# The Complete Works of H.P. Lovecraft by H.P. Lovecraft

H P Lovecraft

Оглавление

Оглавление

Гробница

Дагон

Полярис

За стеной сна

Память

Старые жуки

Переход Хуана Ромеро

Белый корабль

Гибель, постигшая Сарнатх

Заявление Рэндольфа Картера

Ужасный Старик

Дерево

Коты Ултара

Храм

Факты о покойном Артуре Джермине и его семье.

Улица

Селефаис

Извне

Ньярлатотеп

Картина в доме

Ex Oblivione

Безымянный город

Поиски Иранона

Лунное болото

Аутсайдер

Другие боги

Музыка Эриха Занна

Герберт Вест — Реаниматор

Гипнос

Что принесет Луна

Азатот

Пёс

Скрытый страх

Крысы в стенах

Неназываемое

Фестиваль

Изгнанный дом

Ужас в Ред-Хуке

Он

В хранилище

Потомок

Прохладный воздух

Зов Ктулху

Модель Пикмана

Серебряный ключ

Странный Высокий Дом в Тумане

Поиски сновидений неизвестного Кадата

Дело Чарльза Декстера Уорда

Цвет из космоса

Очень старые люди

«Существо в лунном свете»

История Некрономикона

Там же

Ужас Данвича

Шептун во тьме

В горах безумия

Тень над Инсмутом

Сны в доме ведьмы

То, что стоит на пороге

Злой священник

Книга

Тень вне времени

Призрак Тьмы


Оглавление

Гробница (1917)

Дагон (1917)

Полярис (1918)

За стеной сна (1919)

Память (1919)

Старые жуки (1919)

Переход Хуана Ромеро (1919)

Белый корабль (1919)

Гибель, постигшая Сарнатх (1919)

Заявление Рэндольфа Картера (1919)

Ужасный старик (1920)

Дерево (1920)

Коты Ултара (1920)

Храм (1920)

Факты о покойном Артуре Джермине и его семье (1920)

Улица (1920)

Селефаис (1920)

Извне (1920)

Ньярлатотеп (1920)

Картина в доме (1920)

Ex Oblivione (1921)

Безымянный город (1921)

Поиски Иранона (1921)

Лунное болото (1921)

«Аутсайдер» (1921)

Другие боги (1921)

Музыка Эриха Занна (1921)

Герберт Уэст — Реаниматор (1922)

Гипнос (1922)

Что приносит луна (1922)

Азатот (1922)

Пёс (1922)

Скрытый страх (1922)

Крысы в стенах (1923)

Неназываемое (1923)

Фестиваль (1923)

Изгнанный дом (1924)

Ужас в Ред-Хуке (1925)

Он (1925)

В хранилище (1925)

Потомок (1926)

Холодный воздух (1926)

Зов Ктулху (1926)

Модель Пикмана (1926)

Серебряный ключ (1926)

Странный высокий дом в тумане (1926)

«Поиски неведомого Кадата» (1927)

Дело Чарльза Декстера Уорда (1927)

Цвет из космоса (1927)

Очень старые люди (1927)

«Существо в лунном свете» (1927)

История Некрономикона (1927)

Там же (1928)

Ужас Данвича (1928)

Шептун во тьме (1930)

В горах безумия (1931)

Тень над Инсмутом (1931)

Сны в доме ведьмы (1932)

«Нечто на пороге» (1933)

Злой священник (1933)

Книга (1933)

Тень вне времени (1934)

Призрак тьмы (1935)

Гробница

(1917)

Рассказывая об обстоятельствах, приведших к моему заключению в этом приюте для душевнобольных, я понимаю, что мое нынешнее положение, естественно, вызовет сомнения в подлинности моего повествования. К сожалению, большая часть человечества слишком ограничена в своем умственном восприятии, чтобы с терпением и разумом взвешивать те изолированные явления, которые видят и чувствуют лишь немногие психологически чувствительные люди и которые находятся за пределами их общего опыта. Люди с более широким кругозором знают, что нет четкого различия между реальным и нереальным; что все вещи кажутся такими, какие они есть, только благодаря тонким индивидуальным физическим и ментальным средствам, посредством которых мы их осознаем; но прозаический материализм большинства осуждает как безумие проблески сверхвидения, которые проникают сквозь общую завесу очевидного эмпиризма.

Меня зовут Джервас Дадли, и с самого раннего детства я был мечтателем и провидцем. Богатый настолько, что ему не требовалась коммерческая жизнь, и по темпераменту не приспособленный к формальному образованию и светским развлечениям моих знакомых, я всегда жил в мирах, оторванных от видимого; юность и юность я проводил за чтением древних и малоизвестных книг, бродя по полям и рощам окрестностей моего родового дома. Я не думаю, что то, что я читал в этих книгах или видел на этих полях и в рощах, в точности совпадало с тем, что читали и видели другие мальчики; но об этом я должен сказать немного, поскольку подробные рассказы лишь подтвердили бы те жестокие клеветнические заявления в адрес моего интеллекта, которые я иногда подслушиваю в шепоте скрытных слуг вокруг меня. Мне достаточно рассказывать о событиях, не анализируя причины.

Я говорил, что жил вдали от видимого мира, но я не говорил, что жил в одиночестве. Ни один человек не может этого сделать; ибо, лишенный общения с живыми, он неизбежно нуждается в общении с теми, кто не жив или уже не жив. Неподалеку от моего дома находится необычная лесистая долина, в сумеречных глубинах которой я проводил большую часть времени, читая, размышляя и мечтая. Вниз по ее покрытым мхом склонам я сделал свои первые шаги в младенчестве, а вокруг ее причудливо искривленных дубов рождались мои первые детские фантазии. Я хорошо познакомился с дриадами, правящими этими деревьями, и часто наблюдал за их дикими танцами в борющихся лучах убывающей луны.

Но об этом я сейчас говорить не буду. Я расскажу лишь об одинокой гробнице в самых темных зарослях склона холма; о заброшенной гробнице Хайдов, древней и знатной семьи, последний прямой потомок которой был погребен в ее темных зарослях.

перерывы за много десятилетий до моего рождения.

Склеп, о котором я говорю, сделан из древнего гранита, выветренного и обесцвеченного туманом и сыростью многих поколений. Выдолбленный в склоне холма, он виден только у входа. Дверь, массивная и внушительная каменная плита, висит на ржавых железных петлях и приоткрыта зловещим образом с помощью тяжелых железных цепей и замков, согласно ужасному обычаю полувековой давности. Обитель рода, чьи потомки здесь покоятся в урне, когда-то венчала склон, на котором находится гробница, но давно уже стала жертвой пламени, вспыхнувшего от разрушительного удара молнии. О ночной буре, разрушившей этот мрачный особняк, старейшие жители региона иногда говорят шепотом и с тревогой, намекая на то, что они называют «божественным гневом», что в последующие годы смутно усилило мое всегда сильное очарование этим темным, как лес, склепом. В пожаре погиб только один человек. Когда последнего из Хайдов похоронили в этом месте тени и тишины, печальная урна с прахом была привезена из далекой страны, куда семья отправилась после того, как особняк сгорел. Никто не остался, чтобы возложить цветы к гранитному порталу, и мало кто осмеливается бросить вызов гнетущим теням, которые, кажется, странно витают вокруг выветренных водой камней.

Я никогда не забуду тот день, когда впервые наткнулся на полускрытый дом смерти. Это было в середине лета, когда алхимия природы превращает лесной пейзаж в одну яркую и почти однородную массу зелени; когда чувства почти опьянены бурлящими морями влажной зелени и едва уловимыми запахами почвы и растительности.

В такой обстановке разум теряет перспективу; время и пространство становятся тривиальными и нереальными, а отголоски забытого доисторического прошлого настойчиво бьются в плененное сознание. Весь день я бродил по мистическим рощам лощины, размышляя о вещах, которые мне не нужно обсуждать, и беседуя с существами, названия которых мне не нужно давать. В свои десять лет я видел и слышал много чудес, неизвестных толпе; и в некоторых отношениях был странно стар. Когда, пробираясь между двумя дикими зарослями терновника, я внезапно наткнулся на вход в склеп, я понятия не имел, что обнаружил. Темные гранитные блоки, странно приоткрытая дверь и погребальные резные изображения над аркой не вызывали у меня никаких ассоциаций скорбного или ужасного характера. О могилах и гробницах я много знал и представлял, но из-за своего своеобразного темперамента был лишен всякого личного контакта с церковными дворами и кладбищами. Странный каменный дом на лесном склоне представлял для меня лишь источник интереса и размышлений; его холодный, сырой интерьер, в который я тщетно заглядывал через так маняще расположенное слева отверстие, не содержал для меня никаких признаков смерти или разложения. Но в тот миг любопытства...

Родилось безумное, неразумное желание, которое привело меня в этот ад заточения. Подстрекаемый голосом, который, должно быть, исходил из ужасной души леса, я решил войти в манящую мглу, несмотря на тяжелые цепи, преграждавшие мне путь. В угасающем свете дня я попеременно тряс ржавые преграды, пытаясь распахнуть каменную дверь, и пытался протиснуться своим хрупким телом в уже имевшееся пространство; но ни один из планов не увенчался успехом. Сначала любопытный, теперь я был в отчаянии; и когда в сгущающихся сумерках я вернулся домой, я поклялся сотне богов рощи, что во что бы то ни стало однажды пробьюсь в черные, холодные глубины, которые, казалось, звали меня.

Врач с седой бородой, который каждый день приходит ко мне в палату, однажды сказал одному посетителю, что это решение знаменует начало жалкого мономании; но окончательное суждение я оставлю на суд моих читателей, когда они все узнают.

Месяцы после моего открытия прошли в тщетных попытках взломать сложный замок слегка приоткрытого склепа и в тщательно охраняемых расспросах о природе и истории сооружения. Благодаря обычно восприимчивым ушам маленького мальчика я многое узнал; хотя моя привычная скрытность не позволяла мне никому рассказывать о своей информации или о своем решении. Возможно, стоит упомянуть, что я нисколько не был удивлен или напуган, узнав о природе склепа. Мои довольно оригинальные представления о жизни и смерти заставляли меня смутно ассоциировать холодную глину с живым телом; и я чувствовал, что великое и зловещее семейство сгоревшего особняка каким-то образом представлено в каменном пространстве, которое я пытался исследовать. Бормотание рассказов о странных обрядах и безбожных гуляниях минувших лет в древнем зале пробудило во мне новый и сильный интерес к гробнице, перед дверью которой я сидел часами каждый день. Однажды я просунул свечу в почти закрытый вход, но не увидел ничего, кроме лестницы из влажных каменных ступеней, ведущих вниз. Запах этого места одновременно отталкивал и завораживал меня. Мне казалось, что я знал его раньше, в далеком прошлом, за пределами всяких воспоминаний; за пределами даже моего нынешнего тела.

Через год после того, как я впервые увидел гробницу, на чердаке моего дома, забитом книгами, я наткнулся на потрепанный червями перевод « Жизнеописаний » Плутарха . Читая жизнеописание Тесея, я был очень впечатлен отрывком, рассказывающим о большом камне, под которым юный герой должен был найти свои знаки судьбы, когда станет достаточно взрослым, чтобы поднять его огромный вес. Эта легенда рассеяла мое самое сильное нетерпение войти в склеп, ибо она заставила меня почувствовать, что время еще не пришло. Позже, сказал я себе, я вырасту в силе и находчивости, которые позволят мне с легкостью отпереть тяжело запертую дверь; но до тех пор мне лучше будет подчиниться тому, что казалось волей Судьбы.

Поэтому мои дежурства у сырого портала стали менее настойчивыми, и большую часть времени я посвящал другим, хотя и столь же странным занятиям. Иногда я очень тихо вставал ночью, тайком выбираясь на прогулку по тем кладбищам и местам захоронений, от которых меня не пускали родители.

Что именно я там делал, я, возможно, не скажу, потому что сейчас не уверен в правдивости некоторых вещей; но я знаю, что на следующий день после такой ночной прогулки я часто поражал окружающих своим знанием тем, почти забытых многими поколениями. Именно после такой ночи я шокировал общину странной выдумкой о похоронах богатого и знаменитого сквайра Брюстера, творца местной истории, похороненного в 1711 году, чей шиферный надгробный камень с выгравированным черепом и скрещенными костями медленно рассыпался в пыль. В порыве детского воображения я поклялся не только в том, что гробовщик, Гудман Симпсон, украл у покойного туфли с серебряными пряжками, шелковые чулки и атласную одежду перед погребением; но и в том, что сам сквайр, еще не совсем обездвиженный, дважды перевернулся в своем покрытом курганом гробу на следующий день после погребения.

Но мысль о том, чтобы войти в гробницу, не покидала меня; она, в самом деле, была подстегнута неожиданным генеалогическим открытием, что моя собственная родословная по материнской линии имела, по крайней мере, незначительную связь с предположительно вымершей семьей Хайдов. Будучи последним представителем отцовской линии, я также был последним из этой древней и более таинственной линии. Я начал чувствовать, что гробница принадлежит мне, и с нетерпением ждал того времени, когда смогу пройти через эту каменную дверь и спуститься по этим скользким каменным ступеням в темноте. Теперь у меня вошло в привычку очень внимательно прислушиваться к слегка приоткрытому порталу, выбирая свои любимые часы полуночной тишины для редких бдений. К тому времени, как я достиг совершеннолетия, я выкопал небольшую поляну в зарослях перед покрытым плесенью фасадом склона холма, позволив окружающей растительности окружить и нависнуть над пространством, как стены и крыша лесной беседки. Эта беседка была моим храмом, запертая дверь — моим святилищем, и здесь я лежал, растянувшись на мшистой земле, думая о странных вещах и видя странные сны.

Ночь первого откровения была душной. Должно быть, я уснул от усталости, потому что голоса я услышал с отчетливым ощущением пробуждения . О тонах и акцентах я не решаюсь говорить; о качестве я говорить не буду; но могу сказать, что они отличались поразительными различиями в лексике, произношении и манере речи. Казалось, в этом призрачном разговоре были представлены все оттенки новоанглийского диалекта, от грубоватых слогов пуританских колонистов до точной риторики пятидесятилетней давности, хотя я заметил это лишь позже. В то время, правда, мое внимание отвлекло другое явление; явление настолько мимолетное, что я не мог поклясться в его реальности. Я едва

Мне показалось, что, когда я проснулся, свет в затопленной гробнице был поспешно погашен. Не думаю, что я был поражен или охвачен паникой, но знаю, что в ту ночь я сильно и навсегда изменился . Вернувшись домой, я сразу же направился к гниющему сундуку на чердаке, где нашел ключ, который на следующий день с легкостью открыл барьер, который я так долго безуспешно пытался пробить.

В мягком свете позднего вечера я впервые вошел в склеп на заброшенном склоне. Меня словно околдовало, и сердце затрепетало от ликования, которое я не смогу описать. Закрыв за собой дверь и спустившись по мокрым ступеням при свете моей единственной свечи, я, казалось, знал дорогу; и хотя свеча потрескивала от удушающего запаха этого места, я чувствовал себя на удивление комфортно в этом затхлом, склеповском воздухе. Оглядевшись, я увидел множество мраморных плит с гробами или останками гробов. Некоторые из них были запечатаны и целы, но другие почти исчезли, оставив серебряные ручки и тарелки изолированными среди странных куч белой пыли. На одной из плит я прочитал имя сэра Джеффри Хайда, который приехал из Сассекса в 1640 году и умер здесь несколько лет спустя. В заметной нише стоял довольно хорошо сохранившийся и пустой гроб, украшенный единственным именем, которое вызвало у меня одновременно улыбку и дрожь. Странное побуждение заставило меня забраться на широкую плиту, погасить свечу и лечь в пустой гроб.

В сером свете рассвета я, пошатываясь, вышел из склепа и запер за собой цепь двери. Я уже не был молодым человеком, но двадцать одна зима промерзла мое тело. Ранним утром жители деревни, наблюдавшие за моим возвращением домой, странно смотрели на меня и удивлялись признакам разгульного веселья, которые они видели в человеке, чья жизнь была известна своей трезвостью и уединением. Я появился перед родителями только после долгого и освежающего сна.

С тех пор я каждую ночь бродил по могиле, видя, слыша и совершая то, что никогда не должен был раскрывать. Моя речь, всегда подверженная влиянию окружающей среды, первой поддалась этим изменениям; и мой внезапно приобретенный архаизм в слоге вскоре был замечен. Позже в моем поведении появилась странная смелость и безрассудство, пока я неосознанно не обрел манеры человека мира, несмотря на свою пожизненную изоляцию. Мой прежде молчаливый язык стал многословным с непринужденной грацией жителя Честерфилда или безбожным цинизмом жителя Рочестера. Я демонстрировал своеобразную эрудицию, совершенно непохожую на фантастические, монашеские знания, которыми я изучал в юности; и покрывал форзацы своих книг легкими импровизированными эпиграммами, которые вызывали ассоциации с Гэем, Приором и самыми бойкими из августовских остроумцев.

и римстеров. Однажды утром за завтраком я чуть не попал в беду, декламируя с явно пьяным акцентом поток вакхического веселья XVIII века; немного георгианской игривости, никогда не зафиксированной в книгах, которая звучала примерно так:

Идите сюда, ребята, со своими кружками эля, и выпейте за настоящее, пока оно еще есть;

Выложите на блюдо целую гору говядины.

Ведь именно еда и питье приносят нам облегчение: так наполните свой бокал!

Жизнь скоро пройдет;

Когда вы умрете, вы никогда не будете пить за своего короля или свою девушку!

Говорят, у Анакреона был красный нос;

Но что такое красный нос, если ты счастлив и гей?

Боже мой! Лучше быть красным, пока я здесь, чем белым, как лилия, и умереть полгода спустя!

Итак, Бетти, моя мисс,

Поцелуй меня;

Даже в аду нет такой дочери трактирщика!

Юный Гарри, выпрямившись настолько, насколько это возможно, скоро потеряет парик и сползет под стол; но наполните свои бокалы и передайте их друг другу —

Лучше спрятать под столом, чем под землей!

Итак, веселье и мякина

Пока вы жадно пьёте:

Под слоем земли толщиной в шесть футов смеяться уже не так-то просто!

Этот дьявол поразил меня до глубины души! Я едва могу ходить, и будь я проклят, если смогу стоять прямо или говорить!

Хозяин, велела Бетти принести стул;

Я ненадолго попробую добраться домой, потому что моей жены там нет!

Так помогите мне, пожалуйста;

Я не могу стоять.

Но я гей, пока живу на этой земле!

Примерно в это же время у меня зародился нынешний страх перед огнем и грозами.

Раньше я был равнодушен к подобным вещам, но теперь испытывал к ним неописуемый ужас; и удалялся в самые укромные уголки дома всякий раз, когда это было необходимо.

Небеса грозили устроить электрическую бурю. Моим любимым местом днем был разрушенный подвал сгоревшего особняка, и в своих фантазиях я представлял себе это здание таким, каким оно было в лучшие времена. Однажды я удивил деревенского жителя, уверенно проведя его в неглубокий подвал, о существовании которого я, казалось, знал, несмотря на то, что он оставался незамеченным и забытым на протяжении многих поколений.

Наконец настало то, чего я так долго боялся. Мои родители, встревоженные изменившимся поведением и внешностью своего единственного сына, начали вести за мной своего рода шпионаж, который грозил привести к катастрофе. Я никому не рассказывал о своих визитах к гробнице, с детства с религиозным рвением храня в тайне свою цель; но теперь я был вынужден проявлять осторожность, пробираясь сквозь лабиринты лесистой лощины, чтобы сбить с толку возможного преследователя. Ключ от склепа я хранил на веревке на шее, о его существовании знал только я. Я никогда не выносил из гробницы ничего из того, что находил внутри ее стен.

Однажды утром, выйдя из сырой гробницы и не слишком твердой рукой застегнув цепь портала, я увидел в соседней чаще устрашающее лицо наблюдателя. Конец был близок; ведь моя берлога была обнаружена, и цель моих ночных странствий стала известна. Мужчина не стал меня трогать, поэтому я поспешил домой, пытаясь подслушать, что он мог бы рассказать моему измученному отцу. Неужели мои странствия за запертой дверью вот-вот станут известны всему миру? Представьте мое радостное изумление, когда я услышал, как шпион осторожным шепотом сообщил моим родителям, что я провел ночь в... Беседка у гробницы; мои затуманенные сном глаза были прикованы к расщелине, где приоткрывался запертый на замок портал! Каким чудом наблюдатель был так обманут? Теперь я был убежден, что меня защищает сверхъестественная сила. Воодушевленный этим ниспосланным свыше обстоятельством, я начал снова с полной открытостью идти в склеп, уверенный, что никто не сможет увидеть мой вход. Целую неделю я в полной мере наслаждался радостями этого склепа, которые я не должен описывать, когда случилось то , и меня унесло в это проклятое жилище скорби и монотонности.

Мне не стоило выходить той ночью; в облаках сгущались грозовые тучи, а из заросшего болота на дне лощины поднималось адское фосфоресцирующее свечение. Зов мертвых тоже был другим. Вместо гробницы на склоне холма это был обугленный подвал на вершине склона, чей правящий демон манил меня невидимыми пальцами. Выйдя из рощи на равнине перед руинами, я увидел в туманном лунном свете то, чего всегда смутно ожидал. Особняк, исчезнувший столетие назад, вновь возвысил свою величественную высоту перед восторженным взором; каждый

Окно пылало великолепием множества свечей. По длинной подъездной дорожке подъезжали кареты бостонской знати, а пешком шли многочисленные дамы, напудренные до блеска, из соседних особняков. Я смешался с этой толпой, хотя и понимал, что принадлежу скорее хозяевам, чем гостям.

Внутри зала звучала музыка, звучал смех, и повсюду было вино. Несколько лиц я узнал; хотя, если бы они были иссохшими или съеденными смертью и разложением, я бы узнал их лучше. Среди дикой и безрассудной толпы я был самым диким и самым бесцеремонным. Веселая богохульство лилось потоком из моих уст, и в своих шокирующих вылазках я не подчинялся ни законам Бога, ни людям, ни природе. Внезапно раскат грома, звучавший даже над шумом свинского пиршества, пронзил саму крышу и поверг шумную компанию в тишину страха. Красные языки пламени и обжигающие порывы жара охватили дом; и гуляки, охваченные ужасом от надвигающейся катастрофы, которая, казалось, выходила за пределы неуправляемой природы, с криками разбежались в ночь. Остался только я, прикованный к своему месту униженным страхом, которого я никогда прежде не испытывал. А затем второй ужас овладел моей душой. Сгорев заживо дотла, мое тело, рассеянное четырьмя ветрами, я, возможно, никогда не смогу лечь в могилу. Гробница Хайдов! Разве мой гроб не был приготовлен для меня? Разве я не имел права вечно покоиться среди потомков сэра Джеффри Хайда? Да! Я бы потребовал своего наследия смерти, даже если бы моя душа веками искала другое материальное пристанище, чтобы представить её на этой пустой плите в нише склепа. Джервас Хайд никогда не должен разделить печальную участь Палинуруса!

Когда призрак горящего дома рассеялся, я обнаружила, что кричу и отчаянно вырываюсь из объятий двух мужчин, один из которых был шпионом, проследившим за мной до гробницы. Дождь лил как из ведра, и на южном горизонте сверкали молнии, которые совсем недавно пролетали над нашими головами. Мой отец, лицо которого было испещрено скорбью, стоял рядом, пока я выкрикивала свои требования быть похороненной в гробнице; он часто увещевал моих похитителей обращаться со мной как можно мягче. Черный круг на полу разрушенного подвала свидетельствовал о мощном ударе небес; и с этого места группа любопытных деревенских жителей с фонарями вытаскивала на свет небольшой ящик со старинными изделиями, который вынесла молния. Прекратив свои тщетные и теперь уже бесполезные мучения, я наблюдала за зрителями, рассматривающими сокровища, и мне было позволено разделить их открытия. В шкатулке, застежки которой были сломаны ударом, приведшим к ее обнаружению, находилось множество бумаг и ценных вещей; но мой взгляд был прикован к одной вещи. Это была фарфоровая миниатюра молодого человека в аккуратно завитом парике-мешке с инициалами «JH». Лицо было таким, что, глядя на него, я вполне мог бы рассматривать свое зеркало.

На следующий день меня привели в эту комнату с зарешеченными окнами, но

О некоторых вещах меня информировал престарелый и простодушный слуга, к которому я испытывал привязанность в младенчестве и который, как и я, любит церковный двор. То, о чем я осмеливался рассказывать о своих переживаниях в склепе, вызывало у меня лишь сочувственные улыбки. Мой отец, который часто навещает меня, утверждает, что я никогда не проходил через запертый на цепь портал, и клянется, что ржавый замок не трогали пятьдесят лет, когда он его осматривал. Он даже говорит, что вся деревня знала о моих походах к гробнице и что за мной часто наблюдали, когда я спал в беседке за мрачным фасадом, с полуоткрытыми глазами, устремленными в расщелину, ведущую внутрь. Против этих утверждений у меня нет никаких веских доказательств, поскольку мой ключ от замка был потерян в той ужасной ночи. Странные вещи из прошлого, которые я узнал во время тех ночных встреч с мертвыми, он отвергает как плоды моего многолетнего и всеядного блуждания среди старинных томов семейной библиотеки. Если бы не мой старый слуга Хирам, я бы к этому времени совершенно убедился в своем безумии.

Но Хирам, верный до конца, сохранил веру в меня и сделал то, что побудило меня обнародовать хотя бы часть своей истории. Неделю назад он взломал замок, который постоянно приоткрывает дверь гробницы, и спустился с фонарем в мутные глубины. На плите в нише он обнаружил старый, но пустой гроб, на потускневшей пластине которого выгравировано единственное слово.

«Иервас». В этом гробу и в этом склепе, как мне обещали, я буду похоронен.

Вернуться к содержанию

Дагон

(1917)

Я пишу это, испытывая сильное душевное напряжение, поскольку к сегодняшнему вечеру меня уже не будет. Без гроша в кармане, и с исчерпанием запасов наркотика, который единственный делает жизнь терпимой, я больше не могу терпеть эти мучения; и я брошусь из этого чердачного окна на убогую улицу внизу. Не думайте, что из-за моего рабства морфину я слабак или дегенерат. Прочитав эти наспех написанные страницы, вы, возможно, догадаетесь, хотя и никогда полностью не поймете, почему меня постигнет забывчивость или смерть.

В одной из самых открытых и малопосещаемых частей обширного Тихого океана пакет, супервайзером которого я был, стал жертвой немецкого морского рейдера. Великая война тогда только начиналась, и морские силы немцев еще не полностью истощились; поэтому наше судно было законно захвачено, в то время как с нами, членами экипажа, обращались со всей справедливостью и вниманием, которые нам полагались как военнопленным. Настолько либеральными были наши захватчики, что через пять дней после нашего пленения мне удалось бежать одному в небольшой лодке, имея при себе воду и провизию на довольно долгое время.

Когда я наконец оказался в открытом море, я почти ничего не знал об окружающей обстановке. Никогда не будучи опытным мореплавателем, я мог лишь смутно догадываться по солнцу и звездам, что нахожусь где-то к югу от экватора. О долготе я ничего не знал, и ни острова, ни береговой линии не было видно. Погода была хорошая, и бесчисленные дни я бесцельно дрейфовал под палящим солнцем, ожидая либо проходящего мимо корабля, либо высадки на берег какой-нибудь пригодной для жизни земли. Но ни корабля, ни земли не появилось, и я начал отчаиваться в своем одиночестве на бескрайних просторах синей бездны.

