сверлили его взглядом. Внутри было сумрачно, предвечерний сумрак затемнял интерьер.

Мужчины прислушались, пытаясь различить звук шагов среди стука молотков за соседней дверью. Теперь они могли слышать Цукурса на дорожке. Его шаги раздались в нескольких футах от двери. Четверо мужчин напряглись, обливаясь потом от субтропической жары. Латыш появился в дверях; Ярив и остальные прижались спинами к стене. Цукурс сделал один шаг в комнату, затем другой и остановился, обшаривая глазами углы в поисках своего партнера. Мио, в порыве энергии, изо всех сил толкнул дверь. Она с грохотом захлопнулась.

Четверо агентов бросились на Цукурса. Трое схватили авиатора за руки, пытаясь прижать их к бокам, в то время как последний подошел к нему сзади, высоко поднял руку и со всей силы обрушил кулак на шею Цукурса, в то место, которое Ими Лихтенфельд просверлила ему. Пока Мио наблюдала, сценарий, которым он был одержим с момента встречи с Цукурсом, начал разворачиваться в замедленном темпе. Вместо того чтобы упасть на пол, как они надеялись, Цукурс с ревом оттолкнул агентов Моссада. Мужчины отступили.

Они снова бросились на него, и латыш забился в их руках. Он вырвался, быстро повернулся к двери, сделал два шага и схватился за ручку. “Он сражался как дикий и раненый зверь”, - сказала Мио. Мио и еще один агент навалились на дерево, чтобы не дать двери открыться, в то время как остальные пытались вытолкнуть Цукурса на середину комнаты. Латышка со страшной силой дергала дверную ручку. Агенты схватили его за руки, обливаясь потом и тяжело дыша, но не смогли сдвинуть с места.

Внезапно Цукурс крикнул по-немецки: “Дайте мне сказать!” Затем еще раз. “Дайте мне сказать!”

Ручка вырвалась из деревянной рамы и с грохотом упала на пол. Четверо мужчин повисли на Цукурсе, когда он потянулся за пистолетом за поясом. Его сила превзошла все, что они могли ожидать. Ярив дотронулся рукой до лица Цукурса. Когда Цукурс взревел, палец израильтянина случайно проскользнул в рот латыша. Он прикусил, и его зубы погрузились в мякоть пальца, начисто оторвав кончик. Ярив закричал от боли и отдернул руку.

Израильтяне потеряли контроль. Покрытые потом, они не смогли повалить Цукурса. Он закричал, замахнулся на них и оттолкнул. Они отшатнулись от его ударов, затем снова бросились на него. Его "Беретта" лежала в кобуре. Он снова потянулся за ней.

Теперь один из агентов — они никогда не раскроют, кто именно из них это был, — заметил на полу молоток; должно быть, его оставили в пустующем доме после недавнего ремонта. Он бросился к нему и схватил за ручку. Развернувшись, он бросился на Цукурса, подняв тяжелый инструмент над головой. Сделав два шага вперед, он с огромной силой обрушил молоток на макушку латыша. Кровь брызнула на лица и одежду мужчин; удар был настолько мощным, что даже поднялся гейзер красных капель к расписному потолку.

Цукурс, раненый, но все еще стоящий на ногах, отшатнулся назад. Агент снова поднял молоток и ударил им себя по макушке с такой силой, что деревянная ручка сломалась. Цукурс тяжело рухнул на пол.

План пошел наперекосяк. Латыш сидел у их ног, ошеломленный и молчаливый, его дыхание было затрудненным, рубашка пропиталась кровью, сквозь разорванную плоть виднелась белая кость черепа.

Опасаясь, что его крики могли насторожить рабочих по соседству, агенты приступили к следующему этапу миссии. “Мы хотели, чтобы он знал, ” сказала Мио, “ что вся эта долгая история с Антоном Кюнцле и его "деловыми партнерами’, которые приехали в Южную Америку, была задумана только для того, чтобы подготовить почву для момента мести от имени его невинных жертв”. Раскрытие их истинных мотивов было вплетено в план с самого начала; они хотели, чтобы Цукурс почувствовал то же предательство, которое испытали многие латвийские евреи, начиная с ночи 30 июня, когда их друзья и коллеги с ошеломляющей скоростью отвернулись от них. Таково было намерение. Но сцена в доме на Колумбия-стрит прошла не по плану. Это перенеслось в другой момент из Риги: ночь на 30 ноября и зачистка гетто, когда женщин и детей вытаскивали на улицу и избивали прикладами винтовок, их головы были размозжены, а снег и лед были залиты их кровью.

Ярив стоял в стороне от Цукурса, держась за его руку и “постанывая от боли”. Звук наполнил комнату, когда один из других агентов подошел к стене, где он оставил свою одежду; он наклонился и поднял свой пистолет, который был снабжен глушителем. Он сжал его в руке и вернулся к Цукурсу. Он приставил дуло к затылку мужчины. Цукурса было не узнать. Кровь заливала его лицо; череп был сильно проломлен. Сейчас не было времени зачитывать приговор, и мужчина, погруженный в полубессознательный ступор, вероятно, никогда его не поймет. Агент дважды нажал на спусковой крючок, и голова Покойного упала вперед.

Мужчины на секунду замерли. Слышали ли строители два выстрела? Они пришли разобраться? Была ли уже вызвана полиция; были ли патрульные машины в пути? Все пятеро прислушались. Рабочие, казалось, все еще болтали на той же громкости; в их голосах не чувствовалось никакой спешки. Агенты слегка расслабились.

Судит открыл входную дверь и вышел на улицу. Он включил шланг во дворе, и оперативники по очереди вышли смыть кровь со своей кожи. Вернувшись в дом, мужчины обыскали карманы Цукурса и забрали его паспорт. Они вытащили "Беретту" из кобуры и отнесли тело в большой багажник, на поиски которого Судит потребовалось несколько дней. Они опустили в него Цукурса, но тело было слишком большим. Они надавили на ноги латыша, медленно втискивая тело в багажник по мере того, как кожа натягивалась. Один из них положил на труп лист бумаги. Это был приговор, который они намеревались зачитать латышу перед казнью:

Учитывая тяжесть преступлений, в которых обвиняется ГЕРБЕРТ ЦУКУРС, в частности его личную ответственность за убийство 30 000 мужчин, женщин и детей, и учитывая ужасную жестокость, проявленную ГЕРБЕРТОМ ЦУКУРСОМ при совершении своих преступлений, мы приговариваем указанного ЦУКУРСА к смертной казни. Он был казнен 23 февраля 1965 года.

Оно было подписано “Тем, кто никогда не забудет”.

Позже Мио расскажет о листе бумаги с вердиктом, но команда также оставила другой документ, который годами не упоминался. Это был отчет очевидца, который был зачитан на Нюрнбергском процессе главным британским обвинителем сэром Хартли Шоукроссом в конце 1946 года. В нем описывалась акция, которая состоялась недалеко от города Дубно, на реке Иква, на территории современной Украины. 5 октября 1942 года немецкий инженер по имени Герман Фридрих Гребе отправился в Дубно, чтобы посетить участок, где строились здания для хранения зерна; частью его работы было проверить, что строительство идет в соответствии со спецификациями его компании. Когда он выехал на место вместе со своим бригадиром, то обнаружил, что из трех больших ям рядом с силосными хранилищами были выкопаны “огромные насыпи земли”. Семьи евреев — Гребе видел ярко-желтые звезды, пришитые к их курткам, — члены украинского ополчения вытаскивали из стоявших на холостом ходу грузовиков и приказывали им раздеться под присмотром офицера СС с собачьим кнутом. Грэби и другой мужчина вышли из своей машины и подошли к ним по грязной земле; никто их не остановил. Проходя мимо, Гребе наткнулся на большую стопку, состоящую примерно из двух тысяч ботинок, а также “огромные кучи нижнего белья и одежды”. Рядом с ними стояли группы обнаженных евреев. Немецкий инженер пристально посмотрел на них. Агенты Моссада оставили на теле Цукурса описание этих безымянных жертв и того, как они вели себя в конце:

Без криков и слез эти люди разделись, встали семейными группами, поцеловали друг друга, попрощались и стали ждать знака от другого эсэсовца, который стоял возле ямы, также с кнутом в руке. За те 15 минут, что я стоял рядом, я не услышал ни одной жалобы или мольбы о пощаде. Я наблюдал за семьей примерно из 8 человек, мужчиной и женщиной, обоим около 50 лет, с их детьми примерно 1, 8 и 10 лет и двумя взрослыми дочерьми примерно 20-24 лет. Пожилая женщина с белоснежными волосами держала годовалого ребенка на руках, пела ему и щекотала. Ребенок ворковал от восторга. Пара смотрела на это со слезами на глазах. Отец держал за руку мальчика лет 10 и что-то тихо говорил ему; мальчик боролся со слезами. Отец указал на небо, погладил его по голове и, казалось, что-то объяснял ему. В этот момент эсэсовец у ямы что-то крикнул своему товарищу. Последний отсчитал около 20 человек и велел им зайти за земляной холм. Среди них была семья, о которой я упоминал. Я хорошо помню стройную черноволосую девушку, которая, проходя рядом со мной, указала на себя и сказала “23”. Я обошел курган и оказался перед огромной могилой. Люди были тесно прижаты друг к другу и лежали друг на друге так, что были видны только их головы. Почти у всех по плечам текла кровь из голов. Некоторые из застреленных еще шевелились. Некоторые поднимали руки и поворачивали головы, чтобы показать, что они все еще живы. Яма была заполнена уже на две трети. Я подсчитал, что в ней уже находилось около 1000 человек. Я поискал человека, который стрелял. Это был эсэсовец, который сидел на краю узкого края ямы, свесив ноги в яму. На коленях у него лежал автомат, и он курил сигарету. Люди, совершенно голые, спустились по нескольким ступенькам, вырубленным в глиняной стене ямы, и перелезли через головы лежащих там людей к тому месту, куда указал им эсэсовец. Они ложились перед мертвыми или ранеными людьми; некоторые ласкали тех, кто был еще жив, и говорили с ними тихим голосом. Затем я услышал серию выстрелов. Я заглянул в яму и увидел, что тела подергиваются или головы неподвижно лежат поверх тел, которые лежали перед ними. Из их шей текла кровь.

Мужчины положили листы с показаниями Гребе на тело в папку с приговором и закрыли багажник. “Мы убираемся и исчезаем”, - сказал один из агентов. Они взяли тряпки и начали вытирать стены и пол; очевидно, никто из них не поднял глаз, чтобы увидеть полосы крови на потолке. Они перешли к дверным ручкам, с которых стерли отпечатки пальцев, затем проделали то же самое с багажником. Закончив, они переоделись в другую одежду, чем были раньше, и вышли из дома.

Ярив и Мио уехали первыми на черном Жуке. Остальные в последний раз проверили территорию на предмет того, что они оставили, затем сели в "зеленого жука" и последовали за ними.

Двадцатьчетыре

Ожидание

В "ЧЕРНОМ ЖУКЕ" Яриву было больно; его палец начал опухать. “Ты можешь ехать немного быстрее?” - спросил он Мио, которая все еще опасалась превышать скорость. Мио высадила Ярива на площади Траинта-и-Трес возле кафе и пошла искать место, где оставить машину. Он нашел свободное место, притормозил, припарковал "Жук", очистил руль и рычаг переключения передач от отпечатков пальцев, а также дверную ручку и достал свой чемодан из багажника. Затем он отошел от машины и поймал такси обратно к кафе.

Вскоре после этого там собрались другие члены команды. В своей новой одежде они были похожи на туристов или, возможно, менеджеров среднего звена в одном из местных офисов, которые выпивают после работы. “Ни один из посетителей кафе и представить себе не мог, что полчаса назад эти пятеро мужчин убили нацистского преступника-садиста”, - сказала Мио. Он был так сосредоточен на завершении миссии и благополучном выезде из Уругвая, что до него еще не до конца дошло значение того, что он сделал, — смертельной борьбы, таинственного крика “Дайте мне сказать!”.

Все пятеро заказали напитки, их лица ничего не выражали. “Мы оставались абсолютно спокойными и собранными, ” сказала Мио, “ наедине с самими собой и нашим поступком, без малейших угрызений совести ... Мы гордились тем, что имели честь принять участие в этой операции”. Его единственным сожалением было то, что в календаре Моссада больше не было подобных миссий. Цукурсу пришлось бы заменить многих других сбежавших преступников, когда парламентарии в Бонне начали свои дебаты.

Ярив поздравил мужчин с выполнением их долга и пожелал им всего наилучшего по возвращении домой. Они встали и вышли порознь. Мио подошла к телефону-автомату и набрала номер "Ройял Плаза". Он сказал секретарше, что они с мистером Цукурсом не вернутся в отель этой ночью; что-то случилось, и им пришлось уехать из города. Счет был оплачен полностью; служащий поблагодарил его за то, что предупредил отель. Мио опустила в щель еще одну монету и позвонила в Lufthansa, чтобы отменить бронирование билетов на самолет в Чили. Затем он взял свой чемодан, поймал такси и направился в аэропорт на свой рейс в Буэнос-Айрес.

Из столицы Аргентины Мио написала письмо Покойному, адресованное его дому в Сан-Паулу. Он хотел на время успокоить семью и предотвратить панические звонки в бразильскую полицию. “Мой дорогой Герберт”, - написал он.

С Божьей помощью и помощью некоторых наших соотечественников я добрался до Чили целым и невредимым. Сейчас я немного отдыхаю после изнурительного путешествия. Я уверен, что ты тоже очень скоро отправишься домой.

Тем временем я узнал, что за нами следили двое незнакомцев, мужчина и женщина. Мы должны быть более осторожными и начеку. Как я говорил вам снова и снова, вы сильно рискуете, живя и действуя под своим настоящим именем. Такой риск может иметь катастрофические последствия для нас, а также раскрыть мою истинную личность.

В любом случае, я просто надеюсь, что сложности, с которыми мы столкнулись в Уругвае, послужат уроком на будущее, и что с этого момента вы будете более осторожны.

Если вы обнаружите что—нибудь подозрительное в своем окружении или в своем доме, помните мой совет - исчезните на год или два среди людей фон Леерса, пока не утихнут споры о сроке давности за военные преступления нацистов.

Как только вы получите это письмо, пожалуйста, отправьте ответ в Сантьяго-де-Чили по адресу, который вы уже знаете.

С уважением, Антон К.

Он отправил письмо связному Моссада в Сантьяго, который наклеил на него чилийскую марку и опустил в почтовый ящик.

Записка изобиловала ложными выводами. “Люди фон Леерса” относились к Иоганну фон Леерсу, бывшему профессору-антисемиту и автору таких книг, как "Juden sehen dich an" ("Евреи смотрят на вас"). В настоящее время он жил в Египте, где принял ислам и возглавлял отдел пропаганды президента Насера. Когда Цукурсу не удалось вернуться домой, в письме указывалось, что он исчез на какой-то подпольной железной дороге для бывших нацистов, которой руководил фон Леерс. Другие реплики изображали бы Кюнцле беглецом от правосудия и намекали бы на то, что неназванные темные силы преследуют и его, и Цукурса. Семье Цукурса потребовались бы недели, чтобы разгадать их.

Мио и Судит вернулись в Париж порознь. Там Мио завершил дела миссии, вернув деньги, которые он депонировал в Credit Suisse в Цюрихе. Он взял наличные и вышел из банка, кивнув Судит, которая стояла на страже снаружи на случай каких-либо осложнений. Последняя запись об Антоне Кюнцле была стерта. “Когда я вышел из банка, австрийский бизнесмен, который появился на свет всего шесть месяцев назад, имел адрес и удостоверение личности и провел месяцы в Южной Америке, прекратил свое существование”. Мужчины приглашали свои семьи на ужин, играли со своими детьми, занимались любовью со своими женами. Они наслаждались осознанием того, что о казни Цукурса скоро узнает весь мир. Остальные члены команды вылетели в Тель-Авив, где Ярив, испытывающий ужасные боли, был срочно доставлен в больницу Тель-Хашомер, где хирурги работали над спасением его искалеченного пальца.

Одному агенту было поручено сообщить прессе о судьбе покойного. Он вызвал список крупнейших немецких новостных агентств и зачитал заявление, в котором утверждалось, что военный преступник Герберт Цукурс был убит в Монтевидео группой, называющей себя “Те, кто никогда не забудут”, чтобы отомстить за жестокое убийство миллионов евреев в Европе. Закончив свою подготовленную речь, он вешал трубку прежде, чем репортеры успевали высказать свою реакцию.

Они “ждали, затаив дыхание”. Каждое утро Мио разворачивал свою газету и перечитывал ее от начала до конца, выискивая статьи о Монтевидео. Он настроился на вечерние телевизионные новости и смотрел их до тех пор, пока дикторы не переключились на спортивные результаты. Но проходил день за днем, а из Монтевидео не появлялось ни репортажей, ни фотографий Герберта Цукурса, ни заголовков, способных повлиять на членов Бундестага. Как будто последние шесть месяцев были сном. “Мы забеспокоились. Что могло случиться? Почему никого не послали проверить эту историю?”

Прошла еще неделя, а по-прежнему ничего. До дебатов в боннском парламенте оставалось всего несколько дней. Мио и остальные были обеспокоены. До них начало доходить, что их усилия по распространению новостей, возможно, были ошибочными. Будучи обитателями тайного мира шпионажа, они были обучены избегать даже намека на огласку. “Мио ненавидел журналистов”, - сказал его сын, и его ненависть породила невежество. Пятеро членов команды понятия не имели, как на самом деле работают газеты или телевизионные станции. Почувствовал бы ли бы себя обязанным репортер, отвечающий на анонимный звонок в Берлин об убийстве в Монтевидео, в семи тысячах миль отсюда? Или он вернулся бы к освещению результатов последних муниципальных выборов? Мио и остальные провалили задание в последний момент; тишина насмехалась над ними. “Мы не приняли во внимание, ” сказала Мио, - тот факт, что информационные агентства обычно завалены самыми странными абонентами, обещающими опубликовать самые странные и сенсационные истории — от встреч с НЛО над Берлином до похищений нацистами в Антарктиде”. Кроме того, рынок охоты на нацистов в тот конкретный момент был чрезмерно раздут. Полемика с законом означала, что нацистов замечали повсюду, от Боливии до Гданьска; лишь немногие из этих советов приводили к законным делам, из-за чего журналисты опасались тратить даже несколько минут на их проверку.

Труп Герберта Цукурса разлагался в изнуряющей жаре шикарного пригорода Монтевидео, но у Моссада не было возможности никого в этом убедить. Теперь письмо семье Цукурса выглядело неблагоразумным. Если бы Милда Цукурс позвонила в бразильскую полицию и сообщила о пропаже своего мужа, это могло бы спровоцировать расследование. Но Мио перехитрил самого себя. Никто не искал Цукурса.

“У нас нет выбора”, - сказал Ярив через несколько дней. “Мы должны привести их в дом в Монтевидео”.

Команда составила документ, который включал подробную историю действий Цукурса в Латвии и факты казни. “Его тело можно найти в доме Кубертини, Колумбия-стрит, Монтевидео, Уругвай”, - говорилось далее. “Пожалуйста, извините за форму письма. Мы выбрали этот метод из соображений безопасности; вы, конечно, понимаете ”. Они разослали записку в информационные агентства в Бонне, Франкфурте и Дюссельдорфе. Но команде по-прежнему не везло. Получив письмо, международное бюро United Press выбросило его в мусорное ведро, решив, что это шутка.

К 5 марта, через десять дней после казни, все еще не было ни одного сообщения в новостях. Немецкие законодатели должны были приступить к обсуждению закона через пять дней. В тот же день в отделе новостей боннского бюро Рейтер зазвонил телефон.

“Пожалуйста, дайте мне вашего офис-менеджера”, - сказал мужчина репортеру, который ответил.

К телефону подошел менеджер. Он спросил имя мужчины и зачем тот звонит.

“Меня зовут Шмидт. Я хотел бы рассказать вам об очень срочном деле. Вы получили письмо по делу Латвии?”

Менеджер не был знаком ни с одним делом в Латвии. Он сказал звонившему, что переведет его на удержание и спросит у своих репортеров. Мужчина тут же повесил трубку.

Следующим был UPI. На этот раз мужчина назвался “мистер Мюллер”. Он спросил, связывалось ли бюро с кем-нибудь в Монтевидео. Затем он положил трубку. Агентства сообщили о звонках в Интерпол, и по крайней мере одно из них позвонило в полицейское управление в Монтевидео. Они спросили о сообщениях о мертвом теле в месте под названием Casa Cubertini.

На следующий день патрульная машина проехала по столице Уругвая и остановилась перед Домом. Двое полицейских вышли из машины и подошли к дому; они заметили, что в замке входной двери изнутри отломан ключ, который не позволил бы никому повернуть механизм. Они постучали в белую деревянную дверь. Ответа не последовало. Полицейские поднесли руки к лицам; из щели под дверью сочилось какое-то ужасное зловоние.

Мужчины вытащили пистолеты из кобур и разбили стекло в боковом окне, затем вошли внутрь. Теперь запах был невыносимым, и офицеры заметили темно-красные пятна на стенах и полах - брызги крови, которые команда Моссада не заметила. Когда они вошли в гостиную, то увидели запертый багажник, а также две гильзы 22-го калибра и фрагменты пистолета, лежащие на полу. Они сломали замок на багажнике и подняли крышку. Там, под безукоризненно чистой ярко-красной папкой, содержащей множество бумаг, лежал Герберт Цукурс.

Двадцатьпять

Предложение

ЭТА ИСТОРИЯ ОБЛЕТЕЛА ВЕСЬ МИР. В Тель-Авиве, Москве, Буэнос-Айресе, Париже и Нью-Йорке появились заголовки: "УБИЙЦА ЛАТВИЙСКИХ ЕВРЕЕВ ЛИКВИДИРОВАН“, - гласила одна газета; в другой газете подробно описывалось, что случилось с ”скачущим Ангелом Смерти". Пресса будет продолжать внимательно следить за каждым поворотом в этом деле в ближайшие месяцы. Информационные агентства по всему миру привлекли к делу своих местных фрилансеров и попросили их выяснить, кем на самом деле были “Те, кто никогда не забудет”. Некоторые газеты направили своих корреспондентов в Монтевидео. Американский журналист Джек Андерсон, который брал интервью у Цукурса пять лет назад, написал продолжение под названием “Конец нациста”. “Сегодня по всей Латинской Америке, - сказал он, - разбросаны люди, живущие в страхе, нацистские военные преступники, которые сбежали, но теперь чувствуют горячее дыхание мести на своих шеях”.

Известие дошло до четы Кьюкурсес, которые были глубоко опечалены смертью своего отца и мужа; семья объявила в газетах, что “еврейские террористы” убили невинного человека. “Смерть Герберта Цукурса, - сказала его дочь Антинея, - была смертью героя”. В Монтевидео на стенах и телефонных будках появились свастики, а неонацисты напали на синагогу, бросив бомбу и выстрелив из пистолета Кольт 45-го калибра в ее окна. Еврейские магазины, семьи и клубы сообщали о телефонных угрозах, а некоторые просили защиты у полиции. Послу Израиля в Уругвае было отправлено письмо. “Г-н Посол, ” гласила надпись, “ для вас также приготовлен сундук. Убийца!”

В Лас-Вегасе Саша Семенов (ранее Абрам Шапиро) работал руководителем группы. Последние двадцать лет его жизни развивались как звездная мечта: он играл для трех президентов и стал известен как “любимый скрипач Фрэнка Синатры”. Когда певец играл в кости и блэкджек, Саша был рядом, играя на скрипке за столом. Несмотря на свои многочисленные триумфы, он обнаружил, что память о его преследователях никогда не покидала его. “Я слышал, как Цукурс смеялся, пил и веселился”, - сказал он. “Он был ужасен. Даже если я выжил, это то, чего я никогда не смогу пережить”. Семенов часто посещал начальные школы, чтобы рассказать о Риге, "Арайс коммандос" и жестокости Шоа. Когда он услышал новость о смерти покойного, вспомнил его сын, он потряс кулаком в воздухе. “Они схватили его!”

Журналисты начали соревноваться, чтобы выложить последние лакомые кусочки: молоток, покрытый кровью и человеческими волосами, таинственная дверная ручка, наручные часы Omega, найденные на полу, стрелки, как в романе Агаты Кристи, остановились на предполагаемом времени смерти: 17:10 вечера. В комнате полиция даже нашла медаль с надписью ГЕРБЕРТ ЦУКУРС, ПОЧЕТНЫЙ ЧЛЕН МЕЖДУНАРОДНОЙ ЛИГИ АВИАТОРОВ. В ЗНАК ПРИЗНАНИЯ ЕГО ВКЛАДА В РАЗВИТИЕ АВИАЦИИ. Цукурс носил свою драгоценную награду с собой до конца.

Теории заговора возникли за одну ночь. В момент смерти Цукурса в гавани стоял на якоре израильский корабль "Хар Римон". Указывало ли его наличие на то, что убийство было результатом неудавшегося похищения? Ходили слухи, что в багажнике, в котором его нашли, были пробиты отверстия для воздуха. (На багажнике, который сейчас находится в Национальной школе полиции в Монтевидео, таких отверстий нет.) По крайней мере, один журналист написал, что эта операция была делом “Эйхмана, часть вторая”.