Изменения произошли, пока я спал. Подробностей я никогда не узнаю, ибо мой сон, хотя и был тревожным и полным сновидений, был непрерывным. Когда я наконец проснулся, то обнаружил себя наполовину затянутым в скользкую, адскую черную трясину, которая монотонными волнами простиралась вокруг меня насколько хватало глаз, и в которой на некотором расстоянии села на мель моя лодка.

Хотя можно было бы предположить, что моим первым впечатлением будет изумление от столь поразительной и неожиданной трансформации пейзажа, на самом деле я был скорее в ужасе, чем поражен; ибо в воздухе и в гниющей почве чувствовалась зловещая аура, которая пробирала меня до костей. Регион был пропитан гнилью.

Туши разлагающейся рыбы и другие, менее поддающиеся описанию вещи, которые я видел, торчащие из мерзкой грязи бескрайней равнины. Возможно, мне не следует надеяться передать одними словами невыразимую мерзость, которая может скрываться в абсолютной тишине и бесплодных просторах. Вокруг не было слышно ничего, и ничего не было видно, кроме бескрайних просторов черной слизи; и все же сама полнота тишины и однородность ландшафта наполняли меня тошнотворным страхом.

Солнце палило с неба, которое казалось мне почти черным в своей безоблачной жестокости; словно отражая чернильное болото под моими ногами. Забравшись в потерпевшую крушение лодку, я понял, что объяснить мое положение может только одна теория. В результате какого-то беспрецедентного вулканического извержения часть океанского дна, должно быть, была выброшена на поверхность, обнажив регионы, которые на протяжении бесчисленных миллионов лет были скрыты под непостижимыми водными глубинами. Размеры новой земли, поднявшейся подо мной, были настолько велики, что я не мог уловить ни малейшего шума бушующего океана, как бы ни напрягал слух. И не было никаких морских птиц, которые могли бы охотиться на мертвых существ.

Несколько часов я сидел в лодке, которая лежала на боку и давала лишь легкую тень, пока солнце двигалось по небу, и размышлял или обдумывал увиденное. С течением дня земля перестала быть липкой и, казалось, скоро достаточно высохнет для путешествия. Той ночью я почти не спал, а на следующий день собрал себе рюкзак с едой и водой, готовясь к сухопутному путешествию в поисках исчезнувшего моря и возможного спасения.

На третье утро я обнаружил, что земля достаточно сухая, чтобы по ней можно было легко идти. Запах рыбы был невыносим; но меня слишком волновали более серьезные вещи, чтобы обращать внимание на такое незначительное зло, и я смело отправился к неизвестной цели. Весь день я неуклонно продвигался на запад, ориентируясь по далекому холму, который возвышался выше любой другой возвышенности на холмистой пустыне. Той ночью я разбил лагерь, а на следующий день все еще шел к холму, хотя эта цель казалась едва ли ближе, чем когда я впервые ее увидел. К четвертому вечеру я достиг подножия холма, который оказался намного выше, чем казалось издалека; между ними простиралась долина, которая выделяла его на фоне общей поверхности. Слишком уставший, чтобы подниматься, я уснул в тени холма.

Не знаю, почему мне снились такие безумные сны той ночью; но прежде чем убывающая, фантастически выпуклая луна поднялась высоко над восточной равниной, я проснулся в холодном поту, решив больше не спать. Такие видения, какие я пережил, были для меня слишком ужасны, чтобы выносить их снова. И в сиянии

На луне я понял, как неразумно было путешествовать днем. Без палящего солнца мое путешествие потребовало бы меньше сил; более того, теперь я чувствовал себя вполне способным совершить восхождение, которое отпугивало меня на закате. Взяв рюкзак, я направился к вершине холма.

Я говорил, что непрерывная монотонность холмистой равнины вызывала у меня смутный ужас; но, думаю, мой ужас усилился, когда я достиг вершины холма и посмотрел вниз, в бездонную пропасть или каньон, черные глубины которого луна еще не поднялась достаточно высоко, чтобы осветить. Я чувствовал себя на краю света, заглядывая за край в бездонный хаос вечной ночи. Сквозь мой ужас проносились странные воспоминания о Потерянном рае и об ужасном восхождении Сатаны через неизведанные царства тьмы.

По мере того как луна поднималась всё выше в небе, я начал понимать, что склоны долины не такие уж и отвесные, как мне казалось. Уступы и скальные выступы служили довольно удобной опорой для спуска, а после падения на несколько сотен футов уклон становился очень пологим. Поддавшись импульсу, который я не могу точно проанализировать, я с трудом спустился по скалам и остановился на более пологом склоне внизу, всматриваясь в стигийские глубины, куда ещё не проникал свет.

Внезапно мое внимание привлек огромный и необычный объект на противоположном склоне, круто возвышавшийся примерно в ста ярдах передо мной; объект, белоснежно сверкавший в только что озаренных лучами восходящей луны. Я быстро убедился, что это всего лишь гигантский кусок камня; но меня не покидало отчетливое ощущение, что его очертания и положение не совсем творение природы. При ближайшем рассмотрении меня охватили ощущения, которые я не могу выразить словами; ибо, несмотря на его огромные размеры и положение в бездне, зиявшей на дне моря с тех пор, как мир был молод, я без сомнения понял, что этот странный объект — хорошо сформированный монолит, чья массивная масса познала мастерство и, возможно, почитание живых и мыслящих существ.

Ошеломлённый и испуганный, но не лишённый определённого восторга учёного или археолога, я внимательнее осмотрел окрестности. Луна, теперь находящаяся в зените, странно и ярко сияла над высокими отвесными скалами, окружающими пропасть, и показала, что внизу протекает отдалённый водоём, извивающийся в обе стороны и почти омывающий мои ноги, когда я стоял на склоне. Поперёк пропасти волны омывали основание циклопического монолита; на его поверхности я теперь мог разглядеть надписи и грубые скульптуры. Письмо было выполнено в системе...

Иероглифы, мне неизвестные и непохожие ни на что из того, что я когда-либо видел в книгах; в основном состоящие из условных символов водной тематики, таких как рыбы, угри, осьминоги, ракообразные, моллюски, киты и тому подобное. Несколько символов явно представляли морских обитателей, неизвестных современному миру, но чьи разлагающиеся формы я наблюдал на поднятой океаном равнине.

Однако именно живописная резьба больше всего меня очаровала.

Через водную преграду, благодаря своим огромным размерам, отчетливо виднелись барельефы, сюжеты которых вызвали бы зависть даже у Доре. Думаю, они должны были изображать людей — по крайней мере, некий тип людей; хотя существа были изображены резвящимися, словно рыбы в водах какого-то морского грота, или воздающими почести какому-то монолитному святилищу, которое, казалось, тоже находилось под водой. О их лицах и формах я не осмеливаюсь говорить подробно; от одного лишь воспоминания мне становится плохо.

Эти существа, гротескные до такой степени, что их не могли бы представить себе ни По, ни Бульвер, были до ужаса человечны по общим очертаниям, несмотря на перепончатые руки и ноги, поразительно широкие и дряблые губы, стеклянные, выпученные глаза и другие черты, которые вряд ли приятно вспоминать.

Как ни странно, они казались плохо выточенными и непропорциональными окружающему пейзажу; одно из существ было изображено в момент убийства кита, который был представлен лишь немного крупнее его самого. Я, как уже говорил, отметил их гротескность и странные размеры, но в мгновение ока решил, что это всего лишь воображаемые боги какого-то примитивного племени рыбаков или мореплавателей; племени, последний потомок которого вымер задолго до рождения первого предка пилтдаунского или неандертальского человека. Пораженный этим неожиданным взглядом в прошлое, превосходящее представления самого смелого антрополога, я стоял и размышлял, пока луна отбрасывала странные отражения на безмолвный канал передо мной.

И вдруг я это увидел. С легким всплеском, отмечающим его всплытие на поверхность, это существо скользнуло в поле зрения над темными водами. Огромное, похожее на Полифема и отвратительное, оно, словно чудовищный кошмар, метнулось к монолиту, обрушив на него свои гигантские чешуйчатые руки, при этом склонив свою ужасную голову и издавая какие-то размеренные звуки. Кажется, я тогда сошел с ума.

О моем отчаянном подъеме по склону и скале, а также о моем бредовом путешествии обратно к потерпевшей крушение лодке я мало что помню. Кажется, я много пел и странно смеялся, когда не мог петь. У меня остались смутные воспоминания о сильной буре, которая бушевала некоторое время после того, как я добрался до лодки; во всяком случае, я знаю, что слышал раскаты грома и другие звуки, которые природа издает только в своих самых безумных порывах.

Когда я вышел из тени, я оказался в больнице Сан-Франциско; меня туда доставил капитан американского корабля, который подобрал мою лодку посреди океана. В бреду я много говорил, но обнаружил, что моим словам уделили мало внимания. Мои спасатели ничего не знали о каких-либо землетрясениях в Тихом океане; я также не счел необходимым настаивать на том, во что, как я знал, они не могли поверить. Однажды я разыскал известного этнолога и развлекал его странными вопросами относительно древней филистимской легенды о Дагоне, боге-рыбе; но вскоре, поняв, что он безнадежно консервативен, я не стал настаивать на своих расспросах.

Ночью, особенно когда луна убывает, я вижу это. Я пробовал морфин, но препарат давал лишь кратковременное облегчение и затянул меня в свои лапы, как безнадежного раба. И вот теперь я должен покончить со всем этим, написав подробный отчет для информации или презрительного веселья моих соотечественников. Часто я спрашиваю себя, не могло ли все это быть чистым фантазмом — всего лишь приступом лихорадки, когда я лежал, измученный солнцем и бредящий, в открытой лодке после побега с немецкого военного корабля. Я спрашиваю себя об этом, но в ответ передо мной всегда предстает ужасно яркое видение. Я не могу думать о глубоком море, не содрогаясь при виде безымянных существ, которые, возможно, в этот самый момент ползают и барахтаются на его скользком дне, поклоняясь своим древним каменным идолам и высекая свои отвратительные изображения на подводных обелисках из пропитанного водой гранита. Я мечтаю о дне, когда они поднимутся над волнами, чтобы утащить в своих зловонных когтях остатки ничтожного, измученного войной человечества — о дне, когда земля погрузится в воду, а темное дно океана поднимется в гущу всеобщего хаоса.

Конец близок. Я слышу шум у двери, словно какое-то огромное скользкое тело неуклюже приближается к ней. Оно меня не найдет. Боже, эта рука! Окно! Окно!

Вернуться к содержанию

Полярис

(1918)

В северное окно моей комнаты необычайным светом светится Полярная звезда.

В течение долгих адских часов тьмы она сияет там. И осенью, когда северные ветры ругаются и воют, а краснолистные болотные деревья шепчут друг другу что-то в предрассветные часы под убывающей луной с рогами, я сижу у окна и смотрю на эту звезду. С высоты спускается сверкающая Кассиопея, пока тянутся часы, а Карлов вал поднимается из-за пропитанных паром болотных деревьев, качающихся на ночном ветру. Незадолго до рассвета Арктур красновато подмигивает над кладбищем на невысоком холмике, а Кома Береника странно мерцает вдали, на таинственном востоке; но Полярная звезда все еще смотрит сверху из черного свода, отвратительно подмигивая, словно безумный наблюдающий глаз, который пытается передать какое-то странное послание, но ничего не помнит, кроме того, что когда-то у него было послание. Иногда, когда облачно, я могу спать.

Я хорошо помню ночь великого северного сияния, когда над болотом сверкали ослепительные мерцания демонического света. После лучей появились облака, и тогда я уснул.

И именно под убывающей луной с рогами я впервые увидел этот город.

Город стоял неподвижно и сонливо на странном плато в лощине между причудливыми вершинами. Его стены и башни, колонны, купола и мостовые были сделаны из жуткого мрамора. На мраморных улицах стояли мраморные колонны, верхние части которых были украшены изображениями серьезных бородатых мужчин. Воздух был теплым и не шевелился. А над головой, всего в десяти градусах от зенита, светилась Полярная звезда. Я долго смотрел на город, но день так и не наступил. Когда красный Альдебаран, который низко мерцал в небе, но никогда не заходил, прошел четверть пути по горизонту, я увидел свет и движение в домах и на улицах. Странно одетые, но одновременно благородные и знакомые фигуры ходили по улицам, а под убывающей луной с рогами люди говорили мудрые слова на языке, который я понимал, хотя он и не был похож ни на один язык, который я когда-либо знал. А когда красный Альдебаран прошел больше половины пути по горизонту, снова наступила тьма и тишина.

Когда я проснулся, я был уже не тем, кем был раньше. В моей памяти запечатлелся образ города, а в моей душе возникло другое, более смутное воспоминание, о природе которого я тогда не был уверен. Затем, в облачную мглу

Ночами, когда мне удавалось уснуть, я часто видел город; иногда под этой рогатой убывающей луной, а иногда под жаркими желтыми лучами солнца, которое не заходило, а низко кружило над горизонтом. А в ясные ночи Полярная звезда смотрела на меня как никогда прежде.

Постепенно я начал задумываться о своем месте в этом городе на странном плато между странными вершинами. Сначала я довольствовался тем, что воспринимал эту картину как всевидящее бестелесное присутствие, но теперь мне захотелось определить свою связь с ней и высказать свое мнение среди серьезных людей, которые ежедневно беседовали на площадях. Я сказал себе: «Это не сон, ибо каким образом я могу доказать большую реальность той другой жизни в доме из камня и кирпича к югу от зловещего болота и кладбища на невысоком холме, где Полярная звезда каждую ночь заглядывает в мое северное окно?»

Однажды ночью, слушая проповедь на большой площади, где стояло множество статуй, я почувствовал перемену и осознал, что наконец-то обрел телесную форму. Я не был чужаком на улицах Олатоэ, расположенной на плато Саркис, между вершинами Нотон и Кадифонек. Говорил мой друг Алос, и его речь тронула мою душу, ибо это была речь истинного человека и патриота. В ту ночь пришли вести о падении Дайкоса и о наступлении Инуто; приземистых, адских, желтых чудовищ, которые пять лет назад появились с неизвестного запада, чтобы опустошить пределы нашего королевства и, наконец, осадить наши города. Заняв укрепленные позиции у подножия гор, теперь им был открыт путь на плато, если только каждый гражданин не сможет оказать сопротивление силой десяти человек. Эти коренастые создания были искусны в военном искусстве и не знали угрызений совести, которые удерживали наших высоких сероглазых мужчин из Ломара от безжалостного завоевания.

Алос, мой друг, был командующим всеми войсками на плато, и в нём заключалась последняя надежда нашей страны. По этому случаю он говорил об опасностях, которые предстояло пережить, и призывал жителей Олатоэ, самых храбрых из ломарианцев, сохранить традиции своих предков, которые, будучи вынуждены двинуться на юг из Зобны перед наступлением великого ледникового покрова (подобно тому, как наши потомки когда-нибудь должны будут бежать из земли Ломар), доблестно и победоносно отбросили волосатых, длинноруких, людоедских гнофкехов, стоявших у них на пути. Алос отрицал за мной воинскую роль, ибо я был слаб и склонен к странным обморокам при стрессе и лишениях. Но мои глаза были самыми острыми в городе, несмотря на долгие часы, которые я ежедневно посвящал изучению пнакотических рукописей и мудрости зобнарских отцов; И вот мой друг, не желая обречь меня на бездействие, наградил меня обязанностью, которая была важнее всего на свете. Он послал меня на сторожевую башню Тапнена, чтобы я служил там глазами нашей армии. Если бы инутосы попытались захватить власть...

Чтобы застать гарнизон врасплох, мне предстояло подать сигнал огня, который предупредит ожидающих солдат и спасет город от неминуемой катастрофы, у цитадели, расположенной за узким перевалом позади вершины Нотон.

В одиночку я поднялся на башню, ибо внизу, в перевалах, был нужен каждый крепкий мужчина. Мой мозг был измотан волнением и усталостью, так как я не спал много дней; однако моя цель была тверда, ибо я любил свою родину Ломар и мраморный город Олатоэ, расположенный между вершинами Нотон и Кадифонек.

Но, стоя в самой верхней камере башни, я увидел убывающую луну с рогами, красную и зловещую, дрожащую в клубах пара, висящих над далекой долиной Баноф. А сквозь отверстие в потолке сверкала бледная Полярная звезда, порхающая, словно живая, и ухмыляющаяся, как демон и искуситель.

Мне казалось, что его дух нашептывал злые советы, убаюкивая меня предательской сонливостью проклятым ритмичным обещанием, которое он повторял снова и снова:

«Спи, наблюдатель, пока не исчезнут сферы».

двадцать шесть тысяч лет

Я повернулся, и я возвращаюсь.

На то место, где теперь я сгорю.

Другие звезды вскоре взойдут

К оси небес;

Звезды, которые успокаивают, и звезды, которые благословляют.

С приятным забвением:

Только когда мой раунд закончится.

«Разве прошлое потревожит твой дом?»

Я тщетно боролся со своей сонливостью, пытаясь связать эти странные слова с какими-то небесными преданиями, которые я почерпнул из пнакотических рукописей. Моя голова, тяжелая и кружащаяся, опустилась на грудь, и когда я снова поднял глаза, это был сон; Полярная звезда ухмылялась мне сквозь окно над ужасными колышущимися деревьями болота снов. И я все еще сплю.

В стыде и отчаянии я порой отчаянно кричу, умоляя окружающих меня существ из снов разбудить меня, прежде чем Инутосы прокрадутся через перевал за вершиной Нотон и застанут цитадель врасплох; но эти существа — демоны, ибо они смеются надо мной и говорят, что я не сплю. Они издеваются надо мной, пока я сплю, и пока приземистый желтый враг может бесшумно подкрадываться к нам. Я не исполнил свой долг и предал мраморный город Олатоэ; я доказал

Предал Алоса, моего друга и командира. Но эти тени моих снов все еще насмехаются надо мной. Говорят, что нет земли Ломар, кроме как в моих ночных фантазиях; что в тех царствах, где высоко сияет Полярная звезда и низко ползет красный Альдебаран по горизонту, тысячи лет не было ничего, кроме льда и снега, и никогда не было человека, кроме приземистых желтых созданий, пораженных холодом, которых они называют «эскимосами».

И пока я корчусь в мучительной агонии, отчаянно пытаясь спасти город, опасность которого с каждой минутой возрастает, и тщетно пытаясь избавиться от этой неестественной мечты о доме из камня и кирпича к югу от зловещего болота и кладбище на невысоком холме, Полярная звезда, злая и чудовищная, зловеще смотрит сверху из черного свода, отвратительно подмигивая, словно безумный наблюдающий глаз, который пытается передать какое-то странное послание, но ничего не помнит, кроме того, что когда-то у него было послание.

Вернуться к содержанию

За стеной сна

(1919)

«Меня внезапно одолел сон».

—Шекспир.

Я часто задавался вопросом, задумывается ли большинство людей когда-нибудь о порой колоссальном значении снов и того таинственного мира, к которому они принадлежат. В то время как большая часть наших ночных видений, возможно, являются не более чем слабыми и фантастическими отражениями нашего бодрствующего опыта.

—В отличие от Фрейда с его инфантильным символизмом, — всё же существуют некоторые элементы, чей недружелюбный и эфемерный характер не допускает обычной интерпретации, и чьё смутно волнующее и тревожное воздействие наводит на мысль о возможных проблесках в сферу психического существования, не менее важную, чем физическая жизнь, но отделённую от неё почти непреодолимой преградой.

Исходя из моего опыта, я не могу не признать, что человек, будучи погруженным в земное сознание, действительно пребывает в другой, бестелесной жизни, совершенно отличной от той, которую мы знаем; и от которой после пробуждения остаются лишь самые смутные и нечеткие воспоминания. Из этих размытых и фрагментарных воспоминаний мы можем многое заключить, но мало что доказать. Мы можем предположить, что во снах жизнь, материя и жизненная сила, как их понимает Земля, не обязательно постоянны; и что время и пространство не существуют в том виде, в каком мы, бодрствуя, их понимаем. Иногда мне кажется, что эта менее материальная жизнь и есть наша истинная жизнь, а наше тщетное присутствие на земном шаре само по себе является вторичным или просто виртуальным явлением.

Именно из юношеских размышлений, полных подобных спекуляций, я однажды зимним днем 1900–1901 годов проснулся, когда в государственное психиатрическое учреждение, где я проходил лечение, доставили человека, дело которого с тех пор неустанно преследует меня. Его звали, согласно записям, Джо Слейтер или Слейдер, и внешне он был типичным обитателем региона Катскильских гор; одним из тех странных, отвратительных отпрысков примитивного колониального крестьянского рода, чья изоляция на протяжении почти трех столетий в холмистых трущобах малопосещаемой местности привела их к своего рода варварской деградации, вместо того чтобы развиваться вместе со своими более удачливыми собратьями из густонаселенных районов. Среди этих странных людей, которые точно соответствуют декадентскому элементу «белого отребья» на Юге, закон и мораль отсутствуют; и их общее психическое состояние, вероятно, ниже, чем у любой другой части коренного американского населения.

Джо Слейтер, поступивший в учреждение под бдительным надзором четырех полицейских штата и описанный как крайне опасный человек, при первом же взгляде нисколько не выдавал признаков своей опасной натуры.

Несмотря на высокий рост и довольно крепкое телосложение, бледный, сонный голубоватый цвет его маленьких слезящихся глаз, редкая, никогда не сбритая желтая борода и вялая, опущенная нижняя губа придавали ему нелепый вид безобидной глупости. Его возраст был неизвестен, поскольку среди его сородичей не существует ни семейных записей, ни постоянных родственных связей; но по лысине головы и по плачевному состоянию зубов главный хирург записал его как мужчину лет сорока.

Из медицинских и судебных документов мы узнали все, что смогли собрать о его деле. Этот человек, бродяга, охотник и зверолов, всегда казался странным в глазах своих примитивных соплеменников. Он обычно спал по ночам дольше обычного, а проснувшись, часто говорил о чем-то неизвестном в такой странной манере, что внушал страх даже недальновидным людям. Не то чтобы его речь была необычной, ведь он никогда не говорил иначе, как на убогом диалекте своего окружения; но тон и манера его высказываний были настолько таинственными и дикими, что никто не мог слушать их без опасения. Сам он, как правило, был так же напуган и сбит с толку, как и его собеседники, и в течение часа после пробуждения забывал все, что сказал, или, по крайней мере, все, что побудило его сказать то, что он сказал; возвращаясь к грубой, полудобродушной нормальности, подобной той, что демонстрировали другие горцы.

По мере того как Слейтер становился старше, его утренние отклонения, по-видимому, постепенно усиливались и становились всё более жестокими; примерно за месяц до его прибытия в учреждение произошла ужасная трагедия, которая привела к его аресту властями. Однажды, около полудня, после глубокого сна, начавшегося в пьяном угаре около пяти часов предыдущего дня, мужчина внезапно проснулся; с такими ужасными и неземными воплями, что они привлекли к его хижине нескольких соседей — грязному свинарнику, где он жил с семьёй, столь же неописуемой, как и он сам. Выбежав на снег, он взмахнул руками и начал серию прыжков прямо вверх, выкрикивая при этом свою решимость добраться до какой-нибудь «большой-большой хижины с ярким потолком, стенами и полом, где вдалеке играет громкая странная музыка». Когда двое мужчин средних размеров попытались его удержать, он с маниакальной силой и яростью боролся, крича о своем желании и потребности найти и убить некое «существо, которое сияет, трясется и смеется». Наконец, нанеся внезапный удар, временно повергнув одного из своих опекунов, он в демоническом экстазе кровожадности бросился на другого, дьявольски крича, что он...

«Подпрыгивать высоко в воздух и прокладывать себе путь сквозь все препятствия».

Члены семьи и соседи в панике разбежались, а когда вернулись самые смелые, Слейтера уже не было, оставив после себя неузнаваемое, похожее на кашу существо, которое еще час назад было живым человеком.

Никто из горцев не осмеливался преследовать его, и, вероятно, они приветствовали бы его смерть от холода; но когда несколько дней спустя они услышали его крики из далекого ущелья, они поняли, что ему каким-то образом удалось выжить, и что его необходимо так или иначе вывезти. Затем последовал вооруженный поисковый отряд, целью которого (какой бы она ни была изначально) стала шерифская группа после того, как один из редко популярных полицейских штата случайно заметил, допросил и, наконец, присоединился к ищущим.

На третий день Слейтера нашли без сознания в дупле дерева и отвезли в ближайшую тюрьму; там, как только к нему вернулись чувства, его осмотрели психиатры из Олбани. Им он рассказал простую историю. По его словам, он уснул однажды днем, около захода солнца, после того как выпил много спиртного. Проснувшись, он обнаружил себя стоящим с окровавленными руками в снегу перед своей хижиной, а у его ног лежал изувеченный труп его соседа Питера Слейдера. В ужасе он убежал в лес, пытаясь скрыться с места преступления. Помимо этого, он, казалось, ничего не знал, и квалифицированный допрос следователей не смог выявить ни одного дополнительного факта. Той ночью Слейтер спал спокойно, а на следующее утро проснулся без каких-либо необычных черт, за исключением некоторого изменения выражения лица. Доктор Барнард, наблюдавший за пациентом, заметил в бледно-голубых глазах какой-то особый блеск, а в вялых губах — почти незаметное сжатие, словно от осознанной решимости. Но когда его спросили об этом, Слейтер снова впал в привычную для горца пустоту и лишь повторил то, что сказал накануне.

На третье утро у мужчины случился первый психический приступ. После некоторого беспокойства во сне он впал в такое сильное безумие, что потребовались совместные усилия четырех человек, чтобы заковать его в смирительную рубашку.

Психиатры внимательно слушали его слова, поскольку их любопытство было до предела разбужено многозначительными, но в основном противоречивыми и бессвязными рассказами его семьи и соседей. Слейтер неистовствовал более пятнадцати минут, бормоча на своем деревенском диалекте о величественных световых сооружениях, океанах космоса, странной музыке и призрачных горах и долинах. Но больше всего он размышлял о некой таинственной пылающей сущности, которая тряслась, смеялась и насмехалась над ним. Эта огромная, неопределенная личность, казалось, причинила ему ужасную злобу, и его первостепенным желанием было убить ее в триумфальной мести. Чтобы достичь ее, говорил он, он взмрет сквозь бездны пустоты, сжигая все препятствия на своем пути. Так звучали его слова.

Он продолжал говорить, пока внезапно не замолчал. Пламя безумия погасло в его глазах, и в тусклом удивлении он посмотрел на тех, кто его спрашивал, и поинтересовался, почему он связан. Доктор Барнард расстегнул кожаную сбрую и не надел её обратно до ночи, когда ему удалось убедить Слейтера надеть её по собственной воле, ради его же блага. Теперь мужчина признался, что иногда говорил странно, хотя и не знал почему.

В течение недели у него произошло еще два приступа, но врачи мало что из них узнали. Они долго гадали об источнике видений Слейтера, поскольку он не умел ни читать, ни писать, и, по-видимому, никогда не слышал легенд или сказок, его прекрасные образы были совершенно необъяснимы. То, что они не могли быть взяты из какого-либо известного мифа или романа, особенно подтверждалось тем фактом, что несчастный безумец выражал свои мысли лишь на своем собственном простом языке. Он бредил о вещах, которые не понимал и не мог истолковать; о вещах, которые, как он утверждал, он пережил, но о которых он не мог узнать из какого-либо нормального или связанного повествования. Психиатры вскоре пришли к выводу, что в основе его проблем лежат аномальные сны; сны, яркость которых на некоторое время могла полностью завладеть сознанием бодрствующего этого, по сути, неполноценного человека.

Со всей формальностью Слейтера судили за убийство, оправдали по причине невменяемости и поместили в учреждение, где я занимал столь скромный пост.

Я уже говорил, что постоянно размышляю о жизни во сне, и по этому вы можете судить о том, с каким рвением я взялся за изучение нового пациента, как только полностью выяснил обстоятельства его случая. Казалось, он почувствовал во мне некую дружелюбность, несомненно, порожденную интересом, который я не мог скрыть, и мягкой манерой, в которой я задавал ему вопросы. Не то чтобы он когда-либо узнавал меня во время своих приступов, когда я, затаив дыхание, вслушивался в его хаотичные, но космические словесные образы; но он узнавал меня в свои тихие часы, когда сидел у своего зарешеченного окна, плетя корзины из соломы и ивы и, возможно, тоскуя по горной свободе, которой он больше никогда не сможет наслаждаться. Его семья никогда не навещала его; вероятно, она нашла себе другого временного главу, по примеру декадентских горцев.

Постепенно я начал испытывать всепоглощающее изумление перед безумными и фантастическими замыслами Джо Слейтера. Сам он был жалко слаб как в ментальном, так и в языковом плане; но его яркие, титанические видения, хотя и описанные варварским и бессвязным жаргоном, несомненно, были чем-то, что мог постичь только выдающийся или даже исключительный ум. Как, часто спрашивал я себя, могло упрямое воображение выродка из Катскилла вызвать в воображении картины, само обладание которыми свидетельствовало о скрытой искре гения? Как мог какой-нибудь глухой деревенщина хотя бы приблизительно представить себе эти сверкающие царства небесного сияния и пространства, о которых Слейтер яростно разглагольствовал?

Бред? Я все больше склонялся к убеждению, что в этой жалкой личности, съежившейся передо мной, скрывалось неупорядоченное ядро чего-то непостижимого для меня; чего-то бесконечно непостижимого для моих более опытных, но менее изобретательных коллег-медиков и ученых.

И все же мне не удалось выведать у этого человека ничего определенного. Суть всех моих исследований заключалась в том, что в своего рода полубестелесной жизни сновидений Слейтер бродил или парил по великолепным и величественным долинам, лугам, садам, городам и дворцам света; в области, безграничной и неизвестной человеку. Там он не был ни крестьянином, ни дегенератом, а существом важной и живой натуры; двигался гордо и властно, и сдерживался лишь неким смертельным врагом, который, казалось, был существом видимой, но эфирной структуры и не имел человеческой формы, поскольку Слейтер никогда не называл его человеком или чем-либо, кроме вещи. Эта вещь причинила Слейтеру какое-то ужасное, но неназванное зло, за которое маньяк (если он был маньяком) жаждал отомстить.

Судя по тому, как Слейтер описывал их отношения, я решил, что он и это светящееся существо встретились на равных; что в своем сновидении этот человек сам был светящимся существом той же расы, что и его враг. Это впечатление подкреплялось его частыми упоминаниями о полетах в космосе и сожжении всего, что мешало его движению. Однако эти представления были сформулированы простыми, совершенно неподходящими для их передачи словами, что привело меня к выводу: если истинный мир сновидений действительно существует, то устная речь не является средством передачи мыслей. Может быть, душа сновидений, обитающая в этом низшем теле, отчаянно пыталась произнести то, что простой и неуверенный язык тупости не мог вымолвить?

Может быть, я столкнулся лицом к лицу с интеллектуальными эманациями, которые объяснили бы эту тайну, если бы я только смог научиться их открывать и читать? Я не рассказывал об этом старшим врачам, потому что средний возраст скептичен, циничен и не склонен принимать новые идеи. Кроме того, глава учреждения совсем недавно по-отечески предупредил меня, что я переутомляюсь; что моему разуму нужен отдых.

Я долгое время считал, что человеческая мысль в основном состоит из атомного или молекулярного движения, преобразуемого в эфирные волны лучистой энергии, такие как тепло, свет и электричество. Это убеждение рано привело меня к размышлениям о возможности телепатии или ментальной коммуникации с помощью соответствующего оборудования, и в студенческие годы я подготовил набор передающих и приемных приборов, несколько похожих на громоздкие устройства, использовавшиеся в беспроводной телеграфии в ту примитивную, дорадиоэффициентную эпоху. Я протестировал их с сокурсником, но, не получив результата, вскоре убрал их вместе с другими научными мелочами для возможного использования в будущем. Теперь, в своем сильном желании проникнуть в мир снов Джо Слейтера, я разыскал эти приборы.

снова; и потратил несколько дней на их ремонт, чтобы подготовить к работе. Когда они снова были готовы, я не упустил ни одной возможности для их испытания. При каждом всплеске агрессии Слейтера я прикреплял передатчик к его лбу, а приемник к своему, постоянно внося тонкие корректировки для различных гипотетических длин волн интеллектуальной энергии. Я почти не представлял, как мысленные впечатления, если их успешно передать, вызовут разумный отклик в моем мозгу; но я был уверен, что смогу их обнаружить и интерпретировать. Соответственно, я продолжал свои эксперименты, хотя и никому не сообщал об их природе.

—

Это событие наконец произошло 21 февраля 1901 года.

Оглядываясь назад, я понимаю, насколько нереальным это кажется; и порой даже сомневаюсь, не был ли прав старый доктор Фентон, когда списал всё на моё бурное воображение. Помню, он выслушал меня с большой добротой и терпением, когда я ему всё рассказал, но потом дал мне успокоительное и организовал полугодовой отпуск, в который я уехал на следующей неделе. В ту роковую ночь я был ужасно взволнован и обеспокоен, потому что, несмотря на превосходный уход, который ему оказали, Джо Слейтер, несомненно, умирал. Возможно, он скучал по свободе в горах, или, возможно, смятение в его мозгу стало слишком сильным для его довольно вялого тела; но в любом случае пламя жизни в этом деградировавшем теле погасло. Ближе к концу он был сонлив, и с наступлением темноты погрузился в тревожный сон. Я не надел на него смирительную рубашку, как это было принято, когда он спал, поскольку видел, что он слишком слаб, чтобы представлять опасность, даже если перед смертью он снова проснется в состоянии психического расстройства. Но я возложил на его голову и на себя два конца своего космического

«Радио»; я изо всех сил надеялся получить первое и последнее сообщение из мира снов за оставшееся короткое время. В камере с нами была одна медсестра, заурядная особа, которая не понимала назначения аппарата и даже не подумала поинтересоваться моим состоянием. С течением времени я видел, как его голова неестественно опустилась во сне, но я не стал его беспокоить. Сам же, убаюканный ритмичным дыханием здорового и умирающего человека, чуть позже, должно быть, тоже уснул.

Звук странной лирической мелодии — вот что меня взволновало. Аккорды, вибрации и гармонические экстазы страстно отдавались эхом повсюду; а перед моим восхищенным взором предстало грандиозное зрелище абсолютной красоты. Стены, колонны и архитравы из живого огня сияли вокруг того места, где я, казалось, парил в воздухе, простираясь вверх к бесконечно высокому сводчатому куполу неописуемого великолепия. Сливаясь с этим великолепием дворца, или, скорее, временами заменяя его в калейдоскопическом вращении, промелькнули проблески широких равнин и изящных долин, высоких гор и манящих

Гроты, покрытые всеми прекрасными пейзажами, которые только мог представить мой восхищенный взор, но при этом целиком состоящие из некой светящейся, эфирной, пластичной сущности, которая по своей сути состояла в равной степени как из духа, так и из материи. Глядя на них, я понимал, что ключ к этим чарующим метаморфозам находится в моем собственном мозге; ибо каждый открывавшийся мне вид был тем, что больше всего желал увидеть мой изменчивый разум. В этом райском царстве я жил не как чужак, ибо каждое зрелище и каждый звук были мне знакомы; так же, как и на протяжении бесчисленных эонов вечности прежде, и так будет и в грядущие вечности.

Затем сияющая аура моего брата света приблизилась и вступила со мной в диалог, душа к душе, в безмолвном и совершенном обмене мыслями. Час приближающегося триумфа, ибо разве мой ближний наконец не освобождался от унизительного периодического рабства; не освобождался навсегда и не готовился последовать за проклятым угнетателем даже до самых дальних уголков эфира, чтобы на него обрушилась пламенная космическая месть, которая потрясет сферы? Мы так парили некоторое время, когда я заметил легкое размытие и исчезновение окружающих нас объектов, как будто какая-то сила возвращала меня на землю — туда, куда я меньше всего хотел идти. Форма рядом со мной, казалось, тоже почувствовала перемену, поскольку постепенно подошла к концу своего разговора и сама приготовилась покинуть сцену; исчезая из моего поля зрения с несколько меньшей скоростью, чем другие объекты. После обмена несколькими мыслями я понял, что нас с этим сияющим существом снова поработят, хотя для моего брата света это будет последний раз. Жалкая оболочка планеты почти исчерпала себя, и менее чем через час мой товарищ сможет преследовать угнетателя по Млечному Пути и мимо звёзд до самых пределов бесконечности.

Четко выраженный шок отделяет мое последнее впечатление от угасающей сцены света от внезапного и несколько смущенного пробуждения и выпрямления в кресле, когда я увидел умирающую фигуру на диване, нерешительно двигающуюся. Джо Слейтер действительно просыпался, хотя, вероятно, в последний раз. Присмотревшись, я заметил, что на бледных щеках появились пятна цвета, которых раньше никогда не было. Губы тоже казались необычными; они были плотно сжаты, словно под воздействием силы более сильного характера, чем у Слейтера.

Лицо наконец напряглось, голова беспокойно повернулась, глаза были закрыты. Я не стал будить спящую медсестру, а лишь поправил слегка сдвинутые повязки своего телепатического «радио», намереваясь уловить любое прощальное сообщение, которое мог передать сновидец. Внезапно голова резко повернулась в мою сторону, глаза открылись, заставив меня с изумлением уставиться на увиденное. Человек, который когда-то был Джо Слейтером, декадентом из Катскилла, теперь смотрел на меня парой светящихся, расширенных глаз.

Глаза, голубой цвет которых, казалось, незаметно потемнел. В этом взгляде не было видно ни мании, ни деградации, и я без сомнения чувствовал, что вижу лицо, за которым скрывался активный, высокоразвитый ум.

В этот момент мой мозг осознал постоянное внешнее воздействие. Я закрыл глаза, чтобы глубже сосредоточиться, и был вознагражден приятным осознанием того, что долгожданное... Наконец, я получил мысленное сообщение. Каждая переданная идея быстро формировалась в моем сознании, и хотя никакого реального языка не использовалось, моя привычная ассоциация между концепцией и выражением была настолько сильна, что мне казалось, будто я получаю сообщение на обычном английском языке.

«Джо Слейтер мертв», — раздался окаменяющий голос или голос из-за стены сна. Мои открытые глаза с странным ужасом искали лоно боли, но голубые глаза все еще спокойно смотрели, а лицо оставалось разумно оживленным. «Ему лучше умереть, ибо он был неспособен вынести активный интеллект космической сущности. Его грубое тело не могло претерпеть необходимые приспособления между эфирной жизнью и жизнью на планете. Он был слишком похож на животное, слишком мал как человек; и все же именно благодаря его недостаткам вы узнали обо мне, ибо космическая и планетная души по праву никогда не должны встречаться. Он был моим мучением и дневной тюрьмой на протяжении сорока двух ваших земных лет».

Я — сущность, подобная той, которой вы сами становитесь в свободе безмятежного сна. Я — ваш брат света, и я парил с вами в сияющих долинах. Мне не позволено рассказывать вашему бодрствующему земному «я» о вашем истинном «я», но все мы — странники бескрайних просторов и путешественники во многих эпохах.

В следующем году я, возможно, буду жить в мрачном Египте, который вы называете древним, или в жестокой империи Цан-Чана, которая возникнет через три тысячи лет.

Мы с тобой побывали в мирах, кружащихся вокруг красного Арктура, и обитали в телах насекомых-философов, гордо ползающих по четвертой луне Юпитера. Как мало земное «я» знает о жизни и ее масштабах! Как мало, собственно, оно должно знать для собственного спокойствия! Об угнетателе я не могу говорить. Ты на земле невольно ощущал его далекое присутствие — ты, кто, сам того не зная, праздно дал его мерцающему маяку имя Алгол, Звезда-Демон. Именно к встрече и победе над угнетателем я тщетно стремился на протяжении тысячелетий, сдерживаемый телесными ограничениями. Сегодня ночью я ухожу как Немезида, несущая справедливую и пылающе катастрофическую месть. Смотри на меня. В небе, рядом со Звездой-Демоном. Я не могу больше говорить, ибо тело Джо Слейтера становится холодным и окоченевшим, а грубые мозги перестают вибрировать так, как мне бы хотелось. Ты был моим другом во Вселенной; ты был моим единственным другом на этой планете — единственной душой, которая чувствовала и искала меня в отталкивающей форме, лежащей на этом ложе. Мы встретимся снова — возможно, в сияющем тумане Меча Ориона, возможно, на мрачном плато в доисторической Азии.

Возможно, в забытых снах сегодня ночью; возможно, в какой-то иной форме через эон, когда Солнечная система будет уничтожена».

В этот момент поток мыслей резко прекратился, и бледные глаза сновидца — или, может быть, мертвеца? — начали затуманиваться рыбьим блеском. В полубессознательном состоянии я подошел к дивану и потрогал его запястье, но обнаружил, что оно холодное, жесткое и без пульса. Бледные щеки снова побледнели, а толстые губы приоткрылись, обнажив отвратительно гнилые клыки дегенерата Джо Слейтера. Я вздрогнул, накрыл отвратительное лицо одеялом и разбудил медсестру. Затем я вышел из камеры и молча пошел в свою комнату. Меня непреодолимо тянуло ко сну, сны которого я не должен был помнить.

Кульминация? Какая еще простая научная история может похвастаться таким риторическим эффектом? Я всего лишь изложил некоторые вещи, которые показались мне фактами, позволяя вам интерпретировать их по своему усмотрению. Как я уже признал, мой начальник, старый доктор...

Фентон отрицает реальность всего, что я рассказал. Он клянется, что я был сломлен нервным напряжением и остро нуждался в долгом оплачиваемом отпуске, который он так щедро мне предоставил. Он уверяет меня, клянется своей профессиональной честью, что Джо Слейтер был всего лишь параноиком низкого уровня, чьи фантастические представления, должно быть, исходили из грубых родовых народных сказок, которые циркулируют даже в самых декадентских сообществах. Все это он мне рассказывает — и все же я не могу забыть то, что видел на небе в ночь после смерти Слейтера. Чтобы вы не сочли меня предвзятым свидетелем, другое перо должно добавить это заключительное свидетельство, которое, возможно, станет кульминацией, которую вы ожидаете. Я процитирую дословно следующее описание звезды Новая Персея со страниц этого выдающегося астрономического авторитета, профессора Гаррета П. Сервисса:

22 февраля 1901 года доктор открыл удивительную новую звезду.

Андерсон из Эдинбурга, недалеко от Алгола. До этого момента в этом месте не было видно ни одной звезды. В течение двадцати четырех часов «странница» стала настолько яркой, что затмила Капеллу. Через неделю-две она заметно потускнела, а через несколько месяцев ее едва можно было различить невооруженным глазом.

Вернуться к содержанию

Память

(1919)

В долине Ниса проклятая убывающая луна светит тускло, прокладывая слабыми рогами путь к своему свету сквозь смертоносную листву огромного дерева упас. А в глубине долины, куда свет не достигает, движутся неуловимые фигуры. Заросли травы на каждом склоне, где злые лианы и ползучие растения ползут среди камней разрушенных дворцов, туго обвиваясь вокруг сломанных колонн и странных монолитов и поднимая мраморные мостовые, выложенные забытыми руками. А на деревьях, вырастающих гигантскими в разрушающихся дворах, прыгают маленькие обезьянки, в то время как в глубоких сокровищницах извиваются ядовитые змеи и чешуйчатые существа без имени.

Огромны камни, покоящиеся под покровом влажного мха, и могучи были стены, с которых они упали. Строители воздвигали их с незапамятных времен, и, по правде говоря, они до сих пор благородно служат, ибо под ними обитает серая жаба.

В самом низу долины течет река Тан, воды которой мутные и заросли водорослями. Она берет начало из скрытых источников и течет в подземные гроты, так что демон долины не знает, почему ее воды красные и куда они направляются.

Джинн, обитающий в лунном свете, обратился к Демону Долины со словами: «Я стар и многое забываю. Расскажи мне о деяниях, об облике и имени тех, кто построил эти каменные сооружения». И Демон ответил: «Я — Память, и я мудр в знаниях прошлого, но и я стар. Эти существа были подобны водам реки Тан, непостижимым. Я не помню их деяний, ибо они были лишь мимолетными. Я смутно помню их облик, ибо он был похож на облик маленьких обезьян на деревьях. Я ясно помню их имя, ибо оно рифмовалось с названием реки. Этих существ вчерашнего дня звали Человеком».

И вот Джинн улетел обратно к тонкой рогатой луне, а Демон пристально смотрел на маленькую обезьянку на дереве, растущем в разрушающемся дворе.

Вернуться к содержанию

Старые жуки

(1919)

Бильярдная Шихана, расположенная в одном из самых неприметных переулков в самом сердце чикагского скотобойного района, — не самое приятное место. Воздух, наполненный тысячами запахов, подобных тем, что Кольридж мог бы обнаружить в Кёльне, слишком редко видит очищающие лучи солнца; вместо этого он борется за место с едкими испарениями бесчисленных дешевых сигар и сигарет, свисающих с грубых губ бесчисленных людей, которые бродят здесь днем и ночью. Но популярность Шихана остается неизменной; и этому есть причина — причина, очевидная любому, кто удосужится проанализировать смешанные зловония, царящие там. Над испарениями и тошнотворной теснотой поднимается аромат, некогда знакомый по всей стране, но теперь, к счастью, изгнанный в задворки жизни указом благосклонного правительства — аромат крепкого, отвратительного виски — поистине драгоценный запретный плод в этом благодатном 1950 году.

«Шиханс» — признанный центр чикагской подпольной торговли спиртными напитками и наркотиками, и как таковой он обладает определённым достоинством, которое распространяется даже на неопрятных обитателей этого места; но до недавнего времени был один, кто находился за пределами этого достоинства — тот, кто разделял нищету и грязь, но не важность «Шиханса». Его звали «Старый Жук», и он был самым позорным человеком в позорном окружении. Кем он когда-то был, многие пытались догадаться; его речь и манера говорить в состоянии опьянения вызывали удивление; но кем он был на самом деле, было проще догадаться — «Старый Жук» в высшей степени олицетворял собой жалкий вид, известный как «бродяга» или «нищий». Откуда он взялся, никто не мог сказать. Однажды ночью он дико ворвался в «Шиханс», пенясь изо рта и крича, требуя виски и гашиша; Получив наркотики в обмен на обещание выполнять мелкую работу, он с тех пор слонялся без дела, мыл полы, чистил плевательницы и стаканы, а также выполнял сотню подобных низкоквалифицированных обязанностей в обмен на выпивку и наркотики, необходимые для поддержания жизни и рассудка.

Он говорил мало, обычно на общеупотребительном жаргоне преступного мира; но иногда, когда его разжигала необычайно щедрая доза грубого виски, он выдавал потоки непонятных многосложных фраз и обрывки звучной прозы и стихов, которые заставляли некоторых завсегдатаев догадываться, что лучшие времена он пережил. Один постоянный посетитель — тайный банковский неплательщик —

Я довольно часто с ним общался, судя по тону его речи.

Было высказано предположение, что в своё время он был писателем или профессором. Но единственной осязаемой зацепкой к прошлому Старого Багса была выцветшая фотография, которую он постоянно носил с собой — фотография молодой женщины с благородными и прекрасными чертами лица. Иногда он доставал её из своего потрёпанного кармана, аккуратно разворачивал из бумажной обёртки и часами смотрел на неё с выражением невыразимой грусти и нежности. Это был не портрет той, кого мог бы знать обитатель преступного мира, а дама благородного происхождения, одетая в причудливый наряд тридцатилетней давности.

Сам Старый Багс, казалось, тоже принадлежал прошлому, поскольку его ничем не примечательная одежда несла в себе все признаки древности. Он был человеком огромного роста, вероятно, более шести футов, хотя его сутулые плечи иногда опровергали этот факт. Его волосы, грязно-белые и выпадавшие клочками, никогда не расчесывались; а на его худом лице росла облезлая щетина из грубой бороды, которая, казалось, всегда оставалась в ощетинившейся — никогда не сбривалась — но никогда не была достаточно длинной, чтобы образовать приличные усы. Его черты лица, возможно, когда-то были благородными, но теперь были испещрены ужасными последствиями разгула. Когда-то — вероятно, в середине жизни — он, очевидно, был ужасно толстым; но теперь он был ужасно худым, пурпурная кожа свисала мешками под его затуманенными глазами и на щеках. В целом, на Старого Багса было неприятно смотреть.

Поведение Старого Багса было столь же странным, как и его внешность. Обычно он был верен типу бродяг — готов был на всё ради никеля, порции виски или гашиша, — но изредка проявлял черты, благодаря которым и получил своё имя. Тогда он пытался выпрямиться, и в его запавших глазах появлялся некий огонь. Его манера поведения приобретала необычайную грацию и даже достоинство; и промокшие существа вокруг него чувствовали что-то высокомерное — что-то, что делало их менее склонными к обычным пинкам и ударам по бедняге и рабу. В такие моменты он проявлял сардонический юмор и отпускал замечания, которые жители Шихана считали глупыми и иррациональными. Но эти приступы вскоре проходили, и Старый Багс снова возобновлял свою вечную уборку полов и чистку плевательниц. Но, с одной стороны, старик Багс был бы идеальным рабом истеблишмента — и это было его поведение, когда молодых людей приводили на их первое дегустационное мероприятие. Старик в гневе и возбуждении поднимался с пола, бормоча угрозы и предупреждения, пытаясь отговорить новичков от их пути «познания жизни такой, какая она есть». Он заикался и негодул, разражаясь многословными наставлениями и странными ругательствами, и был одушевлен ужасающей серьезностью, которая вызывала дрожь у не одного из потухших от наркотиков умов в переполненной комнате. Но через некоторое время его ослабленный алкоголем мозг отвлекался от темы, и с глупой ухмылкой он снова обращался к своей швабре или тряпке.

Думаю, многие из постоянных посетителей Шихана никогда не забудут день, когда появился юный Альфред Тревер. Он был скорее «находкой» — богатым и жизнерадостным юношей, который был готов «довести дело до конца» во всем, за что брался, — по крайней мере, так считал Пит Шульц, «посыльный» Шихана, который встретил мальчика в Лоуренс-колледже в маленьком городке Эпплтон, штат Висконсин. Тревер был сыном видных родителей в Эпплтоне. Его отец, Карл Тревер, был адвокатом и уважаемым гражданином, а мать снискала завидную репутацию поэтессы под девичьей фамилией Элеонора Винг. Сам Альфред был выдающимся ученым и поэтом, хотя и страдал от некоторой детской безответственности, что делало его идеальной добычей для посыльного Шихана. Он был блондином, красивым и избалованным; жизнерадостным и жаждущим вкусить различные формы разгула, о которых он читал и слышал. В Лоуренсе он занимал видное место в шуточном братстве «Таппа Таппа Кег», где был самым безбашенным и веселым из всех молодых гуляк; но эта незрелая, студенческая легкомысленность его не удовлетворяла. Он познал более глубокие пороки из книг и теперь жаждал узнать их на собственном опыте.

Возможно, эта склонность к разгулу была отчасти вызвана репрессиями, которым он подвергался дома; ведь у миссис Тревер были особые основания воспитывать своего единственного ребенка с особой строгостью. В юности она сама была глубоко и навсегда потрясена ужасом разгула, почерпнутым из истории человека, с которым она некоторое время была помолвлена.

Молодой Галпин, жених, о котором шла речь, был одним из самых выдающихся уроженцев Эпплтона. Прославившись еще в юности благодаря своему замечательному уму, он добился огромной известности в Висконсинском университете, а в двадцать три года вернулся в Эпплтон, чтобы занять профессорскую должность в Лоуренсе и надеть бриллиант на палец самой прекрасной и талантливой дочери Эпплтона. Какое-то время все шло хорошо, пока внезапно не разразилась буря.

Злые привычки, зародившиеся после первого выпитого им много лет назад в уединении в лесу глотка спиртного, дали о себе знать молодому профессору; и только поспешной отставкой ему удалось избежать гнусного преследования за нанесение вреда привычкам и нравам учеников, находившихся под его опекой. Разорванная помолвка позволила Галпину переехать на восток, чтобы начать жизнь заново; но вскоре жители Эпплтона узнали о его позорном увольнении из Нью-Йоркского университета, где он получил должность преподавателя английского языка. Теперь Галпин посвящал свое время библиотеке и лекционной площадке, готовя тома и речи на различные темы, связанные с изящной литературой, и всегда демонстрируя такой выдающийся талант, что казалось, будто публика когда-нибудь простит ему прошлые ошибки.

Его страстные лекции в защиту Вийона, По, Верлена и Оскара Уайльда были применены и к нему самому, и в короткий период расцвета его славы ходили слухи о возобновлении выступлений в одном культурном доме на Парк-авеню. Но затем последовал удар. Последний позор, по сравнению с которым...

Другие же оказались ничтожеством, разрушив иллюзии тех, кто поверил в реформу Галпина; молодой человек отказался от своего имени и исчез из поля зрения общественности. Время от времени ходили слухи, связывавшие его с неким «консулом Гастингсом», чья работа в театре и киноиндустрии привлекала определенное внимание благодаря своей научной широте и глубине; но Гастингс вскоре исчез из поля зрения общественности, а имя Галпина стало лишь предостережением для родителей. Элеонора Винг вскоре вышла замуж за Карла Тревера, подающего надежды молодого юриста, и от своего бывшего поклонника она помнила лишь то, как назвала своего единственного сына и как воспитывала этого красивого и своенравного юношу.

Теперь, несмотря на все эти наставления, Альфред Тревер находился в «Шихансе» и собирался сделать свой первый глоток.

«Босс, — воскликнул Шульц, входя в комнату с отвратительным запахом вместе со своей юной жертвой, — познакомьтесь с моим другом Элом Тревером, маленьким задирой из Лоуренса — ну, и из Эпплтона, штат Висконсин, понимаете. Отличный парень, кстати — его отец — юрист крупной корпорации в его городе, а мать — гениальная писательница. Он хочет увидеть жизнь такой, какая она есть, хочет узнать, каков на вкус настоящий молниеносный напиток, так что просто…»

Помни, он мой друг, и относись к нему хорошо.

Когда в воздухе прозвучали имена Тревер, Лоуренс и Эпплтон, бездельники, казалось, почувствовали что-то необычное. Возможно, это был всего лишь какой-то звук, связанный со стуком шаров на бильярдных столах или дребезжанием стаканов, принесенных из загадочных мест в задней части зала, — возможно, только это, плюс странный шорох грязных занавесок на единственном потрепанном окне, — но многие подумали, что кто-то в комнате стиснул зубы и резко вздохнул.

— Рад знакомству, Шихан, — сказал Тревер тихим, воспитанным тоном. — Это мой первый опыт в подобном месте, но я учусь жизни и не хочу упустить ни одного момента. В таких вещах есть своя поэзия, понимаешь…

Или, возможно, вы не знаете, но это всё равно.