Полиция допросила владельца Casa Cubertini Антонио Хименеса Видаля и взяла под стражу греческого риэлтора, которого, как оказалось, зовут Денис Мавридис Калогеропулу. Мавридис рассказал им об австрийце, которого он знал как Освальда Тауссига, который хотел найти место для отдыха со своей женой. Мавридис сказал, что показал Тауссигу несколько домов и провел с ним много времени, пока Тауссиг не рассказал, что встретил в Монтевидео женщину, с которой встречался. Грек понял намек и больше не навещал австрийца. Продержав его два дня, полиция не смогла найти ничего лживого в показаниях риэлтора и отпустила его.

Внимание переключилось на Антона Кюнзле. Полиции удалось отследить его приезды в Уругвай и из Уругвая, а также выйти на его след в Бразилии. Он был требовательным клиентом; одна компания по прокату автомобилей вспомнила, что он просил "Шевроле" с большим багажником и предложил заплатить за него вдвое больше, чем обычно. Но в этом не было ничего необычного; в основном они помнили Кюнцле как бизнесмена с дорогими вкусами, который, казалось, был одержим туристическим рынком Южной Америки.

Корреспонденты провели оперативный день, выясняя личность жертвы. Хотя семья Цукурс опознала тело, одна уругвайская газета сообщила, что мужчина в багажнике был вовсе не Цукурсом, а самим Антоном Кюнзле. Полиция опровергла слух. Бразильский журнал A Notícia опубликовал длинную статью с новой горячей теорией: они утверждали, что тело действительно принадлежало Чукурсу, но оставленный на теле “вердикт” был отвлекающим маневром. Фактически, Цукурс был пойман в разгар организации ловушки, предназначенной для поимки Йозефа Менгеле, Ангела Смерти, и планировал передать доктора Моссаду в обмен на обещание, что Цукурсу будет позволено жить на свободе.

Последняя волна протестов против статута началась с приближением дебатов в Бундестаге. В Соединенных Штатах два сенатора-еврея внесли в Конгресс резолюцию с просьбой к правительству оказать давление на западных немцев, чтобы они заблокировали амнистию. 7 марта тысячи протестующих прошли маршем по улицам Тель-Авива. Новая связь Симона Визенталя с семьей Кеннеди окупилась, когда RFK посетила встречу еврейских жертв нацизма в Америке. “Мы не должны позволить миру забыть о тех потерях, которые были нанесены бесчеловечностью человека по отношению к человеку всего двадцать лет назад”, - сказал присутствующим недавно назначенный сенатор от Нью-Йорка. “Никогда не наступит момент, когда мы больше не будем готовы предать преступников того ужасного времени суду”. NAACP добавила свое имя в список тех, кто призывает к отклонению устава.

За кулисами в Бонне политики с обеих сторон дебатов работали долгие часы, чтобы найти компромисс. Один законодатель предложил изменить закон на тридцать лет, дав прокурорам еще десять лет на то, чтобы выявить последних виновных в геноциде. Или же дату начала тиканья часов можно было бы перенести на 1949 год вместо 1945-го, что дало бы им еще четыре года. Но Комитет по правосудию бундестага, возглавляемый Адольфом Арндтом, отклонил законопроект, сославшись в качестве одной из причин на идею о том, что “преступник стал другим человеком”, то есть убийцы, предположительно, раскаивались в своих действиях и отошли от жестокого антисемитизма. Еврейские организации возмущались, указывая на то, что многие преступники по-прежнему заявляли о своей ненависти к евреям. Их также взбесило то, что шесть миллионов человек даже не были упомянуты в отчете комитета.

Чтобы выйти из тупика, правительство сделало оппозиции секретное предложение: они согласились бы изменить устав, если бы “обычные эсэсовцы”, совершившие преступления во время войны, были освобождены от судебного преследования. Это показалось разумным предложением: многие страны прощают действия своих простых солдат за убийства на поле боя и вне его. Но когда оппозиция углубилась в текст, напечатанный мелким шрифтом, они обнаружили, что амнистия была гораздо более масштабной, чем казалось. Фактически, это коснулось бы “всех виновных в национал-социалистическом административном аппарате”. Предложение было оправданием, полной отсрочкой приговора. Потрясенная оппозиция отказалась. Никакой сделки не будет до обсуждения в бундестаге.

Телевизионные камеры были установлены в Бундесхаусе, бывшей Педагогической академии на Национальной площади в Бонне. Жертвы Холокоста, а также преступники, которым еще не было предъявлено обвинение, ждали начала обсуждения. “Если Германия снимет бремя юридической вины, - писала The Jerusalem Post, - убийцы смогут танцевать на могилах своих жертв”.

В Париже Зеев Шарон, младший сын Элиэзера Судита, находился дома в квартире своей семьи на восьмом этаже. Это была типичная французская квартира, исключительная только тем, что его мать не позволяла переступать порог ничему, произведенному в Германии, — ни радио, ни модным приборам, ни игрушкам. Семья только что закончила обедать. Отец Зеева объявил, что сегодня вечером они все вместе будут смотреть вечерние новости в гостиной. “Будет специальный репортаж”, - сказал он. “И я хочу, чтобы ты сказал мне, узнаешь ли кого-нибудь в нем”. Зеев был озадачен. Его родители никогда не смотрели вечерние новости, тем более в присутствии собравшихся вокруг них мальчиков. “Что это было?” - подумал он. Они впятером прошли в гостиную и уселись перед включенным черно-белым телевизором; серо-белые помехи медленно рассеялись, и появилась картинка. Заиграла музыка, предшествовавшая выпуску новостей. Зеев посмотрел на родителей, а затем снова на телевизор.

Первая заметка была о казни человека в Уругвае. Зеев не расслышал имени, но там было что-то о двух пулях, записке и Холокосте. Камера оторвалась от диктора и показала фоторобот подозреваемых, предположительно причастных к преступлению. Зеев и его братья наклонились вперед и внимательно изучили рисунок. Снова появился диктор и перешел к следующему выпуску.

Его отец встал. - Ну, ты узнал кого-нибудь?

Зеев покачал головой. “Нет”, - сказал он. Его братья согласились. Что все это значило?

Элиэзер Судит громко вздохнул.

В доме Мио была проведена аналогичная проверка. Интерпол распространил фоторобот "Антона Кюнцле” под громким заголовком "РАЗЫСКИВАЕТСЯ". Израильская газета "Маарив" напечатала это на первой странице. Свекровь Мио позвонила своей дочери и сказала, что рисунок очень похож на Мио. Это был он? Помогал ли он убить Герберта Цукурса? Жена Мио ответила отрицательно на оба вопроса, но не могла выбросить из головы мысль о листовке. Она нашла этот набросок в местной газете и принесла домой своему маленькому сыну, которого всегда считала весьма проницательным.

- Ты знаешь, кто это? - спросил я

Мальчик некоторое время изучал рисунок.

-Фарук! - позвал он.

Он имел в виду Его величество Фарука I, бывшего короля Египта, ныне находящегося в изгнании в Италии. Жена Мио снова посмотрела на рисунок. Лицо действительно имело поразительное сходство с пухлым бывшим королем, с его темными, прищуренными глазами. Она почувствовала облегчение. Если собственный сын Мио не смог узнать его, возможно, они были в безопасности.

Двадцатьшесть

Законодатель

Настал ДЕНЬ ДЕБАТОВ, 10 марта. Миллионы западных немцев переключили свои телевизоры на канал, транслировавший это событие, и корреспонденты газет со всего мира выстроились в очередь за местами на галерее для посетителей вместе со студентами и обычными гражданами. Под галереей находился полукруглый зал с темными деревянными сиденьями, обращенными к трибуне; за трибуной висел стилизованный портрет черного орла, эмблемы германского государства. Места на галерее обсуждались неделями раньше, на каждое было подано по пятьдесят заявок, и когда охранники открыли двери, немногие счастливчики, среди которых был отряд коротко стриженных армейских рекрутов, выстроились в ряды и заняли свои места.

Основные политические партии освободили своих членов от следования за своими лидерами; мужчины и женщины были свободны голосовать так, как они считали нужным. Законодатели, которые рано утром начали подавать документы, представляли весь спектр военного опыта. Среди них были люди, которые верой и правдой служили Третьему рейху в качестве членов нацистской партии, а также доктор Ойген Герстенмайер, последний оставшийся в живых участник знаменитого Июльского заговора с целью убийства Гитлера. Герстенмайер слышал, как расстрельная команда вставляла патроны в свои винтовки, пока Клаус фон Штауффенберг, один из руководителей заговора, ждал приведения в исполнение своего смертного приговора. Он даже слышал последние слова Штауффенберга: “Да здравствует наша священная Германия!”

Когда заседание открылось, министр юстиции Бучер поднялся на трибуну. Красивый и серьезный, он выглядел подтянутым, но стареющим ребенком, его широкий лоб венчала копна седеющих волос. Он начал с признания того страстного интереса, который вопрос, который они собирались обсудить, вызвал как у немцев, так и у других людей.

“Господин Президент”, - сказал он. “Дамы и господа. Вряд ли какой-либо вопрос волновал умы людей дома и за рубежом так сильно, как вопрос о сроке давности нацистских преступлений ”. Бухер признал, что закон встретил “непонимание, яростную критику и враждебное неприятие” со стороны людей по всему миру, и заверил тех, кто пострадал при Третьем рейхе или потерял близких из-за “ужаса жестокого убийства”, что они будут услышаны в ближайшие часы. “Ваш голос, ” сказал он, - имеет вес”. Бучер изложил причины, по которым он поддержал закон: справедливость в отношении шести миллионов, по его мнению, уже достигнута. Он снова указал, что за двадцать лет, прошедших с момента окончания войны, суды союзников и Германии вынесли приговоры тысячам немцев; были изучены иностранные архивы; были тщательно изучены миллионы документов. “Я с трудом могу поверить, ” сказал Бучер, - что можно всерьез воспринимать утверждения различных партий о том, что в Федеративной Республике или во всем мире есть десятки тысяч убийц-национал-социалистов, которые останутся безнаказанными”. В правой части зала, где заседали консервативные члены правящей партии христианских демократов, раздались аплодисменты. Бучер занял свое место.

Теперь дебаты разгорелись всерьез. Законодатель умолял депутатов подтвердить, что “один безнаказанный убийца среди нас - это слишком много ... Если мы прекратим охоту на них, мы могли бы с таким же успехом покинуть республику и вернуться к жизни в пещерах”. Депутат-консерватор резко с этим не согласился. Немецкий народ, утверждал он, не разделял коллективной вины за то, что произошло во время войны; они были не сообщниками Гитлера, а его жертвами. Бывший министр юстиции поднялся с трибуны и заявил, что этот вопрос является “чисто юридическим” и что статут должен быть выполнен; изменить закон означало бы проложить путь к еще большей несправедливости в будущем. Выступления прерывались призывами и выкриками “Слушайте! Слушайте!” или “Совершенно верно!”, когда оратор особенно сильно обрушивался на своих оппонентов. Большая часть разговоров носила узко юридический характер; если бы турист забрел в галерею наверху, не имея ни малейшего представления о том, что происходит, он мог бы подумать, что голоса внизу говорят о тарифах или о чем-то столь же пресном. “В основе правового спора, ” сказал один законодатель в типичной для того времени фразе, - лежит вопрос понимания верховенства права сегодня”. Слово “толкование” произносилось неоднократно. Большую часть утра этого дня проводили юристы, а не историки.

Дебаты продолжались под аплодисменты и мрачное бормотание из зала, когда каждый выступающий пытался перетянуть законодателей на свою сторону. Депутаты говорили о различии между преступлениями и “политическими ошибками”; другой заявил, что “наш долг - не допустить скандала среди немецкого народа”. Речи и вопросы продолжались семь часов. Одним из последних, кто подошел к кафедре ближе к вечеру, был Адольф Арндт. Несколькими днями ранее он подтвердил свою поддержку устава; теперь члены совета наблюдали, как он встает со своего места и идет по проходу, ожидая, что он изложит свои доводы. Арндт направился к передней части зала, в то время как “зимнее солнце оставляло золотые полосы на головах и плечах” ожидающих законодателей. “Это неуклюжая фигура ... - писал один иностранный корреспондент, наблюдавший за происходящим с галереи, - неопрятно одетый, неуклюжий до того момента, пока не выйдет на трибуну и не возьмется за стол”. Арндт обвел взглядом зал, прогрессистов слева и консерваторов справа, и начал говорить в своем довольно педантичном стиле. Он умело разобрался в юридических тонкостях дела. Затем он набросал сценарий, по которому закон вступил в силу и в Германии началась новая война. Какой прецедент они создали, отпустив преступников на свободу? Каким эхом это решение отразилось бы в истории? “Будущие преступники [будут] думать: ‘Чем больше убийств мы совершим и чем больший хаос создадим, тем меньше времени у других будет на судебное преследование за это’. Противники закона зааплодировали. Было ясно, что происходит что-то неожиданное; это была не та речь, которую они ожидали. Арндт сменил позицию; он выступал против устава. “В этот час, - сказал он законодателям, - должно говорить сердце”.

Арндт ухватился за край трибуны. Он помолчал, положив руки на приподнятые бортики. А затем заговорил снова. “Человек, который берет младенца за ноги на глазах у его матери и разбивает ему голову о ближайший железный столб, человек, на счету которого 20 000 или 30 000 застреленных человек, человек, который дрессирует свою собаку так, что она разрывает гениталии заключенного, прежде чем тот будет предан смерти самым жестоким способом, человек, который заставляет заключенных становиться на колени в яме, которую они сами вырыли, затем делает им ”укол в шею", а затем приходит следующая жертва, так что в течение нескольких дней из этой братской могилы бьет фонтан крови, об этом человеке нельзя сказать: почему он все еще занимается своим сегодняшним выступлением?"

Портрет представительного солдата был на удивление специфичным. Арндт, очевидно, слышал о преступлениях Цукурса из немецких и зарубежных СМИ; команда Моссада указала 30 000 евреев, которых латыш помог убить, и теперь Арндт повторил ту же цифру. Ни один другой военный преступник, который предстал перед судом в Германии за последние несколько лет, не был обвинен в убийстве такого количества еврейских мужчин и женщин. Цукурс был уникален. И за исключением подробностей о дрессированных собаках, все остальные подробности, которые он привел, были широко упомянуты в отчетах о жизни Цукурса. Можно только предположить, что нацистский преступник, о котором говорил законодатель, только что публично умер в Монтевидео.

Арндт поднял глаза на галерею. “На самом деле мы все знали”, - сказал он. “В моем городе Марклисса мы знали, что умственно отсталых и калек забирали из больниц и убивали. Один знал. Было достаточно беженцев, мужчин в отпуске с оккупированного Востока, которые рассказывали своим плачущим женам, своим матерям, своим семьям о том, что они видели в Польше и как они ничего не могли сделать, чтобы остановить это ”. Он рассказал законодателям то, что однажды сказал группе молодых людей: если их собственная мать поклялась на смертном одре, держа руку на Библии, что она ничего не знала о Холокосте, то это могло быть только потому, что “знать ... это слишком ужасно ”. Все знали.

В правой части зала началось волнение. Законодатели-консерваторы громко забормотали от ужаса. Арндт продолжал: “Я знаю, что я тоже разделяю вину”, - сказал он. “Видите ли, я не стоял на улице и громко не кричал, когда увидел, как они увозят наших евреев на грузовиках. Я не надел желтую звезду и не сказал: "Возьми и меня с собой!" . . . Я не могу сказать, что я сделал достаточно. Я не знаю, кто может сказать, что они сделали. Он помолчал. “Мы должны взять на себя это очень тяжелое и, увы, очень непопулярное бремя. Мы не должны поворачиваться спиной к горе вины и греха, которая лежит у нас за спиной. Вместо этого мы должны объединиться, чтобы стать теми, кто мы есть на самом деле: маленькими, смиренными слугами праведности”.

Слова Арндта были законно шокирующими. Практически неслыханно, чтобы видный немец в 1965 году признался, что они сыграли роль, пусть и небольшую, в Холокосте. “Он сказал что-то... - писала ”Джерузалем пост“, - что редко услышишь в Германии”. Заявляя, что “на самом деле мы все знали”, он признавал, что притворяться невиновным больше нельзя. Прогрессисты разразились бурными аплодисментами, и Арндт, отвернувшись от кафедры, медленно вернулся на свое место.

Дебаты завершились двумя предложениями о продлении действия статута, что является убедительным свидетельством того, что амнистия потерпит неудачу. Процедурные задержки отодвинули голосование назад; 27 марта законодатели должны были проголосовать за продление судебного преследования еще на пять лет. В последующие недели в немецких и международных газетах появилось больше статей о Цукурсе с такими заголовками, как "БЫЛ ЛИ ЦУКУРС ПОХИЩЕН, КАК ЭЙХМАН?" и "ДЕЛО ЦУКУРСА В МОНТЕВИДЕО". Немецкий корреспондент Associated Press опубликовал длинную депешу из Бонна. “Дело [Цукурса] стало известно менее чем за две недели до дебатов в парламенте Западной Германии”, - написал журналист. “Могло ли это быть сделано с целью привлечь внимание к перспективе того, что многие нацистские убийцы могут никогда не предстать перед судом?” Вопрос витал в эфире.

18 марта влиятельный консервативный мыслитель Уильям Ф. Бакли-младший написал колонку, которую опубликовали в газетах по всей территории Соединенных Штатов, в том числе в тех, которые внимательно читают в европейских столицах. “Я вообще ничего не знаю о герре Цукурсе и при сложившихся обстоятельствах вполне готов поверить, что он действительно был виновен”, - написал он. Для него это было не главное. “Главный вопрос дня, конечно, связан с тем, должно ли правительство Германии продлить Срок давности после мая следующего года ”. Бакли был обеспокоен запиской’ оставленной на теле Цукурса. Должен ли каждый народ, обиженный другим народом, сформировать комитет “Тех, кто никогда не забудет”? Должны ли американцы вечно помнить японские пытки и казни их отцов и братьев во время Второй мировой войны? Бакли считал, что “частные акты линчевания, подобные тому, что было совершено в Монтевидео”, были бесконечно предпочтительнее изменения закона. Будучи всегда противником, он выступал за закон. Это была зажигательная позиция меньшинства. Но если министр Бучер и его союзники утешались мыслью, что по крайней мере кто-то их поддерживает, заголовки, подобные тому, что в колонке Бакли "ПРАВОСУДИЕ ЛИНЧА НАМНОГО ЛУЧШЕ, ЧЕМ ВМЕШАТЕЛЬСТВО В СУДЕБНУЮ СИСТЕМУ", вряд ли способствовали делу.

Бучер хотел честных дебатов о законе. Цукурс продолжал привлекать внимание к другим вещам — ямам, раскопкам в лесах.

Наконец наступило 27 марта. Когда были поданы бюллетени, число проголосовавших составило 361 за продление судебного преследования нацистов, 96 против и 4 воздержавшихся. Статут потерпел сокрушительное поражение. Амнистии нацистским убийцам не будет.

В Хайфе Тувия Фридман была вне себя от радости. Он был одним из первых, кто поднял тревогу по поводу амнистии, и триумф в Бонне принадлежал ему так же, как и кому бы то ни было. Он праздновал вместе со своей женой и коллегами из Института документации и принимал поздравления политиков и евреев со всего мира. После поимки Эйхмана Фридман прокомментировал: “Все эти годы я был побежденным человеком. Но у меня было терпение”. Теперь он руководил кампанией, победа в которой, возможно, была более глубокой и далеко идущей, чем эта миссия.

Новость для его товарища по охоте на нацистов Симона Визенталя была еще приятнее. Кампания превратила его в зловещую фигуру. “Успех публичной борьбы Визенталя против сроков давности, ” писал один биограф, - придал и его работе, и его статусу новое измерение. С этого момента на него больше не смотрели как на сыщика-любителя или вредителя, бегающего от одного чиновника к другому ... Но как на личность, перед которой были открыты многие двери и которой было что сказать по фундаментальным вопросам ”. Хитрый Визенталь в очередной раз перехитрил Фридмана на рекламном фронте, но он не выразил горечи по этому поводу. Приз был достаточно велик, чтобы им можно было поделиться.

За пределами Германии голосование было встречено почти всеобщим одобрением. Статья в “Джерузалем пост" назвала его "победой морального сознания людей во всем мире”. Речь Арндта была отмечена как редкий и эффективный образец правдивого высказывания. Законодатель достиг вершины своей славы, и было признано, что парламент пережил один из своих Sternstunden, или “прекраснейших моментов”. “Дебаты в Бундестаге были одними из величайших дебатов”, - написал репортер Post. “В Западной Германии с этим во многом согласны”. В статье упоминалось, что те, кто наблюдал за дебатами, закончили день, “чувствуя себя немного сильнее и чище”. И события в Монтевидео не остались незамеченными. “Убийство старого латышского нациста по имени Цукурс ... - писала одна американская газета, - наводит на мысль, что решение отложить ограничение на некоторое время настолько близко к правильному, насколько это вообще возможно”.

Были и недоброжелатели. Некоторые израильтяне считали, что пять лет - это пощечина. Другие придут к убеждению, что успешная миссия Цукурса убедила лидеров страны в том, что внесудебные казни были своего рода государственным искусством и в ближайшие десятилетия заведут их в непроходимую трясину убийств. По их мнению, Моссад слишком преуспел в Монтевидео, и поэтому Израиль усвоил неправильный урок.

В Бонне министр юстиции Бухер, как и обещал, объявил о своей отставке сразу после голосования. Его карьера в Бундестаге закончилась.

В годы, последовавшие за дебатами, сотни бывших нацистов предстали перед судом за преступления, варьирующиеся от массовых убийств, совершенных айнзатцгруппами, до индивидуальных убийств в Освенциме. Голосование придало новый импульс судебным процессам над ранее обвиняемыми нацистами. Первоначально в Центральный офис было допущено всего одиннадцать адвокатов; теперь это число было увеличено до пятидесяти. В 1967 году красивый комендант лагерей смерти Собибор и Треблинка Франц Штангль был найден живущим в Бразилии и доставлен в Германию для суда, где его обвинили в убийстве 900 000 человек. Заключенные в Треблинке прозвали Штангля “Белой смертью” за его привычку надевать свежую белую униформу, прогуливаясь по дорожкам лагеря, которые он приказал выстелить цветами. Он, по крайней мере, был честен в своем отношении к заключенным:

По правде говоря, к этому действительно привыкаешь... Они были грузом. Я думаю, это началось в тот день, когда я впервые увидел Тотенлагер [зону уничтожения] в Треблинке. Я помню, как [офицер СС Кристиан] Вирт стоял там, рядом с ямами, полными посиневших трупов. Это не имело никакого отношения к человечеству — и не могло иметь. Это была масса — масса гниющей плоти. Вирт сказал: “Что нам делать с этим мусором?” Я думаю, что подсознательно это заставило меня думать о них как о грузе ... Иногда я стоял на стене и видел их в “трубе” — они были голыми, сбитыми в кучу, бегали, их подгоняли кнутами.

Штангль умер в тюрьме от сердечного приступа через шесть месяцев после того, как был приговорен к пожизненному заключению.

Даже те, кто занимал менее важные посты в Третьем рейхе, ощутили эффект операции "Цукурс". Летчик был капитаном, крошечным винтиком в темном уголке нацистских владений военного времени, но он не был слишком маленьким для израильтян, чтобы стать мишенью. “Казнь оказала глубокое влияние на нацистских преступников, скрывавшихся по всей Латинской Америке, - писал один агент разведки, - которые были ошеломлены, узнав, что длинная рука Моссада может дотянуться до такого человека, как Цукурс ... Многие нацисты прекратили свои контакты со старыми товарищами, опасаясь предательства со стороны тех, кто знал все об их прошлом”.

Дебаты и голосование, наряду с другими факторами, среди которых приход нового поколения в Германии, трансляция американского минисериала "Холокост" в 1978 году и выставка вермахта 1994 года, целью которой было развенчание мифа о “чистой” немецкой армии во время войны, вызвали переоценку Холокоста в Германии и других странах. Теория “немногих виновных” была дискредитирована, и постепенно сформировалось более широкое понимание роли, которую обычные немцы — а также поляки, латыши, литовцы, эстонцы и другие — сыграли в массовых убийствах. Австрия быстро последовала примеру своего соседа и отменила свой собственный срок давности весной 1965 года; Франция сделала это за преступления против человечности несколькими месяцами ранее. Три года спустя Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию 2391, в которой говорилось, что преступления против человечности “являются одними из самых тяжких преступлений в международном праве” и что в таких случаях не должно применяться никакого срока давности. Пятьдесят пять стран согласились соблюдать его.