«Молодой человек, — ответил владелец, — ты пришел в нужное место, чтобы увидеть жизнь. У нас есть все — и реальная жизнь, и хорошее времяпрепровождение. Черт возьми, правительство может пытаться сделать людей хорошими, сколько захочет, но оно не помешает парню обратиться к нему, когда ему вздумается. Что тебе нужно, парень — выпивка, кокаин или какая-нибудь другая дрянь? Ты не можешь просить ничего, чего у нас нет».

По словам прихожан, именно в этот момент они заметили прекращение размеренных, монотонных движений швабры.

«Я хочу виски — старый добрый ржаной!» — воскликнул Тревер.

с энтузиазмом. «Знаете, я уже порядком устал от воды после того, как почитал о весёлых драках, которые устраивали парни в старые времена. Я не могу читать «Анакреонтика», не пуская слюни — а у меня слюнки текут не от воды, а от чего-то гораздо более крепкого!»

«Анакреонтик — что это, чёрт возьми, такое?» — несколько прихлебателей подняли головы, когда молодой человек немного вышел за рамки их понимания. Но работающий под прикрытием банковский неплательщик объяснил им, что Анакреон — это старый добрый пес, который жил много лет назад и писал о том, как весело ему было, когда весь мир был таким же, как у Шихана.

«Так, Тревер, — продолжил нарушитель, — разве Шульц не говорил, что твоя мать тоже увлекается литературой?»

«Да, черт возьми, — ответил Тревер, — но она и рядом не стояла со старой Тейан! Она из тех скучных, вечных морализаторов, которые пытаются лишить жизнь всякой радости. Какая-то слащавая особа — слышали о ней? Она пишет под своей девичьей фамилией Элеонора Винг».

Именно здесь старый Багс уронил свою швабру.

«Ну вот и всё», — весело объявил Шихан, когда в комнату вкатили поднос с бутылками и стаканами. «Старый добрый ржаной виски, такой же острый, как и любой другой в Чикаго».

Глаза юноши заблестели, а ноздри сжались от паров коричневатой жидкости, которую ему наливал слуга. Это ужасно отвратило его и нарушило всю его унаследованную деликатность; но его решимость наслаждаться жизнью в полной мере оставалась с ним, и он сохранял мужественный вид. Но прежде чем его решимость подверглась испытанию, вмешалось неожиданное. Старый Багс, вскочив с присевшей позы, бросился на юношу и выбил из его рук поднятый стакан, почти одновременно размахивая шваброй над подносом с бутылками и стаканами, разбрасывая содержимое по полу в мешанине из пахучей жидкости, разбитых бутылок и стаканов.

Многие мужчины, или существа, которые когда-то были мужчинами, упали на пол и начали лакать лужи пролитой спиртной, но большинство оставались неподвижными, наблюдая за невиданными ранее действиями труженика и бродяги из бара. Старый Багс выпрямился перед изумленным Тревером и мягким, образованным голосом сказал: «Не делайте этого. Я когда-то был таким же, как вы, и я это делал».

Теперь я вот такой.

«Что ты имеешь в виду, проклятый старый дурак? — крикнул Тревер. — Что ты имеешь в виду, вмешиваясь в удовольствия джентльмена?»

Шихан, оправившись от изумления, подошел ближе и тяжело положил руку на плечо старого бродяги.

«Это последний раз для тебя, старина!» — яростно воскликнул он. «Когда джентльмен захочет выпить здесь, клянусь Богом, он сможет, без твоего вмешательства. А теперь убирайся отсюда к черту, пока я тебя не избил!»

Но Шихан не учел научных знаний об аномальной психологии и воздействии нервных раздражителей. Старый Багс, крепче схватив швабру, начал размахивать ею, словно копьем македонского гоплита, и вскоре расчистил вокруг себя значительное пространство, выкрикивая при этом различные несвязанные цитаты, среди которых отчетливо повторялось: «…сыны Вениала, ослепленные дерзостью и вином».

В комнате воцарился хаос, мужчины кричали и выли от страха, глядя на зловещее существо, которое они разбудили. Тревер, казалось, был ошеломлен суматохой и, сжимаясь от негодования, прижался к стене. «Он не должен пить! Он не должен пить!» — взревел Старый Багс, словно выбегая из комнаты или поднимаясь над ней.

—цитаты. Полицейские появились у двери, привлеченные шумом, но некоторое время не пытались вмешаться. Тревер, теперь совершенно напуганный и навсегда избавившийся от желания жить через призму порока, подошел ближе к новоприбывшим в синих мундирах. Если бы он только смог сбежать и сесть на поезд до Эпплтона, подумал он, то считал бы свое образование в области разврата вполне завершенным.

И вдруг Старый Багс перестал держать в руках копье и замер.

Выпрямившись, он стал прямее, чем когда-либо прежде видел его кто-либо из обитателей этого места. «Ave, Caesar, moriturus te saluto!» — крикнул он и рухнул на пропитанный виски пол, больше никогда не поднимаясь.

Последующие впечатления навсегда останутся в памяти юного Тревера. Картина размыта, но неизгладима. Полицейские пробирались сквозь толпу, тщательно допрашивая всех как об инциденте, так и о мертвой фигуре на полу. Особенно много расспрашивали Шихана, но так и не смогли выведать никакой ценной информации о Старике Багсе. Затем неплательщик из банка вспомнил об этой фотографии и предложил посмотреть ее и подать в полицейский участок для опознания. Один из офицеров неохотно наклонился над отвратительной фигурой со стеклянными глазами и нашел завернутую в салфетку картонку, которую передал остальным.

«Вот это да!» — ухмыльнулся пьяный мужчина, разглядывая прекрасное лицо, но трезвые не стали смотреть на него с почтением и смущением, любуясь нежными и одухотворенными чертами. Никто не мог понять, о ком идет речь, и все удивлялись, почему у этого наркомана-бродяги в шкафу оказался такой портрет.

владение — то есть все, кроме банковского неплательщика, который тем временем с некоторой тревогой разглядывал вторгшихся синими мундирами. Он увидел нечто большее под маской полного унижения старого Багса.

Затем фотографию передали Треверу, и в молодом человеке произошли перемены.

После первого рывка он снова обернул портрет бумагой, словно пытаясь защитить его от скверны обстановки. Затем он долго и пристально смотрел на фигуру на полу, отмечая ее высокий рост и аристократические черты лица, которые, казалось, появились теперь, когда погасло жалкое пламя жизни. Нет, поспешно ответил он, когда ему задали этот вопрос, он не знает, о чем эта картина. Она настолько старая, добавил он, что никто сейчас не сможет ее узнать.

Но Альфред Тревер не сказал правду, как многие и предполагали, когда предложил взять на себя заботу о теле и организовать его захоронение в Эпплтоне. Над камином в его доме висела точная копия этой картины, а оригинал он знал и любил всю свою жизнь.

Ведь его мягкие и благородные черты лица были подобны чертам его собственной матери.

Вернуться к содержанию

Переход Хуана Ромеро (1919)

О событиях, произошедших на шахте Нортон 18 и 19 октября 1894 года, я не желаю говорить. Чувство долга перед наукой — вот что побуждает меня в последние годы моей жизни вспоминать сцены и происшествия, наполненные ужасом, который я не могу полностью его описать. Но я считаю, что перед смертью мне следует рассказать о том, что я знаю о — скажем так, о кончине — Хуана Ромеро.

Моё имя и происхождение не обязательно должны быть связаны с потомками; на самом деле, я считаю, что лучше, чтобы так не было, ибо, когда человек внезапно эмигрирует в Штаты или колонии, он оставляет своё прошлое позади. Кроме того, то, кем я был когда-то, нисколько не имеет отношения к моей истории; разве что тот факт, что во время службы в Индии я чувствовал себя более комфортно среди седовласых местных учителей, чем среди своих сослуживцев. Я немало погрузился в странные восточные предания, когда меня настигли бедствия, которые привели меня к новой жизни на бескрайнем американском Западе — жизни, в которой я счёл уместным принять имя — моё нынешнее — очень распространённое и не имеющее никакого смысла.

Летом и осенью 1894 года я жил в мрачных просторах Кактусовых гор, работая простым рабочим на знаменитом руднике Нортон, открытие которого пожилым стараком несколькими годами ранее превратило окружающий регион из почти безлюдной пустыни в бурлящий котёл грязной жизни. Пещера с золотом, расположенная глубоко под горным озером, обогатила своего почтенного первооткрывателя сверх всяких ожиданий и теперь стала местом проведения масштабных туннельных работ со стороны корпорации, которой рудник в конце концов был продан. Были обнаружены дополнительные гроты, и добыча драгоценного металла оказалась чрезвычайно велика; так что могучая и разнородная армия шахтёров трудилась днём и ночью в многочисленных проходах и расщелинах скал. Начальник, мистер Артур, часто обсуждал уникальность местных геологических образований, размышляя о вероятной протяженности цепи пещер и оценивая будущее этого титанического горнодобывающего предприятия. Он считал золотоносные полости результатом действия воды и полагал, что последняя из них скоро откроется.

Вскоре после моего приезда и начала работы на шахту Нортон приехал Хуан Ромеро. Один из большой группы неопрятных мексиканцев, привлеченных туда из соседней страны, он поначалу привлекал внимание только своими чертами лица, которые, хотя и явно напоминали черты индейцев, все же были

Они отличались светлым цветом кожи и утонченным телосложением, сильно отличаясь от среднестатистического «грейзера» или пиуте этой местности. Любопытно, что, несмотря на столь значительное отличие от массы испанизированных и индейских племен, Ромеро ничуть не производил впечатления человека европеоидной расы. Это был не кастильский конкистадор или американский первопроходец, а древний и благородный ацтек, образ которого возникал в воображении, когда молчаливый крестьянин вставал ранним утром и с восхищением смотрел на солнце, поднимающееся над восточными холмами, одновременно протягивая руки к нему, словно совершая какой-то ритуал, природу которого он сам не понимал. Но, за исключением лица, Ромеро никоим образом не выдавал себя за благородного человека. Невежественный и грязный, он чувствовал себя как дома среди других смуглокожих мексиканцев; как мне позже сказали, он происходил из самых низших слоев общества. Его нашли ещё ребёнком в примитивной горной хижине, единственным выжившим после смертельной эпидемии. Рядом с хижиной, возле довольно необычной расщелины в скале, лежали два скелета, только что съеденные стервятниками, предположительно, единственные останки его родителей. Никто не помнил, кто они, и вскоре многие забыли о них. Действительно, обрушение глинобитной хижины и закрытие расщелины последующей лавиной помогли стереть даже это место из памяти. Воспитанный мексиканским скотокрадом, который и дал ему это имя, Хуан мало чем отличался от своих собратьев.

Привязанность, которую Ромеро проявил ко мне, несомненно, началась с причудливого и старинного индуистского кольца, которое я носил, когда не был занят физическим трудом. О его природе и о том, как оно попало ко мне, я не могу говорить. Это была моя последняя связь с главой жизни, которая навсегда закрылась, и я очень ценил его. Вскоре я заметил, что этот странно выглядящий мексиканец тоже заинтересовался; он смотрел на кольцо с таким выражением, которое развеивало всякое подозрение в простой алчности. Его древние иероглифы, казалось, пробудили какие-то смутные воспоминания в его необразованном, но активном уме, хотя он вряд ли когда-либо видел что-то подобное раньше. Через несколько недель после своего приезда Ромеро стал мне как верный слуга; и это несмотря на то, что я сам был всего лишь обычным шахтером. Наше общение, естественно, было ограниченным.

Он знал всего несколько слов по-английски, а я обнаружил, что мой оксфордский испанский совсем не похож на диалект простолюдинов Новой Испании.

Событие, о котором я собираюсь рассказать, не предвещалось долгими предчувствиями.

Хотя Ромеро и заинтересовал меня, и хотя мое кольцо произвело на него особое впечатление, я думаю, ни один из нас не ожидал того, что произойдет после мощного взрыва. Геологические соображения диктовали необходимость расширения шахты прямо вниз от самой глубокой части подземного пространства; а убеждение управляющего, что там будет только твердая порода, привело к закладке огромного заряда.

Динамит. С этой работой мы с Ромеро не были связаны, поэтому первые сведения об чрезвычайных условиях мы получили от других. Заряд, возможно, более тяжелый, чем предполагалось, словно сотряс всю гору. Окна в хижинах на склоне снаружи были разбиты ударной волной, а шахтеров в ближайших проходах сбило с ног. Озеро Джевел, расположенное над местом событий, колыхалось, как во время бури.

В ходе расследования выяснилось, что под очагом взрыва бесконечно зияет новая пропасть; пропасть настолько огромная, что ни один удобный трос не мог ее протянуть, ни один фонарь не мог ее осветить. Озадаченные, экскаваторщики обратились за советом к начальнику, который приказал доставить к яме длинные веревки, сплести их и непрерывно спускать вниз, пока не будет обнаружено дно.

Вскоре после этого бледнолицые рабочие сообщили управляющему о своей неудаче. Твердо, но уважительно они заявили о своем отказе возвращаться в расщелину или продолжать работу в шахте, пока ее не запечатают.

Очевидно, перед ними предстало нечто, выходящее за рамки их опыта, поскольку, насколько они могли судить, пустота внизу была бесконечной. Начальник не стал их упрекать. Вместо этого он глубоко задумался и составил множество планов на следующий день. Ночная смена в тот вечер не состоялась.

В два часа ночи одинокий койот в горах начал жалобно выть.

Откуда-то из шахты донесся лай собаки в ответ; то ли койоту, то ли чему-то еще. Над вершинами хребта назревала буря, и причудливые облака ужасно скользили по размытому пятну небесного света, которое отражало попытки убывающей луны пробиться сквозь многочисленные слои перисто-слоистых облаков. Меня разбудил голос Ромеро, доносившийся с верхней койки; голос возбужденный и напряженный, полный какого-то смутного ожидания, которое я не мог понять.

«¡Madre de Dios! — el sonido — ese sonido — ¡oiga Vd! ¿lo oye Vd? — Сеньор, ЭТО ЗВУК!»

Я прислушался, гадая, какой звук он имеет в виду. Койот, собака, буря — все было слышно; последний звук теперь становился все громче, а ветер завывал все сильнее и сильнее. Сквозь окно барака виднелись вспышки молний. Я расспросил нервного мексиканца, повторяя услышанные звуки:

«Эль койот? — эль перро? — эль вьенто?»

Но Ромеро ничего не ответил. Затем он начал шептать, словно преклоняясь перед ним:

— El ritmo, сеньор, el ritmo de la tierra, КОТОРЫЙ ПУЛЬТИРУЕТСЯ ВНУТРИ

ЗЕМЛЯ!"

И тут я тоже услышал; услышал и вздрогнул, сам не понимая почему. Глубоко-глубоко подо мной доносился звук — ритм, как и говорил крестьянин, — который, хотя и был чрезвычайно слабым, все же заглушал даже собаку, койота и нарастающую бурю. Пытаться описать его было бесполезно — ибо он был таков, что никакое описание невозможно. Возможно, он был похож на пульсацию двигателей далеко внизу на огромном лайнере, ощущаемую с палубы, но он не был таким механическим; не был так лишен элемента жизни и сознания. Из всех его качеств больше всего меня поразила отдаленность от земли. В моей памяти всплыли фрагменты отрывка из «Джозефа Гланвилла», который По цитировал с огромным эффектом —

«—необъятность, глубина и непостижимость Его деяний, которые обладают «Глубина их больше, чем у колодца Демокрита » .

Внезапно Ромеро вскочил со своей койки, остановившись передо мной, чтобы взглянуть на странное кольцо на моей руке, которое странно блестело в каждой вспышке молнии, а затем пристально уставился в сторону шахты. Я тоже поднялся, и некоторое время мы оба стояли неподвижно, напрягая слух, поскольку странный ритм, казалось, все больше приобретал живое звучание. Затем, без видимой воли, мы начали двигаться к двери, дребезжание которой в штормовой буре утешительно напоминало о земной реальности. Песнопения в глубине — именно таким звук теперь казался — становились громче и отчетливее; и нас непреодолимо тянуло наружу, в бурю, а оттуда — в зияющую черноту шахты.

Мы не встретили ни одного живого существа, так как ночные дежурные были освобождены от работы и, несомненно, находились в поселении Драй-Галч, втирая зловещие слухи в уши какого-нибудь сонного бармена. Однако из сторожевой будки сверкал небольшой квадрат желтого света, словно сторожевой глаз. Я смутно представлял, как этот ритмичный звук повлиял на сторожа; но Ромеро теперь двигался быстрее, и я последовал за ним, не останавливаясь.

По мере того как мы спускались в шахту, звук внизу становился все более сложным и замысловатым. Мне это ужасно напоминало восточную церемонию с барабанным боем и пением множества голосов. Как вы знаете, я много бывал в Индии.

Мы с Ромеро без колебаний двигались сквозь снежные заносы и спускались по лестницам; неуклонно к тому, что нас манило, но всегда с жалким, беспомощным страхом и нежеланием. В какой-то момент мне показалось, что я сошел с ума — именно тогда, задаваясь вопросом, как освещается наш путь в отсутствие лампы или свечи, я понял, что старинное кольцо на моем пальце светится зловещим светом.

рассеивая бледный блеск во влажном, тяжелом воздухе вокруг.

Совершенно неожиданно Ромеро, спустившись по одной из многочисленных грубых лестниц, бросился бежать и оставил меня одного. Какая-то новая, дикая нота в барабанном бою и пении, едва различимая для меня, неожиданно подействовала на него; и с диким криком он, без всякого руководства, помчался вперед в мраке пещеры. Я слышал его повторяющиеся вопли, пока он неуклюже спотыкался на ровных участках и отчаянно спускался по шатким лестницам. И хотя я был напуган, я все же сохранил достаточно здравого смысла, чтобы заметить, что его речь, когда он был внятной, была мне совершенно непонятна. Резкие, но впечатляющие многосложные слова заменили привычную смесь плохого испанского и еще худшего английского, и из них только часто повторяющийся крик «Хуицилопочли».

Казалось совершенно незнакомым. Позже я определенно связал это слово с трудами великого историка — и содрогнулся, когда эта ассоциация пришла мне в голову.

Кульминация той ужасной ночи была сложной, но довольно короткой, начавшись как раз в тот момент, когда я достиг последней пещеры на своем пути. Из темноты прямо передо мной вырвался последний вопль мексиканца, к которому присоединился такой хор грубых звуков, что я больше никогда не смог бы их услышать и выжить. В тот момент казалось, будто все скрытые ужасы и чудовища земли обрели форму, пытаясь сокрушить человечество. Одновременно свет моего кольца погас, и я увидел новый свет, мерцающий из нижнего пространства, всего в нескольких ярдах передо мной. Я достиг бездны, которая теперь ярко светилась и, очевидно, поглотила несчастного Ромеро. Продвигаясь вперед, я заглянул за край этой пропасти, которую не могла постичь ни одна линия, и которая теперь представляла собой хаос мерцающего пламени и ужасного шума. Сначала я увидел лишь бурлящее пятно света; Но затем из этой неразберихи начали отделяться фигуры, бесконечно далекие друг от друга, и я увидел… это был Хуан Ромеро? — Боже! Я не смею вам рассказать. Что я увидел! … Какая-то небесная сила, пришедшая мне на помощь, стерла из памяти и зрение, и звуки в таком столкновении, какое можно услышать при столкновении двух вселенных в космосе. Воцарился хаос, и я познал покой забвения.

Я едва знаю, как продолжить, учитывая столь необычные обстоятельства; но я сделаю все возможное, даже не пытаясь отличить реальное от кажущегося. Когда я проснулся, я был в безопасности на своей койке, и в окне виднелось красное сияние рассвета. Неподалеку на столе лежало безжизненное тело Хуана Ромеро, окруженное группой мужчин, включая лагерного врача. Мужчины обсуждали странную смерть мексиканца во сне; смерть, по-видимому, каким-то образом связанную с ужасной молнией, которая ударила и сотрясла гору. Прямая причина смерти не была очевидна, и вскрытие не выявило никаких оснований полагать, что Ромеро не умер.

Живя. Обрывки разговоров неопровержимо указывали на то, что ни Ромеро, ни я не покидали барак ночью; что ни один из нас не бодрствовал во время ужасной бури, прошедшей над горным хребтом Кактус.

По словам спустившихся в шахту мужчин, эта буря вызвала обширные обвалы и полностью перекрыла глубокую пропасть, которая накануне вызывала столько опасений. Когда я спросил сторожа, какие звуки он слышал перед мощным ударом грома, он упомянул койота, собаку и рычащий горный ветер — и ничего больше. И я не сомневаюсь в его словах.

После возобновления работы суперинтендант Артур поручил нескольким особенно надежным людям провести несколько исследований в районе, где образовалась пропасть. Хотя они и не горели желанием помочь, они подчинились; и было проведено глубокое бурение. Результаты оказались весьма любопытными. Крыша пропасти, как её видели, когда она была открыта, была совсем не толстой; и всё же теперь буры исследователей наткнулись на то, что казалось безграничным пространством твердой скалы. Не найдя ничего другого, даже золота, суперинтендант прекратил свои попытки; но время от времени на его лице появляется растерянный взгляд, когда он сидит и размышляет за своим столом.

Ещё один любопытный момент. Вскоре после пробуждения тем утром после бури я заметил необъяснимое отсутствие на пальце моего индуистского кольца. Я очень дорожил им, но всё же почувствовал облегчение от его исчезновения. Если кто-то из моих товарищей-шахтёров присвоил его, то, должно быть, он очень ловко с ним распорядился, потому что, несмотря на объявления и поиски полиции, кольцо так и не было найдено. Я почему-то сомневаюсь, что его украли смертные руки, ведь в Индии меня научили многим странным вещам.

Моё мнение обо всём пережитом менялось со временем. При ярком дневном свете и в большинство сезонов я склонен считать большую часть этого всего лишь сном; но иногда осенью, около двух часов ночи, когда ветер и животные уныло воют, из невообразимых глубин снизу доносится проклятое ощущение ритмичного пульсирования… и я чувствую, что кончина Хуана Ромеро была поистине ужасной.

Вернуться к содержанию

Белый корабль

(1919)

Меня зовут Бэзил Элтон, я смотритель маяка Норт-Пойнт, который до меня обслуживали мой отец и дед. Вдали от берега возвышается серый маяк, над затонувшими скользкими скалами, которые видны во время отлива, но не видны во время прилива. На протяжении столетия мимо этого маяка проплывали величественные барки семи морей. Во времена моего деда их было много; во времена моего отца — не так много; а теперь их так мало, что я порой чувствую себя странно одиноким, словно я последний человек на нашей планете.

С далеких берегов прибывали старинные аргоси с белыми парусами; с далеких восточных берегов, где светит теплое солнце и витают сладкие ароматы над странными садами и веселыми храмами. Старые капитаны часто приходили к моему деду и рассказывали ему об этом, а он, в свою очередь, рассказывал моему отцу, а отец рассказывал мне долгими осенними вечерами, когда с востока зловеще завывал ветер. И я читал об этом еще много чего, и о многом другом, в книгах, которые мне дарили люди, когда я был молод и полон удивления.

Но удивительнее, чем предания стариков и книжные знания, — тайные знания океана. Синий, зеленый, серый, белый или черный; гладкий, волнистый или горный; океан не молчит. Все мои дни я наблюдал за ним и слушал его, и я хорошо его знаю. Сначала он рассказывал мне лишь простые истории о спокойных пляжах и близлежащих портах, но с годами он становился все дружелюбнее и говорил о других вещах; о вещах более странных и далеких в пространстве и времени. Иногда в сумерках серые облака горизонта расступались, давая мне возможность увидеть пути за горизонтом; а иногда ночью глубокие воды моря становились чистыми и фосфоресцирующими, давая мне возможность увидеть пути под водой. И эти проблески часто были о путях, которые были, и о путях, которые могли бы быть, так же часто, как и о путях, которые есть; ибо океан древнее гор и хранит воспоминания и мечты Времени.

С юга, когда луна была полной и высоко в небе, обычно приходил Белый Корабль. С юга он очень плавно и бесшумно скользил по морю. И независимо от того, было ли море бурным или спокойным, и независимо от того, был ли ветер попутным или встречным, он всегда скользил плавно и бесшумно, его паруса были далеко, а длинные, странные ряды весел ритмично двигались.

Однажды ночью я увидел на палубе мужчину, бородатого и в одежде, и он словно манил меня отправиться к прекрасным, неизвестным берегам. Много раз после этого я видел...

Он манил меня под полной луной.

В ту ночь, когда я откликнулся на зов, луна светила очень ярко, и я, ступив на мостик, залитый лунным светом, направился по воде к Белому Кораблю. Человек, который меня позвал, поприветствовал меня на мягком языке, который, казалось, я хорошо знал, и часы наполнились нежными песнями гребцов, пока мы скользили в таинственный Юг, залитый золотистым светом полной, мягкой луны.

И когда наступил рассвет, розовый и сияющий, я увидел зеленый берег далеких земель, яркий и прекрасный, и мне неизвестный. Из моря поднимались величественные террасы, покрытые деревьями, кое-где виднелись сверкающие белые крыши и колоннады странных храмов. Когда мы приблизились к зеленому берегу, бородатый мужчина рассказал мне об этой земле, Земле Зар, где обитают все мечты и прекрасные мысли, которые однажды приходят к человеку, а затем забываются. И когда я снова взглянул на террасы, я увидел, что его слова были правдой, ибо среди увиденного передо мной было много того, что я когда-то видел сквозь туман за горизонтом и в фосфоресцирующих глубинах океана. Там тоже были формы и фантазии, более великолепные, чем любые, которые я когда-либо знал; видения молодых поэтов, умерших в нищете, прежде чем мир смог узнать о том, что они видели и о чем мечтали. Но мы не ступили на покатые луга Зара, ибо говорят, что тот, кто ступит на них, никогда больше не вернется на родину.

Когда Белый Корабль бесшумно отплыл от храмовых террас Зара, мы увидели на далеком горизонте шпили могучего города; и бородатый мужчина сказал мне: «Это Таларион, Город Тысячи Чудес, в котором хранятся все те тайны, которые человек тщетно пытался постичь».

И я снова взглянул, внимательнее, и увидел, что город был величественнее любого города, который я знал или о котором мечтал прежде. В небо устремлялись шпили его храмов, так что ни один человек не мог увидеть их вершин; а далеко за горизонтом простирались мрачные серые стены, над которыми можно было разглядеть лишь несколько крыш, странных и зловещих, но украшенных богатыми фризами и манящими скульптурами. Я очень хотел войти в этот завораживающий, но отталкивающий город и умолял бородатого мужчину высадить меня у каменного причала у огромных резных ворот Акариэль; но он мягко отказал мне, сказав: «В Таларион, Город Тысячи Чудес, многие прошли, но никто не вернулся. Там ходят только демоны и безумные существа, которые уже не люди, а улицы покрыты белыми непогребенными костями тех, кто взирал на эйдолона Лати, правящего городом». Так Белый Корабль проплыл мимо стен Талариона и много дней следовал за птицей, летевшей на юг, чье блестящее оперение гармонировало с небом, из которого она появилась.

Затем мы вышли на живописный берег, утопающий в цветах всех оттенков, где, насколько хватало глаз, вглубь материка, под полуденным солнцем, грелись прекрасные рощи и сияющие беседки. Из беседок, скрытых за горизонтом, доносились всплески песен и обрывки лирической гармонии, перемежающиеся едва слышным смехом, таким восхитительным, что я, стремясь поскорее добраться до этого места, подгонял гребцов. А бородатый мужчина не произнес ни слова, а лишь наблюдал за мной, пока мы приближались к берегу, усеянному лилиями.

Внезапно подул ветер, дувший над цветущими лугами и лиственными лесами, и я почувствовал запах, от которого задрожал. Ветер усилился, и воздух наполнился смертоносным, кровавым запахом охваченных чумой городов и раскопанных кладбищ. И когда мы безумно отплывали от этого проклятого побережья, бородатый мужчина наконец заговорил: «Это Ксура, Страна Недостижимых Наслаждений».

И вот снова Белый Корабль последовал за небесной птицей по теплым благословенным морям, обдуваемым ласковым, ароматным бризом. День за днем и ночь за ночью мы плыли, и когда луна была полной, мы слушали нежные песни гребцов, сладкие, как в ту далекую ночь, когда мы отплыли из моей далекой родной страны. И именно при лунном свете мы наконец бросили якорь в гавани Сона-Нил, которую охраняют два кристально чистых мыса, поднимающихся из моря и сходящихся в ослепительную арку. Это Страна Фантазии, и мы дошли до зеленого берега по золотому мосту, залитому лунным светом.

В Стране Сона-Нил нет ни времени, ни пространства, ни страданий, ни смерти; и там я жил много эонов. Зелены рощи и пастбища, яркие и ароматные цветы, синие и мелодичные ручьи, чистые и прохладные фонтаны, величественные и прекрасные храмы, замки и города Сона-Нил. Границы этой земли нет, ибо за каждым прекрасным пейзажем возвышается другой, еще более прекрасный. Над окрестностями и среди великолепия городов свободно бродят счастливые люди, каждый из которых наделен безупречной грацией и чистым счастьем. Эоны, что я там жил, я блаженно бродил по садам, где из приятных кустиков выглядывают причудливые пагоды, а белые дорожки окаймлены нежными цветами. Я поднимался по пологим холмам, с вершин которых открывались завораживающие панорамы красоты: города со шпилями, уютно расположившиеся в зеленых долинах, и золотые купола гигантских городов, сверкающие на бесконечном горизонте.

И при лунном свете я созерцал сверкающее море, кристально чистые мысы и спокойную гавань, где стоял на якоре Белый Корабль.

Однажды ночью в полнолуние, в незапамятный год Тарпа, я увидел очертания манящей небесной птицы и почувствовал первые признаки беспокойства. Тогда я поговорил с бородатым мужчиной и рассказал ему о своем новом стремлении отправиться в далекую Катурию, которую никто не видел, но

Все они считают, что эта земля лежит за базальтовыми столбами Запада. Это Земля Надежды, и в ней сияют совершенные идеалы всего того, что мы знаем в других местах; или, по крайней мере, так говорят люди. Но бородатый мужчина сказал мне: «Остерегайтесь тех опасных морей, где, как говорят, находится Катурия. В Сона-Ниле нет ни боли, ни смерти, но кто может сказать, что лежит за базальтовыми столбами Запада?»

Тем не менее, в следующее полнолуние я поднялся на борт Белого Корабля и вместе с неохотно согласившимся бородатым мужчиной покинул счастливую гавань, отправившись в неизведанные моря.

И птица небесная пролетела впереди и повела нас к базальтовым столбам Запада, но на этот раз гребцы не пели нежных песен под полной луной. В своем воображении я часто представлял себе неизвестную землю Катурию с ее великолепными рощами и дворцами и гадал, какие новые наслаждения там меня ждут.

«Катурия, — говорил я себе, — обитель богов и земля бесчисленных золотых городов. Ее леса состоят из алоэ и сандалового дерева, подобно благоухающим рощам Каморина, и среди деревьев порхают веселые птицы, сладким пением. На зеленых и цветущих горах Катурии стоят храмы из розового мрамора, богатые резными и расписными украшениями, и во дворах которых журчат прохладные серебряные фонтаны, где чарующей музыкой журчат ароматные воды, берущие начало в пещере реки Нарг. И города Катурии окружены золотыми стенами, и их мостовые тоже золотые. В садах этих городов растут странные орхидеи, и благоухающие озера, дно которых состоит из коралла и янтаря. Ночью улицы и сады освещаются веселыми фонарями, сделанными из трехцветного панциря черепахи, и здесь раздаются нежные ноты певца и лютниста. И дома…» Города Катурии – это сплошные дворцы, каждый из которых построен над благоухающим каналом, по которому текут воды священного Нарга. Дома построены из мрамора и порфира, а их крыши покрыты сверкающим золотом, отражающим лучи солнца и усиливающим великолепие городов, на которые благочестивые боги смотрят с далеких вершин.

Прекраснее всего дворец великого монарха Дориба, которого одни считают полубогом, а другие — богом. Высокий дворец Дориба, и множество мраморных башен на его стенах. В его широких залах собирается множество людей, и здесь висят трофеи веков. А крыша из чистого золота, опирается на высокие колонны из рубина и лазурита, украшенные такими резными фигурами богов и героев, что тот, кто смотрит на эти высоты, словно видит живой Олимп. А пол дворца стеклянный, под которым искусно омываются освещенные воды Нарга, кишащие яркими рыбами, неизвестными за пределами прекрасной Катурии.

Так я бы говорил про себя о Катурии, но бородатый мужчина всегда предупреждал бы меня вернуться к счастливым берегам Сона-Нил; ибо Сона-Нил известен людям, тогда как Катурию никто никогда не видел.

И на тридцать первый день, когда мы следовали за птицей, мы увидели базальтовые столбы Запада. Они были окутаны туманом, так что никто не мог заглянуть за них или увидеть их вершины, которые, как говорят, достигают даже небес. И бородатый мужчина снова умолял меня вернуться, но я не послушался его; ибо из тумана за базальтовыми столбами, как мне показалось, доносились звуки певца и лютниста; слаще самых прекрасных песен Сона-Нил, воспевающие мои собственные заслуги; заслуги меня, путешествовавшего далеко под полной луной и жившего в Стране Фантазии.

И вот под звуки мелодии Белый Корабль плыл в тумане между базальтовыми столбами Запада. И когда музыка затихла и туман рассеялся, мы увидели не Землю Катурию, а стремительное, неудержимое море, по которому наш беспомощный барк несся к какой-то неизвестной цели. Вскоре до наших ушей донесся далекий грохот падающих вод, и на далеком горизонте перед нами предстал титанический поток чудовищного водопада, в котором океаны мира обрушиваются в бездну небытия. Тогда бородатый мужчина со слезами на щеках сказал мне: «Мы отвергли прекрасную Землю Сона-Нил, которую, возможно, больше никогда не увидим. Боги величественнее людей, и они победили». И я закрыл глаза перед грохотом, который, как я знал, должен был произойти, закрыв глаза на небесную птицу, которая насмешливо взмахнула своими синими крыльями над краем бурного потока.

Из этого грохота поднялась тьма, и я услышал крики людей и существ, которые не были людьми. С востока поднялся бушующий ветер, и он пронизывал меня холодом, когда я сидел на корточках на влажной каменной плите, которая поднялась у меня под ногами. Затем, услышав еще один грохот, я открыл глаза и увидел себя на платформе того маяка, откуда я отплыл много веков назад. В темноте внизу виднелись огромные размытые очертания судна, разбивающегося о жестокие скалы, и, взглянув на пустыню, я увидел, что свет погас впервые с тех пор, как мой дед взял его под свою опеку.

А в поздние ночные дозоры, когда я зашёл в башню, я увидел на стене календарь, который остался таким же, каким я его оставил в час своего отплытия. С рассветом я спустился с башни и стал искать обломки на скалах, но нашёл лишь вот что: странную мёртвую птицу, цвет которой был подобен лазурному небу, и единственный разбитый мачт, белее которого был цвет волн или горного снега.

И после этого океан больше не рассказывал мне своих тайн; и хотя с тех пор луна много раз сияла полной и высокой в небесах, Белый Корабль с Юга больше никогда не приходил.

Вернуться к содержанию

Гибель, постигшая Сарнатх (1919)

В земле Мнар есть огромное, спокойное озеро, которое не питается ни одной рекой и из которого не вытекает ни одна река. Десять тысяч лет назад на его берегу стоял могучий город Сарнатх, но Сарнатха там больше нет.

Рассказывают, что в незапамятные годы, когда мир был молод, ещё до того, как люди Сарнатха пришли в землю Мнар, у озера стоял другой город; серый каменный город Иб, древний, как само озеро, населённый существами, неприятными на вид. Эти существа были очень странными и уродливыми, как, впрочем, и большинство существ в мире, ещё не сформировавшемся и грубо созданном. На кирпичных цилиндрах Кадатерона написано, что существа Иба были зелёного цвета, как озеро и поднимающийся над ним туман; что у них были выпуклые глаза, надутые, дряблые губы и странные уши, и они были безголосыми. Также написано, что однажды ночью они спустились с луны в тумане; они и огромное спокойное озеро и серый каменный город Иб. Как бы то ни было, несомненно, что они поклонялись идолу из морского камня, высеченному по образу Бокруга, великой водяной ящерицы; Перед ними они ужасно танцевали, когда луна была в фазе убывающей. А в папирусе Иларнека написано, что однажды они открыли огонь и с тех пор разжигали пламя во многих торжественных случаях.

Но об этих существах написано немного, потому что они жили в очень древние времена, а человек молод и мало знает об очень древних живых существах.

Спустя много веков люди пришли в землю Мнар; темноволосые пастухи со своими пушистыми стадами, которые построили Траа, Иларнек и Кадатерон на извилистой реке Ай. А некоторые племена, более выносливые, чем остальные, продвинулись к берегу озера и построили Сарнатх в месте, где в земле были найдены драгоценные металлы.

Неподалеку от серого города Иб кочевые племена заложили первые камни Сарнатха, и существа Иб вызывали у них огромное изумление. Но к их изумлению примешивалась и ненависть, ибо они считали неприличным, чтобы существа такого вида бродили по миру людей в сумерках. Им также не нравились странные скульптуры на серых монолитах Иб, ибо эти скульптуры были ужасны своей древностью. Почему существа и скульптуры так долго оставались в мире, даже до прихода людей, никто не может сказать; разве что потому, что земля Мнар очень тиха и удалена от большинства других земель как бодрствующего, так и сновидческого мира.

По мере того как жители Сарнатха видели всё больше существ из Иба, их ненависть росла, и не уменьшалась от того, что они находили этих существ слабыми и мягкими, как желе, на ощупь, под воздействием камней, копий и стрел. И вот однажды молодые воины, пращники, копейщики и лучники, выступили против Иба и перебили всех его обитателей, сбрасывая странные тела в озеро длинными копьями, потому что не хотели к ним прикасаться. И поскольку им не нравились серые скульптурные монолиты Иба, они бросили и их в озеро; удивляясь масштабу труда, как же камни были доставлены издалека, ведь, должно быть, так и было, ведь ничего подобного нет ни во всей земле Мнар, ни в соседних землях.

Таким образом, от древнего города Иб не осталось ничего, кроме идола из морского зеленого камня, высеченного в виде Бокруга, водяной ящерицы. Молодые воины забрали его с собой в Сарнатх как символ завоевания древних богов и существ Иба и знак лидерства в Мнаре. Но в ночь после того, как идол был установлен в храме, должно быть, произошло ужасное событие, ибо над озером появились странные огни, а утром люди обнаружили, что идола нет, а верховный жрец Таран-Иш лежит мертвым, словно от неописуемого страха. И перед смертью Таран-Иш грубыми, дрожащими штрихами начертал на алтаре из хризолита знак ГИБЕЛИ.

После Таран-Иша в Сарнатхе было много верховных жрецов, но так и не был найден идол из морского зеленого камня. Прошли многие столетия, в течение которых Сарнатх процветал, так что только жрецы и старухи помнили, что Таран-Иш начертал на алтаре из хризолита.

Между Сарнатом и городом Иларнек пролегал караванный путь, и драгоценные металлы из земли обменивались на другие металлы, редкие ткани, украшения, книги, инструменты для ремесленников и все предметы роскоши, известные людям, живущим вдоль извилистой реки Ай и за ее пределами. Так Сарнат стал могущественным, ученым и прекрасным, и послал завоевательные армии, чтобы покорить соседние города; и со временем в Сарнате восседали на троне цари всей земли Мнар и многих прилегающих земель.

Сарнатх был чудом света и гордостью всего человечества. Его стены высотой 300 метров были выложены полированным мрамором, добытым в пустыне.

Локоть шириной 75, так что колесницы могли проезжать мимо друг друга, когда люди ехали по ним вдоль берега. Они тянулись на целых 500 стадий, будучи открытыми только со стороны озера; где зеленая каменная морская стена сдерживала волны, которые странным образом поднимались раз в год во время праздника уничтожения Иба. В Сарнатхе было пятьдесят улиц от озера до ворот караванов и еще пятьдесят пересекали их. Они были вымощены ониксом, за исключением тех, по которым ходили лошади, верблюды и слоны, которые были вымощены гранитом. И ворота

В Сарнатхе их было так много, что они занимали всю длину улиц, обращенных к суше, каждая из них была выполнена из бронзы и обрамлена фигурами львов и слонов, высеченными из камня, незнакомого людям. Дома в Сарнатхе были построены из глазурованного кирпича и халцедона, каждый имел свой обнесенный стеной сад и кристально чистое озеро. Они были построены с удивительным мастерством, ибо ни в одном другом городе не было таких домов; и путешественники из Траа, Иларнека и Кадатерона восхищались сияющими куполами, которыми они были увенчаны.

Но еще более удивительными были дворцы, храмы и сады, созданные старым царем Зоккаром. Дворцов было много, и даже самые маленькие из них превосходили по величию дворцы Траа, Иларнека или Кадатерона. Они были так высоки, что, находясь внутри, можно было иногда представить себя под одним лишь небом; однако, освещенные факелами, смоченными в масле Дотура, их стены демонстрировали огромные картины царей и армий, великолепие которых одновременно вдохновляло и ошеломляло зрителя. Колонны дворцов были многочисленны, все из тонированного мрамора, украшенные резными узорами необычайной красоты. А в большинстве дворцов полы были выложены мозаикой из берилла, лазурита, сардоникса, карбункула и других отборных материалов, так расположенной, что зритель мог представить себя идущим по клумбам с редчайшими цветами. Также были фонтаны, которые струями благоухающей воды, искусно расположенными в виде струй, создавали приятное зрелище.

Затмевал все остальные дворец королей Мнара и прилегающих земель. На паре золотых присевших львов покоился трон, возвышающийся на много ступеней над сверкающим полом. И он был выкован из цельного куска слоновой кости, хотя никто из ныне живущих не знает, откуда мог взяться такой огромный кусок. В этом дворце также было множество галерей и амфитеатров, где львы, люди и слоны сражались по воле королей. Иногда амфитеатры заполняли водой, поступающей из озера по могучим акведукам, и тогда разыгрывались захватывающие морские сражения или поединки между пловцами и смертоносными морскими обитателями.

Величественными и впечатляющими были семнадцать храмов Сарнатха, похожих на башни, высеченных из яркого многоцветного камня, невиданного больше нигде. Самый большой из них возвышался на тысячу локтей в высоту, и в нем обитали верховные жрецы с великолепием, немногим меньшим, чем у царей. На земле располагались залы, столь же огромные и роскошные, как и дворцы; там собирались толпы для поклонения Зо-Калару, Тамашу и Лобону, главным богам Сарнатха, чьи окутанные благовониями святилища были подобны тронам монархов.

Эйконы других богов не были похожи на эйконы Зо-Калара, Тамаша и Лобона, ибо они были настолько близки к жизни, что можно было поклясться, что сами грациозные бородатые боги восседали на слоновых тронах. И по бесконечным ступеням, сверкающим цирконием, поднималась башня-камера, откуда верховные жрецы днем смотрели на город, равнины и озеро; и на загадочную луну и

Знаменитые звезды и планеты, и их отражения в озере ночью. Здесь был совершен тайный и древний обряд в отвращении к Бокругу, водяной ящерице, и здесь покоился алтарь из хризолита, на котором был выгравирован роковой почерк Таран-Иша.

Также чудесными были сады, созданные старым царем Зоккаром. Они располагались в центре Сарнатха, занимая огромное пространство и окруженные высокой стеной. И увенчаны они были могучим стеклянным куполом, сквозь который в ясную погоду светили солнце, луна, звезды и планеты, а в пасмурную — сверкающие изображения солнца, луны, звезд и планет. Летом сады охлаждались свежим ароматным ветерком, искусно создаваемым вентиляторами, а зимой их обогревали скрытые костры, так что в этих садах всегда царила весна. По ярким камешкам текли маленькие ручейки, разделяя зеленые луга и сады самых разных оттенков, и через них перекинуто множество мостиков. Многочисленные водопады текли по их руслам, и множество лиловых озер, в которые они впадали.

Над ручьями и озёрами парили белые лебеди, а пение редких птиц перекликалось с мелодией вод. Зеленые берега, кое-где украшенные беседками из виноградных лоз и душистых цветов, а также скамьями и сиденьями из мрамора и порфира, возвышались террасами. Здесь же располагалось множество небольших святилищ и храмов, где можно было отдохнуть или помолиться маленьким богам.

Каждый год в Сарнатхе отмечался праздник уничтожения Иба, во время которого царили вино, песни, танцы и всевозможные веселья.

Тогда воздавались великие почести теням тех, кто уничтожил странных древних существ, а память об этих существах и их древних богах высмеивали танцоры и лютнисты, увенчанные розами из садов Зоккара. А цари смотрели на озеро и проклинали кости мертвых, лежащие под ним. Сначала верховным жрецам эти праздники не нравились, ибо до них дошли странные рассказы о том, как исчез морской зеленый эйкон, и как Таран-Иш умер от страха, оставив после себя предупреждение. И говорили, что со своей высокой башни они иногда видят огни под водами озера. Но поскольку прошло много лет без бедствий, даже жрецы смеялись, проклинали и присоединялись к оргиям пиршеств. И разве они сами, в своей высокой башне, не совершали очень древний и тайный обряд в отвращении к Бокругу, водяной ящерице? И тысяча лет богатства и блаженства прошла над Сарнатхом, чудом света и гордостью всего человечества.

Празднование тысячелетней годовщины уничтожения Иба было невообразимо великолепным. Десять лет о нем говорили в земле Мнар, и когда оно приблизилось, в Сарнатх прибыли люди на лошадях, верблюдах и слонах.

Из Траа, Иларнека и Кадатерона, а также из всех городов Мнара и земель за его пределами. В назначенную ночь перед мраморными стенами были разбиты шатры принцев и палатки путешественников, и весь берег оглашался песнями счастливых гуляк. В его банкетном зале возлежал Наргис-Хей, царь, опьяненный древним вином из хранилищ завоеванного Пната, в окружении пирующих вельмож и спешащих рабов. На этом пиру было съедено множество странных деликатесов: павлины с островов Нариэль в Срединном океане, молодые козы с далеких холмов Имплана, пятки верблюдов из пустыни Бнази, орехи и пряности из кидатрианских рощ, а также жемчуг с омываемого волнами Мтала, растворенный в уксусе Траа. Соусов было бесчисленное множество, приготовленных самыми искусными поварами всего Мнара и подходящих на любой вкус. Но самым ценным блюдом были огромные рыбы из озера, каждая из которых достигала гигантских размеров и подавалась на золотых блюдах, украшенных рубинами и бриллиантами.

В то время как король и его вельможи пировали во дворце, любуясь венчающим блюдом, которое ожидало их на золотых подносах, другие пировали в другом месте.

В башне великого храма жрецы устраивали пиршества, а в шатрах за стенами князья соседних земель веселились. И первым первосвященник Гнай-Ках увидел тени, спускавшиеся с убывающей луны в озеро, и проклятые зеленые туманы, поднимавшиеся из озера навстречу луне и окутывающие зловещей дымкой башни и купола обреченного Сарнатха. После этого те, кто находился в башнях и за стенами, увидели странные огни на воде и поняли, что серая скала Акурион, обычно возвышавшаяся над ней у берега, почти затоплена. Страх нарастал смутно, но быстро, так что князья Иларнека и далекого Рокола разложили и сложили свои шатры и шатры и отправились к реке Ай, хотя едва ли знали причину своего отъезда.

Затем, около полуночи, все бронзовые ворота Сарнатха распахнулись, и оттуда хлынула обезумевшая толпа, которая почернела равнину, так что все прибывшие принцы и путешественники в ужасе разбежались прочь. Ибо на лицах этой толпы читалось безумие, порожденное невыносимым ужасом, и на их языках были слова настолько ужасные, что ни один слушатель не останавливался, чтобы убедиться. Люди, чьи глаза были безумны от страха, громко кричали, увидев происходящее в царском пиршественном зале, где сквозь окна уже не были видны фигуры Наргис-Хея, его вельможи и рабы, а орда неописуемых зеленых безмолвных существ с выпученными глазами, надутыми, дряблыми губами и странными ушами; существ, которые ужасно танцевали, неся в лапах золотые блюда, украшенные рубинами и бриллиантами, содержащие неукротимое пламя. И принцы и путешественники, спасаясь бегством из обреченного города Сарнатх на конях, верблюдах и слонах, снова взглянули на окутанное туманом озеро и увидели, что серая скала Акурион была совершенно...

затоплен.

По всей земле Мнар и прилегающим землям распространялись рассказы о тех, кто бежал из Сарнатха, и караваны больше не искали этот проклятый город и его драгоценные металлы. Долгое время никто из путешественников не добирался туда, и даже тогда только храбрые и отважные молодые люди из далекой Фалоны осмеливались совершить это путешествие; отважные молодые люди с желтыми волосами и голубыми глазами, которые не были родственниками людей Мнара. Эти люди действительно отправились к озеру, чтобы увидеть Сарнатх; но хотя они и увидели само огромное спокойное озеро и серую скалу Акурион, возвышающуюся над ним у берега, они не увидели чуда света и гордости всего человечества. Там, где когда-то возвышались стены высотой в 300 локтей и башни еще выше, теперь простирался только болотистый берег, и там, где когда-то жили пятьдесят миллионов людей, теперь ползали лишь отвратительные зеленые водяные ящерицы. Не осталось даже рудников драгоценных металлов, ибо КАТАСТРОФА постигла Сарнатх.

Но наполовину заросший камышом, он обнаружил любопытного зеленого каменного идола; чрезвычайно древнего идола, покрытого водорослями и высеченного в виде Бокруга, огромной водяной ящерицы. Этот идол, почитаемый в высоком храме в Иларнеке, впоследствии стал объектом поклонения при мерцающей луне по всей земле Мнар.

Вернуться к содержанию

Заявление Рэндольфа Картера (1920)

Повторяю вам, господа, что ваша инквизиция бесплодна. Задержите меня здесь навсегда, если хотите; заключите меня в тюрьму или казните, если вам нужна жертва, чтобы умиротворить иллюзию, которую вы называете правосудием; но я не могу сказать ничего больше, чем уже сказал. Всё, что я помню, я рассказал с абсолютной откровенностью.

Ничего не было искажено или скрыто, и если что-то и остается неясным, то только из-за темной тучи, нависшей над моим разумом — этой тучи и туманной природы ужасов, которые навлекли ее на меня.

Повторюсь, я не знаю, что стало с Харли Уорреном; хотя я думаю...

—почти надежда — что он пребывает в мирном забвении, если такое благословенное место вообще существует. Правда, я пять лет был его ближайшим другом и частично разделял его ужасные исследования неизведанного. Не буду отрицать, хотя моя память нечеткая и расплывчатая, что ваш свидетель, возможно, видел нас вместе, как он говорит, на Гейнсвиллской дороге, идущих к болоту Биг-Сайпресс, в половине двенадцатого той ужасной ночи. Я даже утверждаю, что у нас были электрические фонари, лопаты и странная катушка проволоки с прикрепленными инструментами; ибо все это сыграло свою роль в той ужасной сцене, которая навсегда запечатлелась в моей потрясенной памяти. Но о том, что последовало дальше, и о причине, по которой меня нашли одного и оглушенного на краю болота следующим утром, я должен настаивать, что ничего не знаю, кроме того, что я вам снова и снова рассказывал. Вы говорите мне, что в болоте или рядом с ним нет ничего, что могло бы послужить местом действия этого ужасного эпизода. Я отвечаю, что ничего не знаю, кроме того, что видел. Возможно, это было видение или кошмар — я искренне надеюсь, что это было именно видение или кошмар, — но это всё, что осталось в моей памяти из тех ужасных часов, что произошли после того, как мы скрылись из виду. И почему Харли Уоррен не вернулся, может сказать только он сам, его тень или какое-то безымянное существо, которое я не могу описать.

Как я уже говорил, странные исследования Харли Уоррена были мне хорошо известны, и в какой-то степени я их разделял. Из его обширной коллекции странных, редких книг на запретные темы я прочитал все, что написано на языках, которыми я владею; но их немного по сравнению с теми, что написаны на языках, которых я не понимаю. Большинство, я полагаю, написаны на арабском языке; а вдохновленная демоном книга, которая привела к концу — книга, которую он носил в кармане, покидая этот мир, — была написана иероглифами, подобных которым я нигде больше не встречал. Уоррен никогда не говорил мне, что именно было в этой книге. Что касается характера наших исследований

—Должен ли я еще раз сказать, что я больше не полностью понимаю происходящее? Мне кажется, так и есть.

Как же милосердно, что я этого не делаю, ведь это были ужасные исследования, которыми я занимался скорее из-за неохотного увлечения, чем по искреннему желанию. Уоррен всегда доминировал надо мной, и иногда я его боялся. Помню, как я содрогался при виде его выражения лица в ночь перед ужасным событием, когда он так неустанно говорил о своей теории, почему некоторые трупы никогда не разлагаются. но покоятся твердыми и тучными в своих гробницах тысячу лет. Но теперь я не боюсь его, ибо подозреваю, что он познал ужасы, непостижимые для меня. Теперь я боюсь за него.

Ещё раз повторю, что у меня нет чёткого представления о том, что нас интересовало в ту ночь.

Безусловно, это было связано с чем-то в книге, которую Уоррен носил с собой — той древней книге с неразборчивыми буквами, которую ему привезли из Индии за месяц до этого, — но клянусь, я не знаю, что именно мы ожидали найти. Ваш свидетель говорит, что видел нас в половине десятого на Гейнсвиллской дороге, направлявшихся к болоту Биг-Сайпресс. Вероятно, это правда, но у меня нет четких воспоминаний об этом. Картина, запечатлевшаяся в моей душе, — это лишь одна сцена, и, должно быть, было уже далеко за полночь; ведь убывающая луна высоко в туманном небе висела.

Это было древнее кладбище; настолько древнее, что я дрожал при виде многочисленных следов незапамятных времен. Оно находилось в глубокой, сырой лощине, заросшей густой травой, мхом и странными ползучими сорняками, и было наполнено смутным зловонием, которое мое праздное воображение абсурдно связывало с гнилым камнем. Повсюду виднелись признаки запущенности и ветхости, и меня преследовала мысль, что мы с Уорреном были первыми живыми существами, нарушившими смертоносную тишину столетий. Над краем долины сквозь отвратительные испарения, которые, казалось, исходили из неведомых катакомб, выглядывал бледный, убывающий полумесяц, и по его слабым, колеблющимся лучам я мог различить отвратительное скопление старинных плит, урн, кенотафов и фасадов мавзолеев; все они осыпались, покрывались мхом и были испачканы влагой, частично скрытые пышной, нездоровой растительностью. Моё первое яркое впечатление от моего присутствия в этом ужасном некрополе связано с тем, как мы с Уорреном остановились перед полуразрушенным гробом и сбросили с него какие-то вещи, которые, как нам казалось, мы несли. Я заметил, что у меня с собой электрический фонарь и две лопаты, а у моего спутника был похожий фонарь и портативный телефон. Ни слова не было сказано, потому что место и задача, казалось, были нам известны; и без промедления мы схватили лопаты и принялись расчищать траву, сорняки и наносы с плоского, архаичного погребального сооружения. Расчистив всю поверхность, состоящую из трёх огромных гранитных плит, мы отступили на некоторое расстояние, чтобы осмотреть место захоронения; и Уоррен, казалось, что-то мысленно подсчитывал. Затем он вернулся к гробу и, используя лопату как рычаг, попытался поднять её.