Через пять лет после первоначального голосования действие немецкого статута было продлено еще на полдесятилетия. Затем, 3 июля 1979 года, статут был вынесен на голосование в бундестаге в третий и последний раз. В тот день на мероприятии присутствовал посол Израиля в Германии вместе со специальным гостем: Тувия Фридман сидел на галерее, слушая длившиеся весь день дебаты, ставшие кульминацией работы его жизни. Также на галерее была группа протестующих, одетых в униформу концлагеря; в начале заседания активисты встали и начали импровизированный протест, выкрикивая “Нет свободе убийцам!”. Полиция поспешно выпроводила их из камеры.

Фридман вел кампанию против амнистии почти двадцать лет. Сейчас ему было пятьдесят семь, он немного располнел, почти полностью облысел и все еще был гораздо менее знаменит, чем Визенталь, хотя для него это мало что значило. За прошедшие годы он заметно не смягчился; хотя его акции в Израиле выросли после голосования 1965 года, он по-прежнему был вспыльчивым и считался чем-то вроде одержимого. Теперь он смотрел вниз, когда законодатели выкрикивали свои голоса, а телекамеры были направлены прямо на трибуну. Как и первые обсуждения, они транслировались в прямом эфире по национальному телевидению. Дебаты были ожесточенными. Один христианский демократ сказал своим коллегам: “Мы не можем преклоняться перед невежеством американской общественности”. (Палата представителей США приняла резолюцию, призывающую к дальнейшему судебному преследованию нацистов.) Когда подсчитывался последний голос, результат был намного ближе, чем в 1965 году: 255 за отмену статута, 222 против. Но сопротивление победило; статут был отменен навсегда. “Сегодня... - писал Фридман, - этим нацистским убийцам ... заставили замолчать до конца их жизни”.

В Париже и Тель-Авиве члены команды внимательно читали отчеты о первых дебатах, и никто особенно Мио. Адольф Арндт нарисовал типичного нацистского убийцу, и это во многом соответствовало образу Герберта Цукурса; Мио была убеждена, что миссия глубоко затронула некоторых членов Бундестага. “Фотография трупа Цукурса, покрытого кровью и засунутого в багажник, с надписью ‘Те, кто никогда не забудет’, приклеенной к груди, запечатлелась в сознании участников”, - сказал он. “Я не сомневаюсь, что это убедило некоторых из колеблющихся голосов”.

Пути оперативников разошлись. Зеев Амит, десантник, вернулся в армию и был убит во время войны Судного дня 1973 года. Моти Кфир остался в "Моссаде", как и Элиэзер Судит, который участвовал еще во многих миссиях, прежде чем уйти на пенсию в возрасте семидесяти пяти лет. Через два года после миссии Ярив — блестящий и общительный сабра — был назначен главой европейских операций Моссада.

Мио, главная действующая сторона операции, по-прежнему оставалась интровертом немецкого происхождения в агентстве, полном выдающихся личностей. После Монтевидео к его талантам появилось вновь обретенное уважение, но продвижения по службе не последовало. Его разочарование было острым. Мио никогда не возглавлял свое собственное подразделение, и на него не возлагалось никаких новых обязанностей; когда открывались руководящие должности, его обходили снова и снова. “Мой отец не был способен командовать большим количеством людей”, - сказал его сын. “Но он был разочарован тем, что его не признали за то, что он сделал в миссии Цукурс. Они не приняли его настолько, чтобы он смог подняться выше”. Другой агент Моссада назвал Мио “генералом без войск”.

Он ушел в отставку в 1981 году как оперативник, работавший под большим количеством прикрытий, чем кто-либо другой в истории Моссада. Новости о его роли в операции медленно просачивались наружу. Он получал письма от потомков погибших во время рижских акций, и израильтяне время от времени подходили к нему на улице и пожимали ему руку, часто со слезами на глазах. “Люди были благодарны”, - сказал его сын. Той весной, когда команда собралась в кафе Тель-Авива, официантка увидела, что они читают газету, заголовок которой сообщал о смерти Цукурса. Она уронила поднос с кофе на пол. Она была выжившей из Латвии.

После выхода на пенсию, чтобы сохранить свою работу в Моссаде, Мио читал лекции новобранцам в академии. Время от времени его вызывали из его комфортабельного дома на северо-востоке Тель-Авива, и он выезжал через ворота со стальным засовом. “Если им нужен был старый лис, - сказал один агент Моссада, - или кто-то, кто просто стоял бы в стороне от операции и наблюдал, они вызывали его”.

В 1997 году журналист Der Spiegel разыскал Мио на обсаженных пальмами улицах, по которым он любил прогуливаться. “Он похож на дедушку из книжки с картинками, - писал корреспондент, - пухлый, добрый и чересчур снисходительный к детям”. Время немного смягчило разочарование, которое он испытывал из-за того, что его обошли ради повышения. Что бы вы сказали своим потомкам, если бы они спросили о самом важном, что вы сделали в своей жизни? - спросил писатель. “Без всяких церемоний, правду о том, - сказал он, - что я убил Герберта Кьюкурса”.

Каждый год 23 февраля Мио и другие члены команды собирались, чтобы отметить годовщину операции. Ярив часто устраивал собрания у себя дома. Его палец, который Цукурс укусил во время борьбы, полностью зажил. Настроение всегда было светлым, и годы продолжали приносить плоды их миссии: новые испытания для старых нацистов. Пятерка назвала это собрание яхрзейтом, что на идише означает “время года” и относится к годовщине смерти; в это время члены семьи посещают могилу покойного и читают кадиш. Люди из "Моссада" не молились за Чукурса, просто ели, пили и говорили о событиях в Монтевидео. “Мой отец очень гордился той ролью, которую он сыграл”, - сказала дочь Йосефа Ярива, Лихи Ярив-Лаор. Но все они знали, что это была игра Мио. “Из всех своих миссий, - сказал его сын, - он больше всего гордился этой”.

Герберт Цукурс ушел, но его главная тайна осталась. Почему, в конце концов, он это сделал? Даже в воспоминаниях выживших латышей, записанных много лет спустя, царила путаница. В 2000 году еврейское издание Bernhard Press, пережившее Холокост, опубликовало книгу о его опыте во время Холокоста; один анекдот касался доктора Вайнрайха, еврейского врача, который справился о состоянии здоровья Цукурса перед его вылетом в Гамбию и пожелал ему всего наилучшего. Во время войны, писала пресса, эти двое снова встретились в рижском госпитале, куда латыш приехал искать евреев, прятавшихся в кроватях и шкафах. Цукурс“ворвался в женское отделение, где обнаружил новорожденного ребенка. В гетто роды были запрещены. Цукурс схватил ребенка за ножки с кровати матери, ударил его головой о стену так, что череп проломился, и бросил безжизненное тело на землю”. Но сразу же после представления этого ужасающего снимка Пресса пишет: “Когда Лиепайское гетто было ликвидировано, Цукурс сохранил жизни Вайнрайху и Больному, которые когда-то были его собственными врачами, и отправил их в Ригу вместе с несколькими другими. Они оба пережили войну.” Большинство рижских евреев верили, что именно непримиримая ненависть толкнула Цукурса на его преступления, но, похоже, его ненависть была избирательной.

Для многих Цукурс был зверем, тварью, берсерком. Но несколько жителей Риги выразили небольшие протесты по поводу распространенного представления о нем как о заядлом евреененавистнике. “Хотя нет абсолютно никаких сомнений в том, что Цукурс был злобным монстром ... ” , - сказал Дэвид Зильберман, исследователь латвийского Шоа, “[он] был очень европейского типа и, вероятно, не был закоренелым антисемитом”. Другие выжившие и их семьи расценили вопрос о мотивации как неуважение к мертвым. Человек, который убивал евреев за то, что они евреи, по определению был антисемитом. Но некоторые продолжали ломать голову над быстрым преображением летчика летом 1941 года.

Казнь в Монтевидео, казалось, положила конец всякой надежде получить полный портрет этого человека. После его смерти его семья, оставшаяся в Бразилии, сообщила мало новой информации о чувствах Чукурса к евреям; вместо этого они говорили всем, кто соглашался слушать, что он невиновен. Почти никто им не поверил, за исключением довольно большого контингента латышских националистов, которые превозносили авиатора как патриота и бесстрашного исследователя. В 2004 году члены правой партии "Единство национальной силы" раздавали конверты с портретом Цукурса; в следующем году в Лиепае, его родном городе, дебютировала выставка под названием "Герберт Цукурс — предполагаемый невиновный’. В 2014 году в Латвии дебютировал мюзикл Герберта Цукурса "Цукурс", посвященный жизни бывшего спецназовца. В нем Цукурс изображен как “лихой парень в шикарной форме авиатора”, - написал один журналист, - “напоминающий Джеймса Бонда”. Хотя в нем есть кульминационная сцена, в которой Цукурс окружен мужчинами и женщинами, кричащими “Убийца!”, пьеса создает сильное впечатление, что его обвинители были введены в заблуждение. Когда спектакль добрался до Риги, на него вышли восторженные толпы зрителей. “Что меня потрясло, так это то, что после показа все они устроили ему овацию стоя”, - сказал Борис Мафстир, израильский режиссер латвийского происхождения, чьи бабушка и дедушка по материнской линии были убиты в Риге во время войны. “Сотни людей аплодировали. Внезапно этот нацистский офицер может стать национальным героем”.

Сторонники Чукурса указали, что он никогда не был признан виновным в военных преступлениях в суде, игнорируя при этом показания очевидцев, в том числе других членов "Араджис коммандос", подробно описывающие его многочисленные зверства. Одна команда документалистов, выступающих за Цукурс, даже застала врасплох стареющего Сашу Семеноффа в Лас-Вегасе, расспросив его о его рассказе о военных годах и обвинив его в том, что он отправил на смерть невинного человека. В глазах своих поклонников авиатор был всего лишь последней латвийской жертвой евреев.

И все же ясный, безукоризненный ответ на самую глубокую загадку жизни Герберта Цукурса наконец появился спустя годы после его казни. И когда это произошло, это произошло в результате клятвы, данной ушедшему.

ДвадцатьСемь

Убежище

В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ВОЙНЫ Зельма Шепшелович скрывалась в квартире, которую она делила с Нанком и двумя убийцами Арайса. Она читала книгу за книгой и начала изучать французский. Днем, до того, как коммандос собрались в квартире, чтобы выпить и рассказать истории, она почти могла поверить, что снова стала студенткой колледжа, изучающей иностранные языки, о чем всегда мечтала. Но ее главной работой в те долгие месяцы было запечатление в своем сознании личностей и деяний тех, кто совершил Холокост в Латвии.

После акций ее положение в Риге оставалось нестабильным. Где-то в 1942 или начале 1943 года Нанк, который “ненавидел немцев” и не хотел сражаться за них — и который отказался оставить Зельму одну и без защиты, — был призван в армию. Если бы его призвали на Восточный фронт, она была бы выброшена на улицу. Это глубоко огорчало его. За несколько часов до медицинского осмотра он пил чашку за чашкой кофе и принимал пригоршню таблеток для похудения; его сердцебиение участилось, и осматривающий врач объявил его непригодным к службе. Нэнк вернулся к работе в Строительном департаменте.

Вернувшись в свою квартиру, они вдвоем оставались “постоянно напуганными”. Иева, преданная няня Зельмы, была ужасной сплетницей, и Зельма боялась, что она ненароком выдаст место, где Зельма прячется. На самом деле Иева уже рассказала нескольким своим друзьям и знакомым — всего их было шестнадцать или семнадцать, — что Зельма пережила акции и живет со своим латышским любовником; она даже назвала адрес квартиры.

В феврале 1943 года Зельма сидела на кухне, когда раздался звонок в дверь. Она немедленно побежала в маленькую комнату рядом с кухней и спряталась, затем услышала, как несколько офицеров гестапо вошли в квартиру и начали допрашивать Нанка и его соседей по комнате, Лидумса и Краужинша, которые развлекали двух латышек, когда пришли немцы. Пока полицейские проверяли удостоверения личности женщин, кто-то открыл дверь в палату Зельмы. Она подняла голову со стула; это был Нанк. “Его лицо было абсолютно белым”, - вспоминала она. - Он сказал:“Зельма, это конец". - Он закрыл дверь, и она услышала, как он уходит. Быстро подумав, Зельма схватила косынку, похожую на те, что любили носить латышские деревенские девушки, повязала ее поверх волос, опустила ноги на пол так, чтобы они были вытянуты, взяла ножницы и начала подстригать ими ногти. Мгновение спустя один из офицеров гестапо открыл дверь, увидел девушку, похожую на служанку, и спросил ее, кто она такая. Зельма заговорила на ломаном немецком, как латышская крестьянка. Немец с отвращением махнул на нее рукой и закрыл дверь. Пока офицеры гестапо разговаривали с Лидумсом, Зельма выбежала через парадную дверь на холодный воздух без пальто и сумела спрятаться, пока немцы не ушли.

Зельме и Нанку не терпелось поскорее покинуть страну. Ей не терпелось оповестить мир о том, что Цукурс и другие латышские коммандос сделали и продолжают делать с евреями Латвии. Нанк хотел избежать боевых действий с вермахтом, а также чувствовал, что не может позволить Зельме путешествовать одной. Он начал копить деньги на их побег. Недавно он перешел из Строительного департамента в железнодорожную администрацию, и торговцы с черного рынка регулярно платили ему по 50 немецких марок за штуку за разрешение перевозить свои незаконные товары в латвийских поездах. Спустя много месяцев он накопил достаточно, чтобы позволить себе два места на старой рыбацкой лодке, владельцы которой согласились переправить горстку людей контрабандой через Балтийское море в Швецию. В апреле 1944 года, в назначенный день, они вдвоем покинули свою квартиру и направились в Лиепаю, родной город Цукурса, расположенный в 130 милях к западу от Риги. Встречавшие их там моряки — латыши, дезертировавшие из немецкой армии, — были пьяны в стельку от водки. Когда они увидели, кто были их пассажиры, они скривились.

“С мужчиной все в порядке”, - сказали они Нэнку и Зельме. “Но мы не собираемся брать с собой девушку”. Они сказали, что 200-мильный переход, вероятно, будет трудным; они не хотели, чтобы на борту была женщина.

“Не волнуйся”, - сказала Зельма. “Я обещаю тебе, что не буду плакать”. Моряки, наконец, смягчились.

После нескольких дней ожидания, в течение которых морякам каким-то образом удалось напиться еще больше, Нанк и Зельма сбежали ночью, ползая по песку под вращающимся лучом маяка, охраняемого немецкими солдатами, пока не добрались до маленькой шлюпки, переполненной двенадцатью другими беженцами. Матросы взялись за весла, и шлюпка направилась в море. Они добрались до рыбацкой лодки и были подняты на борт.

В темноте, когда луна отражалась в мутной воде, их надежды рухнули. “Были моменты, когда [моряки] были так пьяны, что мы думали, они собираются увезти нас обратно в Латвию”, - вспоминала Зельма. Они с Нэнком прижались друг к другу на палубе, пока пьяные мужчины прокладывали зигзагообразный курс по волнам. Через несколько часов пути Зельма услышала гул двигателя; когда он стал громче, она подняла голову и увидела над ними немецкий истребитель. В лунном свете она смогла разглядеть черный силуэт пилота. “Все мы, включая меня, были абсолютно уверены, что нас расстреляют”, - вспоминала она. Один из других беженцев порылся в сумке Зельмы и нашел светло-голубую бумажку, которую издалека можно было принять за шведский флаг. Он встал, размахивая бумажкой в воздухе. Самолет отвернул, не открывая огня по лодке, затем исчез за горизонтом.

После шестнадцати часов пребывания на воде лодка пришвартовалась в Стокгольме, где Зельму, Нанк и других пассажиров встретили как первых латвийских эвакуированных, добравшихся до города во время войны. Первое, что Зельма сделала в столице, это отыскала синагогу; в своем одиночестве она хотела увидеть то, что месяцами ускользало от нее: “живого еврея”. После того, как один из первых евреев, которых она встретила, выслушал ее историю выживания и того, как она пряталась в квартире Нанка, он сказал ей: “Теперь ты должна оставить гоев и выйти замуж за еврея”. Возможно, он хотел быть таким человеком.

“Вероятно, да”, - ответила Зельма. “Но мы не собираемся торопиться с этим”. Как бы она ни была благодарна Нэнку, она знала, что не сможет жить с ним вечно. Во-первых, она не была влюблена в него и чувствовала, что иметь мужа-еврея - это ее судьба. “Для меня [Нэнк] всегда был человеком, который спас мою жизнь и рисковал своей собственной”, - сказала она. Этого было недостаточно, чтобы строить жизнь. Они больше не были любовниками, и она знала, что рано или поздно им придется расстаться.

Зельма процветала в Стокгольме. Город был полон сбежавших евреев, которые жаждали приключений и развлечений после многих лет охоты. Зельма познакомилась со многими из них. Она ходила на вечеринки со своими новыми друзьями и совершала однодневные поездки за город. Нанк, с другой стороны, был безработным и пребывал в депрессии все месяцы их пребывания в Швеции; он почти не выходил из их квартиры. Их ситуации полностью изменились; теперь он был отшельником.

Даже упиваясь красотой Стокгольма, Зельма чувствовала притяжение данного ею обещания. В перерывах между изучением языков, переводами для американского посольства и работой в университетской библиотеке она села и написала отчет на пятидесяти пяти страницах о смерти ее отца и матери, акциях, массовых убийствах в Риге, дикой череде убийств Цукурса — весь перечень ужасов последних трех лет. Шел 1945 год, и война все еще продолжалась. “Еврейских детей и женщин убивали”, - сказала она. “И я кричала об этом всему миру”. Это был первый всеобъемлющий отчет о геноциде в Латвии, содержащий список имен всех преступников, которых она могла вспомнить: Арайс; Цукурс; мужчины, которых она встретила в квартире Нанка; Лидумс и Краужинш; Арнольдс Труцис, жестокий убийца из "19 Вальдемаров"; и многие другие. Она также посетила лагеря беженцев, возникшие недалеко от Стокгольма, в поисках латвийских преступников, чтобы она могла указать их точное местонахождение в отчете.

Когда это было сделано, Зельма приказала перевести документ на английский и сделала несколько копий. Она позвонила в американское посольство и встретилась там с дипломатом; она передала отчет и объяснила, что в Риге по-прежнему ведется охота на евреев. Дипломат пообещал прочитать отчет и перезвонить ей. Она направилась в британское посольство, а затем в офисы Всемирного еврейского конгресса и встретилась с официальными лицами в обоих, оставив копии документа перед уходом. После четырех лет повторения снова и снова имен, родных городов и жизненных историй убийц она почувствовала облегчение. “Я сдержал свое слово”.

В следующие несколько недель, несмотря на суровое очарование Стокгольма, она начала нервничать. Из посольств не поступало звонков, в ее почтовом ящике не было записки на дипломатическом бланке. Она подозревала, что латвийские дипломаты-эмигранты, которые нашли работу в посольствах, прочитали отчет и плохо отреагировали. “Они были ужасно напуганы”, - предположила она. “Был список ряда военных преступников; они уничтожили его”. Даже Всемирный еврейский конгресс хранил молчание. Несмотря на скрупулезный учет имен, мест и деяний, реакции на доклад не последовало. “Никто в Стокгольме, ни американцы, ни британцы, не поверил в это”.

Зельма решила обратиться в газеты. Она превратила документ в длинную статью, сохранив только самые яркие анекдоты вместе с именами преступников, и передала ее в "Дагенс Нюхетер", одно из ведущих ежедневных изданий города. Главный редактор пригласил ее в свой кабинет и выслушал рассказ. Когда она закончила, он заговорил. “Мне очень жаль”, - сказал он. “Для таких вещей у нас нет места в нашей газете”. Немцы все еще могли выиграть войну, и Дагенс Нюхетер не могла рискнуть разозлить их тем, что было, откровенно говоря, довольно невероятной историей геноцида. К тому времени было опубликовано несколько отчетов о Холокосте — одна из первых в книге "История тайного государства", опубликованной в 1944 году польским подпольщиком, — но об убийствах в Латвии было мало или вообще ничего не раскрыто.

“Я была в ярости”, - сказала Зельма. “Я могла бы убить его за это”. Она покинула его офис, зная, что ее миссия и шанс получить полный отчет о преступлениях латвийского Шоа закончились. Много лет спустя, вернувшись в Ригу, она попробует еще раз. Однажды в трамвае она заметила человека — она так и не назвала его имени, — который руководил массовыми убийствами евреев в ее родном городе Кулдиге. Она последовала за ним в дом, где он жил, затем поспешила к советским властям, чтобы подать рапорт. Они ничего не предприняли.

Вскоре после поражения Германии Зельма и Нанк строили планы вернуться в Латвию, которая была вновь поглощена СССР. Зельма была полна решимости найти своего брата Зелига, который исчез в сибирских пустошах еще до немецкой оккупации. Они с Нанком попытались забронировать билеты на поезд до Риги, но вместо этого были доставлены в “ужасный” лагерь беженцев в провинции Виипури, Финляндия. После нескольких недель, проведенных в лагере, они добрались до Риги, но им обоим быстро стало ясно, что их жизни в опасности. Вернулись дни красного террора. Облавы, судебные процессы и массовые депортации захлестнули город. Кремль приказал МГБ, Министерству государственной безопасности, арестовать мужчин и женщин, которые сопротивлялись оккупации 1940 года, тех, кто выступал против советской власти, “буржуазных националистов”, владельцев крупных ферм, подозреваемых в подрывной деятельности и многих других. Латыши, которые не приняли советский захват власти, были заклеймены как “фашисты” и “нацистские коллаборационисты”. Зельма забеспокоилась, что Нанк, который ясно дал понять о своей ненависти к Советам, будет арестован.

По Риге начал распространяться слух: если латыш, ставший мишенью МГБ, женится на еврейке, он будет спасен от Гулага. Это было продолжением большой лжи нацистов о том, что евреи помогли привести Советы к власти и обладали чрезмерным влиянием в СССР. Теперь люди шептались, что любой, кого защищает еврей, неприкосновенен. Несмотря на то, что Зельма не была влюблена в Нанка, она чувствовала себя обязанной помочь человеку, который приютил ее в те мрачные годы. В августе 1945 года она вышла за него замуж по простой церемонии. После четырех лет совместной жизни они стали мужем и женой.

Слух, как оказалось, был ложным. Брак с евреем не давал защиты от советского террора; это означало только, что партнер-еврей теперь тоже под подозрением. Молодожены поняли, что совершили роковую ошибку, вернувшись в Ригу. “КГБ немедленно начал за нами охоту”, - сказала Зельма, используя название агентства, пришедшего на смену МГБ в 1954 году. “В те дни, если кто-то приезжал из-за границы или знал языки, он был законченным человеком”.

В том же месяце, когда они поженились, Нанк был арестован МГБ за распространение антисоветской пропаганды и доставлен в тюрьму в ожидании суда. Зельма, которая тогда не была знакома с советской теорией правосудия — “Я была глупой и наивной” - пошла к государственному прокурору и умоляла освободить ее мужа. Она рассказала мужчине о том, как Нанк спас ее, еврейку, когда другие латыши ополчились против своих соседей. “Я сказал: "Он невиновный человек, и он спас мне жизнь”. Прокурор бесстрастно выслушал меня. Видя, что у нее ничего не получается, Зельма сменила тактику: если Нанка отпустят, сказала она прокурору, она займет его место в тюрьме. “Возьми меня вместо него”, - сказала она.

Прокурор посмотрел на нее с новым интересом. “Если вы действительно спросите меня об этом, ” сказал он по-русски, - мы вас арестуем”. Чтобы остаться на свободе, Зельме нужно было бы донести на Нанка и, желательно, развестись с ним. Она и слышать об этом не хотела. Зельма отправилась домой поразмышлять о ситуации с Нэнком, теперь понимая, что “не было никакой надежды, что он выйдет из тюрьмы”.

В Латвии у нее мало что осталось, но уехать было почти невозможно; Советы выдавали выездные документы очень немногим людям. Ее родители и сестра были мертвы, ее друзья убиты или сосланы, ее брат далеко в России, где он стал богатым бухгалтером. Вернувшись в Латвию, она вернулась в свой родной город Кулдигу и обнаружила, что старый дом семьи занят латышской семьей, которая отказалась освобождать дом или даже обсуждать оплату за него. Умеренный антисемитизм, который она помнила по своим довоенным дням, теперь был более открытым, ощутимым и часто порочным. “Мы поняли, - сказала она о себе и Нэнке, - что мы потерянные люди”.

С течением недель МГБ проявляло к Зельме все больший интерес; ее преследовали, вызывали на допрос, задержали на ночь, обвинив в том, что она американская, а затем английская шпионка. Ей запретили покидать страну. “Они приняли меня за очень опасного и очень непредсказуемого человека”, - сказала Зельма. “Возможно, они были правы”. Несмотря на преследование и растущую вероятность того, что ей предъявят обвинение в политических преступлениях, она отказалась оставить Нанка, чтобы он мог встретиться с обвинениями один. Она осталась в Риге.

В конце весны 1946 года Нанка доставили в трибунал для вынесения приговора. Зельма присутствовала на слушании. Главный судья вынес приговор к десяти годам заключения в Гулаге. Когда Нанка вывели из камеры, Зельма тихонько сняла с запястья золотой браслет и протянула его одному из охранников. Мужчина привел ее к Нанку, который сидел в камере предварительного заключения; они провели вместе две или три минуты. Они обнялись, сказали несколько нежных слов, а затем Нанка увели. Советы расторгли их брак в тот момент, когда он был осужден.