Плита, лежащая ближе всего к каменным руинам, которые, возможно, когда-то были памятником. Ему это не удалось, и он жестом попросил меня прийти ему на помощь.

Наконец, благодаря нашим объединенным усилиям, камень откололся, мы подняли его и наклонили в сторону.

Сняв плиту, мы обнаружили чёрное отверстие, из которого хлынул поток ядовитых газов, настолько отвратительных, что мы в ужасе отшатнулись назад. Однако спустя некоторое время мы снова приблизились к яме и обнаружили, что испарения стали менее невыносимыми. Наши фонари осветили вершину каменной лестницы, покрытой какой-то мерзкой грязью из недр земли и обрамлённой влажными стенами, покрытыми селитрой. И вот теперь впервые в моей памяти запечатлён устный разговор: Уоррен долго обращается ко мне своим мягким теноровым голосом; голосом, на удивление невозмутимым перед лицом окружающего нас ужаса.

«Мне очень жаль, что я вынужден просить вас остаться на поверхности, — сказал он, — но было бы преступлением позволить кому-либо с вашими хрупкими нервами спуститься туда. Вы даже не представляете, судя по тому, что вы читали и что я вам рассказывал, что мне предстоит увидеть и сделать. Это дьявольская работа, Картер, и я сомневаюсь, что человек без железной чувствительности смог бы довести её до конца и остаться в здравом уме. Я не хочу вас обидеть, и, боже мой, я был бы рад видеть вас рядом; но в каком-то смысле ответственность лежит на мне, и я не смог бы тащить такого нервного человека, как вы, вниз, к вероятной смерти или безумию. Поверьте, вы не представляете, каково это на самом деле! Но я обещаю держать вас в курсе по телефону о каждом шаге — видите ли, у меня здесь достаточно проволоки, чтобы дотянуться до центра Земли и обратно!»

Я до сих пор помню те холодно сказанные слова; и я до сих пор помню свои возражения. Я, казалось, отчаянно хотел сопровождать своего друга в эти мрачные глубины, но он оказался непреклонно упрямым. В какой-то момент он пригрозил отказаться от экспедиции, если я буду настаивать; угроза оказалась действенной, поскольку только он один владел ключом к разгадке . Все это я до сих пор помню, хотя уже не знаю, что именно мы искали.

Убедив меня в своем неохотном согласии на его замысел, Уоррен взял катушку проволоки и настроил инструменты. По его кивку я взял один из них и сел на старый, пожелтевший надгробный камень неподалеку от недавно открытого отверстия. Затем он пожал мне руку, взял катушку проволоки на плечо и исчез в этом неописуемом костнице. На мгновение я не сводил глаз с его фонаря и слышал шорох проволоки, когда он укладывал ее за собой; но свечение вскоре резко исчезло, словно он наткнулся на поворот каменной лестницы, и звук затих почти так же быстро. Я был один, но связан с неведомыми глубинами этими волшебными нитями, чья изолированная поверхность лежала зеленой под борющимися балками этого...

Убывающая луна в форме полумесяца.

В одинокой тишине этого древнего и покинутого города мертвых мой разум порождал самые ужасающие фантазии и иллюзии; а гротескные святилища и монолиты, казалось, обретали отвратительную личность — полуразум.

Аморфные тени, казалось, таились в темных уголках заросшей сорняками лощины и порхали, словно в кощунственной церемониальной процессии, мимо ворот ветшающих гробниц на склоне холма; тени, которые никак не мог отбрасывать этот бледный, пристально смотрящий полумесяц. Я постоянно сверялся с часами при свете электрического фонаря и с лихорадочным беспокойством слушал телефонную трубку; но больше четверти часа ничего не слышал. Затем из трубки раздался слабый щелчок, и я напряженным голосом окликнул друга. Как бы я ни был напуган, я все же не был готов к словам, которые донеслись из этого странного свода с акцентом, более тревожным и дрожащим, чем любой из тех, что я слышал раньше от Харли Уоррена.

Тот, кто незадолго до этого так спокойно покинул меня, теперь позвал снизу дрожащим шепотом, более зловещим, чем самый громкий вопль:

«Боже! Если бы ты только мог видеть то, что вижу я!»

Я не мог ответить. Ошеломленный, я мог только ждать. Затем снова раздались неистовые звуки:

«Картер, это ужасно — чудовищно — невероятно!»

На этот раз голос меня не подвел, и я выплеснул в передатчик поток возбужденных вопросов. В ужасе я продолжал повторять: «Уоррен, что случилось?»

Что это такое?"

Вновь раздался голос моего друга, все еще хриплый от страха и теперь, казалось, окрашенный отчаянием:

«Я не могу тебе сказать, Картер! Это слишком уж за гранью разумного — я не смею тебе рассказывать…»

Никто не мог этого знать и остаться в живых — Боже мой! Я никогда не мечтал об этом!

Снова тишина, если не считать моего теперь уже бессвязного потока дрожащих вопросов.

Затем раздался голос Уоррена, в котором звучало еще большее отчаяние:

«Картер! Ради Бога, верни плиту на место и убирайся отсюда, если сможешь!»

Быстрее! — Оставьте всё остальное и бегите наружу — это ваш единственный выход! Случайность! Делайте, как я говорю, и не просите меня объяснять!

Я слышал, но мог лишь повторять свои отчаянные вопросы. Вокруг меня были гробницы, тьма и тени; подо мной — какая-то опасность за горизонтом.

радиус человеческого воображения. Но мой друг был в большей опасности, чем я, и сквозь страх я чувствовал смутное негодование от того, что он посчитал меня способным бросить его при таких обстоятельствах. Снова щелчки, и после паузы жалобный крик Уоррена:

«Убирайся отсюда! Ради Бога, положи плиту обратно и убирайся, Картер!»

Что-то в мальчишеском сленге моего явно потрясенного спутника высвободило мои способности. Я сформулировал и выкрикнул решимость: «Уоррен, держись! Я спускаюсь!» Но при этом тоне моего собеседника сменился на крик полного отчаяния:

«Не надо! Ты не понимаешь! Уже слишком поздно — и это моя вина. Верни всё на место. «Наноси слой за слоем и беги — теперь ни ты, ни кто другой ничего не может сделать!» Тон снова изменился, на этот раз приобретя более мягкий оттенок, словно выражающий безнадежную покорность.

Тем не менее, для меня это оставалось напряженным из-за тревоги.

«Быстрее — пока не поздно!» Я старалась не обращать на него внимания; пыталась вырваться из парализующего меня состояния и исполнить свой обет — броситься ему на помощь. Но его следующий шепот застал меня все еще неподвижной в цепях ужаса.

«Картер, поторопись! Бесполезно – ты должен идти – лучше один, чем два – плита…»

Пауза, еще несколько щелчков, затем тихий голос Уоррена:

«Почти всё закончилось — не усложняйте — закройте эти проклятые ступеньки и Спасайся бегством — ты теряешь время — До свидания, Картер — больше не увидимся «Снова». Тут шепот Уоррена перерос в крик; крик, который постепенно превратился в пронзительный вопль, полный всего ужаса веков.

«Проклятые эти адские твари — легионы — Боже мой! Убирайтесь отсюда! Убирайтесь отсюда! Убирайтесь отсюда!»

После этого наступила тишина. Я не знаю, сколько бесконечных веков я просидел в оцепенении, шепча, бормоча, зовя, крича в этот телефон. Снова и снова на протяжении этих веков я шептал и бормотал, звал, кричал и вопил: «Уоррен! Уоррен! Ответь мне — ты там?»

И тут меня постигло самое ужасное — невероятное, немыслимое, почти невыразимое. Я говорил, что после того, как Уоррен выкрикнул свое последнее отчаянное предупреждение, казалось, прошли целые вечности, и теперь только мои собственные крики нарушили эту ужасную тишину. Но через некоторое время в трубке снова раздался щелчок, и я напряг слух. Я снова крикнул: «Уоррен, ты там?», и в ответ услышал то, что навело меня на эту мрачную мысль. Я не пытаюсь объяснить это, господа.

Этот голос — и я не могу описать его подробно, поскольку первые слова лишили меня сознания и создали ментальную пустоту, которая сохраняется до момента моего пробуждения в больнице. Скажу ли я, что голос был глубоким, пустым, желеобразным, отстраненным, неземным, бесчеловечным, бесплотным? Что я скажу? Это был конец моего опыта, и это конец моей истории. Я услышал его и больше ничего не знал. Услышал его, сидя окаменевшим в том неизвестном кладбище в лощине, среди разрушающихся камней и падающих гробниц, густая растительность и ядовитые испарения. Услышал его, поднимающийся из самых глубин этого проклятого открытого склепа, наблюдая, как аморфные, некрофагические тени танцуют под проклятой убывающей луной. И вот что он сказал:

«Дурак, Уоррен мертв!»

Вернуться к содержанию

Ужасный Старик

(1920)

Анджело Риччи, Джо Чанек и Мануэль Сильва задумали навестить Ужасного Старика. Этот старик живёт в полном одиночестве в очень старинном доме на Уотер-стрит, недалеко от моря, и, по слухам, он чрезвычайно богат и чрезвычайно немощен; что делает его положение очень привлекательным для людей профессии господ Риччи, Чанека и Сильвы, поскольку эта профессия была не чем иным, как грабежом.

Жители Кингспорта говорят и думают о Ужасном Старике много чего, что, как правило, защищает его от внимания таких джентльменов, как мистер Риччи и его коллеги, несмотря на почти наверняка то, что где-то в своем затхлом и почтенном жилище он скрывает состояние неопределенной величины. По правде говоря, он очень странный человек, считается, что в свое время он был капитаном клиперных кораблей Ост-Индской компании; настолько стар, что никто не помнит, когда он был молод, и настолько немногословен, что мало кто знает его настоящее имя. Среди корявых деревьев во дворе своего старого и заброшенного дома он хранит странную коллекцию больших камней, странно сгруппированных и раскрашенных так, что они напоминают идолов в каком-то малоизвестном восточном храме. Эта коллекция отпугивает большинство маленьких мальчиков, которые любят дразнить Ужасного Старика из-за его длинных белых волос и бороды или разбивать маленькие окна его жилища злыми предметами; Но есть и другие вещи, которые пугают пожилых и любопытных людей, которые иногда пробираются в дом, чтобы заглянуть внутрь через пыльные стекла. Эти люди говорят, что на столе в пустой комнате на первом этаже стоит множество странных бутылок, в каждой из которых на нитке подвешен маленький свинцовый маятник. И они говорят, что Ужасный Старик разговаривает с этими бутылками, обращаясь к ним такими именами, как Джек, Шрамолицый, Длинноногий Том, Испанский Джо, Питерс и Мейт Эллис, и что всякий раз, когда он говорит с бутылкой, маленький свинцовый маятник внутри издает определенные вибрации, как будто в ответ. Те, кто наблюдал за высоким, худым Ужасным Стариком в этих странных разговорах, больше не смотрят на него. Но Анджело Риччи, Джо Чанек и Мануэль Сильва не были из Кингспорта; Они принадлежали к тому новому и разнородному чужеродному типу, который находится за пределами заколдованного круга жизни и традиций Новой Англии, и видели в Ужасном Старике лишь шатающегося, почти беспомощного седовласого старика, который не мог ходить без помощи своей узловатой трости, и чьи тонкие, слабые руки жалобно дрожали. По-своему им было очень жаль этого одинокого, непопулярного старика, которого все избегали и на которого все собаки лаяли особенно громко. Но дело в том, чтобы...

Это бизнес, и для разбойника, чья душа принадлежит профессии, в очень старом и очень немощном человеке, у которого нет счета в банке и который расплачивается за свои скудные нужды в деревенском магазине испанским золотом и серебром, отчеканенными два века назад, есть притягательная и заманчивая перспектива.

Господа Риччи, Чанек и Сильва выбрали для своего звонка ночь с 11 апреля на 18:00.

Господин Риччи и господин Сильва должны были взять интервью у бедного старика, а господин...

Чанек ждал их и их, предположительно, металлическую ношу в крытом автомобиле на Шип-стрит, у ворот в высокой задней стене поместья хозяина. Желание избежать ненужных объяснений в случае неожиданного вторжения полиции побудило их спланировать тихий и неприметный отъезд.

Как и было оговорено, трое искателей приключений отправились в путь по отдельности, чтобы избежать каких-либо злых подозрений в дальнейшем. Господа Риччи и Сильва встретились на Уотер-стрит у ворот дома старика, и хотя им не нравилось, как лунный свет проникал сквозь расписные камни сквозь распускающиеся ветви корявых деревьев, у них были дела поважнее, чем пустые суеверия. Они опасались, что заставить Ужасного Старика болтать о своих накопленных золоте и серебре может оказаться неприятной задачей, ведь престарелые морские капитаны, как известно, упрямы и своенравны. Тем не менее, он был очень стар и очень слаб, и к ним пришли двое посетителей. Господа Риччи и Сильва были опытны в искусстве заставлять нежелающих говорить людей, а крики слабого и исключительно почтенного человека легко заглушить. Поэтому они подошли к единственному освещенному окну и услышали, как Ужасный Старик по-детски разговаривает со своими бутылками с маятниками. Затем они надели маски и вежливо постучали в обветшалую дубовую дверь.

Ожидание показалось мистеру Чанеку очень долгим, пока он беспокойно ерзал в крытом вагоне у задних ворот ужасного старика на Шип-стрит. Он был необычайно мягкосердечным человеком, и ему совсем не понравились ужасные крики, которые он услышал в старинном доме сразу после назначенного часа.

Разве он не велел своим коллегам быть как можно мягче с этим жалким старым капитаном? Он очень нервно наблюдал за узкими дубовыми воротами в высокой, увитой плющом каменной стене. Он часто поглядывал на часы и удивлялся задержке. Неужели старик умер, не успев раскрыть, где спрятано его сокровище, и теперь необходим тщательный обыск? Господин Чанек не любил так долго ждать в темноте в таком месте. Затем он почувствовал тихий стук или постукивание по дорожке внутри ворот, услышал легкое шарканье по ржавой защелке и увидел, как узкая, тяжелая дверь распахнулась внутрь. И в бледном свете единственного тусклого уличного фонаря он напряженно всматривался, пытаясь разглядеть, что его коллеги вынесли из того зловещего дома, который так близко возвышался позади. Но, посмотрев, он не увидел того, чего ожидал; его коллег там не было.

Никто ничего не видел, кроме ужасного старика, тихо опирающегося на свою трость с узловатым концом и отвратительно улыбающегося. Господин Чанек никогда прежде не обращал внимания на цвет глаз этого человека; теперь он увидел, что они желтые.

В маленьких городках даже мелочи вызывают большой ажиотаж, поэтому жители Кингспорта всю весну и лето обсуждали три неопознанных тела, ужасно изрубленных множеством сабель и изуродованных, словно от ударов жестоких каблуков сапог, которые принесло течением.

А некоторые даже говорили о таких пустяках, как брошенный автомобиль, найденный на Шип-стрит, или о каких-то особенно бесчеловечных криках, вероятно, заблудившегося животного или перелетной птицы, услышанных ночью бодрствующими горожанами. Но эти праздные деревенские сплетни не интересовали Ужасного Старика. Он был сдержан по натуре, а когда человек стар и немощен, его сдержанность усиливается вдвойне. Кроме того, такой старый морской капитан, должно быть, видел множество гораздо более волнующих вещей в далекие дни своей забытой молодости.

Вернуться к содержанию

Дерево

(1920)

“Fata viam invenient.”

На зеленом склоне горы Менал в Аркадии, вокруг руин виллы, стоит оливковая роща. Неподалеку находится гробница, некогда прекрасная, украшенная величественными скульптурами, но теперь пришедшая в такое же упадок, как и сам дом. На одном конце этой гробницы, ее причудливые корни, вытесняющие пропитанные временем блоки пентелийского мрамора, растет неестественно большое оливковое дерево странной, отталкивающей формы; настолько похожее на какого-то гротескного человека или изуродованное смертью тело человека, что деревенские жители боятся проходить мимо него ночью, когда луна слабо светит сквозь искривленные ветви. Гора Менал — излюбленное место обитания грозного Пана, у которого много странных спутников, и простые кавалеры верят, что дерево должно иметь какое-то ужасное родство с этими странными Панисками; но старый пчеловод, живущий в соседнем домике, рассказал мне другую историю.

Много лет назад, когда эта вилла на склоне холма была новой и великолепной, в ней жили два скульптора, Калос и Мусид. От Лидии до Неаполя красота их работ восхвалялась, и никто не осмеливался сказать, что один превосходит другого в мастерстве. Гермес Калоса стоял в мраморном святилище в Коринфе, а Паллада Мусида венчала колонну в Афинах, недалеко от Парфенона. Все люди воздавали почести Калосу и Мусиду и удивлялись тому, что ни тень художественной зависти не омрачала тепло их братской дружбы.

Но хотя Калос и Мусидес жили в нерушимой гармонии, их характеры не были одинаковы. В то время как Мусидес праздновал по ночам среди городских веселий Тегеи, Калос оставался дома, ускользая от своих рабов в прохладные укромные уголки оливковой рощи. Там он размышлял над видениями, наполнявшими его разум, и там создавал образы красоты, которые впоследствии увековечились в живом мраморе. Праздные люди, действительно, говорили, что Калос беседовал с духами рощи, и что его статуи были лишь изображениями фавнов и дриад, которых он там встречал, — ибо он не брал за образец для своих работ ни одного живого прототипа.

Калос и Мусидес были настолько известны, что никто не удивился, когда тиран Сиракуз послал к ним представителей, чтобы рассказать о дорогостоящей статуе Тихе, которую он планировал установить в своем городе. Статуя должна была быть огромных размеров и выполнена с невероятным мастерством, ибо она должна была стать чудом света для всех народов и желанным местом паломничества для путешественников.

Возвышен до невообразимого звания был бы тот, чья работа получила бы признание, и

За эту честь Калос и Мусидес были приглашены на соревнование. Их братская любовь была хорошо известна, и хитрый Тиран предположил, что каждый из них, вместо того чтобы скрывать свою работу от другого, предложит помощь и совет; эта благотворительность приведет к созданию двух изображений неслыханной красоты, более прекрасное из которых затмит даже мечты поэтов.

С радостью скульпторы приветствовали предложение Тирана, так что в последующие дни их рабы слышали непрестанные удары зубил. Калос и Мусидес не скрывали свою работу друг от друга, но это зрелище было только для них. За исключением своих глаз, никто не видел двух божественных фигур, освобожденных умелыми ударами из грубых блоков, которые держали их в плену с начала мира.

По ночам, как и прежде, Мусидес искал пиршественных залов Тегеи, в то время как Калос бродил в одиночестве по оливковой роще. Но со временем люди заметили, что в некогда блистательном Мусидесе пропала радость. Странно, говорили они между собой, что депрессия так постигла того, у кого был такой большой шанс получить высшую награду в искусстве. Прошло много месяцев, но в угрюмом лице Мусидеса не осталось и следа того острого ожидания, которое должна была вызывать эта ситуация.

Однажды Мусид рассказал о болезни Калоса, после чего никто больше не удивлялся его печали, поскольку известно, что привязанность скульптора была глубокой и священной. Впоследствии многие стали навещать Калоса и действительно замечали бледность его лица; но в нем было счастливое спокойствие, которое делало его взгляд более волшебным, чем взгляд Мусида, который явно был охвачен тревогой и отталкивал всех рабов, стремясь накормить и обслужить своего друга собственными руками. За тяжелыми занавесами стояли две незаконченные фигуры Тихе, мало тронутые в последнее время больным и его верным слугой.

По мере того как Калос необъяснимо слабел, несмотря на помощь озадаченных врачей и его старательного друга, он всё чаще просил, чтобы его отнесли в любимую им рощу. Там он просил оставить его в покое, словно желая поговорить с невидимыми существами. Мусид всегда исполнял его просьбы, хотя его глаза наполнялись видимыми слезами при мысли о том, что Калосу больше важны фавны и дриады, чем он сам. Наконец, конец приблизился, и Калос стал рассуждать о загробной жизни. Мусид, плача, пообещал ему гробницу прекраснее гробницы Мавсола; но Калос велел ему больше не говорить о мраморных красотах. Теперь лишь одно желание преследовало умирающего: чтобы рядом с местом его упокоения — у его головы — были закопаны веточки некоторых оливковых деревьев в роще. И однажды ночью, сидя в одиночестве в темноте оливковой рощи, Калос умер.

Неописуемо прекрасным был мраморный склеп, высеченный скорбящим Мусидом в память о своем любимом друге. Никто, кроме самого Калоса, не смог бы создать такие барельефы, на которых были изображены все великолепия Элизиума. Мусид также не преминул закопать рядом с головой Калоса оливковые ветви из рощи.

Когда первая волна скорби Мусида сменилась смирением, он усердно трудился над своей фигурой Тихе. Теперь вся честь принадлежала ему, поскольку тиран Сиракуз не хотел иметь дело ни с кем, кроме себя или Калоса. Эта работа стала для него отдушиной, и он трудился все усерднее с каждым днем, избегая веселья, которым когда-то наслаждался. Тем временем вечера он проводил у могилы своего друга, где рядом с головой спящего выросло молодое оливковое дерево. Дерево росло так быстро, и его форма была так необычна, что все, кто его видел, восклицали от удивления; и Мусид, казалось, одновременно был очарован и отвращен.

Через три года после смерти Калоса Мусидес отправил гонца к тирану, и на агоре в Тегее ходили слухи, что могучая статуя закончена. К этому времени дерево у гробницы достигло удивительных размеров, превосходя все другие деревья своего вида и пуская необычайно тяжелую ветвь над покоями, в которых трудился Мусидес. Посетители приходили полюбоваться на это величественное дерево и восхититься искусством скульптора, так что Мусидес редко оставался один. Но его не смущало множество гостей; напротив, казалось, он боялся одиночества теперь, когда его увлекательная работа была закончена. Унылый горный ветер, шелестящий в оливковой роще и надгробном дереве, обладал удивительной способностью издавать смутно членораздельные звуки.

Вечером, когда посланники тирана прибыли в Тегею, небо было темным.

Было совершенно очевидно, что они прибыли, чтобы унести величественное изображение Тихе и воздать вечную честь Мусиду, поэтому их встретили проксены с большой теплотой. С наступлением ночи над вершиной Менала разразилась сильная буря, и люди из далеких Сиракуз были рады, что уютно устроились в городе. Они говорили о своем прославленном тиране и о великолепии его столицы; и ликовали по поводу славы статуи, которую Мусид изготовил для него. А затем жители Тегеи говорили о доброте Мусида и о его глубокой скорби по другу; и о том, как даже грядущие лавры искусства не могли утешить его в отсутствие Калоса, который мог бы носить эти лавры вместо него. Они также говорили о дереве, растущем у гробницы, у головы Калоса. Ветер завыл еще сильнее, и сиракузцы и аркадцы молились Эолу.

В лучах утреннего солнца проксены повели гонцов тирана вверх по склону к жилищу скульптора, но ночной ветер повел себя странно.

вещи. Крики рабов доносились из опустошенной картины, и больше посреди оливковой рощи не возвышались сверкающие колоннады того огромного зала, в котором Мусид мечтал и трудился. Одинокие и потрясенные оплакивали скромные дворы и нижние стены, ибо на роскошный большой перистиль рухнула тяжелая нависающая ветвь странного нового дерева, превратив величественное мраморное произведение с удивительной полнотой в груду безобразных руин. Чужестранцы и тегеанцы стояли в ужасе, глядя от обломков на огромное, зловещее дерево, чей облик был так странно человечен, а корни так странно уходили в скульптурную гробницу Калоса. Их страх и смятение усилились, когда они обыскали разрушенные помещения; ибо от кроткого Мусида и от чудесно созданного изображения Тихе не осталось и следа. Среди таких грандиозных руин царил лишь хаос, и представители двух городов ушли разочарованными; Сиракузцы не знали, что у них нет статуи, чтобы привезти домой, а тегеанцы — что у них нет художника, которого можно было бы увенчать. Однако спустя некоторое время сиракузцы раздобыли в Афинах великолепную статую, а тегеанцы утешились тем, что воздвигли на агоре мраморный храм в память о дарах, добродетелях и братском благочестии Мусида.

Но оливковая роща всё ещё стоит, как и дерево, растущее из гробницы Калоса, и старый пчеловод рассказал мне, что иногда ветви шепчутся друг с другом на ночном ветру, повторяя снова и снова: «Оида! Оида! — Я Знаю! Знаю!

Вернуться к содержанию

Коты Ултара

(1920)

Говорят, что в Ултаре, что находится за рекой Скай, никто не может убить кошку; и я могу в это поверить, глядя на ту, которая мурлычет перед огнем. Ибо кошка загадочна и близка к странным вещам, которые человек не может увидеть. Она — душа древнего Египта и хранительница сказаний из забытых городов Мероэ и Офира. Она — родственница владык джунглей и наследница тайн древней и зловещей Африки. Сфинкс — её двоюродная сестра, и она говорит на её языке; но она древнее Сфинкс и помнит то, что она забыла.

В Ултаре, ещё до того, как горожане запретили убивать кошек, жили старый крестьянин и его жена, которые с удовольствием ловили и убивали кошек своих соседей. Почему они это делали, я не знаю, разве что многие ненавидят кошачий голос по ночам и считают неприятным, что кошки крадутся по дворам и садам в сумерках. Но какова бы ни была причина, эти старик и старуха получали удовольствие, ловя и убивая каждую кошку, которая приближалась к их хижине; и по некоторым звукам, доносившимся после наступления темноты, многие жители деревни решили, что способ убийства был весьма странным. Но жители деревни не обсуждали такие вещи со стариком и его женой из-за привычного выражения на их иссохших лицах и потому, что их хижина была такой маленькой и так мрачно спрятана под раскидистыми дубами в глубине заброшенного двора. По правде говоря, как бы ни ненавидели этих странных людей хозяева кошек, они боялись их ещё больше; И вместо того, чтобы обзывать их жестокими убийцами, они просто следили за тем, чтобы ни один любимый питомец или охотник на мышей не забредал в уединенную хижину под темными деревьями. Когда по какой-то неизбежной неосторожности пропадала кошка, и после наступления темноты слышались звуки, проигравший бессильно сокрушался или утешал себя благодарностью Судьбе за то, что это не один из его детей так исчез. Ибо жители Ултара были простодушны и не знали, откуда все кошки впервые появились.

Однажды караван странных странников с юга вошел в узкие мощеные улочки Ултара. Это были темноволосые странники, в отличие от других бродяг, которые проходили через деревню дважды в год. На рыночной площади они гадали за серебро и покупали веселые четки у торговцев.

Никто не мог сказать, где жили эти странники; но было видно, что они молились странными молитвами и что на бортах своих повозок они нарисовали странные фигуры с человеческими телами и головами кошек, ястребов, баранов и львов. А предводитель каравана носил головной убор с двумя

рога и любопытный диск между рогами.

В этом необычном караване жил маленький мальчик без отца и матери, но с крошечным черным котенком, которого он лелеял. Чума не пощадила его, но оставила ему это маленькое пушистое создание, чтобы смягчить его горе; а в раннем детстве можно найти большое утешение в озорных проделках черного котенка. Поэтому мальчик, которого темнокожие называли Менесом, чаще улыбался, чем плакал, сидя и играя со своим изящным котенком на ступеньках странно раскрашенного каравана.

На третье утро пребывания странников в Ултаре Менес не смог найти своего котенка; и, рыдая вслух на рыночной площади, некоторые жители деревни рассказали ему о старике и его жене, а также о звуках, услышанных ночью. Услышав это, он сменил рыдания размышлением, а затем и молитвой. Он протянул руки к солнцу и молился на языке, непонятном ни одному жителю деревни; хотя жители деревни и не пытались понять его, поскольку их внимание было в основном занято небом и странными формами, которые принимали облака. Это было очень необычно, но когда маленький мальчик произносил свою просьбу, над головой, казалось, возникали призрачные, туманные фигуры экзотических существ; гибридных созданий, увенчанных дисками с рогами по бокам.

Природа полна подобных иллюзий, призванных поразить воображение.

В ту ночь странники покинули Ултар и больше их никто не видел. Домовладельцы были обеспокоены, заметив, что во всей деревне не осталось ни одной кошки. Из каждого очага исчезли знакомые кошки: большие и маленькие, черные, серые, полосатые, желтые и белые. Старый Кранон, бургомистр, поклялся, что темные люди забрали кошек в отместку за убийство котенка Менеса, и проклял караван и маленького мальчика. Но Нит, худой нотариус, заявил, что старому крестьянину и его жене следует больше подозревать, поскольку их ненависть к кошкам была общеизвестна и становилась все более дерзкой. Тем не менее, никто не осмелился пожаловаться зловещей паре, даже когда маленький Атал, сын трактирщика, поклялся, что в сумерках видел всех кошек Ултара в этом проклятом дворе под деревьями, медленно и торжественно расхаживающих по кругу вокруг дома, по двое в ряд, словно совершающих какой-то неслыханный звериный обряд. Жители деревни не знали, насколько можно верить такому маленькому мальчику; и хотя они боялись, что злая парочка заколдовала кошек до смерти, они предпочли не ругать старого крестьянина, пока не встретятся с ним за пределами его темного и отвратительного двора.

И уснул Ултар в напрасном гневе; а когда народ проснулся на рассвете…

Смотрите! Все кошки вернулись к своим привычным очагам! Большие и маленькие, черные, серые, полосатые, желтые и белые — ни одна не пропала. Очень стройные и упитанные...

Появились кошки, щебечущие от довольного мурлыканья. Горожане обсуждали это событие и немало удивлялись. Старый Кранон снова настаивал, что их похитили темные люди, поскольку кошки не возвращались живыми из хижины старика и его жены. Но все сошлись в одном: отказ всех кошек есть свои порции мяса или пить молоко из блюдец был крайне странным. И целых два дня стройные, ленивые кошки Ултара не притрагивались к еде, а только дремали у огня или на солнце.

Прошла целая неделя, прежде чем жители деревни заметили, что в сумерках в окнах домика под деревьями не появляется свет. Тогда худой Нит заметил, что старика и его жену никто не видел с той ночи, когда ушли кошки. Еще через неделю бургомистр решил преодолеть свои страхи и навестить странно молчаливое жилище, как бы выполняя свой долг, хотя при этом он позаботился о том, чтобы взять с собой кузнеца Шанга и каменщика Тула в качестве свидетелей. И когда они выломали хрупкую дверь, то обнаружили только это: два аккуратно обглоданных человеческих скелета на земляном полу и множество странных жуков, ползающих в тенистых углах.

Впоследствии среди горожан Ултара разгорелись бурные споры. Зат, коронер, долго препирался с Нитом, худым нотариусом; Кранон, Шанг и Тул были засыпаны вопросами. Даже маленького Атала, сына трактирщика, тщательно допрашивали и в награду угощали сладостями. Они говорили о старом крестьянине и его жене, о караване темных странников, о маленьком Менесе и его черном котенке, о молитве Менеса и о небе во время этой молитвы, о проделках кошек в ночь отъезда каравана и о том, что позже было найдено в хижине под темными деревьями во дворе, полном отвращения.

И в конце концов горожане приняли тот замечательный закон, о котором рассказывают торговцы в Хатеге и который обсуждают путешественники в Нире, а именно: в Ултаре никому не разрешается убивать кошку.

Вернуться к содержанию

Храм

(1920)

(Рукопись найдена на побережье Юкатана.)

20 августа 1917 года я, Карл Генрих, граф фон Альтберг-Эренштейн, лейтенант-командир Имперского немецкого флота, командующий подводной лодкой U-29, опускаю эту бутылку и запись в Атлантический океан в неизвестном мне месте, но, вероятно, примерно на 20° северной широты и 35° западной долготы, где моя подводная лодка лежит поврежденной на дне океана. Я делаю это из желания представить общественности некоторые необычные факты; чего мне, по всей вероятности, не удастся сделать лично, поскольку обстоятельства, окружающие меня, столь же угрожающие, сколь и экстраординарные, и включают в себя не только безнадежное повреждение U-29, но и крайне пагубное ослабление моей железной немецкой воли.

Днём 18 июня, как было сообщено по радио на подводную лодку U-61, направлявшуюся в Киль, мы торпедировали британский грузовой корабль « Виктори», следовавший из Нью-Йорка в Ливерпуль, Северная Ирландия.

Широта 45° 16', з.д. Долгота 28° 34'; это позволило экипажу отплыть на шлюпках, чтобы получить хороший кадр для киносъемки для адмиралтейских архивов. Корабль затонул довольно живописно, носом вперед, корма высоко поднялась из воды, а корпус перпендикулярно опустился на дно моря. Наша камера ничего не упустила, и я сожалею, что такая прекрасная кинопленка так и не попала в Берлин. После этого мы потопили спасательные шлюпки из наших орудий и погрузились под воду.

Когда мы всплыли на поверхность примерно на закате, на палубе обнаружили тело моряка, руки которого странным образом вцепились в перила. Бедняга был молод, довольно смуглый и очень красив; вероятно, итальянец или грек, и, несомненно, из экипажа «Виктории ». Он, очевидно, искал убежище на том самом корабле, который был вынужден уничтожить его собственный — еще одна жертва несправедливой агрессивной войны, которую английские свиньи ведут против Отечества. Наши люди обыскали его в поисках сувениров и нашли в кармане его пальто очень странный кусок слоновой кости, вырезанный в виде головы юноши, увенчанной лавровым венком.

Мой сослуживец, лейтенант Кленце, считал, что эта вещь имеет большой возраст и представляет собой художественную ценность, поэтому забрал её у матросов. Как она вообще могла попасть в руки простого матроса, ни он, ни я не могли себе представить.

Когда тело погибшего выбросили за борт, произошли два инцидента, которые вызвали сильное беспокойство среди экипажа. Глаза у мужчины были закрыты, но когда его тело тащили к борту, их резко открыли, и

Многие, казалось, пребывали в странном заблуждении, что пристально и насмешливо смотрели на Шмидта и Циммера, склонившихся над трупом. Боцман Мюллер, пожилой человек, который, если бы не был суеверным эльзасским мерзавцем, должен был бы понимать ситуацию лучше, так разволновался, что стал наблюдать за телом в воде и поклялся, что, немного погрузившись, он принял плавательную позу и умчался на юг под волнами. Кленце и мне не понравились эти проявления крестьянского невежества, и мы сурово отчитали этих людей, особенно Мюллера.

На следующий день возникла очень неприятная ситуация из-за недомогания некоторых членов экипажа. Они явно страдали от нервного напряжения после долгого плавания и видели кошмары. Несколько человек выглядели совершенно растерянными и глупыми; убедившись, что они не притворяются, я освободил их от обязанностей. Море было довольно неспокойным, поэтому мы спустились на глубину, где волны были менее сильными. Здесь было сравнительно спокойно, несмотря на несколько загадочное южное течение, которое мы не смогли определить по нашим океанографическим картам. Стоны больных были, безусловно, раздражающими; но поскольку они, похоже, не деморализовали остальную часть экипажа, мы не стали прибегать к крайним мерам. Мы планировали остаться на месте и перехватить лайнер «Дасия», упомянутый в информации от агентов в Нью-Йорке.

Ранним вечером мы всплыли на поверхность и обнаружили, что море стало менее неспокойным. Дым от линкора виднелся на северном горизонте, но наше расстояние и возможность погружаться обеспечивали нам безопасность. Больше всего нас беспокоили разговоры боцмана Мюллера, которые становились все более неистовыми с наступлением ночи. Он был в отвратительно ребяческом состоянии и бормотал что-то о каком-то иллюзионном скоплении мертвых тел, проплывающих мимо подводных иллюминаторов; тел, которые пристально смотрели на него, и которые он, несмотря на вздутие живота, узнал как тела умерших во время наших победоносных немецких операций. И он сказал, что молодой человек, которого мы нашли и выбросили за борт, был их лидером. Это было очень ужасно и ненормально, поэтому мы заковали Мюллера в кандалы и хорошенько выпороли. Солдаты были недовольны его наказанием, но дисциплина была необходима. Мы также отклонили просьбу делегации во главе с матросом Циммером о том, чтобы странную резную голову из слоновой кости сбросили в море.

20 июня матросы Бём и Шмидт, которые накануне болели, внезапно сошли с ума. Я сожалел, что в нашем составе офицеров не было врача, поскольку немецкие жизни бесценны; но постоянные бредни этих двоих о каком-то ужасном проклятии подрывали дисциплину, поэтому были приняты решительные меры. Экипаж воспринял это событие мрачно, но, похоже, это успокоило Мюллера, который после этого больше не доставлял нам хлопот.

Вечером, когда мы его отпустили, он молча продолжил выполнять свои обязанности.

В течение следующей недели мы все очень нервничали, высматривая "Дачию".

Напряжение усилилось после исчезновения Мюллера и Циммера, которые, несомненно, покончили жизнь самоубийством из-за преследовавших их страхов, хотя их не видели в момент прыжка за борт. Я был рад избавиться от Мюллера, потому что даже его молчание негативно сказалось на экипаже. Все, казалось, теперь были склонны молчать, словно таили в себе тайный страх. Многие болели, но никто не создавал беспорядка. Лейтенант...

Кленце тяготилось напряжением и раздражалось из-за малейших мелочей — например, из-за стаи дельфинов, которые все чаще собирались вокруг U-29, и из-за усиливающегося южного течения, которого не было на нашей карте.

В конце концов стало ясно, что мы совсем упустили « Дакию» . Такие неудачи не редкость, и мы были скорее рады, чем разочарованы, поскольку теперь настало время вернуться в Вильгельмсхафен. В полдень 28 июня мы повернули на северо-восток и, несмотря на несколько довольно комичных столкновений с необычными скоплениями дельфинов, вскоре двинулись в путь.

Взрыв в машинном отделении в 14:00 стал полной неожиданностью. Никаких неисправностей в механизмах или халатности со стороны экипажа замечено не было, однако, без предупреждения, корабль сотрясло от колоссального удара. Лейтенант...

Кленце поспешил в машинное отделение и обнаружил, что топливный бак и большая часть механизма разбиты, а инженеры Раабе и Шнайдер мгновенно погибли.

Наше положение внезапно стало действительно очень серьёзным; хотя химические воздухорегенераторы были целы, и хотя мы могли использовать устройства для подъёма и опускания корабля, а также для открытия люков, пока хватало сжатого воздуха и аккумуляторных батарей, мы были бессильны привести подводную лодку в движение или управлять ею. Искать спасения в спасательных шлюпках означало бы отдать себя в руки врагов, необоснованно озлобленных на нашу великую немецкую нацию, а наша радиосвязь со времён катастрофы «Виктории » так и не смогла связать нас с другой подводной лодкой Имперского флота.

С момента аварии и до 2 июля нас постоянно дрейфовало на юг, почти без плана и без встречи с какими-либо судами. Дельфины по-прежнему окружали U-29, что было довольно примечательным обстоятельством, учитывая пройденное нами расстояние. Утром 2 июля мы заметили военный корабль под американским флагом, и матросы стали очень беспокойны в своем желании сдаться. В конце концов лейтенанту Кленце пришлось застрелить матроса по имени Траубе, который с особой жестокостью настаивал на этом антигерманском поступке. Это на время успокоило экипаж, и мы незаметно погрузились под воду.

На следующий день после обеда с юга появилась плотная стая морских птиц, и океан начал зловеще вздыматься. Закрыв люки, мы стали ждать развития событий, пока не поняли, что нам предстоит либо погрузиться, либо быть затопленными нарастающими волнами. Давление воздуха и электричество истощались, и мы хотели избежать всякой ненужной эксплуатации наших скудных механических ресурсов; но в данном случае выбора не было. Мы не спускались далеко, и когда через несколько часов море успокоилось, мы решили вернуться на поверхность. Однако здесь возникла новая проблема: корабль не реагировал на наши команды, несмотря на все усилия механиков. По мере того как люди всё больше пугались этого подводного заточения, некоторые из них снова начали бормотать о слоновой кости лейтенанта Кленце, но вид автоматического пистолета успокоил их. Мы старались занять бедняг, ковыряясь в механизмах, даже зная, что они бесполезны.

Мы с Кленце обычно спали в разное время; и именно во время моего сна, около 5 утра 4 июля, разразился всеобщий мятеж. Шесть оставшихся моряков, подозревая, что мы пропали, внезапно пришли в ярость из-за нашего отказа сдаться американскому линкору двумя днями ранее; они пребывали в бреду, ругаясь и разрушая. Они рычали, как животные, и без разбора ломали инструменты и мебель, выкрикивая всякую чушь вроде проклятия идола из слоновой кости и темного мертвеца, который посмотрел на них и уплыл прочь. Лейтенант Кленце выглядел парализованным и беспомощным, как и следовало ожидать от мягкотелой, женоподобной рейнландки. Я расстрелял всех шестерых, потому что это было необходимо, и убедился, что никто не остался в живых.

Мы выбросили тела через двойные люки и остались одни на подводной лодке U-29. Кленце казался очень нервным и много пил. Было решено, что мы должны оставаться в живых как можно дольше, используя большой запас провизии и кислородных баллонов, ни один из которых не пострадал от безумных выходок этих сварливых моряков. Наши компасы, глубиномеры и другие хрупкие приборы были испорчены; поэтому отныне нам оставалось лишь гадать, основываясь на показаниях часов, календаре и нашем видимом дрейфе, определяемом по любым объектам, которые мы могли заметить через иллюминаторы или с рубки. К счастью, у нас еще оставались аккумуляторные батареи, способные к длительному использованию, как для внутреннего освещения, так и для прожектора. Мы часто направляли луч света вокруг корабля, но видели только дельфинов, плывущих параллельно нашему дрейфующему курсу.

Меня эти дельфины интересовали с научной точки зрения; хотя обычный дельфин Delphinus delphis — это китообразное млекопитающее, неспособное существовать без воздуха, я внимательно наблюдал за одним из пловцов в течение двух часов и не заметил, чтобы он изменил свое положение под водой.

Со временем мы с Кленце решили, что по-прежнему плывем по течению.

Тем временем мы двигались на юг, погружаясь все глубже и глубже. Мы изучали морскую фауну и флору и много читали на эту тему в книгах, которые я взял с собой на всякий случай. Однако я не мог не заметить скудные научные знания моего спутника. Его ум не был прусским, а склонен к фантазиям и рассуждениям, не имеющим никакой ценности. Предстоящая смерть странным образом повлияла на него, и он часто с раскаянием молился о мужчинах, женщинах и детях, которых мы отправили на дно, забывая, что все благородное служит немецкому государству. Через некоторое время он заметно потерял равновесие, часами смотрел на свое статуэтка из слоновой кости и плел причудливые истории о потерянных и забытых вещах под водой. Иногда, в качестве психологического эксперимента, я водил его за собой в эти странствия и слушал его бесконечные поэтические цитаты и рассказы о затонувших кораблях. Мне было очень жаль его, потому что я не люблю видеть страдания немца; но он был неподходящим человеком, чтобы умирать вместе с ним. Я испытывал гордость, зная, как Родина будет чтить мою память и как моих сыновей будут воспитывать, чтобы они стали такими же мужчинами, как я.

9 августа мы заметили дно океана и направили на него мощный луч прожектора. Это была обширная волнистая равнина, в основном покрытая водорослями и усеянная раковинами мелких моллюсков. Кое-где встречались слизистые объекты загадочной формы, покрытые водорослями и облепленные ракушками, которые, по мнению Кленце, должны были быть древними кораблями, лежащими в своих могилах.

Его озадачило одно: вершина из твердого вещества, выступающая над дном океана почти на четыре фута в своей вершине; толщиной около двух футов, с плоскими боками и гладкими верхними поверхностями, которые сходились под очень тупым углом. Я назвал эту вершину небольшим скальным выступом, но Кленце показалось, что он увидел на ней резьбу. Через некоторое время он начал дрожать и отвернулся, словно испуганный; однако он не смог дать никакого объяснения, кроме того, что его охватили необъятность, темнота, отдаленность, древность и тайна океанических бездн. Его разум был усталым, но я, как всегда, немец, и быстро заметил две вещи: что U-29 прекрасно выдерживает давление глубоководья, и что странные дельфины все еще находятся рядом с нами, даже на глубине, где существование высших организмов большинство натуралистов считают невозможным. Я был уверен, что ранее переоценил нашу глубину; но тем не менее, мы все еще должны быть достаточно глубоко, чтобы эти явления были примечательными. Наша скорость движения на юг, измеренная по дну океана, примерно соответствовала моим оценкам, основанным на наблюдениях за организмами на более высоких уровнях.

В 15:15 12 августа бедный Кленце окончательно сошёл с ума. Он находился в рубке, освещая путь прожектором, когда я увидел, как он вбежал в библиотечное отделение, где я сидел и читал, и его лицо сразу же выдало его. Я повторю здесь то, что он сказал, подчеркнув выделенные им слова:

« Он зовёт! Он зовёт! Я слышу его! Мы должны идти!» Говоря это, он взял...

Он взял со стола свою статую из слоновой кости, сунул ее в карман и схватил меня за руку, пытаясь потащить по трапу на палубу. В одно мгновение я понял, что он собирается открыть люк и броситься со мной в воду снаружи — приступ суицидального и гомицидального безумия, к которому я был совершенно не готов. Пока я держался позади и пытался его успокоить, он становился все более агрессивным, говоря: «Ну же, иди сюда».

—Не ждите, пока будет; лучше покаяться и получить прощение, чем ослушаться и быть осужденным». Тогда я попробовал противоположный успокаивающему плану и сказал ему, что он безумен — до ужаса невменяем. Но он остался непреклонен и воскликнул: «Если я безумен, то это милосердие! Да пожалеют боги человека, который в своей бессердечности может оставаться в здравом уме до ужасного конца! Приди и сойдешь с ума, пока еще взывает о милосердии!»

Этот взрыв эмоций, казалось, снял напряжение в его мозгу; закончив говорить, он стал гораздо мягче и попросил меня отпустить его одного, если я не пойду с ним. Мой план действий сразу стал ясен. Он был немцем, но всего лишь рейнландцем и простолюдином; а теперь он был потенциально опасным безумцем. Выполнив его самоубийственную просьбу, я мог немедленно освободиться от того, кто перестал быть моим спутником и стал угрозой. Я попросил его отдать мне статую из слоновой кости, прежде чем он уйдет, но эта просьба вызвала у него такой странный смех, что я не стал повторять ее. Затем я спросил его, хочет ли он оставить какую-нибудь памятную вещь или прядь волос для своей семьи в Германии на случай, если меня спасут, но он снова разразился этим странным смехом. Поэтому, пока он поднимался по лестнице, я подошел к рычагам и, соблюдая необходимые временные интервалы, приводил в действие механизм, который отправил его на верную смерть. Убедившись, что его больше нет в лодке, я направил прожектор на воду, пытаясь в последний раз взглянуть на него; Поскольку я хотел выяснить, расплющит ли его давление воды, как это теоретически должно было произойти, или же тело останется невредимым, как у тех необычных дельфинов. Однако мне не удалось найти своего покойного спутника, так как дельфины густо и плотной группой собрались вокруг рубки.

В тот вечер я пожалел, что не вытащил тайком из кармана бедного Кленце статую из слоновой кости, когда он уходил, потому что воспоминание о ней завораживало меня. Я не мог забыть эту юную, прекрасную голову с ветвистым венком, хотя по натуре я и не художник. Мне также было жаль, что мне не с кем было поговорить. Кленце, хоть и не был мне ровней в интеллектуальном плане, был гораздо лучше, чем никто.

В ту ночь я плохо спал и гадал, когда же наступит конец. Уверен, шансов на спасение было совсем мало.

На следующий день я поднялся в рубку и приступил к обычным исследованиям с помощью прожектора. Вид на север был практически таким же, как и все четыре дня с тех пор, как мы увидели дно, но я заметил, что

Дрейф подводной лодки U-29 был менее быстрым. Когда я повернул луч на юг, я заметил, что дно океана впереди резко обрывается, и в некоторых местах на нем виднеются удивительно правильные каменные глыбы, расположенные, как будто по определенным схемам. Лодка не сразу опустилась, чтобы соответствовать большей глубине океана, поэтому мне вскоре пришлось отрегулировать прожектор, направив луч резко вниз. Из-за резкости изменения направления обрывался провод, что потребовало многоминутной задержки для ремонта; но наконец свет снова включился, затопив морскую долину подо мной.

Я не склонен к каким-либо эмоциям, но мое изумление было огромным, когда я увидел, что скрывается в этом электрическом свечении. И все же, будучи воспитанным в лучшей культуре Пруссии, я не должен был удивляться, ибо геология и традиции рассказывают нам о великих перемещениях в океанических и континентальных районах.

Я увидел обширную и замысловатую череду разрушенных зданий; все они отличались великолепной, хотя и неклассифицированной архитектурой и находились на разных стадиях сохранности. Большинство из них, по-видимому, были мраморными, ослепительно сверкающими в лучах прожектора, а общий план напоминал большой город внизу узкой долины, с многочисленными отдельно стоящими храмами и виллами на крутых склонах выше. Крыши обрушились, колонны были сломаны, но всё ещё сохранялась атмосфера некогда древнего великолепия, которую ничто не могло стереть.

Наконец столкнувшись с Атлантидой, которую я прежде считал в значительной степени мифом, я был самым нетерпеливым из исследователей. На дне этой долины когда-то протекала река; присмотревшись внимательнее, я увидел остатки каменных и мраморных мостов и морских стен, а также террас и насыпей, некогда зеленых и прекрасных. В своем энтузиазме я стал почти таким же глупым и сентиментальным, как бедный Кленце, и очень поздно заметил, что южное течение наконец прекратилось, позволив U-29 медленно опуститься на затонувший город, подобно тому как самолет опускается на город в верхних слоях Земли. Я также медленно осознал, что стая необычных дельфинов исчезла.

Примерно через два часа лодка остановилась на мощеной площади у скалистого берега долины. С одной стороны я мог видеть весь город, спускающийся от площади к старому берегу реки; с другой стороны, в поразительной близости, передо мной предстал богато украшенный и прекрасно сохранившийся фасад огромного здания, очевидно, храма, выдолбленного в скале. О первоначальном мастерстве исполнения этого титанического сооружения я могу лишь строить предположения. Фасад, огромных размеров, по-видимому, закрывает непрерывную полость; окон в нем много и они расположены очень широко. В центре зияет большая открытая дверь, к которой ведет внушительная лестница, и которая окружена изысканной резьбой, подобной рельефным изображениям вакханалей. Прежде всего, выделяются большие колонны и фриз, украшенные скульптурами невыразимой красоты;

Очевидно, что на картине изображены идеализированные пасторальные сцены и процессии жрецов и жриц, несущих странные церемониальные атрибуты в поклонении сияющему богу.

Это произведение искусства поражает своим феноменальным совершенством, в значительной степени эллинским по замыслу, но при этом удивительно индивидуальным. Оно производит впечатление ужасающей древности, словно является самым далёким, а не непосредственным предком греческого искусства. Я также не могу сомневаться, что каждая деталь этого массивного сооружения была высечена из нетронутой горной породы нашей планеты. Оно явно является частью стены долины, хотя как вообще удалось выкопать это огромное внутреннее пространство, я не могу себе представить. Возможно, ядро послужила пещера или серия пещер. Ни возраст, ни погружение не разрушили первозданное величие этого ужасающего храма — ведь это действительно храм, несомненно.

—и сегодня, спустя тысячи лет, оно покоится незапятнанным и нетронутым в бесконечной ночи и тишине океанской пропасти.

Я не могу сосчитать, сколько часов я провел, созерцая затонувший город с его зданиями, арками, статуями и мостами, и колоссальный храм с его красотой и таинственностью. Хотя я знал, что смерть близка, любопытство не давало мне покоя; и я в жадности направлял луч прожектора. Луч света позволил мне узнать много деталей, но отказывался показать что-либо за зияющей дверью высеченного в скале храма; и через некоторое время я выключил свет, осознавая необходимость экономии энергии. Лучи стали заметно тусклее, чем за те недели, что я дрейфовал. И словно обостренное грядущим лишением света, мое желание исследовать водные тайны росло. Я, немец, должен был первым ступить на эти забытые веками пути!

Я изготовил и исследовал глубоководный водолазный костюм из соединенных металлов и экспериментировал с портативным регенератором света и воздуха. Хотя мне, вероятно, было бы трудно справиться с двойными люками в одиночку, я верил, что смогу преодолеть все препятствия, используя свои научные навыки, и лично пройтись по мертвому городу.

16 августа я сошел с подводной лодки U-29 и с трудом пробрался по разрушенным и забитым грязью улицам к древней реке. Скелетов и других человеческих останков я не нашел, но почерпнул множество археологических сведений из скульптур и монет. Сейчас я не могу об этом говорить, лишь выражаю свой трепет перед культурой в расцвете её славы, когда пещерные жители бродили по Европе, а Нил беспрепятственно тек к морю. Другие, руководствуясь этой рукописью, если она когда-нибудь будет найдена, должны будут разгадать тайны, о которых я могу лишь намекать. Вернувшись на лодку, когда мои батареи начали разряжаться, я решил исследовать скальный храм на следующий день.

17-го числа, когда мое желание разгадать тайну храма усилилось,

Ещё более настойчивым стало моё глубокое разочарование; я обнаружил, что материалы, необходимые для пополнения запасов портативного фонаря, погибли во время мятежа этих свиней в июле. Моя ярость была безгранична, но немецкое чутьё не позволило мне неподготовленным отправиться в совершенно тёмное помещение, которое могло оказаться логовом какого-то неописуемого морского чудовища или лабиринтом проходов, из извилистых которых я никогда не смогу выбраться. Всё, что я мог сделать, это включить угасающий прожектор подводной лодки U-29 и с его помощью подняться по ступеням храма и изучить внешнюю резьбу. Луч света проникал в дверь под углом вверх, и я заглянул внутрь, чтобы увидеть хоть что-нибудь, но всё было тщетно. Не было видно даже крыши; и хотя я сделал шаг или два внутрь, предварительно проверив пол посохом, я не осмелился идти дальше. Более того, впервые в жизни я испытал чувство ужаса. Я начал понимать, почему у бедного Кленце возникли некоторые перепады настроения: чем больше меня притягивал храм, тем сильнее я боялся его водных бездн, и этот страх нарастал. Вернувшись в подводную лодку, я выключил свет и сел в темноте, размышляя. Электричество теперь нужно экономить на случай чрезвычайных ситуаций.