Зельма ждала новостей. В конце концов они пришли: Нанка доставили в Норильлаг, трудовой лагерь недалеко от города Норильск, за Полярным кругом. Построенный на вечной мерзлоте, Норильлаг был одним из худших трудовых лагерей; там три месяца в году не всходило солнце, заключенные вдыхали воздух, насыщенный дымом и золой близлежащих плавильных заводов, а температура регулярно колебалась около тридцати градусов ниже нуля. Один журналист назвал это место “невообразимой камерой ужасов, сообществом лагерей для военнопленных, созданных для создания никелевой и медной промышленности и для убийства людей”. Каждый год, когда наступало лето, кости мертвых заключенных вымывало из тающей тундры.

Шли месяцы, и Зельма пришла к убеждению, что следующим МГБ арестует ее. Она сбежала в дом сочувствующей баптистской семьи, которая спрятала ее, но в семье были дети, и Зельма знала, что подвергает их опасности самим своим присутствием. Она переехала в дом еврейского дерматолога и его жены, которым удалось раздобыть для нее фальшивые документы. Через месяц Зельма села на поезд и поехала домой к своему брату в маленький городок Черепаново, недалеко от Казахстана; она никогда не рассказывала о приеме, оказанном ей Зелигом, но просто пригласить ее в свой дом было актом мужества с его стороны. Там ей удалось украсть маленькую бутылочку с надписью "ЯД", которую она нашла в одной из ванных комнат. Однажды днем, когда она сидела за столом и переводила книгу на русском, дверь открылась и вошли два полковника МГБ. “Вы арестованы”, - сказал ей один из них. Обвинение было в "антисоветской деятельности”, но истинными преступлениями были ее связь с Nank и отказ донести на своих друзей. Она попросила разрешения воспользоваться ванной, прихватив с собой пузырек с ядом. Закрыв дверь ванной, она проглотила его содержимое. “Я обрываю свою жизнь”, - подумала она. Но в бутылке оказался опиум, а не яд. Зельму посадили в кузов грузовика рядом с кучей угля и доставили в тюрьму МГБ в соседнем городе Новосибирск.

Зелиг, ради поиска которого она уехала из Швеции, теперь отдалился от нее. “Он не прислал мне ни корки хлеба”, - позже рассказывала Зельма. После обработки в Новосибирске, когда ее волосы и одежда были покрыты вшами, ее посадили в товарный поезд обратно в Ригу; ее и других женщин-заключенных заставляли стоять прямо, их грудные клетки прижимались друг к другу, когда они хватали ртом воздух. Прежде чем машины со звоном тронулись в путь, женщин накормили сушеной рыбой под названием вобла; они начали просить воды, но им ничего не предложили. “Жажда - это худшее, что может испытывать человек”, - сказала она. “Я видела, как люди сходили с ума”.

Когда они прибыли в Ригу, ее снова допросили и попросили назвать друзей, которые выступили против Советов. “Я насчитал шестнадцать человек, которые отправились бы в тюрьму, если бы я назвал им имена тех, кто меня прятал. Я отказался”. Ее отвезли в Центральную тюрьму Риги, где однажды охранник принес ей посылку, в которой лежала ложка, сделанная из дешевого металла, и одно яйцо. Нанк смастерил ложку в лагере для военнопленных, начертав номер 58 — статью советского уголовного кодекса, по которой он был приговорен, - и слова "АТМИНАЙ НО ТАВА НАНКА" ("Помни своего нанка"). Каким-то образом он узнал о ее тюремном заключении и сумел отправить ей эти подарки. Он также попросил свою мать и сестру присылать ей продуктовые посылки. Зелиг, очевидно, все еще огорченный ее арестом, ничего не прислал. “Нэнк очень беспокоился обо мне, - сказала она, - а не о себе”.

Спустя много месяцев Зельму освободили; она отказалась назвать МГБ нужные имена. Возможно, им надоели ее опровержения, но она оставалась под подозрением. До своего ареста она познакомилась с еврейским врачом Гришей Хаитом в доме семьи баптистов; они начинали как друзья, но в последующие месяцы полюбили друг друга. Она написала Нанку, чтобы сообщить ему новости. “Он все знал”, - сказала ее дочь Наоми. Нанку разрешили каждые шесть месяцев отправлять одну открытку родственнику; он предпочел написать Зельме, а не члену своей семьи. Открытки продолжали приходить даже после того, как она рассказала ему о Грише. Должно быть, ему было ужасно больно, но Нэнк не бросил бы ее из-за чего-то столь незначительного, как ее брак с другим мужчиной.

У Зельмы и Гриши родилась девочка, Шуламит, имя взято из Ветхого Завета. Выбор библейского еврейского имени для их ребенка считался смелым поступком в сталинской России. Зельма была вне себя от радости по поводу приезда дочери; она кормила Шуламит грудью и часами запоминала каждый изгиб и черточку ее лица. Зельма все еще мечтала однажды поехать в Палестину; на данный момент об этом не могло быть и речи, но ее неизменное знание еврейской истории — рассказов, которые она слушала в детстве, о евреях, которые выстояли, несмотря на жизнь в плену в Вавилоне и Египте, — заставило ее напрячься.

Пять недель спустя двое сотрудников МГБ пришли туда, где она жила, и отвезли ее и ребенка в рижский сумасшедший дом; ее отказ сообщить о своих друзьях был использован как доказательство ее безумия. После того, как они с Шуламит провели шесть месяцев в приюте, спя на узкой железной койке, агенты МГБ вошли в палату и забрали ребенка. Они вернули Шуламит Грише, который жил в “ужасных” условиях, не мог найти работу и был почти нищим из-за своей связи с женой. Узнав об этом, Зельма все больше теряла рассудок. “Я решила покончить с собой”, - вспоминала она. Как и перед первой акцией, она собрала таблетки руминола и Веронала; на этот раз она спрятала их в наплечниках своего халата. Однажды ночью она пошла в ванную, прихватив с собой маленькую фотографию Суламит. Она проглотила таблетки, запив их глотком воды, затем поцеловала фотографию, прежде чем вернуться в свою кроватку.

Когда заключенная на соседней койке заметила, что губы Зельмы посинели, она вызвала врача, который промыл ей желудок и спас ей жизнь. В качестве наказания Зельму отправили в отделение для шизофреников. “Это было, наверное, худшее время в моей жизни”, - сказала она. “Там никто не был человеком”. Заключенные прыгали по палате “как львы и тигры”; они били ее, яростно царапая ей лицо. Они увидели в ее глазах и лице кого-то из своего прошлого. Зельма похудела; она была больна, измучена и пребывала в глубокой депрессии. Тем не менее, когда агенты МГБ пришли допрашивать ее, она не назвала им имен.

Через два года ее выпустили из приюта и она воссоединилась с Гришей и своей дочерью. Гриша по-прежнему не мог работать врачом и был вынужден работать на фабрике за 70 рублей в месяц, чего семье не хватало на жизнь. Зельма не могла дать объявление о работе преподавателем английского и немецкого языков, потому что любой, кто говорил на этих языках, немедленно становился мишенью советского режима. “Мы очень часто были голодны”, - вспоминала она. Многие из их друзей, боясь быть связанными с бывшим политзаключенным, бросили их. Родственники Гриши, которые были состоятельными и могли бы помочь им финансово, прекратили с ними контакт. Почти абсурдная череда счастливых случайностей, жертв и актов любви, позволивших Зельме пережить немецкую оккупацию, была разорвана, и теперь она испытывала противоположное: полную изоляцию и забвение.

Они вчетвером — Гриша, Зельма, Шуламит и их няня-латышка Иева, которая осталась верна Зельме, несмотря на ее арест, — жили в Риге в одной комнате. В 1952 году родилась вторая дочь; Гриша и Зельма назвали ее Наоми - еще одно библейское еврейское имя. Зельма никогда не думала, что будет растить своих дочерей; она верила, что МГБ разлучит их еще до того, как девочки значительно подрастут. “Я помню, когда Наоми была в колыбели, я пела ей, потому что знала, что меня снова заберут, сидела и горько плакала, потому что думала: ”Никогда, никогда мой ребенок не узнает, что он еврей, потому что у нее не будет матери".

Если бы Зельма сотрудничала с МГБ, она смогла бы вести нормальную жизнь. Но она не могла отказаться от своих принципов, особенно когда дело касалось ее веры. “Я верю в моего Бога”, - говорила она каждому, кто слушал. Однажды, когда Шуламит была ребенком, она пришла домой из школы в красном шарфе пионеров, советской молодежной организации. Вступление в ряды Пионеров было обрядом посвящения, и Шуламит была рада записаться. Зная ненависть своей матери ко всему, что связано с советской системой, молодая девушка привела домой свою пожилую учительницу латышского языка в качестве союзницы. Когда Зельма увидела шарф, она пришла в ярость и сорвала его с шеи дочери. “Ты не будешь носить эту красную тряпку”, - сказала она, прежде чем бросить ее в огонь. “Миссис Хейт, - сказала учительница, - тебе повезло, что здесь я, а не кто-то другой. Она так и не сообщила властям.

МГБ по-прежнему интересовалось Зельмой; она ожидала, что ее в любой момент схватят и отвезут обратно в психушку или в Гулаг. Однажды днем к ней подошел агент МГБ и привел в частный дом. Там другой оперативник предложил ей хорошую зарплату, если она присоединится к МГБ и вернется в Швецию, где у нее все еще были друзья, чтобы работать шпионкой. “Я была ужасно расстроена и ужасно нервничала. Но я сказал: "если вы хотите, чтобы я вернулся в сумасшедший дом, вы можете отправить меня силой, но я ничего для вас не сделаю”. Ее допрашивали четыре часа, но она отказалась от предложений следователей и проигнорировала их угрозы; когда она вернулась домой, она была напугана и все больше впадала в депрессию. Она сломалась. “Я всегда была напугана, я всегда боялась людей. Здесь я увидела, что не смогу выжить, что не было никакого способа выжить”. Ее единственными друзьями были другие евреи и художники, которые, как и она, часто жили на отшибе: оперные певцы, музыканты, художники. “Она была безнадежна”, - сказала ее дочь. “Мой отец говорил: ‘Зельма, не плачь. Однажды мы доберемся до Палестины’.” В самые тяжелые моменты жизни Зельма не видела выхода. Ее единственная передышка наступила со смертью Сталина в 1953 году, когда она смогла возобновить уроки английского и немецкого языков и зарабатывать на скромную жизнь.

В 1956 году Нанк был освобожден из лагеря для военнопленных, когда закончился его десятилетний срок заключения. Вместо того чтобы вернуться к своим родственникам в Ригу, он отправился с вокзала прямо к Зельме домой. Любая возможность для романтических отношений давно миновала, но он хотел быть рядом с ней, обнять ее, поговорить. Нанк был хрупким и часто болел; его здоровье было подорвано в Гулаге. Гриша принял его как пациента и лечил всеми лекарствами, которые мог найти. Несколько лет спустя Нанк женился на латышке, которая была поразительно похожа на Зельму. “Сначала его жена ужасно ревновала ее”, - сказала Наоми. “Но потом они пришли к нам домой. Они были у нас дома каждый день. И они стали большими друзьями ”. Дома Нэнк хранил фотографию юной Зельмы на своем пианино. Всякий раз, когда у Гриши и Зельмы возникали проблемы с советскими властями или просто с повседневной жизнью, Гриша говорил: “Мы должны спросить Нанка”. Его и Зельму связывала любовь, которая, возможно, была непостижима для жителей Запада, но которая была обычным явлением при советской власти во время чисток, связь, сформировавшаяся за годы изгнания и горьких страданий.

Война, с которой прошло уже более десяти лет, осталась с Зельмой. “Она не спала ни одной ночи”, - сказала Наоми. “Были кошмары, галлюцинации”. Гриша лечил ее успокоительными, но они редко помогали. Позже у ее товарища по выживанию Саши Семенофф наблюдался другой набор симптомов. Ему было трудно доверять людям, которых он не знал; предательства в Риге заставили его с подозрением относиться к незнакомцам, особенно к гоям. Но он медленно листал альбом с семейными фотографиями, который носил с собой в Рижском гетто; он останавливался и произносил молитву над каждым любимым человеком. Хотя он не был наблюдательным, после хорошей еды “я слышал, как он бормотал себе под нос:‘Спасибо тебе, Боже, за все", - сказал его сын Пол. Зельма не обрела такого же покоя. Она была, как всегда, экстравертированной, драматичной и напористой, и объектом ее напора часто были "убийцы 1941 года". Временами она бредила: “Я ненавижу их! Я ненавижу их! Пусть они сгорят! Воспоминания о войне словно превратились в кислоту в ее венах.

Мы не знаем, когда она узнала о казни Цукурса; советская пресса часто публиковала истории о нацистских преступниках, так что, возможно, она услышала эту новость вскоре после того, как она появилась. Должно быть, для нее это был потрясающий момент: спустя двадцать лет человек, который, как она слышала, признался в трехстах убийствах, был выслежен, и справедливый приговор был приведен в исполнение от имени погибших, некоторые из которых были ей дороги. Тот факт, что именно Моссад добился этого, должно быть, тоже взволновал ее. Она рассказала шведам, британцам, американцам и русским о том, что хладнокровно натворили Цукурс и другие. Они обошлись с ней как с глупой, взбалмошной женщиной. Мир отвернулся от нее. Возможно, ее показания даже были среди бумаг в папке, которую Мио изучала в тот день в Париже, отчетов, которые подстегнули охоту. Если так, то ей бы это безмерно понравилось.

26 апреля 1971 года Нанк и его жена забрали Зельму и ее семью и отвезли их из Риги в аэропорт Москвы. Это был “самый счастливый день”, который она могла вспомнить; прошение ее семьи об эмиграции в Израиль было принято (после того, как они заплатили большой взнос). Латвия для нее была местом, пропитанным кровью. Только Нанк и Иева стояли в стороне от всего этого.

Нанк и Зельма поняли без слов, что она никогда не вернется. Зельма и Гриша обняли его, пока он плакал, а затем сели в самолет до Тель-Авива.

Двадцатьвосемь

Судебный процесс

В ТЕЛЬ-АВИВЕ ЗЕЛЬМА ДАВАЛА частные уроки языка, а Гриша работал врачом; они начали новую жизнь. Ее семья процветала; дочери вышли замуж и сами завели детей. Но почти тридцать лет спустя она все еще чувствовала, что не выполнила своего обещания, данного своей сестре Пауле, отцу, матери и остальным. Она постоянно говорила об Арахсе, Цукурсе и других преступниках. “Мы каждый божий день говорили о войне”, - сказала ее дочь Наоми. “Она так и не смирилась с этим”. Ее дети росли с ощущением, что они тоже достигли совершеннолетия в 1941 году.

В это время она получила письмо от Лаймонса Лидумса, арайского коммандос, с которым Нанк поделилась секретом своего еврейства, когда пряталась в квартире Нанка во время войны. “Он искал алиби, что он был хорошим парнем во времена Германии”, - сказала Зельма. “Он был напуган и думал, что я буду очень хорошим свидетелем в его пользу”. Лидумс жил в Торонто, а дочь Зельмы Наоми жила в Буффало. Когда Зельма поехала навестить свою дочь, он пригласил ее к себе домой. Она поехала.

Бывший спецназовец оказался “очень дружелюбным”, болтая с ней о военных годах. Как ему хотелось поговорить! “Я был молод и глуп”, - сказал он. “Вот почему я делал [эти вещи]”. Он взял ее за руку и повел в соседний дом навестить своего соседа, владельца еврейского магазина. “Вот леди, чью жизнь я спас, когда она была молодой!” объявил он. Это была его Мириам Кайкнерс. Но позже, после нескольких рюмок водки, его воспоминания изменились. Он категорически заявил, что все евреи были масонами и что Сталин и Черчилль также были членами этой организации. Идея о том, что масонство было прикрытием еврейского мирового господства, имеет долгую историю; даже Гитлер частично разделял эту теорию, и в 1934 году Федеральное министерство внутренних дел Германии приказало распустить все масонские ложи. “Евреи - несчастье мира”, - сказал Лидумс Зельме. Алкоголь, как и в те дни в Риге, был своего рода сывороткой правды.

Зельма ничего не сказала, ничего не почувствовала. “Я только знала, что у меня есть цель”. Кивая на его теории заговора, она спросила Лидумса, где сейчас живут его друзья, соучастники преступления. Что стало с Арнольдсом Труцисом, человеком, которого Зельма видела избивающим евреев с ужасающей жестокостью? Лидумс сообщила ей адрес Труциса в Филадельфии; она передала информацию в Министерство юстиции США, которое возбудило расследование в отношении бывшего солдата за военные преступления. Латыш умер до начала судебного процесса, но Зельма была довольна тем, что благодаря ее детективной работе он получил небольшое представление о том, через что пришлось пройти ее семье в гетто. “Я думал, что этот сукин сын провел свои последние десять лет в страхе. Это то, что меня интересует. Я не хочу, чтобы они умерли мирно. Я хочу, чтобы они умерли в ужасе. В опасности. Это единственное, что я могу сделать”.

Зельме наконец удалось немного отомстить.

Прошли годы. В 1976 году она заметила знакомое имя в израильской газете. Выяснилось, что Виктор Арайс жил во Франкфурте. Он работал типографом в издательстве под именем Виктор Зейбоц.

Зельма почувствовала, что ее шанс настал; она пошла в израильскую полицию и рассказала им историю своих родителей, о событиях 30 ноября и 8 декабря, о признании Цукурса, о 19 Вальдемарах, царапинах на стене и табличке с надписью "ЕВРЕЙСКОЕ кладбище", а также о своем изнасиловании. Немецкая прокуратура начала строить дело на основе ее показаний и показаний нескольких других выживших евреев. Три года спустя, в 1979 году, Арайс предстал перед судом в Гамбурге. Немецкие власти вызвали Зельму для дачи показаний. Она и ее младшая дочь Наоми прилетели в город до начала судебного процесса. Зельма будет одним из главных свидетелей против бывшего командира. В Гамбурге она чувствовала себя, что необычно для нее, неуверенно. У нее не было никакой охраны — возможно, за ней присматривал детектив под прикрытием, но ей никогда не говорили об этом, — и она проводила ночи, запершись в гостиничном номере, мысленно повторяя даты, имена и компрометирующие фразы, а затем повторяя их снова. Однажды днем, выйдя из лифта, она обнаружила пьяного старика, сидящего в вестибюле. Мог ли он быть латышом и наблюдать за ней и Наоми, ожидая возможности сделать ... что-нибудь? Для нее охота на евреев никогда не заканчивалась. Они с Наоми нервно избегали этого человека.

На той неделе в Гамбурге были и другие евреи, которые ждали в гостиничных номерах по всему городу и рассказывали про себя подробности своих собственных историй. Среди них была Элла Медалье. После ее освобождения из ям латышские друзья снабдили ее документами, “доказывающими”, что она арийка и ей удалось пережить войну. Тем не менее, за прошедшие годы она чувствовала себя отделенной от радостей жизни тонким стеклом; ничто больше не казалось ей вполне реальным. Только Шоа сохранил свою свежесть. “Мой второй брак, рождение двух дочерей - все это казалось второстепенным по сравнению с такой особенной историей. Единственная важная вещь для меня в жизни - это тот факт, что я смогла помочь вершить правосудие над ужасным мясником ”. Теперь, в Гамбурге, она была готова поговорить об Арахсе. Во многих отношениях Зельма чувствовала то же самое.

Войдя в зал суда, Зельма заметила седовласого шестидесятишестилетнего командира коммандос, сидящего за столом защиты. “Он вел себя как больной, ” вспоминала она, “ хотя на самом деле им не был”. Арайс не повернулся, чтобы посмотреть, как Зелма дает показания. Как только Зельма была готова, судья попросил ее рассказать свою историю, и, выпрямившись в кресле, она начала перечислять имена и даты, которые назвала накануне вечером, историю облавы, Нэнка и вечеров в его квартире. Евреи в зале, включая семью, мать которой была стерилизована во время Холокоста, и таинственную латышку, историю которой Зельма так и не узнала, слушали молча. Зельма рассказала о том, как ее подняли из подвала дома 19 по Вальдемару и что последовало дальше.

В конце юристы задали ей несколько вопросов. Наконец, председательствующий судья наклонился, чтобы обратиться к ней. “В это трудно поверить”, - сказал он. “Каждое слово, которое ты произносишь”.

Перед ней лежала черно-белая фотография, на которой было изображено около тридцати человек в форме.

“Тогда он был молодым человеком”, - сказал судья. “Сейчас перед вами сидит старый, больной человек. Вы могли бы его опознать?

Зельма открыла футляр, достала очки, надела их. Ее глаза пробежались по рядам лиц. Она указала на красивого мужчину с властным взглядом. “Это он”, - сказала она.

Суд хранил молчание. К ней подошел адвокат защиты. “Откуда вы знаете, что то, что с вами сделали, сделал Араджис?”

“Потому что он сказал мне: ‘Ты, сука, ты знаешь, кто стоит перед тобой? Я Виктор Арайс”.

Адвокат кивнул судье, и перекрестный допрос был окончен.

Мотивы Арайса никогда по-настоящему не вызывали сомнений. Он был карьеристом и, по крайней мере, после середины 1941 года, маниакальным антисемитом; война ответила на два его глубинных первичных побуждения. Но как насчет других, как насчет Цукурса, от истории которого так много изменилось в истории? Позже, более чем через тридцать лет после окончания войны, Араджис решил наконец раскрыть, что привело авиатора к его маленькой банде убийц.

Арайс описал их первую встречу в Риге. Примерно во время немецкого вторжения, по его словам, летчик покинул свою ферму и приехал в столицу, чтобы встретиться с ним. Они поговорили, и Цукурс начал “просить убежища”. По сельской местности ходили слухи, сказал ему Цукурс, слухи о том, что он работал советским коллаборационистом во время оккупации. Сплетня содержала подробности: он не только стал большевиком, но и советы подарили ему "Кадиллак" в качестве оплаты за его услуги.

Летчик был напуган; он, должно быть, почувствовал убийственную ярость, которую латыши испытывали по отношению ко всем, кто работал с русскими. Он столкнулся с тем же самым обвинением, которое было выдвинуто против евреев в нацистской пропаганде, ежедневно транслируемой по радио: каждый еврей - большевик. Если бы он не нашел способа отделить себя от слухов, он мог бы разделить судьбу евреев. И поэтому он разыскал “известного антисемита” Арахса, который взял его к себе в помощники.

Позже другие источники подтвердили основные факты его рассказа. В апреле 1941 года, во время советской оккупации, Цукурс был вызван в Москву Александром Яковлевым, конструктором серии советских военных самолетов, в обозначениях которых использовались первые три буквы его имени: одноместного Як-1, фронтового истребителя Як-3 с акульим носом и бомбардировщика Як-28. Вызов, должно быть, стал для Цукурса ударом молнии. Яковлев был бесспорным вундеркиндом советской авиации, блестящим авиационным инженером, который оказался таким же искусным в управлении производством воздушного флота СССР, как и в проектировании новых мощных самолетов. В молодости он, как и Цукурс, “помешался на небе”; в период с 1927 по 1933 год Яковлев изготовил не менее десяти новых моделей. К тридцати четырем годам он достиг почти вершины советской авиационной промышленности. “Сталин вызвал меня на встречу”, - вспоминал Яковлев. “Я стеснялась, но он сказал мне: ‘Не стоит. Мы доверяем тебе, несмотря на твой юный возраст”.

В 1941 году Яковлев занимал пост заместителя министра авиационной промышленности, что давало ему полномочия по запуску в производство новых конструкций самолетов. К этому времени рассказы о подвигах Цукурса и его остром инженерном уме’ по-видимому, достигли Москвы. Люфтваффе намного опережали Советы в решающей области дальних бомбардировщиков; Яковлев позвонил летчику в Москву, чтобы попросить его помощи в разработке новых самолетов. Для Цукурса это, должно быть, возродило его мечту преобразовать мир с помощью своего авиационного гения, которую он так ясно описал в своем романе.

Мы не можем знать, что думал Цукурс, когда выходил из кабинета Яковлева после их встречи, но, вероятно, он сопоставлял несколько неопровержимых фактов. Сотрудничество с Советами, какими бы блестящими ни были перспективы, означало предательство его родины. Латвия ужасно страдала от советской оккупации; ее сыновей и дочерей ссылали и убивали в Гулаге. Но, возможно, Цукурс чувствовал, что у него не было выбора. Отказ от задания от чиновника, близкого к Сталину, уже в 1941 году считался неразумным. Или, возможно, он был ослеплен желанием наконец увидеть, как его карандашные рисунки отрываются от заводского пола и взмывают в воздух, порождения его воображения с серебряными плавниками, распространяющиеся на восток, запад и юг. Деньги и престиж, которые принесло сотрудничество с Яковлевым, изменили бы его жизнь. Много лет назад он рисковал своей жизнью ради славы. Он безмерно наслаждался признанием. Это был еще один шанс. Он согласился на задание.

Месяцы спустя, когда вермахт был у границы, а Красная Армия отступала, поползли слухи. Его дочь Антинея вспомнила тот момент, когда Цукурс узнал о слухах, циркулирующих в сельской местности:

В тот день я играл во дворе дома Лидони, а мой отец чистил бассейн в одних трусах, когда из-за сирени показался мотоцикл, за рулем которого сидел человек с винтовкой. Состоялся короткий разговор с моим отцом. [Вскоре после этого] мой отец вышел из дома, одетый в форму капитана латвийской армии. Оба уехали на одном мотоцикле — мужчина с винтовкой впереди, отец сзади. Они вернулись в плохом настроении: кто-то сказал немцам, что отец слишком тесно сотрудничал с русскими. Что было дальше, я не знаю. Прошло несколько дней. Затем отец уехал в Ригу по хозяйственным делам.

Летчик, должно быть, был в ужасе. “Людям Арайса не потребовалось много времени, - писал один историк, - чтобы заподозрить кого-либо в коммунизме и отвести в яму”. Кажется почти несомненным, что "домашние дела” включали встречу с Араджесом, где он попросил разрешения присоединиться к коммандос. Арайс принял Чукурса в отряд и даже принял предложение летчика пожертвовать отряду машину. Возникает вопрос, не тот ли это "Кадиллак", который стал своего рода алой буквой для латвийского капитана.

Показания Арайса в 1979 году окончательно прояснили смену Цукурса в 1941 году. В конце концов, бывшим летчиком двигал не глубоко укоренившийся антисемитизм. Он предал евреев, потому что, если бы он этого не сделал, он, вероятно, был бы убит вместе с ними. Жертва этих мужчин, женщин и детей была необходима ему, чтобы продолжать жить.

Мио и многие другие долгое время считали, что авиатор был членом антисемитской группировки "Перконкрустс". Это тоже оказалось неправдой. Ученые недавно начали углубленно изучать записи организации, и они не нашли упоминания о Цукурсе в списках участников собраний Pērkonkrusts в 1930-х годах. (Имя Виктора Арайса, однако, встречается несколько раз.) На самом деле, Цукурса видели в довоенных кафе Риги, где он беседовал и пил кофе с еврейскими писателями. А еще есть любопытный случай с шоколадными конфетами в форме самолетика. После его полета в Гамбию латвийская компания произвела конфеты по образцу его знаменитого самолета в качестве акции по сбору средств на строительство принадлежащей евреям кондитерской фабрики в Палестине. Почему выбрали самолет Цукурса, если он был известным антисемитом?

Как оказалось, Цукурс не выделялся среди своих товарищей-коммандос. Факты указывают на то, что очень немногие из них были закоренелыми ненавистниками евреев. Многие из первоначальных участников потеряли своих близких из-за Советов, и они горели желанием отомстить. Другие присоединились к подразделению из-за экономического отчаяния; советская оккупация оставила без работы тысячи латышских мужчин, и Арайс коммандос регулярно получал заработную плату. Немногие хотели сыграть свою роль в великой разворачивающейся драме. “Война из всех войн гремела вокруг них”, - писал историк Ричардс Плявниекс. “Кровавая месть витала в воздухе. А человек, который не носил форму, едва ли был человеком вообще ”. Плявниекс, историк, наиболее тщательно исследовавший мотивы коммандос, вышел из архивов убежденным, что “нацистам удалось убедить достаточно большую часть нееврейского населения Латвии в том, что "еврей" и "коммунист" - взаимозаменяемые термины”. Когда члены "Арайс коммандос" были арестованы и допрошены советами после войны, большинство из них указали, что присоединиться к группе их побудили антисоветские чувства; ненависть к евреям упоминалась лишь небольшой частью. Допросы проводились в то время, когда “признаваться в желании отомстить советскому режиму было гораздо опаснее, чем называть другие причины”, поэтому у мужчин были все основания приписывать убийства ненависти к евреям. Но они этого не сделали. По их мнению, они охотились на большевиков. Среди 365 членов "Арайс коммандос", захваченных советами, было установлено, что только 4 были членами "Перконкрустс".

Оказавшись в подразделении, мужчины подверглись бурным потокам ненависти, направленным в основном на большевиков и их предполагаемых помощников. Один участник, присоединившийся в апреле 1942 года, записался только потому, что ему нужна была работа, но он понимал, что представляет собой Arājs Commando. “Я знал, - сказал он после войны, - что они охотились и убивали коммунистов и евреев, которые были преданы советской власти”.

Даже если эти люди не были закоренелыми антисемитами до того, как присоединились к Цукурсу и Арайсу, между латышами и евреями явно что-то было задолго до нацистской оккупации. Латыши, включая членов "Арайс коммандос", начали помогать в облавах на евреев всего через несколько часов после того, как вермахт пересек границу, и обвинения в еврейском коллаборационизме доминировали в эфире. Никакая пропаганда не может быть настолько эффективной, чтобы распространяться так быстро без определенной восприимчивости ее аудитории. Даже если большинство латышей не испытывало ненависти к евреям, повседневные эмоции — зависть, немного недоверия — быстро превратились под чудовищным давлением нацистского режима во что-то горячее, чему легко придать форму. Когда один из спецназовцев позже выразил раскаяние в содеянном, он уточнил свое признание: “Только из-за безрассудства моей юности я принял участие в убийствах ... Евреев не нужно истреблять, вместо этого их следует систематически обучать труду; другими словами, их следует избавить от привычки паразитировать, чтобы они стали полезными членами общества”.

Что касается Цукурса, немецкое вторжение пробило брешь в истории авиатора о нем самом. Ему нужен был злодей, которого можно было бы обвинить, чтобы скрыть свою вину. На самом деле, он был настоящим злодеем, предателем страны, которую любил. Кто точно знает, что было на уме у многих палачей Холокоста? Древний осадок антисемитизма, лежащий в основе латышской культуры, как и многих других народов, взорвался насилием, которое перешло от большевиков к нацистам и коллаборационистам повсюду, где вермахт брал власть в свои руки. Цукурса вряд ли можно было назвать уникальным; таких людей, как он, было много в Польше, Украине, Румынии, Венгрии и других местах. Но в своем местном контексте он был ведущим монстром.

Самый убедительный портрет Цукурса в момент начала убийств - это не тот, которого придерживалось большинство евреев, изображающий подлинного евреененавистника-элиминациониста, а того, кого один мемуарист войны назвал бы “рептильным оппортунистом”. Возможно, именно это он сказал бы пятерым сотрудникам Моссада, которые поймали его в ловушку в Доме Кубертини, если бы они позволили ему говорить. Что он никогда по-настоящему не презирал евреев. Что он был в затруднительном положении. Что он хотел бы, чтобы все было по-другому. Он все еще жил величайшей ложью в своей жизни, пока не поднял курок и пистолет не выстрелил ему в затылок.

21 декабря 1979 года судьи гамбургского суда вынесли свой вердикт. Виктор Арайс был признан виновным в участии в убийстве 13 000 евреев во время второго дня резни в Румбуле и приговорен к пожизненному заключению. Арайс провел большую часть своей жизни в одиночном заключении в тюрьме на севере Гессена. Он умер, не выразив раскаяния в своих преступлениях.

Зельма вернулась в Израиль после дачи показаний. Она почувствовала себя освобожденной, по крайней мере частично, от бремени, которое несла на протяжении трех десятилетий. Как выразилась Элла Медалье, “Я пережила ужасную бойню и выполнила свой святой долг ради тех, кому не суждено было дожить до наших дней”. Зельма продолжала давать частные уроки английского языка и потакала своей любви к красивым вещам: любимой опере, хорошей одежде, украшениям и особенно цветам, которые она держала у своей кровати. Она приглашала своих друзей на долгие ужины и души не чаяла в своих учениках. “По сей день, когда я случайно встречаюсь с ними, они рассказывают мне о том влиянии, которое она оказала на их жизни”, - сказала ее дочь Наоми. Несмотря на муки и нигилизм первых пяти десятилетий своей жизни, она чувствовала, что исполнила самое сокровенное желание своего отца и свое собственное: жить свободно как еврейка на своей родине. “Моя мать была счастлива в Израиле”, - сказала Наоми. “Мысль о жизни среди своего народа переполняла ее положительными эмоциями”.

Вскоре после суда Зельме позвонил Лаймонс Лидумс. Бывший латышский спецназовец был в ярости; теперь он понял, что Зельма не станет его алиби на годы войны. Вместо этого она могла бы помочь отправить его в тюрьму. “Я никогда не позволю тебе ступать своими грязными сапогами по латвийской земле”, - сказал он. Если она продолжит публично говорить о войне и зверствах латышей, он убьет ее.

Зельма была спокойна. Она слишком много пережила, чтобы подобная угроза могла ее взволновать. “Сейчас не те времена в Германии, когда ты можешь угрожать мне и убить меня”, - сказала она ему. “Ты беженец в Канаде. Берегись!” Лидумс больше ей не звонил.

На протяжении 1970-х и 1980-х Зельма писала письма Нанку, и в ответ он писал ей “длинные, нежные, философские письма, размышляющие о жизни и судьбе”. Его здоровье так и не восстановилось за годы, проведенные в трудовом лагере в Норильске, и он не мог работать. Она посылала ему и его жене деньги, еду и одежду, когда могла. Зельма никогда бы не вернулась в Латвию, но в 1990 году ее дочь Наоми приехала ее навестить. Прошло двадцать лет с тех пор, как она видела Ригу в последний раз; при встрече с Нанком и его женой они больше плакали, чем разговаривали. Нанк схватил ее за руку и заглянул в лицо. - Ты похожа на свою мать, - сказал он.

19 августа 1997 года, в семьдесят седьмой день рождения Зельмы, они с Наоми ужинали в кафе. Она говорила быстро, жестикулируя руками, как всегда, рассказывая историю в своей обычной драматической манере. Она начала кашлять. Рыбья кость застряла у нее в горле. Наоми велела ей съесть немного хлеба, и в конце концов она проглотила хлеб с косточкой, и момент был упущен.

На следующий день ей пришла телеграмма, в которой говорилось, что Нэнк умер накануне днем. Они с Наоми посмотрели на момент смерти и поняли, что он скончался почти в тот самый момент, когда она почувствовала, как кость застряла у нее в горле. Странный, колючий талисман, он говорил Зельме о страданиях, которые они обе перенесли, и об их глубокой связи. “Он любил ее до своего последнего вздоха”, - сказала Наоми.

Благодарность

Я благодарю всех, кто обращался ко мне за книгой: Наоми Ахимейр, Шуламит Бреслер, Пола Семеноффа, Гада Шимрона, Авнера Абрахама, Джорджа Шваба, Хельгу Фиш, Лихи Ярив-Лаора, Ивара Брода, Стэнли Зира и Зеэва Шарона. Сотрудники "Яд Ва-Шем" и Мемориального музея Холокоста США предоставили бесценные советы и разыскали десятки книг, писем и документов. Мартиньш Земзарис и Янис Бошс поделились своими навыками переводчиков. Ричардс Плявниекс изо всех сил старался помочь мне и нашел время прочитать оригинальную рукопись. Пола Опперманн и Гай Уолтерс были столь же любезны.

Большое спасибо Брюсу Николсу, Айви Гивенс и Лизе Гловер из Houghton Mifflin Harcourt, а также Марку Робинсону за его замечательный дизайн куртки. Барбара Яткола была свирепым редактором книги. И, как всегда, спасибо Скотту Ваксману и Эшли Лопес из агентства Waxman.

Примечания

Пролог: Квартира на Версальском проспекте

Мио вошла в вестибюль: Антон Кюнцле и Гад Шимрон, "Казнь Рижского палача", перев. Уриэль Масад (Лондон: Валлентайн Митчелл, 2004), стр. 5. Все цитаты Мио и Ярива в этой главе и подробности об их встрече взяты из этого источника. “Антон Кюнцле” был псевдонимом, который использовала Мио, чье настоящее имя было Якоб Медад.

Позже его сын скажет: Интервью с Амноном Мейдадом.

“Клянусь Богом”: Интервью с Гадом Шимроном.

Две другие амнистии: Тувия Фридман, Борьба за отмену срока давности (Хайфа: Институт документации в Израиле, 1997), стр. 14.

“В целом, я должен сказать”: интервью по электронной почте с Дэвидом Зильберманом.

Первое: Клуб на улице Сколас

“Собралась вся еврейская элита”: Кюнцле и Шимрон, Казнь Рижского палача, стр. 31.

“Как было принято”: Там же.

“Янис Чукурс и его жена”: Там же.

“не взлетел бы”: Байба Шаберте, Лауджиет ман рунет! [Позвольте мне сказать!]: Герберт Цукурс (Рига: Jumava, 2010), стр. 30-65. Переводы Мартинса Земзариса. Если не указано иное, все цитаты и подробности в этой главе о юности Цукурса, его поездках в Гамбию и Палестину и приеме, оказанном ему в Латвии по возвращении, взяты из этого источника.

“вызвал бурные аплодисменты”: Осакский Асахи Симбун, 6 марта 1937г.

“Конечно, тигр может съесть меня”: Яунакас Зинас, 30 января 1937г.

“Я помню, как говорил Цукурс”: Кюнцле и Шимрон, "Казнь Рижского палача", стр. 31.

Второе: Зельма

Сомнительно, что: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Зельдой-Ривкой Хаит. Ее девичья фамилия была Шепшелович. “Зельма” было ее прозвище.

носил на лбу шрам: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Иссаком Лео Крамом.

“Я вернулся домой”: Фонд Шоа Американского университета, Архив визуальной истории, интервью с Эрнестом Джейкобсом.

Однажды обращенный еврейский школьник: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Эдвардом Андерсом.

“На всех территориях”: Ричардс Плявниекс, Нацистские пособники под судом: Виктор Арайс и Вспомогательная полиция безопасности Латвии (Нью-Йорк: Palgrave Macmillan, 2017), стр. 21.

“Что они чувствовали в своих сердцах”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Иссаком Лео Крамом.

“Все, что пришло из Германии”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Шошаной Кан.

“предназначен для общения с собакой”: Там же.

“Так же интенсивно и глубоко”: Валдис О. Луманс, Латвия во Второй мировой войне (Нью-Йорк: Издательство Фордхэмского университета, 2006), стр. 2.

Третье: Первая ночь

“Он встретил моего отца”: Мемориальный музей Холокоста США [далее цитируется как USHMM], устное историческое интервью с Соней Готтлиб Людсин, 13 июля 1994г.

“От этого у нас мурашки по коже”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Шошаной Кан.

“В худшем случае”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Зельдой-Ривкой Хаит.

“Это была просто прекрасная жизнь”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Сашей Семеновой. Позже Абрам Шапиро взял имя Саша Семенов.

“Я больше не буду”: USHMM, устное историческое интервью с Джорджем Швабом, 18 марта 2005г.

“никогда больше такой невинности”: Филип Ларкин, “MCMXIV”, впервые опубликовано в "Свадьбах Троицы" (Лондон: Faber and Faber, 1964).

“Я поражен”: Бернхард Пресс, Убийство евреев в Латвии, 1941-1945, пер. Лаймдота Маццаринс (Эванстон, Иллинойс: издательство Северо-Западного университета, 2000), стр. 30.

В городе Елгава: Там же, стр. 38.

русские прислали машину: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Джеком Брауном.

жена повернулась к мужу: УШММ, устное историческое интервью с Юлием Драбкиным, 14 октября 1993г.

“Это означает, что они саботировали это”: Дж. Р. Дрейер, Воспоминания латвийского еврея о Холокосте, 1940-45 (Бруклин, Массачусетс: самиздат, 2011), стр. 20.

“Я стал таким ужасно расстроенным”: Дэвид Зильберман, "Право на жизнь: документальный отчет выжившего" (Нью-Йорк: самиздат, 2005), стр. 41.

“Выхода не было”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Зельдой-Ривкой Хаит.

“Тебе лучше вернуться домой”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Сашей Семеновой.

В ночь на 29 июня: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Зельдой-Ривкой Хаит.

Люди запаниковали: Борис Касель, "Из ада к искуплению: воспоминания о Холокосте" (Niwot: University Press of Colorado, 1998), стр. 2.

“Золотое солнце”: Пресса, Убийство евреев в Латвии, стр. 44.

Один мальчик сбежал из своей квартиры: Касель, "Из ада к искуплению", стр. 4.

“сильные, загорелые парни”: Пресса, Убийство евреев в Латвии, стр. 44.

“Это было странное волнение”: USHMM, устное историческое интервью с Генри Берманисом, 12 июля 1995г.

красно-белые флаги Латвии: Макс Кауфманн, Churbn Lettland: уничтожение евреев Латвии (Констанц, Германия: Hartung-Gorre Verlag, 2010), стр. 35.

“Я иду очень быстро”: Дрейер, Воспоминания о Холокосте, стр. 28.

Латыши останавливали пешеходов: Пресса, Убийство евреев в Латвии, стр. 51.

Они были “внутренним врагом”: Эндрю Эзергайлис, Холокост в Латвии, 1941-1944: Центр пропавших без вести (Вашингтон, Округ Колумбия: Мемориальный музей Холокоста США, 1996), стр. 102.

“Я проснулся на полу”: там же, стр. 86.

“В мире нет ничего низшего”: Там же, с. 159.

“должны умереть как нация”: Там же, стр. 91.

“беспокоиться было не о чем”: USHMM, устное историческое интервью с Джорджем Швабом, 18 марта 2005г.

“Нас окружало море ненависти”: Пресса, Убийство евреев в Латвии, стр. 51.

“кривые клювы”: Там же, стр. 69.

“Чего ты хочешь?”: Американский фонд Шоа, Архив визуальной истории, интервью с Зельдой-Ривкой Хаит.

“В первую ночь”: Зильберман, Право на жизнь, стр. 42.

Охранники закричали: Кауфманн, Чурбан Латландии, стр. 36.

В маленьком городке Прейли: Там же, стр. 161.

Были взяты пленные, говорящие на идиш: есть несколько упоминаний об этом в свидетельствах и воспоминаниях выживших, в том числе в прессе, "Убийство евреев в Латвии", стр. 132.

“Моя мать была такой”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Сашей Семеновой.

“Ему понравилась наша квартира”: Семенов несколько раз рассказывал историю Цукурса и семейной квартиры: там же. и в его показаниях под присягой о преступлениях Цукурса, Винерская библиотека по изучению Холокоста и геноцида. Эта цитата взята из показаний под присягой.

“Они больше никогда не видели дневного света”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Зельдой-Ривкой Хаит.

Четвертое: улица Гоголя

В городе Бауска: Кауфманн, Churbn Lettland, стр. 165.

Латыши были рабочими пчелками: действительно, Гитлер и его помощники предвидели, что латышей, как только они помогут избавить свою страну от евреев, придется изгнать, чтобы освободить место для коренных немецких поселенцев, которые прибудут сюда после победы в войне. Луманс, Латвия во Второй мировой войне, стр. 147.

“самоочищение”: Эзергайлис, Холокост в Латвии, стр. 51.

“Препятствий быть не должно”: Антон Вайсс-Вендт, На полях: К истории евреев Эстонии (Будапешт: Издательство Центральноевропейского университета, 2017), стр. 145.

“проявлять личную осторожность”: Андрей Ангрик и Питер Кляйн, “Окончательное решение” в Риге: эксплуатация и уничтожение, 1941-1944 (Нью-Йорк: Berghahn Books, 2009), стр. 161.

“абсолютная безжалостность”: Тимоти Снайдер, "Кровавые земли: Европа между Гитлером и Сталиным" (Нью-Йорк: Basic Books, 2012), стр. 197.

“Они были босиком”: Кауфманн, Churbn Lettland, стр. 41.

“Из каждого угла здания”: Меир Левенштайн, "На краю Ниоткуда", пер. Фэй Силтон (N.p.: самиздат, 1984), стр. 4.

“Все это было так сюрреалистично”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Шошаной Кан.

“Люди стали хуже животных”: USHMM, устное историческое интервью со Стивеном Спрингфилдом, 30 марта 1990г.

4 июля пятнадцать или около того коммандос: присутствие Чукурса при поджоге синагоги на улице Гоголя оспаривается. Он всегда утверждал, что находился в своем поместье до 14 июля, когда уехал в Ригу. Если эта дата точна, он должен был отсутствовать во время этого конкретного злодеяния. Несколько выживших показали, что Цукурс был в ту ночь на улице Гоголя. Рафаэль Шуб показал под присягой о преступлениях Цукурса (Венская библиотека по изучению Холокоста и геноцида), что Цукурс и его люди собрали триста латвийских евреев в Большой синагоге, приказав им “открыть ковчег и разложить свитки Торы на полу синагоги”, когда они готовились поджечь здание. Когда евреи отказались выполнить этот приказ, “Цукурс жестоко избил многих из них”. Другие, дававшие показания против Цукурса, упоминали о сожжении синагоги. Реувен Солт (файл 0.4 152, документ 204, Яд Вашем) рассказал о том, что Чукурс принимал участие в сожжении, но не утверждал, что видел его там собственными глазами. То же самое относится и к Мошеру Бейлисону, который написал отчет для бразильского периодического издания The Journal с описанием событий той ночи (файл 0.4 152, документ. 89, Яд Ва-Шем).

Что касается Шуба, то его показания по другому делу о Холокосте, судебному преследованию в 1950 году человека, известного как Фриц Шервиц, коменданта трудового лагеря Лента в Латвии, были поставлены под сомнение и в конечном итоге признаны недостоверными. Шуб “приписывал Шервицу поступки и мотивы, которые были неуместны и явно не соответствовали действительности, все это были слухи, поскольку нога Шуба никогда не ступала на ”Ленту"". Гертруда Шнайдер, ред., Незавершенная дорога: выжившие евреи Латвии оглядываются назад (Вестпорт, Коннектикут: Greenwood Publishing, 1991), стр. 75.

Но Абрам Шапиро в своей устной истории поместил Цукурса в Риге 2 июля, в одну из первых ночей после немецкой оккупации. Поскольку Цукурс последовательно лгал о каждом аспекте своего поведения во время войны, он вряд ли является заслуживающим доверия источником по этому вопросу. Фонд Шоа Американского университета, Архив визуальной истории, интервью с Сашей Семеновой.

“Со времен Рижан”: Рудите Виксне, “Члены Arājs Commando в материалах советского суда: социальное положение, образование, причины добровольчества, наказание” в книге "Скрытая и запрещенная история Латвии в условиях советской и нацистской оккупации" (Рига: Институт истории Латвии, 2005), стр. 201.

“Набожные евреи из окрестностей”: Ангрик и Кляйн, “Окончательное решение” в Риге, стр. 72.

“Жизнь неописуема”: Дрейер, Воспоминания о Холокосте, стр. 37.

У евреев развилось заикание: УШММ, интервью по устной истории с Генри Берманисом, 12 июля 1995г.

Несколько еврейских девушек: Фрида Майкельсон. Я выжил в Румбули (Нью-Йорк: Библиотека Холокоста, 1979), стр. 36. Майкельсон использует альтернативное написание “Румбули” (вместо “Румбула”) в своей книге.

Аркадий Шваб, доктор: Интервью с Джорджем Швабом.

“Когда мы шли на работу”: Кауфманн, Чурбан Летландии, стр. 84.

“соберите немного евреев”: USHMM, устное историческое интервью с Эдвардом Андерсом, 28 февраля 1997г.

после того, как Цукурс арестовал Пинхаса Шапиро: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Сашей Семеновой. Все цитаты и подробности в этой главе о том, что пережил Абрам во время немецкой оккупации, взяты из этого источника.

“побоялся бы”: USHMM, устное историческое интервью с Юлием Друбкиным, 9 апреля 1992г.

“Полностью обнищавшие”: Ангрик и Кляйн, “Окончательное решение” в Риге, стр. 102.

Зельма теперь работала: Фонд Шоа в ОСК, Архив визуальной истории, интервью с Зельдой-Ривкой Хаит. Все цитаты и подробности в этой главе о том, что пережила Зельма во время немецкой оккупации, взяты из этого источника.

“Новый мир!”: Кауфманн, Чурбан Летландии, стр. 81.

огонек единственной спички: Левенштейн, "На краю ниоткуда", стр. 27.

Даже нелатышские евреи: Ангрик и Кляйн, “Окончательное решение” в Риге, стр. 118.

запертые на лестницах: Левенштейн, "На краю ниоткуда", стр. 33.

Когда был один ребенок: Макс Кауфманн, “Пересмотр военных лет в Латвии”, в книге "Евреи в Латвии", под ред. М. Бобе (Тель-Авив: Ассоциация латвийских и эстонских евреев в Израиле, 1971), стр. 351-68.

“Он был пьян”: Зильберман, Право на жизнь, стр. 51-52.

“Он сказал ей открыть рот”: Показания Реувена Баркана, процесс Виктора Арайса, Государственный архив Гамбурга.

“кричали, что им нужно”: Показания Ханны Якобсон, процесс Виктора Арайса, Государственный архив Гамбурга.

“Эти девушки так и не вернулись”: там же.

“Люди не хотели”: Кауфманн, Churbn Lettland, стр. 111.

“В моих самых смелых мечтах”: Кейсел, "Из ада к искуплению", стр. 6.

“Величайшая трагедия”: Бенджамин Либерман, "Ужасная судьба: этнические чистки при создании современной Европы" (Чикаго: Иван Р. Ди, 2006), стр. 185.

“Я не хотел верить”: Кейсел, "Из ада к искуплению", стр. 35.

Пять: 19 Вальдемаров

Макс Тукасье, который знал Цукурса: Письменные показания Макса Тукасье, Винерская библиотека по изучению Холокоста и геноцида. Все цитаты и подробности в этой главе о событиях, пережитых Тукасье во время немецкой оккупации, взяты из этого источника.

ЕВРЕЙСКОЕ КЛАДБИЩЕ: Свидетельство Гари Ротова, механика гаража на улице Вальдемарса, 19, Латвийский государственный архив.

Однажды ночью Элла Медалье: показания Эллы Медалье, процесс Виктора Арайса, Государственный архив Гамбурга. Если не указано иное, все цитаты и подробности в этой главе о жизни Медалье во время немецкой оккупации взяты из этого источника.

Люди Цукурса ограбили: Свидетельство Абрама / Абрахама Липчина израильскому Унтершюнгсштелле, 1 сентября 1978 г., Государственный архив Гамбурга.

“Еврейские девушки, выходите!”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Зельдой-Ривкой Хаит. Все цитаты и подробности в этой главе о том, что пережила Зельма во время немецкой оккупации, взяты из этого источника.

“лопаты ... измазаны кровью”: Показания Саши Семенова, процесс Виктора Арайса, Государственный архив Гамбурга.

Шесть: Подмосковье

“чистка картошки на кухне”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Зельдой-Ривкой Хаит. Все цитаты и подробности в этой главе о жизни Зельмы в Рижском гетто взяты из этого источника.

гораздо меньшее число: Кауфманн, “Возвращение к военным годам в Латвии”.

“Вы были спасены в первый раз”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Сашей Семеновой.

“Гетто будет ликвидировано”: Кауфманн, Churbn Lettland, стр. 59.

“Указ ударил по гетто”: Там же.

“звенящий, потрескивающий мороз”: Майкельсон, "Я пережил Румбули", стр. 76.

“в движении, как муравьи”: Эзергайлис, Холокост в Латвии, стр. 247.

они сбрасывают свои платья: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Якобом Баснером.

противоположный вывод: Эзергайлис, Холокост в Латвии, стр. 247.

“Кто отомстит за нас”: Пресса, Убийство евреев в Латвии, стр. 102.

Абрам Шапиро был в маленьком гетто: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Сашей Семеновой.

Семь: 30 ноября

“У вас есть тридцать минут”: Эзергайлис, Холокост в Латвии, стр. 249.

“пьяный в стельку”: Пресса, Убийство евреев в Латвии, стр. 103.

“Детей прятали”: Левенштейн. "На краю ниоткуда", стр. 28.

Только случайные выкрики: Пресса, Убийство евреев в Латвии, стр. 105.

Когда евреи текли мимо: Кауфман, Чурбан Летландии, стр. 125.

“Мы не собираемся”: USHMM, устное историческое интервью с Каролиной Кнох Тайц, 13 ноября 1990г.

деревянные шнуры: Там же.

“Уже прооперирован!”: Ангрик и Кляйн, “Окончательное решение”, Рига, стр. 141.

“выстрел холостым”: Там же.

На дороге рядом: Эзергайлис, Холокост в Латвии, стр. 251.

“Еврейская женщина начала кричать”: Показания Иссака Лео Крама, Винерская библиотека по изучению Холокоста и геноцида.

Когда они закончили: Свидетельство Арона Баринбаума, Центральный архив Российской Федерации.

Когда мужчины отступали: Свидетельство Арона Прейля, Латвийский государственный архив.

“Я помню, это было сокрушительно”: USHMM, устное историческое интервью с Каролиной Кнох Тайц, 13 ноября 1990г.

“Это было похоже на чудо”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Сашей Семеновой.

“Он знал это”: Американский фонд Шоа, Архив визуальной истории, интервью с Зельдой-Ривкой Хейт. Все цитаты и подробности в этой главе о жизни Зельмы в Рижском гетто взяты из этого источника.

“осудил его как еврея”: USHMM, устное историческое интервью с Джорджем Швабом, 18 марта 2005г.

“Вы можете это почувствовать”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Винсентом Бенсоном.

Восьмое: Долина мертвых

“Папа, я боюсь”: Американский фонд Шоа, Архив визуальной истории, интервью с Шошаной Кан.

“Куда ты нас приведешь?”: Эзергайлис, Холокост в Латвии, стр. 258.

разбивая им черепа: Следует отметить, что эти истории остаются противоречивыми и, возможно, были преувеличены некоторыми выжившими. Хотя многочисленные очевидцы видели, как Цукурс насмерть расстреливал маленьких детей, некоторые латыши и ученые оспаривают свидетельства о том, что он таким образом разбивал черепа. Несмотря на эти оговорки, среди евреев, переживших поведение Цукурса во время акций, анекдоты стали символичными и повторялись повсюду. Но из всех историй об авиаторе именно эти чаще всего подвергались сомнению в достоверности.

возможно, более тысячи тел: Ангрик и Кляйн, “Окончательное решение” в Риге, стр. 155.

“Люди казались безразличными”: Зильберман, Право на жизнь, стр. 59. Все цитаты и подробности об опыте Медалье на боксах взяты из этого источника.

голая женщина остановилась: Ангрик и Кляйн, “Окончательное решение”, Рига, стр. 156.

“Бросьте все свои ценности”: Майкельсон, "Я пережил Румбули", стр. 89. Все цитаты и подробности об опыте Майкельсона на боксах взяты из этого источника.

Специалист по строительству: Ангрик и Кляйн, “Окончательное решение” в Риге, стр. 133.

“все еще корчась и вздымаясь”: Эзергайлис, Холокост в Латвии, стр. 253.

Им было приказано задержать: Там же, стр. 294.

“Это происходит снова”: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Сашей Семеновой.

На следующее утро: Эзергайлис, Холокост в Латвии, стр. 256.

Исчезнувшие грузовики: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Зельдой-Ривкой Хаит. Все цитаты и подробности в этой главе о переживаниях Зелмы после акций взяты из этого источника.

Девятый: Латыш в Рио

В начале 1942 года: Свидетельство Геннадия Мурниекса, Латвийский государственный архив.

Они сражались против батальонов Сталина: Эндрю Эзергайлис, “Зондеркоманда Араджис” (доклад, представленный на Девятой Международной конференции по балтийским исследованиям в Скандинавии, Стокгольм, 3-4 июня 1987 г.), стр. 20.

“Полосы светящихся пуль”: Лайкметс, № 39 (25 сентября 1942 г.), доступ через Латвийскую национальную цифровую библиотеку.

Цукурс ушел из "Арайс коммандос": показания Эдуарда Шмидтса, 1948 год, Центральный архив Российской Федерации; показания Арниса Упмалиса, бывшего члена "Арайс коммандос", 1975 год, Латвийский государственный архив.

он поступил на службу в Латышский легион: Линн Кардосо и Марсело Сильва, Эль-баул-де-Яхве: Моссад и спасение Герберта Чукурса в Уругвае (Монтевидео: Карлос Альварес, 2012), стр. 53.

он вернулся в Латвию: Свидетельство Роберта Пуринша, бывшего члена "Арайс коммандос", 1948 год, Центральный архив Российской Федерации. Пуриньш сказал, что видел Чукурса “в Курземе” в 1943 году. “Курземе” - латышское название Курляндии, бывшего герцогства герцога Якова Курляндского, и относится к самому западному региону Латвии, в который входит родной город Цукурса Лиепая. Что касается его пребывания в Германии, многочисленные источники, включая Кардосо и Сильву, Эль-Бауль де Яхве, указывают на то, что он находился там до окончания войны.

Семья двинулась в путь: Шаберте, Лауджиет ман рунет!, стр. 111-15. Если не указано иное, все цитаты и подробности в этой главе об опыте Цукурса во второй половине войны, его послевоенных передвижениях и первых днях в Бразилии взяты из этого источника.

“Нацисты обнаружили ее”: Майкл Бар-Зоар, "Мстители: драма о дерзких евреях, мстящих за шесть миллионов погибших" (Нью-Йорк: Hawthorn Books, 1967), стр. 262.

“Они проявили большое уважение”: Бар-Зоар, "Мстители", стр. 262.

“Оберштурмфюрер СС Цукурс”: Заявление Подкомитета по связям с общественностью Ассоциации балтийских евреев в Великобритании, Париж, 23 мая 1946 г., Яд Ва-Шем, файл 0.4 152.

СОГЛАСНО ЗАЯВЛЕНИЮ: Радиограмма Хоффу Брасфуру, Сан-Паулу, 27 марта 1950 г., Яд Ва-Шем, файл 0.4 152.

“Сомнений нет”: Письмо барона Ф. Элвин-Джонс, член парламента, мистеру Э. Майкельсону, Комитет по расследованию нацистских преступлений в странах Балтии, 18 мая 1949 г., приложение. С, досье Герберта Кукурса, Библиотека Винера по изучению Холокоста и геноцида.

заключенный в концлагерь “Лента”: Эд Кох, посвящается Саше Семенову, пережившему Холокост и давнему исполнителю из Вегаса: "Музыка была его жизнью", Las Vegas Sun, 11 января 2013г.

В начале 1949 года: Кюнцле и Шимрон, Казнь Рижского палача, стр. 46.

Еврей, известный только как “Виктор”: Письмо герру Майкельсону, Стокгольм, 11 января 1949 г., досье Герберта Цукурса, Венская библиотека по изучению Холокоста и геноцида.

Десятый: “Воплощение человечности”

“во всех социальных секторах”: Если не указано иное, эта глава основана на свидетельских показаниях Милды Цукурс в деле Кардосо и Сильвы, Эль-баул-де-Яхве, глава I. 7; интервью с Хельгой Фиш; и “Отчет по делу Цукурса”, Отчеты Всемирного еврейского конгресса, USHMM.

“Я не совсем счастлив”: Гай Уолтерс, "Охота на зло: сбежавшие нацистские военные преступники и стремление привлечь их к ответственности" (Нью-Йорк: Broadway Books, 2010), стр. 321.

“Дело Цукурса”: Письмо Макса Кауфмана неизвестному получателю в Бразилию, Нью-Йорк, файл 0.4 152, Яд Ва-Шем.

Чтобы добраться до сути: Заявление Мириам Кайчнерс, файл 0.4 152, документ 69, Яд Ва-Шем. Члены комиссии также включили подробности своего интервью в письмо Максу Кауфманну, которое прилагается к делу.

“Cukurs der Judenmorder”: эпитет взят из письма послу Бразилии в Соединенных Штатах, 22 августа 1950 г., Отчеты Всемирного еврейского конгресса, USHMM. Немецкоговорящие евреи часто использовали эту фразу для обозначения цукуров.

Сам Цукурс оспаривал: Недатированная газетная статья, файл 0.4 152, документ 27, Яд Ва-Шем. Чукурс действительно дал одно интервью бразильскому журналисту Эдуардо Рамальо, в котором он якобы признался, сказав: “Я не могу отрицать, что убил нескольких евреев”. Но, скорее всего, он говорил о своем времени в составе "Арайс коммандос" на западе России, где он сражался с русскими партизанами, некоторые из которых были евреями. Цукурс упорно отрицал убийства евреев в Латвии и за пределами театра военных действий. Ссылку на интервью Рамальо можно найти в Nossa Via, 18 августа 1960 г., файл 0.4 152, документ 139, Яд Ва-Шем.

“Говоря о Cukurs”: интервью по электронной почте с Полом Семеноффом.

In March 1941: Brīvais Zemnieks, no. 64 (March 14, 1941), accessed via Latvijas Nacionālā Digitālā Bibliotēka.

“Кукурс ... не может замаскироваться”: документ без даты, файл 0.4 152, документ 81, Яд Ва-Шем. Психолога звали Элиэзер Шнайдер.

“I’m . . . drowning”: Laiks, no. 50 (October 25, 1950), accessed via Latvijas Nacionālā Digitālā Bibliotēka.

“Когда я услышал”: Legendu mednieki [Охотники за легендами], режиссер Эдуардс Маяушкис (2008), документальный фильм.

“Чукурс собрал своих детей”: старший сын Чукурса, Ильгварс, очевидно, в то время не жил в Бразилии с семьей.

“Даже если бы я был солдатом”: Там же.

“Никто, кто летает”: Фолья-де-Сан-Паулу, 6 августа 2006г.

“Почему он идет”: Шаберте, Laujiet man runāt!, стр. 115.

Для Антинеи это был знак: в истории Антинеи есть потенциальная проблема. Евреям в Латвии обычно не выдавали полосатую одежду заключенных до открытия концлагеря Кайзервальд к северу от Риги весной 1943 года. Непонятно, почему еврей был одет в одежду заключенных за целый год до этой даты.

“его жизнь была в опасности”: “Отчет по делу Цукурса”.

“Из Риги мы посылаем предупреждение”: Носса Голос, 29 июля 1963г.

Одиннадцатый: Антон Кюнцле

“Он действительно чувствовал”: Интервью с Гадом Шимроном.

“Я вспомнила все”: Кюнцле и Шимрон, "Казнь рижского палача", стр. 4. Все цитаты и подробности о жизни Мио в этой главе взяты из этого источника.

Моссад рассказал своей семье: Интервью с Амноном Мейдадом.

Разговор агентов Моссада: Интервью с Гадом Шимроном.

“Он действительно уходит”: Там же.

“Можете ли вы себе представить”: Гад Шимрон в фильме “Беглецы от нацистов”, сезон 1, серия 1, "Герберт Цукурс", режиссер Тим Волочатюк, канал American Heroes, 2010.

“У всех были большие надежды”: история агента в Бейруте взята из книги Стюарта Стивена "Хозяева шпионов Израиля: окончательный отчет о руководителях разведки, которые помогли сформировать судьбу нации" (Нью-Йорк: Скрибнер, 1981), стр. 164.

“Если, когда ты будешь здесь”: Энн Баркер, “Фабрика’Моссада по производству поддельных австралийских паспортов”, Австралийская радиовещательная корпорация, 25 февраля 2010 г. https://www.abc.net.au/news/2010-02-26/mossad-factory-churned-out-fake-australian/343612.

полностью укомплектованный “отдел путешествий”: Гордон Томас, "Шпионы Гидеона: Тайная история Моссада" (Нью-Йорк: Сент-Мартин, 2015), стр. 665.

“всевозможные чернила”: Баркер, “”Фабрика"Моссада штамповала фальшивые австралийские паспорта".

Когда один агент: Интервью с Зеэвом Шароном.

“Ради Израиля он мог бы многое отдать”: Интервью с Амноном Мейдадом.

Двенадцать: Безжалостный

“Послушай, ублюдок!”: Тувия Фридман, "Охотник": Автобиография человека, Который потратил пятнадцать лет на поиски Адольфа Эйхмана (Whitefish, MT: Kessenger, 2010). Если не указано иное, все цитаты Фридмана в этой главе и подробности о его юности и опыте во время Второй мировой войны взяты из этого источника.

за ним даже охотились: некролог Фридмана, The Telegraph (Великобритания), 16 февраля 2011г.

“Моя любимая мама!”: Подборку нот смотрите в разделе “Последние заметки на стенах Большой синагоги”, JewishGen KehilaLinks, https://kehilalinks.jewishgen.org/kovel/notesonwall.htm.

“Человек так хочет жить”: Снайдер, Bloodlands, стр. 223.

“Он приставал и раздражал”: Рецензия на книгу Фридмана "Охотник", Нью-Йорк Таймс, 19 марта 1961г.

“Я пришел к выводу”: Фридман, Борьба за отмену срока давности, стр. 2. Последующие цитаты Фридмана в этой главе и подробности о его кампании против закона взяты из этого источника.

Тринадцать: Покойный

В Париже Мио повторила: если не указано иное, эта глава основана на книгах Кюнцле и Шимрона “Казнь рижского палача”, стр. 20-24, 48-54; Абрахама Рабиновича “Казнь палача”, "Джерузалем пост", 5 марта 2010 г.; и "Умирает мой мердер", Der Spiegel, 28 июля 1997г.

В Дамаске: подробности о Коэне и его миссии взяты из книги Цви Олдуби и Джерролда Баллинджера "Разрушенное молчание: дело Эли Коэна" (Нью-Йорк: Coward, McCann & Geoghegan, 1971).

Четырнадцатый: Первый контакт

Мио вернулась на пристань: Если не указано иное, эта глава основана на книгах Кюнцле и Шимрона “Казнь рижского палача”, стр. 55-61; Рабиновича “Казнь палача”; и "Умирает мой Мердер".

Мио отмахнулась от этого: Свидетельство Гунарса Чукурса в деле Кардосо и Сильвы, Эль-баул-де-Яхве, глава 7.

Пятнадцатый: Кампания

“Этот процесс”: Симон Визенталь и Эвальд Осерс, "Правосудие, а не месть: воспоминания" (Нью-Йорк: Гроув Вайденфельд, 1989), стр. 160.

“Я понял”, - сказал Визенталь: там же, стр. 161.

“беспрецедентная несправедливость”: Хелла Пик, Симон Визенталь: Жизнь в поисках справедливости (Бостон: Издательство Северо-Восточного университета, 1996), стр. 208.

“Еврейская свинья, Австрия”: Том Сегев, Симон Визенталь: жизнь и легенды (New York Doubleday, 2010), стр. 8.

Если бы Визенталь не остановился: Пик, Симон Визенталь, стр. 160.

“рассеялись”: там же.

“Прокуроры подали иск”: “Историк раскрывает ничтожное количество приговоров Германии за военные преступления нацистов”, Times of Israel, 10 ноября 2018г.

“самые тупые нацисты”: Там же, стр. 111.

Ответы пришли: Там же, стр. 191.

МОРАЛЬНЫЕ ОБЯЗАННОСТИ НЕ ИМЕЮТ ТЕРМИНА: Там же, стр. 208.

Мио улетела в Бразилию: Остальная часть этой главы основана на книге Кюнцле и Шимрона "Казнь рижского палача", стр. 62-67.

Шестнадцатый: “Наш собственный Томас Эдисон”

Назад в Париж: Если не указано иное, эта глава основана на книгах Кюнцле и Шимрона “Казнь рижского палача”, стр. 69-75; Рабиновича “Казнь палача”; и "Смерть моего врага".

“Если бы ты прошел мимо него”: Интервью с Зеэвом Шароном.

Бомба взорвалась: Йосеф Эврон, “Вспоминая Элиэзера Судита”, опубликованные частным образом воспоминания, полученные от родственника Судита.

“Он держался”: Герберт Цукурс, "Между землей и солнцем" (Рига: Valters un Rapa, 1937), без названия. Переводы Яниса Бошса.

Семнадцать: Плантация

Мио покинул свой отель: Если не указано иное, эта глава основана на Кюнцле и Шимроне, “Казнь рижского палача”, стр. 76-85; Рабинович, “Казнь палача”; "Смерть и мой Мердер"; и Кардозо и Сильва, "Эль баул де Яхве", стр. 123-37.

“Моссад никогда этого не делал”: Интервью с Гадом Шимроном.

“Он увидел миссию”: Интервью с Амноном Мейдадом.

Восемнадцатый: Паранойя

“чрезмерная агитация”: "джерузалем пост", 19 февраля 1965г.

“Посольства и консульства Германии”: Los Angeles Times, 7 февраля 1965г.

На сыром холоде: "Нью-Йорк таймс", 15 января 1965г.

Активист даже добился: К. Дэвид Хейманн, Бобби и Джеки: история любви (Нью-Йорк: Атрия, 2009), стр. 123.

“Что на свете”: Фридман, Борьба за отмену срока давности, стр. 12.

“Потому что это казалось”: Сегев, Симон Визенталь, стр. 189.

“Примерно девяносто процентов”: Фрэнк Бушер, “Я знаю, что тоже разделяю вину: ретроспектива дебатов 1965 года в парламенте Западной Германии о сроке давности за убийство”, Исследования Яд Вашем 34 (2006): 257.

Возвращение в отель: Если не указано иное, остальная часть этой главы основана на книге Кюнцле и Шимрона "Казнь рижского палача", стр. 86-92.

“продукт”: Альфонс Кляйн и Эрл У. Кинтнер, Суд над Альфонсом Кляйном, Адольфом Вальманом, Генрихом Руоффом, Карлом Уиллигом, Адольфом Меркле, Ирмгард Хубер и Филиппом Блюмом (Лондон: Уильям Ходж, 1949), стр. 170.

“Он был толстым парнем”: Свидетельство Гунарса Цукурса в деле Кардосо и Сильвы, Эль-баул-де-Яхве, глава 7.

“Он всегда говорил”: Свидетельство Милды Цукурс, там же.

“Это произошло во время обеда”: Там же.

Девятнадцать: Сабры

Летний загар: Если не указано иное, эта глава основана на книгах Кюнцле и Шимрона “Казнь рижского палача”, стр. 99-107; Рабиновича “Казнь палача”; и "Умирает мой Мердер".

“Он был очень храбрым парнем”: Интервью с Зеэвом Шароном. Все цитаты Зеэва Шарона в этой главе взяты из этого источника.

“Это не фильм”: Там же.

Двадцать: “Определенные категории убийств”

Ими Лихтенфельд вела людей: Если не указано иное, эта глава основана на книгах Кюнцле и Шимрона “Казнь рижского палача”, стр. 99-107; Рабиновича “Казнь палача”; и "Смерть моего врага".

Сразу после семи утра: Олдуби и Баллинджер, "Разрушенная тишина", стр. 9.

Вывески менялись: "Джерузалем пост", 7 марта 1965г.

“приглушенные рыдания”: The Guardian (Великобритания), 1 марта 1965г.

“Я единственный выживший”: Toronto Globe and Mail, 17 февраля 1965г.

“Их варварские действия”: "Нью-Йорк таймс", 24 февраля 1965г.

Получено Симоном Визенталем: Визенталь и Оссерс, "Правосудие, а не месть", стр. 160.

“освобождение тысяч патриотов-антиеврейчан”: Toronto Globe and Mail, 29 января 1965г.

“настоящим приговаривается к смертной казни”: “Угроза Боннскому парламенту связана с неонацистской сетью”, Нью-Йорк Таймс, 28 мая 1965г.

“определенные категории убийств”: Бушер, “Я знаю, что тоже разделяю вину”, стр. 272.

“доминировали и даже подвергались шантажу”: Там же, стр. 278.

57 процентов немцев поддержали амнистию: “В Бонне назревает борьба за судебные счета над нацистами”, Washington Post, 20 марта 1965г.

“уродливый, пожилой, похожий на школьного учителя мужчина”: "Джерузалем пост", 16 марта 1965г.

БУЧЕР СТАВИТ На КОН РАБОТУ ПО УСТАВУ: "Джерузалем пост", 25 января 1965г.

“самый громогласный оппонент”: The Guardian (Великобритания), 1 февраля 1965г.

Двадцать один: Камера

28 января: Если не указано иное, эта глава основана на книгах Кюнцле и Шимрона “Казнь рижского палача”, стр. 108-13; Рабиновича “Казнь палача”; и "Умирает мой мердер".

“Если что-то случится”: “Умрет Мой Мердер”.

“Если кто-то придет за мной”: Легенду медниеки [Охотники за легендами].

15 февраля: Майкл Бар-Зоар и Ниссим Мишаль, "Моссад: Величайшие миссии секретной службы Израиля" (Нью-Йорк: Ecco, 2012), стр. 182.

Двадцать два: “Жить с несколькими убийцами”

“почти беспрецедентный”: Бушер, “Я знаю, что тоже разделяю вину”, стр. 277.

“в отдельных случаях”: Там же, стр. 278.

“Мы должны быть готовы”: Кэролайн Шарплз, “В поисках справедливости: обсуждение срока давности за военные преступления нацистов в Великобритании и Западной Германии в 1960-е годы”, Исследования Холокоста 20, № 3 (2014): 81-108.

“шокирующее напоминание”: Ханфрид фон Гинденбург, Демонстрирующий примирение: государство и общество во внешней политике Западной Германии по отношению к Израилю, 1952-1965 (Нью-Йорк: Berghahn Books, 2007), стр. 82.

“святотатство для миллионов”: Шарплз, “В поисках справедливости”.

“пришлось сражаться”: Гинденбург, демонстрирующий примирение, стр. 83.

“это очень маловероятно”: там же, стр. 81.

Четверо членов команды Моссада: Если не указано иное, остальная часть этой главы основана на Кюнцле и Шимроне, “Казнь рижского палача”, стр. 114-20; Рабинович, “Казнь палача”; "Смерть моего врага"; Кардозо и Сильва, "Эль Баул де Яхве", стр. 123-37; и интервью с Зеэвом Шароном и Амноном Мейдадом.

“Мы были вынуждены”: “Гитлер должен быть ”привлечен к ответственности", "Айриш таймс", 20 февраля 1965г.

“если Адольф Гитлер вернется”: Конституция Атланты, 20 февраля 1965г.

ГИТЛЕР ПРЕДСТАЕТ ПЕРЕД СУДОМ: Вашингтон Пост, 20 февраля 1965г.

ЖУТКИЙ ХОД: South China Morning Post, 20 февраля 1965г.

“Я всегда был храбрым человеком”: Бар-Зоар и Мишаль, Моссад, стр. 182.

Двадцать третий: Дом на Колумбия-стрит

Прибытие Цукурса было запланировано: если не указано иное, эта глава основана на книгах Кюнцле и Шимрона “Казнь рижского палача”, стр. 121-28; Рабиновича “Казнь палача”; "Смерть моего Мердера"; Кардозо и Сильвы "Эль баул де Яхве", стр. 123-37; и интервью с Зеэвом Шароном, Гадом Шимроном и Амноном Мейдадом.

Это был отчет очевидца: Родерик Штакельберг и Салли А. Винкль, ред., Справочник по нацистской Германии: антология текстов (Абингдон-на-Темзе: Рутледж, 2013), стр. 358.

“Без криков и рыданий”: Из процесса над главными военными преступниками в Международном военном трибунале, том XVIX, опубликованный в соответствии с указаниями Международного военного трибунала Секретариатом Трибунала под юрисдикцией Союзного контрольного органа в Германии. Цифровой документ, извлеченный из Библиотеки Конгресса. Телефонный номер LOC KZ1176.T748 1947.

Двадцать четыре: Ожидание

В “Черном жуке”: Если не указано иное, эта глава основана на книгах Кюнцле и Шимрона “Казнь рижского палача”, стр. 129-39; Рабиновича "Казнь палача"; и "Смерть моего врага".

“Мио ненавидела журналистов”.: Интервью с Амноном Мейдадом.

Двадцать пять: Предложение

История вспыхнула: Если не указано иное, эта глава основана на Кюнцле и Шимроне, "Казни рижского палача", стр. 129-39; и Кардозо и Сильве, "Эль баул де Яхве", стр. 193-210.

“Разбросанные по Латинской Америке”: Джек Андерсон, “Конец нациста”, Сент-Луис Диспатч, 2 мая 1965г.

“Смерть Герберта Цукурса”: Там же.

В Монтевидео: Еврейское телеграфное агентство, 10 марта 1965г.

“Любимый скрипач Фрэнка Синатры”: Кох, “Для Саши Семенова”.

“Я бы услышал смех Цукурса”: Беглецы от нацистов, сезон 1, серия 1, “Герберт Цукурс”, режиссер Тим Волочатюк, канал American Heroes, 2010.

“Они поймали его!”: Интервью с Полом Семеновым.

“Мы не должны допустить”: Chicago Tribune, 10 мая 1965г.

“преступник стал”: Бушер, “Я знаю, что тоже разделяю вину”, стр. 257.

“Если Германия победит”: "Джерузалем пост", 2 марта 1965г.

“Это будет”: Интервью с Зеэвом Шароном.

“Вы знаете, кто это?”: Интервью с Амноном Мейдадом.

Двадцать шестой: Законодатель

“Господин Президент”: Официальная стенограмма дебатов в Бундестаге, 10 марта 1965 года. Если не указано иное, все цитаты законодателей в этой главе взяты из этого источника.

“наш долг - не допустить скандала”: Нил Ашерсон, “Бундестаг говорит громче”, "Джерузалем пост", 16 марта 1965г.

Несколькими днями ранее: "Нью-Йорк таймс", 11 марта 1965г.

“зимнее солнце проложило золотые полосы”: Ашерсон, “Бундестаг говорит громко”.

“Он неуклюжая фигура”: Там же.

“Будущие преступники [будут] думать”: Бушер, “Я знаю, что тоже разделяю вину”, стр. 286.

“На самом деле мы все знали”: Ашерсон, “Бундестаг говорит громко”.

“Он что-то сказал”: Там же.

ПРЕДПОЛАГАЛОСЬ ЛИ ПОХИТИТЬ ЦУКУРСА: Frankfurter Allgemeine Zeitung, 13 марта 1965г.

THE CUKURS AFFAIR: Neue Zürcher Zeitung, March 10, 1965.

“Дело [Кукурса] получило огласку”: Associated Press, Daily Times округа Делавэр, 19 марта 1965г.

“Я ничего не знаю”: Уильям Бакли, “Правосудие Линча намного лучше, чем вмешательство в судебные системы”, Valley Morning Star (Харлинген, Техас), 18 марта 1965г.

“Все эти годы”: “Тувия Фридман, 1922-2011”, TheWeek.com, 10 февраля 2011, https://theweek.com/articles/487360/tuviah-friedman-19222011.

“Успех общественной борьбы Визенталя”: Сегев, Симон Визенталь, стр. 192.

“победа морального сознания”: Ашерсон, “Бундестаг говорит громко”.

“Убийство старого латыша”: “Убийство старого латышского нациста”, редакционная статья, Берген (Нью-Джерси) Рекорд, 29 марта 1965г.

“Говорить правду”: Ицхак Арад, Лагеря смерти операции "Рейнхард": Белжец, Собибор, Треблинка (Блумингтон: Издательство Университета Индианы, 2018), стр. 186.

“Казнь произвела глубокое впечатление”: Кюнцле и Шимрон, "Казнь Рижского палача", стр. xxi.

“Убийцам нет свободы!”: "Нью-Йорк таймс", 4 июля 1979г.

“Мы не можем кланяться”: Там же.

“Сегодня...”, - писал Фридман: Фридман, Борьба за отмену срока давности, стр. 14.

“Фотография трупа Цукурса”: Кюнцле и Шимрон, "Казнь Рижского палача", стр. 141.

“Мой отец был неспособен”: Интервью с Амноном Мейдадом.

“генерал без войск”: Интервью с Гадом Шимроном.

“Люди были благодарны”: Интервью с Амноном Мейдадом.

Когда команда собралась: Интервью с Лихи Ярив-Лаором.

“Если бы им понадобился старый лис”: Интервью с Гадом Шимроном.

“Он похож на дедушку”: “Dies ist Mein Mörder”.

“Мой отец был очень горд”: Интервью с Лихи Ярив-Лаор.

“Цукурс похитил ребенка”: Пресса, Убийство евреев в Латвии, стр. 159.

“Пока нет абсолютно никаких сомнений”: электронное интервью с Дэвидом Зильберманом.

“a dashing guy”: Von Lorenz Hemicker, “SS-Scherge wird Musical-Star,” Frankfurter Allgemeine Zeitung, October 9, 2014.

“Сотни людей”: Синтия Бланк, “Латвийский нацистский мюзикл вызывает возмущение евреев”, Israel National News, 31 октября 2014 г. http://www.israelnationalnews.com/News/News.aspx/186861.

Двадцать седьмой: Убежище

За последние годы: Фонд Шоа в ОСК, Архив визуальной истории, интервью с Зельдой-Ривкой Хаит. Все цитаты и подробности в этой главе о жизни Нанка и Зельмы в Латвии, контролируемой советским Союзом, взяты из этого источника.

“невообразимая комната ужасов”: Роберт Г. Кайзер, “Норильск, сталинский сибирский ад, процветает, несмотря на отвратительное наследие”, Washington Post, 29 августа 2001г.

Она написала "Нанк: Интервью с Наоми Ахимейр". Все цитаты Наоми в этой главе взяты из этого источника.

“Я бы послушал, как он бормочет”: Интервью с Полом Семеновым.

Двадцать восьмой: Испытание

В Тель-Авиве, Зелма: Фонд Шоа в США, Архив визуальной истории, интервью с Зельдой-Ривкой Хаит. Если не указано иное, все цитаты и подробности в этой главе о переживаниях Зельмы после иммиграции в Израиль взяты из этого источника.

“Мы разговаривали каждый божий день": Интервью с Наоми Ахимейр. Все цитаты Наоми в этой главе взяты из этого источника.

“Мой второй брак”: Зильберман, "Право на жизнь", стр. 74.

“просящий убежища”: Эзергайлис, “Зондеркоманда Араджиса”, стр. 7.

“известный антисемит”: Показания Бера Менкелькорна, процесс Виктора Арайса, Государственный архив Гамбурга.

“Сталин вызвал меня на встречу”: Леонид Лепаренок, “Выдающиеся русские: Александр Яковлев”, Russiapedia, https://russiapedia.rt.com/prominent-russians/space-and-aviation/aleksandr-yakovlev /.

Яковлев вызвал летчика в Москву: подробности о встрече Яковлева-Цукурса взяты из Шаберте, Laujiet man runāt!, стр. 103-4.

“В тот день я играл”: Там же, стр. 104.

“Это не заняло много времени”: Эзергайлис, “Зондеркоманда Арайса”, стр. 6.

Это кажется почти несомненным: интересно, что Чукурс, возможно, перешел к Арайсу, потому что у последнего самого была история отношений с Советами. Когда Арайс был моложе, он заинтересовался марксизмом и в молодости даже получил степень по советскому праву. “Несомненно, - сказал он, - я тогда был коммунистом”. Там же.

принял предложение авиатора: Там же, стр. 19.

“Война из всех войн”: Плявниекс, нацистские коллаборационисты под судом, стр. 76.

“нацисты смогли убедить”: Там же, стр. 62.

“Я знал”: там же, стр. 68.

“Только из-за глупости”: Виксне, “Члены Arājs Commando”, стр. 201.

“рептильный оппортунист”: Михаил Себастьян, Журнал, 1935-44 (Лэнхэм, доктор медицинских наук: Роуман и Литтлфилд, 2013), стр. x.

“Я пережил ужасную бойню”: Зильберман. Право на жизнь, стр. 74.

“длинные, нежные, философские письма”: Интервью с Наоми Ахимейр.

Фото В титрах

ГЕРБЕРТ ЦУКУРС Из Латвийского национального архива. Латвийский государственный архив аудиовизуальных документов; КУКУРС С САМОЛЕТОМ Keystone-Франция / Getty Images; Бундесархив ЖИТЕЛЕЙ РИГИ; ЗЕЛЬМА ШЕПШЕЛОВИЧ Наоми Ахимейр; МОЛОДОЙ АБРАМ ШАПИРО Пол Семенов; ЯНИС Вабулис Наоми Ахимейр; Бундесархив МАССОВЫХ ЗАХОРОНЕНИЙ; Мемориальный музей Холокоста США, любезно предоставленный Эмми Левенштерн; ТУВИЯ ФРИДМАН Mirrorpix; СИМОН ВИЗЕНТАЛЬ, любезно предоставленный архивом Центра Симона Визенталя; Частная коллекция МИО; ЙОСЕФ ЯРИВ Лихи Ярив-Лаор ЭЛИЭЗЕР СУДИТ И ЕГО ЖЕНА Зеев Шарон; Бундесархив АДОЛЬФА АРНДТА

Указатель

A | B | C | D | E | F | G | H | I | J | K | L | M | N | O | P | Q | R | S | T | U | V | W | X | Y | Z A

Adenauer, Konrad, 141

aktions

потомки жертв, 231

первый в Латвии, 64-69

недалеко от Дубно, Украина, 206-7

в Радоме, Польша, 120

второе место в Латвии, 74-84

Семья Судит и, 170

выжившие в, 272n75

Загробная жизнь Зельмы, 235-36

Отчет Зельмы о, 238-39

Alcides Cintra Bueno Filho, 187

аль-Хафиз, Амин, 123 года

Посольство США в Стокгольме, 239

Американский еврейский конгресс, 189

Амит, Зеев, 169, 171, 175, 202-10, 211, 230

Андерсон, Джек, 215 лет

A Notícia, 217

антисемитизм

в Аргентине, 177-78

Заявление Арндта о, 218

Большевики и, 35, 253, 256, 257

в Братиславе, Чехословакия, 172

Цукурс и, 5, 232-33, 253, 255

в Германии, 17, 22-23

в Латвии, 5, 16-17, 35-37, 241-42, 252-53, 256-57

в Монтевидео, Уругвай, 215-16

в нацистской пропаганде, 29

Pērkonkrusts, 18, 34, 47, 50, 52, 255, 256

von Leers’ men, 210–11

по всему миру, а в Израиле - 105

антисоветские настроения, 241, 255-56

Arājs, Viktor

Британский язык и материалы по, 97

коммандос сформировано, 36-37 (см. также Arājs Commando)

осужден и заключен в тюрьму, 257-58

история с Советами, 284–85n255

Еврейские женщины, на которых охотятся, 45, 50, 54

Резня в Румбуле и, 78, 257

свидетельство о Цукурсе, 252-55

Зельма и преступления, 54, 250-52

Arājs Commando. Смотри также Краужинш, Эдгарс; Лидумс, Лаймонс

антисоветские настроения и, 255-56

Отъезд Чукурса из, 87

Соединение Cukurs of, 255, 257, 284–85n255

Место Цукурса в рейтинге, 132-33

История Цукурса о, 99-100

первая акция и, 64-65

формирование, 36-37

Горящая синагога на улице Гоголя, 37-38, 267–68n37

Охота на евреев, 39

Еврейские женщины, изнасилованные, 39, 41, 98-99

в квартире Нанка, 70-73

Резня в Румбуле и, 78, 82

в квартире Шапироса, 39-41

в небольших латвийских поселках 83

свидетельства членов, 233

Дом на улице Вальдемарс, 47-51

на западе России, 274–75n99

Отчет и воспоминания Зельмы о, 238, 249

Arbeiter, Tanya, 115

Аргентина, 177-78, 185, 190, 210

Arndt, Adolf, 180, 218, 223–25, 227, 230

команда убийц

сборка и обучение, 167-78

члены, оставшиеся в Моссаде, 230-31

возвращение участников в Тель-Авив, 211, 230, 231

в Уругвае, 190-98, 202-10

Associated Press, 225

Конституция Атланты, 196

Auschwitz-Birkenau (concentration camp), xii, 112, 154, 161, 172, 228

Австрия и австрийцы, 132, 133, 136-37, 164, 229. Смотри также Вена, Австрия

B

Декрет Барбароссы, 59

Барселона, Испания, 88

Баркан, Реувен “Руди”, 44 года

Батерст, Гамбия, 9-10

Бауска, Латвия, 34 года

Бегин, Менахем, 141

Бейлисон, Мошер, 268n37

Бейрут, Ливан, 105-6

Беларусь, 87

Belsen. Увидеть Берген-Бельзен (концентрационный лагерь)

Бенедикт XVI (папа римский), 138

Берген-Бельзен (концентрационный лагерь), 161, 178-79

Берлин, Германия

антисемитизм в, 17

Еврейские психоаналитики, спасающиеся бегством от, 100

Евреи из, 18

Мио родилась в 110 году

Моссад и, 141

Охотники на нацистов и, 120

новости от, 12, 13

приказы о порабощении евреев из, 34-35

Красная Армия и, 88

отказ от расследования нацистских преступлений, xiii, 189-90

Бикерниекский лес, 33, 87

Биркенау. Увидеть Освенцим-Биркенау (концентрационный лагерь)

Блюменау, Макс, 98 лет

Большевики

антисемитизм и, 35, 253, 256, 257

Декрет о Барбароссе и, 59

Заявление Цукурса о преследовании со стороны, 89

Евреев приравняли к, 35, 256

20 убитых латышей

Нацистская оккупация Латвии и 28, 31

Бонн, Западная Германия, 118-21, 135-36, 156, 188, 199. Смотри также Бундестаг

Bothrops insularis (золотистый ланцетник), 148

Brasília, Brazil, 134, 138–39

Братислава, Чехословакия, 171-72

Бразилия. Смотрите также операцию Cukurs; конкретные названия городов

Семья Цукурс в, 88-90

Цукурса выследили в, 91, 93-94

Подготовка Мио к поездке в, 109, 110

Предостережение Моссада в, 122

как рассадник психоанализа, 100

Штангль найден в, 228

туризм в, 124-25, 133, 148

Британская армия, 104-5

Посольство Великобритании в Стокгольме, 239

Коричневая книга (Кац), 22-23, 59

Бухенвальд (концентрационный лагерь), 91, 178

Bucher, Ewald, 119–21, 135–36, 180–81, 188–89, 222, 226, 227–28

Bücker Flugzeugbau, 88

Бакли, Уильям Ф.-младший, 226

Buenos Aires, Argentina, 185, 190, 210

Bukaiši, Latvia, 11, 88, 90

Bundeshaus in Bonn, 219

Bundestag

Бучер, и проголосуй за, 180

Операция Cukurs и, 230

обсуждение срока давности в, 221-28

Охотники на нацистов и, 136, 190

третье и окончательное голосование по уставу, 229-30

угрозы в адрес членов, 179

предстоящие дебаты в, 188, 193, 198-99, 210, 212-13, 217-19

Беларусь, 91

C

Caesarea, ix, 109, 167, 178. См . также Моссад

Мыс Доброй Надежды (корабль), 88, 89

Карраско (баррио в Монтевидео), 193-94, 196, 201-2

Дом Кубертини, 193-95, 196, 197, 201-8, 213-14, 217, 257

Католическая церковь, 88

Цельмс, Рудольф, 7-8 лет

Центральный комитет освобожденных евреев в американской оккупированной зоне в Германии, 93-94

Центральный офис (немецкое агентство по расследованию нацистских преступлений), 189, 228

Черепаново, Латвия, 243

Чили, 176, 184, 197, 201, 210-11

Китай, 189

Христианские демократы (Германия), 222, 230

Статуя Христа-Искупителя, 89, 125

Churbn Lettland (Kaufmann), 97

Черчилль, Уинстон, 250

ЦРУ, 107

Коэн, Илай, 123-24, 177

Холодная война 97-го года

Комитет по расследованию нацистских преступлений в странах Балтии, 91-93

коммунизм и коммунисты

Арайс и, 255, 284–85n255

Заявление Чукурса о преследовании со стороны, 88, 102

Евреи, приравненные к, 256

Ненависть к латышам, 20, 132

неонацистская угроза для, 179

Пляж Копакабана, 89, 124-25

Курляндия, Латвия, 17, 273n88

Credit Suisse (банк), 122-23, 125, 211

Цукурс, Антинея, 88, 90, 101-2, 185, 215, 254-55, 275n102

Cukurs, Gūnars, 101–2, 163

Цукурс, Герберт. Смотри также "Арайс коммандос"; Операция "Цукурс"

годовщина смерти, 231-32

Свидетельство Араджа и, 252-55

убийство, 202-8, 257

в лесу Бикерниеки, 87

тело в доме Кубертини, 207, 212-14, 217, 226, 230

Бразилия, лайф ин, 88-90, 95-97, 101-2, 145-48

обсуждение срока давности и 224, 225-26, 227, 230

опровержения, 99-100, 101-2, 275–75n99

описание, 5

ранняя жизнь, 5-7 лет

загадка оф, 234, 252-55

семейство, 127-28, 145-46, 163-64, 210-11, 213, 215, 233

Поездка в Гамбию, 7-12, 128, 232

Еврейский клуб, выступление в, 3-5, 12-13

Еврейская община в Бразилии и, 89-90, 97-102

Преследуемые евреи, 44-45, 50

Евреи Риги и, 232-33

Евреи были схвачены и убиты, 64, 66, 67-68, 74, 75, 79-80, 83

как Покойный, 122

места дислокации после 1943, 87-88, 273n88

Первая встреча Мио с, 127-34

Поиск Мио, 126

Решение о поездке в Монтевидео, 198

в О-Крузейро, 95-97

Поездка в Палестину, 12-13, 132

паранойя из, 159-66, 168, 182-85, 187

послевоенный поиск, 91-94

план самоочистки Латвии и, 35

Семья Шапиро и, 32-33, 39-41, 55, 266n32

размозжение черепа и, 272n75

Starp zemi un sauli, 143

сожжение синагоги и, 37, 267–68n37

вердикт для, 205-6, 217, 224

Зельма и преступления, 93, 236, 238, 248, 249, 251

Цукурс, Герберт (сын), 101-2

Цукурс, Герберт Цукурс (мюзикл), 233

Чукурс, Ильварс, 275n101

Cukurs, Jānis, 5

Cukurs, Milda, 7, 100, 163–64, 165, 185, 213

Операция Cukurs

встреча Мио и Цукурса в аэропорту, 178, 182-85, 190

юбилейные собрания, 231-32

прибытие в Монтевидео, Чукурс, 199-201

прибытие в Южную Америку, команда ассасинов, 190-98

убийство, окончательные подробности после, 210-14

убийство в доме Кубертини, 201-8, 257

команда ассасинов, сбор и обучение, 167-78

встреча команды убийц в кафе, 209-10

рассмотрены подробности, 122

поездка на ферму, 148-55

первая встреча Mio и Cukurs, 127-34

Творение Кюнцле, xiii, 104-11, 133-34

Нацистские военные преступники, пострадавшие от, 228-29

Поездка в Порту-Алегри, 159-63

публичность по поводу, 215-17, 224-26, 227, 248

Поездка в Сантос, 159-60

секретность, 120

предположения о Cukurs, Mio's, 141-44

успех, опасения по поводу, 227

Присоединение суда к, 140-41

путешествуйте по Бразилии и ищите Cukurs, Mio's, 122-26

уникальность, по мнению Моссада, 151

Поездка в Уругвай, 163, 164-66

визиты в дом Цукурс, Мио, 145-48, 163-64

Чехословакия, 171-72

D

"Дагенс Нюхетер" (газета), 239-40

Дамаск, Сирия, 123-24, 177

Danzig, 113

ДАПА, 105-6, 149

Департамент политического и социального порядка (DOPS), 102, 187, 198

Депрессия, 15, 18

Deutsch, Meir, 5

Dieskau, Helmut F., 179

DOPS (Департамент политического и социального порядка), 102, 187, 198

Дело Дрейфуса, 99

Дубно, Украина, 206-7

Герцогиня Курляндская, самолет, 8-11

Düx, Heinz, 158

E

Eichmann, Adolf

Кукурс и похищение, 102-3, 109

Операция Cukurs и, 216

MNT в Аргентине и, 177-78

Похищение и казнь Моссадом, xii

Охотники на нацистов и, 117, 137, 226

Einsatzgruppe A, 37

Einsatzgruppen, 65, 228

Авиакомпания El Al, 139

Элвин-Джонс, Фредерик, 91-92

“Конец нациста” (Андерсон), 215

Английский колледж (Рига), 15-16, 41

Erhard, Ludwig, 179–80, 189

Эшколь, Леви, xi–xii

Эстония, 65

F

Фарук I, 220

Федеральное министерство юстиции (Германия), 157

Федеральное министерство внутренних дел (Германия), 250

Франция, 88, 99, 229. Смотри также Париж, Франция

Свободная демократическая партия (Германия), 179

Масоны, 250

Фридман, Анна, 115-18

Фридман, Тувия

Бучер и, 119-21, 180-81

кампания по блокированию амнистии, 118-21, 135-38, 156-59, 189, 190, 226-27

во время Холокоста, 112

Институт документации нацистских военных преступлений и, 116, 226-27

как охотник на нацистов, 112-18

Работа польской разведки, 113-15

закон отменен и, 229-30

Работа в Яд Вашем, 115-16

G

Гамбия, The, 7-11, 128, 232

Министерство иностранных дел Германии, 124

Германо-российский пакт о ненападении, 19

Германия. Смотрите также нацисты (национал-социалисты); срок давности за военные преступления нацистов; Западная Германия; названия конкретных городов

Американские бойкоты против, 156

антисемитизм в, 17, 22-23

Цукуры, проживающие в, 88, 273n88

Федеральное министерство юстиции, 157

Федеральное министерство внутренних дел, 250

нормирование питания по, 56-57

Свободная демократическая партия, 179

Израиль и, 110-11, 116, 141

Евреи, преданные, 46

Евреи, преследуемые в, 17

военное положение, объявленное в Латвии, 34

репарации, выплаченные, 116, 135, 141, 180

Социал-демократическая партия, 157, 180

Gerstenmaier, Eugen, 221–22

Гестапо, 12, 113, 188, 236

Геббельс, Йозеф, 29 лет, 114

Синагога на улице Гоголя, 37-38, 267–68n37

золотая копьеголовка (змея), 148

Голдман, Наум, 190 лет

"Унесенные ветром", 20, 26

Göring, Hermann, 36

Goulart, João, 106

Graebe, Hermann Friedrich, 206–7

Великобритания, 91-92, 97, 104-5, 116, 189

Большая Хоральная синагога, 37-38, 267–68n37

теория великого человека, 114

Большая синагога в Ковеле, 114-15

Группа выживших прибалтийцев в Великобритании, 91 человек

Хранитель, 180

теория “немногих виновных”, 114, 158-59, 229

Гулаг, the, 20, 240, 242, 247, 254

Цыгане, 87

H

Хагана, 104, 140

Хайфа, Израиль, 115-18, 180, 226-27

Хаит, Гриша, 244-48, 249

Хейт, Наоми, 244, 245-46, 247, 249, 258-59

Хаит, Шуламит, 244-46

Хаит, Зельда-Ривка. См. Шепшелович, Зельда (Zelma)

Гамбург, Германия, 251, 257

Тюрьма Гамельн, 161

Хэнкок, П. Ф., 97 лет

Ханкельман, Ирвинг, 51-52, 54, 83

Хармон Трофи, 11

Хар Римон (корабль), 216

Heisenberg, Werner, 138

Герберт и дети, 101

Герберт Цукурс — Предполагаемый невиновный (вещественное доказательство), 233

Heydrich, Reinhard, 35

Himmler, Heinrich, 34–36, 114

Гитлер, Адольф

Декрет Барбароссы, 59

Масонство и, 250

Немцы, утверждающие, что они жертвы, 222

Немецкая поддержка, 158-59

теория “немногих виновных” и, 114

Ненависть Ханкельмана к, 52

Еврейское изгнание и, 35

Июльский заговор с целью убийства, 221-22

Латыши и, 267n34

Пакт Молотова-Риббентропа, 19

назначен канцлером, 12 лет

Нацистская оккупация Латвии и, 29

Министерство юстиции рейха, 158

Рига и угроза евреям в, 22-24

срок давности и, 195-96

Улманис и, 18

На СССР напали 24

Холокост

“от пуль”, 65

Фридман и, 112, 114-16, 121

Осведомленность немецкого народа о том, 224-25

теория “немногих виновных”, 114, 158-59, 229

Латышский, xiii–xiv, 97-98, 232-33, 235, 239-40 (см. также в разделе акции)

Семья Лихтенфельда погибла в 172-73 годах

Семья Мио погибла в xii, 154 году

нюрнбергский процесс и, 97

опубликованные отчеты о, 239-40

репарации, выплаченные Германией, 116, 135, 141, 180

выжившие в, 178-79, 219, 231, 232

Холокост (минисериал), 229

Отель Калифорния (Рио), 124-25

Hotel Nacional (Brasília), 138–39

Я

ЦАХАЛ (Силы обороны Израиля), 173

Иева (няня Шепшеловича)

как член семьи, 18 лет

присланная еда, 43

прохожу мимо, сплетничаю, 235-36

Евреи, привезенные в квартиру Нанка, 82

в качестве няни для детей Зельмы, 245, 248

Нацистская оккупация и, 30

Зельма, спасенная, 54, 83

Записка Зельмы к, 61

Ilha da Queimada Grande, 148

Институт документации военных преступлений нацистов, 116, 226

Бутантанский институт, 148

Район Интерлагос, 101, 125-34, 147-48

Интерпол, 123, 213, 220

Иргун, 140, 141

Израиль. См. также Моссад; конкретные названия городов

амнистия нацистским военным преступникам и, 157

рождение нации из, 140

Операция Cukurs и, 105, 170

Жизнь Фридмана в, 115-18

Германия и, 110-11, 116, 141

Дом Мио в, икс

Нацистские военные преступники и, xi–xii

сайаним и, 107

Эмиграция Зельмы и Гриши в, 248, 249, 258

Сионистское предприятие в, 13

Армия обороны Израиля (ИДФ), 173

J

Якоб Курляндский, герцог, 7 февраля 273 г. н.э.

Япония, 10

Jeckeln, Friedrich, 35–36

Елгава, Латвия, 24-25, 29

Jerusalem, Israel, 157

джерузалем Пост, 180, 219, 225, 227

Еврейская бригадная группа, 104

Еврейский клуб в Риге, 3-5, 12-14, 23

Жертвы еврейских нацистов в Америке, 218

Евреи. Смотрите также акции

Аргентинец, 177-78

Большевики и коммунизм приравнивались к, 35, 256

Бразилец, 89-90, 96-102, 122, 162

Чехословацкий, 171-72

Немецкий, 18, 22, 87

Немецкие приказы о подчинении, 34-35

Задержание и убийство гестапо, 12

Израиль, 173

убит в Украине, 206-7

Охотники за нацистами, 112-21

неонацистская угроза для, 179

Северная Африка, 105

организации, оказывающие помощь, послевоенные, 90-91

Польский, 114-15

Евреи Риги. Смотри также в разделе Латвия

после акций, 235-36, 239

акции против, 64-69, 74-84, 231, 272n75

Ненависть Цукурса и, 232-33

Ответственность Цукурса за убийства, xii

Выступление Цукурса на, 3-5, 12-14

культура Риги и, 15-18

фракции из, 4

Гитлер и нацистская угроза, 22-30

Преследование в Латвии, 36-41, 43-46, 47-49

МГБ и, 240-41

переехал в гетто, 41-46, 56-63

Нацистское преследование, 30-33, 34, 36, 38, 43-44

послевоенный, 93-й год

Дом на Вальдемарс-стрит и, 47-55, 92, 98, 238-39, 251

предупреждение от, 103

Juden sehen dich an (von Leers), 211

Июльский заговор, 221-22

K

Кайкнерс, Мириам, 41, 89-90, 98-99, 250

Кайзервальд (концентрационный лагерь), 275n102

Kassel, Germany, 88

Katz, Otto, 22–23, 59

Kaufmann, Max, 38–39, 43, 97–98

Кеннеди, Джеки, 156-57

Кеннеди, Роберт Ф., 138, 218

Кфир, Моти, 169, 171, 175, 197, 202-10, 211, 230

Ковель, Польша, 114-15

Kramer, Josef, 161

Краужинш, Эдгарс, 43, 69-73, 84, 235-36, 238

Krav Maga, 172–73, 174–75, 190

Kuenzle, Anton

огласка убийства и, 217

Банк Credit Suisse и, 122-23

Переписка Цукурса с, 171, 175-76, 186, 195

Семья Цукурс и, 127-28, 145-46, 163-64, 210-11

Тестирование Cukurs, 151-52, 161

Вид Цукурса, 142-44, 160-61

стирание, 211

последнее письмо Цукурсу, 210-11

Создание Мио, ix, xiii, 104-11, 133-34

эскиз, 220

Ярив и, 132, 141

Kuldīga, Latvia, 15, 20–21, 25–26, 42, 240, 241

L

Ларкин, Филип, 24 года

Латвия. Смотрите также конкретные названия городов

Цукурс как герой в, 10, 11-12, 233

Гамбия и, 7-8, 11

Выжившие евреи из, 90, 93, 97-99, 231, 232

Евреи, проживающие в, 16-19, 24-26 (см. также Евреи Риги)

Евреи были схвачены и убиты в, 83, 87, 97, 236, 238-39, 275n102

Нацистская оккупация и контроль, 34-36, 256-57

репортажи о нацистах, 22-23,

Советская оккупация, 19-22, 29, 254, 255-56

Советская реабсорбция, 240-41

Улманис как правитель, 18-19

Военно-воздушные силы Латвии, 6-7, 132

Латвийский авиационный союз, 8, 10

Латышский легион, 88, 273n88

Закон о защите немецкой крови и немецкой чести, 12

Ленина, Владимир, 19, 31

Лента (концлагерь), 92

Lichtenfeld, Imi, 171–73, 174, 190, 203

Лидумы, Лаймоны, 43, 69-73, 84, 235-36, 238, 249-50, 258

Liepāja, Latvia

аэродром в, 11

в Курляндии, 273n88

Семейство Цукурс в, 5-6

Выставка Герберта Кукурса в, 233

Евреи, арестованные в, 74, 232

Schwab, Arkadi, in, 25

Путешествие Зельмы и Нэнка в, 237

Литва и литовцы, 17, 37, 65, 89, 91, 117

Los Angeles Times, 156

M

Маарив (газета), 117, 220

Мафстир, Борис, 233

Мао Цзэдун, 189

Mar del Plata, Argentina, 185

Марклисса, Германия, 224-25

Marseilles, France, 88

Марксизм, 284–85n255

Мавридис Калогеропулу, Денис, 217 лет

Medad, Jacob (Mio). Увидеть Мио (Джейкоб Медад)

Medalje, Ella, 44, 50–51, 74–76, 78–80, 251, 258

Меир, Голда, 120

Менгеле, Йозеф, xii, 121, 217

МГБ, 240-46

Майкл (оперативник Моссада), x–XIV

Майкельсон, Фрида, 76, 77-78, 79, 80, 83

Майкельсон, Грета, 61 год

Миллер, Артур, 138 лет

Мио (Джейкоб Медад). Смотрите также в разделе Операция Цукурса

убийство, окончательные подробности после, и, 210-14

команда ассасинов в Уругвае и, 190-98, 202-10

подготовка команды убийц и, 174-75, 176-78

семейство, 105, 164, 167, 186, 211, 220

первая встреча с Цукурсом, 127-34

как немецкий, 110-11, 230

Кюнцле создан, 104-11, 133-34

на Лихтенфельд, 173, 174

Карьера в Моссаде, 230-31

возвращение в Париж, 211

искать Цукурс, 125-26

предположения о Цукурсе, 141-44, 255

проблема потливости, 190-91

путешествие в Бразилию и прибытие в Нее, 122-25

MNT (Movimiento Nacionalista Tacuara), 177–78

Пакт Молотова-Риббентропа, 19

Монтевидео, Уругвай

планы команды ассасинов на, 167-68, 177, 183-85

прибытие команды убийц в, 191

Карраско (баррио), 193-94, 196, 201-2

Дом Кубертини, 193-95, 196, 197, 201-8, 213-14, 217, 257

Прибытие Цукурса в, 199-201

Решение Цукурса отправиться в, 187, 198

встреча Mio и Cukurs в, 163, 164-66

известие о смерти Цукурса и, 215-16

Моссад. Смотрите также "Команда убийц"; операция "Цукурс"

члены команды убийц остаются внутри, 230-31

Миссия в Бейруте провалена, 106-7

ДАПА, 105-6, 149

Тренировка по крав-маге и, 174-75

Создание Кюнцле и, 104-11

встречи в апартаментах на Авеню Версаль, ix–xiv, 122, 151

Млн. человек, завербованных в, 105

Ответный визит Мио с, 167-71

Охотники за нацистами, 123-24

Приглашение Судит на, 140

отдел путешествий по адресу: 107-8

Гора Корковадо, 89, 125

Movimiento Nacionalista Tacuara (MNT), 177–78

N

NAACP, 218

Нахмиас, Джозеф, 138-39

Nacionālā Zemgale, 29

Нанк. См. Вабулиса, Яниса Александера “Нанк”

Насер, Гамаль Абдель, 211

Единство национальной силы (латвийская партия), 233

Охотники за нацистами, 112-21, 123-24, 135-38

Нацисты (национал-социалисты). Смотри также Гитлер, Адольф; СС (Шуцштаффель); Третий рейх

Отказ Арндта присоединиться, 180

Австрия и, 132

В Чехословакию вторглись, 172

Danzig prison, 113

Немецкая поддержка, 158-59

Евреи Риги, преследуемые, 30-33, 34, 36, 38, 43-44

Евреям Риги угрожает опасность, 22-30

депутаты на дебатах в Бундестаге, 221

пропаганда о России, 87

Рига оккупирована и контролируется, 27-36

Русские в Риге и, 25, 27, 36, 77

Нацистские военные преступники. См. также Цукурс, Герберт; Эйхман, Адольф

в Дамаске, 177

Погоня Фридмана за, 115-16

Ослабление интереса Лондона к, 97

в Южной Америке - 100, 179, 215

судим за преступления, 228

безнаказанный, 225, 228-29, 230, 239 (см. Также срок давности за военные преступления нацистов)

Неонацисты, 177-78, 179, 189, 215-16

Нью-Йорк, 156

"Нью-Йорк Таймс", 156, 179

Niemeyer, Oscar, 139

Норильлаг (трудовой лагерь), 242

Норильск, Россия, 242, 258

Северная Африка, 105

Новосибирск, Россия, 243

Нюрнбергские законы, 12

Нюрнбергский процесс, 97, 114, 137, 206

O

О Крузейро (журнал), 95-97

Oder River, 88

Ollenhauer, Erich, 157

Орден Сантос-Дюмона, 11-12, 146

Ореле (свидание Зельмы на “балу”), 20-21, 83

Отон Палас (отель), 125

P

Палестина

Поездка Цукурса в, 3-4, 12-13, 132

Лихтенфельд и, 172, 174

Мио ин, 104-5

переселение евреев в 90-е гг.

Мечты Зельмы о, 15, 244, 247

Палестинцы, 169

Париж, Франция

Апартаменты на Версальской авеню, ix–xiv, 122, 151

Возвращение Мио и Судит в after mission, 211, 230

подготовка к операции Cukurs в, 104-5, 108, 122, 123, 167-71, 173-78

Присоединение Судит к миссии в, 140-41

Перконкрустс (Громовой крест)), 18, 34, 47, 50, 52, 255, 256

Петах-Тиква, Израиль, 13, 132

Пионеры (советская молодежная организация), 246

Плявниекс, Ричардс, 256

Польша

архивы нацистских военных преступлений в, 189

Дом Фридмана по адресам: 114, 120, 157

Евреи, перемещенные из, 91

Евреи, преследуемые в, 17, 114

Евреи были схвачены и убиты в, 65, 114-15, 117

военные преступления, засвидетельствованные в, 224

Вермахт наступал поперек, 88

Порту-Алегри, Бразилия, 159-63

Прейли, Латвия, 31

Пресс, Бернхард, 232

Протоколы Сионских мудрецов, 17

Подкомитет по связям с общественностью Ассоциации балтийских евреев Великобритании, 91

Pulins, Nikolajs, 7–8

Punta del Este, Uruguay, 165

Пуриньш, Роберт, 273n88

Q

Резня в Кибье (1953), 169

R

Rademacher, Franz, 123–24

Радом, Польша, 114, 120

Рамальо, Эдуардо, 274–75n99

Ранчо Корухас, 150

Ранчо Эсклавадос, 150

Ratzinger, Joseph Alois, 138

Рауфф, Вальтер, 177

Улица Красной Армии, 26, 88, 254

лагеря беженцев, 239, 240

Страсбургский университет Рейха, 161

Резолюция 2391, ООН, 229

Reuters, 213

Рига, Латвия. Смотрите также акции; Евреи Риги

антисемитизм в, 5, 16-17

жертвы концлагерей из, 91

Цукурс, Герберт Цукурс выступал в, 233

Цукурс в роли молодого человека в, 6-7

Английский колледж в, 15-16, 41

следующие действия, 235-36

Еврейский клуб на, 3-5, 12-14, 23

Пригород Москвы (гетто) в, 41-46, 56-66

Нацистская оккупация и контроль, 27-36

возвращение красного террора, 240-41

Румбула (лес), 66, 75-84

Советская оккупация, 19-20, 22, 29

Центральная тюрьма Риги, 243-44

Рижская консерватория, 16

Rio de Janeiro, Brazil, 88–91, 93–94, 95–96, 98–99, 101–2, 124–25

Ришон Ле-Цион, 13 лет

Розелло, Том, 123-24

роттердам, Нидерланды, 108-11, 123, 171, 176

Лес Румбула и резня, 66, 75-84, 257

Россия, 87, 242, 243, 258, 274– 75n99. Смотри также Советский Союз

Русские

Ненависть к латышам, 20

Нацистская оккупация Риги и, 25, 27, 33, 36, 77

недавно прибыл в Ригу, 19 лет

солдаты в Риге, 21-22, 25, 27, 36

S

Sachsenhausen (concentration camp), 119

Соль, Реувен, 267–68n37

Сантапаула Мельхораментос, 125

Сантьяго, Чили, 184, 197, 211

Сантос, Бразилия, 101, 159

São Paulo, Brazil

встреча в аэропорту, 178, 182-85, 190

Дом Цукурса в, xiii, 145-47, 163-64

экономика и туристический рынок в, 133, 160

перелеты на самолете Цукурса, 129-30, 147

Соседний район Интерлагос, 101, 125-34, 147-48

Евреи в, 96-97

Путешествие Мио в, 125, 134, 139, 141, 182

официальные лица и полиция в, 98, 102

Упаковка сардин (sardine packing), 77

сайаним, 107

Шехтер, Иегуда, 115 лет

Scherwitz, Fritz, 268n37

Schneider, Joseph, 93, 94

Schub, Raphael, 267–68n37

Schutzstaffel (SS). См. SS (Schutzstaffel)

Schwab, Arkadi, 25, 29–30, 38

Шварц, Макс, 21 год, 82-83

Семенов, Пол, 100, 247

Семенов, Саша. См. Шапиро, Абрам

Шапиро, Абрам

как руководитель оркестра в Лас-Вегасе, 216

Cukurs и, 32-33, 39-41, 55, 92, 98-100, 216, 266n32, 268n37

визит съемочной группы документалистов в, 233-34

имя изменено на Саша Семенов, 92 года, 265n23

Нацистская угроза и, 23-24, 26, 31-32

послевоенное эмоциональное состояние, 247

вторая акция и, 80-81

доставлен в “маленькое гетто”, 58, 62-63, 69

свидетельство о, 104

Шапиро, Пинхас, 31-33, 39-40

Шарон, Ариэль, 169 лет

Шарон, Зеев, 140, 219-20

Шоукросс, Хартли, 206

Шепшелович, Паула, 26, 56, 60, 73, 241, 249

Шепшелович, Зельда (Zelma)

Преступления Араджа и, 54, 250-52

арест и тюремное заключение, 243-44

детство и университетская жизнь, 15-21

Преступления Цукурса и, 93, 236, 238, 248, 249, 251

эмиграция в Израиль, 248, 249, 258

побег в Швецию, 236-40

Ханкельман и, 51-52, 54, 83

жизнь в гетто, 56-58, 60-61

замужество за Гришей Хаитом, 244-48, 264n15

брак с Нанком, 241-42

Прочная связь Нэнка с, 247, 248, 258-59

Нацистская оккупация Риги и, 25-27, 30, 33

отчет, написанный, 238-40

возвращение в Ригу, 240

в Рижском сумасшедшем доме, 244-45

укрытый нанком, 61, 63, 69-73, 82-84, 235-36, 252

свидетельство о, 104

Дружба с Вабулисом, 41-43

Дом на Вальдемарс-стрит и, 52-55, 238-39, 251, 252

Шепшелович, Зелиг, 26, 240, 241, 243, 244

Шоа. См. Холокост

Болен, доктор, 232

Зильберман, Дэвид, 233

Собибор (лагерь смерти), 228

Социал-демократическая партия (Германия), 157, 180

Софер, Йенте, 115

Советский Союз. Смотри также Россия; русские

архив свидетельств в, 188-89

авиационная промышленность, 253-54

Британцы и американцы сосредоточены на, 116

Цукурс и, 99, 253-55

Нападение Гитлера на, 24

Евреи, спасающиеся бегством, 25-26

Латвия оккупирована, 19-22, 29

Латвия вновь поглощена, 240-41

военные преступники и, 240

Spiegel, Der, 231

SS (Schutzstaffel)

Einsatzgruppen, 37, 65, 228

Фридман и, 113

охота на офицеров, 97, 188

На евреев охотились и истребляли, 34-36, 74, 76-78

Кайкнеры на Цукурсе в, 98

Латышский легион, 88, 273n88

убийства в Украине, 206-7

срок давности и, 218

Зельма и, 56-57

Stahlecker, Walter, 37

Сталин, Иосиф

Арайс Коммандос и, 87

запрет книги и, 20

смерть, 247

Масоны и, 250

Евреи, обвиняемые в соучастии в, 29, 31

Пакт Молотова-Риббентропа, 19

Нацистская оккупация Латвии и 28, 31

Западная Германия как союзник против, 97

Яковлев и, 253, 254

Stangl, Franz, 228

Starp zemi un sauli (Cukurs), 143

срок давности за военные преступления нацистов

упразднен, 230

Бучер и, 119-21, 135-36, 180-81, 188-89

Дебаты в Бундестаге по поводу, 193, 198-99, 210, 212-13, 217-19, 221-26

кампания против, 118-21, 135-38, 156-58, 178-79, 189-90, 217-18

Операция Cukurs и, 105, 153

поражение, 226

Эрхард и, 179-80, 189

расширения, 229

Гитлер и, 195-96

Ссылка Кюнцле на, 210

Охотники на нацистов и, 226-27

Рынок охотников за нацистами и, 212

сторонники, x–xi, 180-81, 188

Stauffenberg, Claus von, 221–22

Стерн, Айзек, 16 лет

Стокгольм, Швеция, 237-40

История тайного государства, 239-40

Штуттхоф (концентрационный лагерь), 92

Судит Элиэзер

планы и подготовка убийств и, 168-71, 173, 175, 176-77

команда ассасинов в Уругвае и 191-94, 196-97, 202-10

К операции Cukurs присоединились, 140-41

семейство из, 140, 170, 211, 219-20

Карьера в Моссаде, 230

возвращение в Париж, 211, 230

T

Националистическое движение Такуара, 177-78

Тель-Авив, Израиль

Говоря о Цукурсе, 13

Фридман в, 112, 121, 157

Жизнь Мио в, 111, 231

Штаб-квартира Моссада в, 107-8

протесты против срока давности, 218

возвращение членов команды ассасинов в, 211, 230, 231

Зельма и Гриша в, 248, 249

Таабет, Камель Амин, 123, 177

Терезиенштадт (концентрационный лагерь), xii, 154

Третий рейх, 52, 137, 158, 221, 222, 228

Громовой крест (Перконкрустс), 18, 34, 47, 50, 52, 255, 256

Треблинка (концентрационный лагерь), 228

Труцис, Арнольдс, 53, 238-39, 250

Тукасье, Макс, 47-49, 92

U

Украина, 35, 206-7

Ulmanis, Kārlis, 18–19

Блок 101, 169

United Press International (UPI), 213

Соединенные Штаты, 116, 156, 189, 217-18, 230

Резолюция 2391, 229 ООН

UPI (United Press International), 213

Уругвай. Смотри также Монтевидео, Уругвай

Встреча Цукурса с Мио ин, 165-66

Путешествие Мио в, 163, 164

запланированная миссия для, 167-68, 170, 174, 176-77, 184, 187

Армия США, 88

Министерство юстиции США, 250

СССР. См. Советский Союз

V

Вабулис, Янис Александер “Нанк”

арест и тюремное заключение, 241-44

освобожден из тюрьмы, 247-48

возвращение в Ригу, 240

соседи по комнате, 249

Дружба с Зельмой, 42-43

Зельма, укрытая, 61, 63, 69-73, 82-84, 235-36, 252

Прочная связь Зельмы с, 247, 248, 258-59

Брак Зельмы с, 241-42

Показания Зельмы и, 252

Версальский мирный договор, 158

Виктор (фотограф из Рио), 94 года

Vidal, Antonio Giménez, 217

Вена, Австрия, 22, 100, 107, 136

Провинция Виипури, Финляндия, 240

von Leers, Johann, 210–11

W

Дом на Уолдемарс-стрит, 47-55, 92, 98, 238-39, 251, 252

Война за независимость (1948), 105, 140

Wehrmacht

антисемитизм и, 257

прибытие, 23, 25, 27-28

на границе Латвии, 255, 256

Следующая Айнзатцгруппа "А", 37

Уклонение Нэнка от, 236

Члены нацистской партии, 113

Польскую границу пересекли 12

под давлением Советов, 88

Выставка вермахта, 229

Weinberg, Yoel, 13, 14

Weinreich, Dr., 232

Западная Германия, 97, 118-21, 135-37, 188, 217-18, 221-28. Смотри также Германия

Белая Смерть, the (Stangl), 228

Визенталь, Симон, 112, 135-38, 156-57, 179, 218, 227

Вирт, Кристиан, 228

Всемирный еврейский конгресс, 190, 239

Первая мировая война, 158

Y

Яд Ва-Шем, 115-16

Яковлев Александр, 253-54

Ярив, Аарон, XII

Ярив, Йосеф

сборы команды ассасинов, организованные, 231

команда убийц в Уругвае и, 191, 194-95, 197-98, 199-200, 202-10

подготовка команды убийц и, 170-71, 173, 175, 176, 178

окончательные подробности после убийства и, 210, 211, 213

Отчеты МИО для, 134, 159, 167, 185, 186

Ответный визит Мио с, 167-71

Роль Мио в операции Cukurs и, ix-xiv, 104, 108, 109, 122, 132, 151

Карьера в Моссаде, 230

возвращение в Тель-Авив, 211

Судит по выбору, 140-41

Ярив-Лаор, Лихи, 232

Война Судного дня (1973), 230

Z

Сионисты, 4, 13

Цюрих, Швейцария, 122-23, 211

Об авторе

Нет Наташи Вилкеус

Стефан Талти - автор бестселлеров "Черная рука", "Агент Гарбо" и "Долг капитана". По его книгам были сняты два фильма: "Оскароносный капитан Филлипс" и "Только храбрые". Он писал для таких изданий, как New York Times Magazine, GQ и Playboy. Он живет за пределами Нью-Йорка со своей семьей.

Общайтесь с HMH в социальных сетях

Следите за новостями о книгах, обзорами, обновлениями от авторов, эксклюзивным контентом, розыгрышами призов и многим другим.

____________________________________________________________

© Талти Стефан. Хороший убийца : как агент Моссада и группа выживших выследили латвийского мясника

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/stefanataltihoroshijubijcakakagentmossadaigruppawyzhiwshihwysledililatwijskogomjasnika.shtml

Создан: 24/06/2026, изменен: 24/06/2026, 701k

Роман: Детектив, Приключения