В субботу, 18-го, я пребывал в полной темноте, мучимый мыслями и воспоминаниями, которые грозили сломить мою немецкую волю. Кленце сошел с ума и погиб, не дойдя до этого зловещего остатка далекого прошлого, и посоветовал мне пойти с ним. Неужели судьба сохранила мой рассудок лишь для того, чтобы неотразимо привести меня к концу, более ужасному и немыслимому, чем мог себе представить любой человек? Очевидно, мои нервы были сильно напряжены, и я должен был отбросить эти представления о более слабых людях.

В субботу ночью я не мог уснуть и включил свет, не задумываясь о будущем. Меня раздражало, что электричества не хватало, чтобы продержаться до конца, несмотря на запасы воздуха и провизии. Мысли об эвтаназии вновь всплыли в моей памяти, и я осмотрел свой автоматический пистолет. К утру я, должно быть, заснул с включенным светом, потому что вчера днем проснулся в темноте и обнаружил, что батарейки разряжены. Я зажег несколько спичек подряд и отчаянно пожалел о своей неосмотрительности, из-за которой мы давно израсходовали те немногие свечи, что были у нас с собой.

После того, как угасла последняя спичка, которую я осмелился потратить впустую, я сидел очень тихо, без света. Размышляя о неизбежном конце, я прокручивал в голове предшествующие события и в нем возникло доселе дремлющее впечатление, которое заставило бы содрогнуться более слабого и суеверного человека. Голова сияющего бога в Скульптуры на скальном храме идентичны тому вырезанному кусочку слоновой кости, который Мертвого моряка принесли из моря, и бедный Кленце отнес его обратно. море.

Меня немного ошеломило это совпадение, но я не испугался. Это всего лишь...

Неполноценный мыслитель, который спешит объяснить странное и сложное примитивным кратчайшим путем сверхъестественного. Совпадение было странным, но я был слишком здравомыслящим человеком, чтобы связать обстоятельства, не допускающие логической связи, или каким-либо странным образом ассоциировать катастрофические события, которые привели от дела «Виктории» к моему нынешнему бедственному положению. Почувствовав потребность в отдыхе, я принял успокоительное и уснул еще немного. Мое нервное состояние отразилось в моих снах: мне казалось, что я слышу крики тонущих людей и вижу мертвые лица, прижимающиеся к иллюминаторам лодки. А среди мертвых лиц было живое, насмешливое лицо юноши с идолом из слоновой кости.

Мне следует быть осторожным в описании моего сегодняшнего пробуждения, поскольку я не в себе, и многие галлюцинации неизбежно смешиваются с фактами. С психологической точки зрения мой случай весьма интересен, и я сожалею, что компетентный немецкий специалист не может провести его научное исследование. Открыв глаза, я первым делом почувствовал непреодолимое желание посетить каменный храм; желание, которое нарастало с каждой секундой, но которому я автоматически пытался противостоять, испытывая чувство страха, действующее в обратном направлении. Затем мне показалось, что в темноте разряженных батареек появился свет , и я увидел некое фосфоресцирующее свечение в воде через иллюминатор, открывающийся в сторону храма. Это вызвало у меня любопытство, поскольку я не знал ни одного глубоководного организма, способного излучать такое свечение. Но прежде чем я смог разобраться, возникло третье впечатление, которое из-за своей иррациональности заставило меня усомниться в объективности всего, что могли зафиксировать мои органы чувств. Это было слуховое заблуждение; Ощущение ритмичного, мелодичного звука, словно дикого, но прекрасного песнопения или хорового гимна, доносившегося снаружи сквозь абсолютно звуконепроницаемый корпус подводной лодки U-29. Убежденный в своей психологической и нервной ненормальности, я зажег спички и вылил в них большую дозу раствора бромида натрия, который, казалось, успокоил меня настолько, что развеял иллюзию звука. Но фосфоресценция осталась, и мне было трудно подавить детское желание подойти к иллюминатору и поискать ее источник. Она была ужасно реалистичной, и вскоре я смог с ее помощью различить знакомые предметы вокруг меня, а также пустой стакан из-под бромида натрия, который я раньше никогда не видел в его нынешнем положении. Последнее обстоятельство заставило меня задуматься, и я пересек комнату и коснулся стакана. Он действительно находился там, где мне казалось, что я его видел. Теперь я понимал, что свет либо реален, либо является частью галлюцинации, настолько устойчивой и постоянной, что я не мог надеяться его развеять, поэтому, отбросив всякое сопротивление, я поднялся на рубку, чтобы поискать источник света. Может быть, это на самом деле другая подводная лодка, предоставляющая возможности для спасения?

Читателю следует избегать любых последующих высказываний, воспринимая их как объективную истину, ибо

Поскольку события выходят за рамки законов природы, они неизбежно являются субъективными и нереальными творениями моего перегруженного разума. Когда я добрался до рубки, я обнаружил, что море в целом гораздо менее яркое, чем я ожидал. Вокруг не было ни животного, ни растительного фосфоресценции, а город, спускающийся к реке, был невидим в темноте. То, что я увидел, не было чем-то впечатляющим, гротескным или ужасающим, но это лишило меня последних остатков веры в собственное сознание. Ибо дверь и окна подводного храма, высеченного из Скалистые холмы ярко светились мерцающим сиянием, словно исходящим от могучего... Внутри алтарного пламени находится нечто среднее между ними.

Последующие события были хаотичными. Глядя на странно освещенные дверь и окна, я стал свидетелем самых невероятных видений — настолько невероятных, что я даже не могу их описать. Мне казалось, что я различаю предметы в храме — как неподвижные, так и движущиеся — и, похоже, снова слышу нереальное пение, которое донеслось до меня, когда я впервые проснулся. И над всем этим нависли мысли и страхи, сосредоточенные на юноше из моря и на изображении из слоновой кости, резьба которого была воспроизведена на фризе и колоннах храма передо мной. Я подумал о бедном Кленце и задался вопросом, где покоится его тело рядом с изображением, которое он унес обратно в море. Он предупреждал меня о чем-то, а я не прислушался — но он был легкомысленным рейнландцем, который сходил с ума от бед, которые пруссак мог бы перенести без труда.

Остальное очень просто. Мое непреодолимое желание посетить храм и войти в него теперь превратилось в необъяснимую и властную команду, которой в конечном итоге невозможно противостоять. Моя собственная немецкая воля больше не управляет моими действиями, и отныне воля возможна только в незначительных делах. Именно это безумие толкнуло Кленце на смерть, беззащитного и беззащитного в океане; но я пруссак и человек разумный, и буду использовать до конца то немногое, что у меня есть.

Как только я осознал, что должен уйти, я приготовил водолазный костюм, шлем и регенератор воздуха, готовый к немедленному надеванию; и тут же приступил к написанию этой наспех написанной хроники в надежде, что когда-нибудь она достигнет мира. Я запечатаю рукопись в бутылку и предам её морю, покидая U-29.

навсегда.

Я ничего не боюсь, даже пророчества безумца Кленце. То, что я видел, не может быть правдой, и я знаю, что это мое собственное безумие в лучшем случае приведет лишь к удушью, когда у меня закончится воздух. Свет в храме — чистая иллюзия, и я умру спокойно, как немец, в черных и забытых глубинах. Этот демонический смех, который я слышу, пока пишу, исходит только от моего собственного ослабевающего мозга. Поэтому я осторожно надену водолазный костюм и смело поднимусь по ступеням в это первозданное святилище; в эту безмолвную тайну неизведанных вод и бесчисленных лет.

Вернуться к содержанию

Факты о покойном Артуре Джермине и его семье Семья

(1920)

Жизнь — ужасная вещь, и из-за того, что мы о ней знаем, проскальзывают демонические проблески истины, которые порой делают её в тысячу раз более ужасной. Наука, и без того угнетающая своими шокирующими откровениями, возможно, станет окончательным истребителем нашего человеческого вида — если мы, конечно, являемся отдельным видом — ибо запас невыразимых ужасов, который смертный разум не смог бы вынести, если бы он обрушился на мир. Если бы мы знали, кто мы есть, мы бы поступили так, как сэр Артур Джермин; а Артур Джермин однажды ночью облился маслом и поджёг свою одежду. Никто не поместил обугленные фрагменты в урну и не установил памятник тому, кто был; ибо были найдены некоторые бумаги и некий предмет в коробке , которые заставили людей захотеть забыть. Некоторые из тех, кто знал его, не признают, что он когда-либо существовал.

Артур Джермин вышел на вересковую пустошь и совершил самосожжение, увидев упакованный предмет , привезенный из Африки. Именно этот предмет, а не его необычная внешность, стал причиной его самоубийства. Многие бы не захотели жить, обладая такими же странными чертами, как у Артура Джермина, но он был поэтом и ученым и не возражал. Ученость была у него в крови: его прадед, сэр Роберт Джермин, баронет, был известным антропологом, а его прапрапрадед, сэр Уэйд Джермин, был одним из первых исследователей региона Конго и эрудированно писал о его племенах, животных и предполагаемых древностях. Действительно, старый сэр Уэйд обладал интеллектуальным рвением, граничащим почти с манией; его причудливые предположения о доисторической белой конголезской цивилизации вызвали много насмешек после публикации его книги « Наблюдения за различными частями Африки» . В 1765 году

Этот бесстрашный исследователь был помещен в психиатрическую лечебницу в Хантингдоне.

Безумие охватило всех Джерминов, и люди были рады, что их было немного. Род не дал ветвей, и Артур был последним из них. Если бы это было не так, нельзя сказать, что бы он сделал, когда бы появился объект для исследования . Джермины никогда не казались вполне нормальными — что-то было не так, хотя Артур был самым худшим, а старые семейные портреты в Джермин-Хаусе показывали достаточно красивые лица еще до времен сэра Уэйда. Безусловно, безумие началось с сэра Уэйда, чьи дикие рассказы об Африке одновременно восхищали и ужасали его немногочисленных друзей. Это проявилось в его коллекции трофеев и экспонатов, которые не были такими, какие нормальный человек стал бы накапливать и хранить, и выглядели...

Особенно поразительным было восточное уединение, в котором он держал свою жену. Последняя, как он говорил, была дочерью португальского торговца, с которым он познакомился в Африке; и ей не нравились английские обычаи. Она, с младенцем, родившимся в Африке, сопровождала его во второй и самой длинной из его поездок, а также в третьей и последней, так и не вернувшись. Никто никогда не видел ее вблизи, даже слуги, потому что ее характер был бурным и необычным. Во время своего недолгого пребывания в Джермин-Хаусе она занимала отдаленное крыло, и ее обслуживал только муж. Сэр Уэйд, действительно, был весьма своеобразен в своей заботе о семье; ибо, вернувшись в Африку, он не позволил никому заботиться о своем маленьком сыне, кроме отвратительной чернокожей женщины из Гвинеи. Вернувшись после смерти леди Джермин, он сам взял на себя полную заботу о мальчике.

Но именно разговоры сэра Уэйда, особенно когда он был пьян, в основном и заставляли его друзей считать его сумасшедшим. В рациональную эпоху, подобную XVIII веку, человеку учёному было неразумно рассуждать о диких зрелищах и странных сценах под конголезской луной; о гигантских стенах и колоннах забытого города, разрушающегося и заросшего лианами, и о сырых, безмолвных каменных ступенях, бесконечно ведущих вниз в темноту бездонных сокровищниц и невообразимых катакомб. Особенно неразумно было бредить о живых существах, которые могли бы обитать в таком месте; о созданиях, наполовину обитающих в джунглях, и наполовину — в этом нечестиво стареющем городе, — сказочных существах, которых даже Плиний мог бы описать со скептицизмом; существах, которые могли возникнуть после того, как человекообразные обезьяны захватили умирающий город со стенами и колоннами, сводами и причудливыми резными изображениями. Однако, вернувшись домой в последний раз, сэр Уэйд говорил об этом с пугающе странным рвением, в основном после третьего бокала в «Рыцарской голове»; хвастался тем, что находил в джунглях, и тем, как жил среди ужасных руин, известных только ему. И наконец, он говорил о живых существах так, что его отвезли в сумасшедший дом. Он почти не проявлял сожаления, когда его заперли в запертой комнате в Хантингдоне, потому что его мысли двигались странно. С тех пор, как его сын вышел из младенчества, он все меньше и меньше любил свой дом, пока, наконец, не стал его бояться. «Рыцарская голова» была его штаб-квартирой, и когда его держали взаперти, он выражал какую-то смутную благодарность, словно за защиту. Три года спустя он умер.

Сын Уэйда Джермина, Филип, был весьма своеобразным человеком. Несмотря на сильное внешнее сходство с отцом, его внешность и поведение во многих отношениях были настолько грубыми, что его все избегали. Хотя он и не унаследовал безумия, которого опасались некоторые, он был крайне глуп и склонен к кратковременным вспышкам неконтролируемого насилия. По телосложению он был невысокого роста, но невероятно силен и обладал поразительной ловкостью. Двенадцать лет спустя

Наследовав титул, он женился на дочери своего егеря, которая, как говорили, была цыганского происхождения, но еще до рождения сына поступил на флот рядовым матросом, что усугубило всеобщее отвращение, начавшееся с его привычек и меценатства. После окончания войны с Америкой о нем слышали как о матросе на торговом судне, занимавшемся африканской торговлей, известном своими подвигами силы и альпинизма, но в конце концов он исчез однажды ночью, когда его корабль стоял у берегов Конго.

В сыне сэра Филипа Джермина общепринятая семейная особенность приняла странный и роковой оборот. Высокий и довольно красивый, с некой причудливой восточной грацией, несмотря на некоторые незначительные пропорции, Роберт Джермин начал жизнь как ученый и исследователь. Именно он первым научно изучил обширную коллекцию реликвий, привезенных его безумным дедом из Африки, и прославил фамилию как в этнологии, так и в исследованиях. В 1815 году сэр Роберт женился на дочери седьмого виконта Брайтхолма, и впоследствии у них родилось трое детей, старший и младший из которых никогда не появлялись на публике из-за психических и физических отклонений.

Опечаленный этими семейными несчастьями, ученый искал утешения в работе и совершил две длительные экспедиции во внутренние районы Африки. В 1849 году его второй сын, Невил, человек на удивление отталкивающий, сочетавший в себе угрюмость Филипа Джермина с надменностью Брайтхолмов, сбежал с вульгарной танцовщицей, но был помилован по возвращении в следующем году. Он вернулся в дом Джермина вдовцом с маленьким сыном Альфредом, которому однажды суждено было стать отцом Артура Джермина.

Друзья говорили, что именно эта череда бедствий вывела из равновесия сэра Роберта Джермина, однако, вероятно, причиной катастрофы стал лишь фрагмент африканского фольклора. Пожилой учёный собирал легенды племен онга, живших неподалеку от места исследований его деда и его собственных, надеясь каким-то образом объяснить дикие рассказы сэра Уэйда о затерянном городе, населённом странными гибридными существами. Определенная закономерность в странных записях его предка наводила на мысль, что воображение безумца могло быть стимулировано местными мифами. 19 октября 1852 года исследователь Сэмюэл Ситон посетил дом Джермина с рукописью заметок, собранных среди онга, полагая, что некоторые легенды о сером городе белых обезьян, управляемом белым богом, могут оказаться ценными для этнолога. В ходе беседы он, вероятно, предоставил множество дополнительных деталей; природа которых никогда не будет известна, поскольку внезапно разразилась ужасная череда трагедий. Когда сэр Роберт Джермин вышел из своей библиотеки, он оставил после себя задушенный труп исследователя, и прежде чем его успели остановить, он покончил с жизнью всех троих своих детей: двоих, которых так и не увидели, и сына, сбежавшего из дома. Невил Джермин погиб, успешно защищая своего двухлетнего ребенка.

сын, который, по-видимому, был вовлечен в безумный убийственный план старика. Сам сэр Роберт, после неоднократных попыток самоубийства и упорного отказа произнести хоть какой-то членораздельный звук, умер от апоплексии на втором году заключения.

Сэр Альфред Джермин получил титул баронета еще до своего четвертого дня рождения, но его вкусы никогда не соответствовали титулу. В двадцать лет он присоединился к труппе артистов мюзик-холла, а в тридцать шесть бросил жену и ребенка, чтобы путешествовать с передвижным американским цирком. Его конец был весьма отвратительным. Среди животных в цирке, с которым он путешествовал, был огромный самец гориллы, светлее среднего размера; удивительно послушное животное, пользовавшееся большой популярностью у артистов. Эта горилла особенно очаровала Альфреда Джермина, и во многих случаях они долго смотрели друг на друга сквозь перекладины. В конце концов Джермин попросил и получил разрешение дрессировать животное, поражая публику и коллег-артистов своим успехом. Однажды утром в Чикаго, когда горилла и Альфред Джермин репетировали чрезвычайно ловкий боксерский поединок, первая нанесла удар необычайной силы, причинив боль и повредив достоинство дрессировщика-любителя. О том, что последовало дальше, участники «Величайшего шоу на Земле» не любят говорить. Они никак не ожидали услышать пронзительный, нечеловеческий крик сэра Альфреда Джермина или увидеть, как он схватит своего неуклюжего противника обеими руками, швырнет его на пол клетки и дьявольски укусит за волосатую шею. Горилла потеряла бдительность, но ненадолго, и прежде чем дрессировщик успел что-либо предпринять, тело, принадлежавшее баронету, стало неузнаваемым.

II.

Артур Джермин был сыном сэра Альфреда Джермина и певца мюзик-холла неизвестного происхождения. Когда муж и отец бросил семью, мать забрала ребенка в дом Джермина, где никто не возражал против ее присутствия. Она обладала представлениями о том, каким должно быть достоинство дворянина, и позаботилась о том, чтобы ее сын получил лучшее образование, которое могли обеспечить скромные средства. Семейные ресурсы теперь были крайне скудны, и дом Джермина пришел в ужасное запустение, но юный Артур любил старое здание и все его содержимое. Он не был похож ни на одного другого Джермина, когда-либо жившего на свете, ибо он был поэтом и мечтателем. Некоторые из соседних семей, наслышавшись о невидимой португальской жене старого сэра Уэйда Джермина, заявили, что в ней, должно быть, проявляется латинская кровь; но большинство людей лишь насмехались над его чувствительностью к красоте, приписывая ее его матери-певице, которая была социально непризнанной. Поэтическая утонченность Артура Джермина была тем более примечательна, что сочеталась с его грубоватым внешним видом. Большинство Джерминов

Артур обладал несколько странным и отталкивающим обликом, но его случай был особенно примечателен. Трудно сказать, на кого именно он был похож, но его выражение лица, форма лица и длина рук вызывали отвращение у тех, кто встречал его впервые.

Именно ум и характер Артура Джермина искупили его недостатки.

Одарённый и образованный, он получил высшие награды в Оксфорде и, казалось, мог бы восстановить интеллектуальную славу своей семьи. Хотя он обладал скорее поэтическим, чем научным темпераментом, он планировал продолжить работу своих предков в области африканской этнологии и древностей, используя поистине замечательную, хотя и странную коллекцию сэра Уэйда. Своим фантазёрским умом он часто размышлял о доисторической цивилизации, в которую так неявно верил безумный исследователь, и плел одну историю за другой о безмолвном городе в джунглях, упомянутом в более диких заметках и абзацах последнего. К туманным высказываниям о безымянной, ничего не подозревающей расе гибридов из джунглей он испытывал особое смешанное чувство ужаса и притяжения; он размышлял о возможной основе такой фантазии и стремился пролить свет на более поздние данные, собранные его прадедом и Сэмюэлем Ситоном среди онга.

В 1911 году, после смерти матери, сэр Артур Джермин решил довести свои исследования до конца. Продав часть своего состояния, чтобы получить необходимые деньги, он собрал экспедицию и отплыл в Конго.

Договорившись с бельгийскими властями о группе проводников, он провел год в стране Онга и Калири, обнаружив информацию, превзошедшую все его ожидания. Среди Калири был престарелый вождь по имени Мвану, обладавший не только феноменальной памятью, но и исключительным интеллектом и интересом к древним легендам. Этот древний вождь подтвердил все рассказы, которые слышал Джермин, добавив к ним свой собственный рассказ о каменном городе и белых обезьянах, каким его ему поведали.

По словам Мвану, серого города и гибридных существ больше не существовало, они были уничтожены воинственными Н'бангусами много лет назад. Это племя, разрушив большую часть построек и убив живых существ, унесло чучело богини, которое было их целью; белую обезьяноподобную богиню, которой поклонялись странные существа и которая, согласно конголезской традиции, являлась воплощением той, которая правила как принцесса среди этих существ. Чем же могли быть эти белые обезьяноподобные существа, Мвану понятия не имел, но он думал, что они были строителями разрушенного города. Джермин не мог сделать никаких предположений, но, тщательно расспросив его, получил очень живописную легенду о чучеле богини.

Говорили, что принцесса-обезьяна стала супругой великого белого бога, который

Они пришли с Запада. Долгое время они вместе правили городом, но когда у них родился сын, все трое ушли. Позже бог и принцесса вернулись, и после смерти принцессы её божественный муж мумифицировал тело и поместил его в огромный каменный дом, где ему поклонялись. Затем он ушёл один. Легенда, кажется, имеет три варианта. Согласно одной истории, ничего больше не произошло, кроме того, что чучело богини стало символом превосходства для любого племени, которое могло им обладать. Именно по этой причине племя Н'бангу унесло его. Вторая история рассказывала о возвращении и смерти бога у ног его почитаемой жены. Третья рассказывала о возвращении сына, выросшего до зрелости — или обезьяноподобного состояния, или божественного, в зависимости от обстоятельств, — но не осознающего своей личности. Несомненно, изобретательные чернокожие максимально использовали любые события, которые могли скрываться за этой экстравагантной легендой.

Артур Джермин больше не сомневался в реальности описанного старым сэром Уэйдом города в джунглях и ничуть не удивился, когда в начале 1912 года наткнулся на то, что от него осталось. Его размеры, должно быть, были преувеличены, однако лежащие вокруг камни доказывали, что это была не просто негритянская деревня. К сожалению, никаких резных изображений обнаружено не было, а небольшой размер экспедиции помешал работам по расчистке единственного видимого прохода, который, казалось, вел вниз в систему сводов, упомянутую сэром Уэйдом. Белые обезьяны и чучело богини обсуждались со всеми местными вождями региона, но европейцу предстояло дополнить данные, предоставленные старым Мвану. М.

Верхарен, бельгийский агент на торговом посту в Конго, верил, что сможет не только найти, но и заполучить чучело богини, о котором он смутно слышал; поскольку некогда могущественные Н'бангусы теперь были покорными слугами правительства короля Альберта, и их можно было легко уговорить расстаться с ужасным божеством, которое они увезли. Поэтому, когда Джермин отплыл в Англию, он был полон ликования, ожидая, что через несколько месяцев получит бесценную этнологическую реликвию, подтверждающую самые невероятные из рассказов его прапрапрадеда — то есть самые невероятные из всех, что он когда-либо слышал. Соотечественники, жившие неподалеку от дома Джермина, возможно, слышали еще более невероятные истории от предков, которые слушали сэра Уэйда за столами в «Рыцарской голове».

Артур Джермин терпеливо ждал ожидаемую посылку от месье Верхарена, тем временем с повышенным вниманием изучая рукописи, оставленные его безумным предком. Он начал чувствовать себя очень близким к сэру Уэйду и искать реликвии его личной жизни в Англии, а также его африканских приключений. Устных рассказов о таинственной и замкнутой жене было много, но никаких материальных свидетельств ее пребывания в доме Джермина не сохранилось. Джермин задавался вопросом, какие обстоятельства побудили или позволили такое исчезновение, и решил, что

Главной причиной было безумие мужа. Он вспоминал, что его прапрапрабабушка, как говорили, была дочерью португальского торговца в Африке. Несомненно, ее практическое происхождение и поверхностные знания о Темном континенте заставили ее пренебречь рассказами сэра Уэйда о внутренних районах, чего такой человек вряд ли бы ей простил. Она умерла в Африке, возможно, ее туда притащил муж, решивший доказать правдивость своих слов. Но, предаваясь этим размышлениям, Джермин не мог не улыбнуться их тщетности, спустя полтора века после смерти обоих своих странных предков.

В июне 1913 года пришло письмо от г-на Верхарена, в котором сообщалось об обнаружении чучела богини. Бельгиец утверждал, что это был совершенно необычный объект; объект, классификация которого была совершенно недоступна для обывателя. Определить, человек это или обезьяна, мог только учёный, а процесс определения был бы значительно затруднен из-за несовершенства чучела. Время и климат Конго не щадят мумии, особенно если их подготовка была настолько дилетантской, как в данном случае. На шее чучела была найдена золотая цепочка с пустым медальоном, на котором были изображены гербы; несомненно, это был сувенир какого-то несчастного путешественника, взятый племенем Н'бангу и повешенный на богиню в качестве оберега. Комментируя контуры лица мумии, г-н Верхарен предложил шутливое сравнение; или, скорее, выразил юмористическое удивление по поводу того, как это может показаться его корреспонденту, но был слишком заинтересован в науке, чтобы тратить много слов на легкомыслие. Он написал, что чучело богини прибудет в надлежащей упаковке примерно через месяц после получения письма.

Коробка с экспонатом была доставлена в дом Джермина днем 3 августа 1913 года и немедленно перемещена в большую комнату, где хранилась коллекция африканских образцов, составленная сэром Робертом и Артуром. О том, что произошло дальше, лучше всего можно судить по рассказам слуг, а также по вещам и документам, изученным позже. Из всех рассказов наиболее полным и связным является рассказ престарелого Соумса, дворецкого семьи. По словам этого заслуживающего доверия человека, сэр Артур Джермин отпустил всех из комнаты, прежде чем открыть коробку, хотя мгновенный звук молотка и зубила показал, что он не стал затягивать операцию. Некоторое время ничего не было слышно; Соумс точно не может оценить, сколько именно; но, несомненно, менее чем через четверть часа раздался ужасный крик, несомненно, голосом Джермина. Сразу после этого Джермин вышел из комнаты и в панике бросился к входу в дом, словно преследуемый каким-то ужасным врагом. Выражение его лица, и без того ужасного, было неописуемым. У входной двери он, казалось, о чем-то задумался, а затем, спасаясь бегством, скрылся по лестнице в подвал. Слуги были совершенно измучены.

Ошеломлённые, они смотрели вверху лестницы, но их хозяин не вернулся. Из нижних помещений доносился только запах масла. После наступления темноты послышался грохот в дверь, ведущую из подвала во двор; и конюх увидел Артура Джермина, блестящего с головы до ног от масла и источающего этот запах, который украдкой выскользнул и исчез на чёрной пустоши, окружающей дом. Затем, в порыве ужаса, все увидели конец. На пустоши появилась искра, вспыхнуло пламя, и столб человеческого огня достиг небес. Дома Джермина больше не существовало.

Причина, по которой обугленные фрагменты Артура Джермина не были собраны и захоронены, кроется в том, что было найдено позже, главным образом, в том, что находилось в коробке. Чучело богини представляло собой отвратительное зрелище: иссохшее и изъеденное, но это явно была мумифицированная белая обезьяна какого-то неизвестного вида, менее волосатая, чем любой из известных видов, и бесконечно ближе к человеку — что весьма шокирует.

Подробное описание было бы довольно неприятным, но необходимо упомянуть две важные детали, поскольку они отвратительно согласуются с некоторыми заметками об африканских экспедициях сэра Уэйда Джермина и с конголезскими легендами о белом боге и принцессе-обезьяне. Речь идёт о двух деталях: герб на золотом медальоне на шее существа принадлежал Джермину, а шутливое предположение г-на Верхарена о некотором сходстве, связанном с иссохшим лицом, с ярким, ужасающим и неестественным ужасом приписывается не кому иному, как чувствительному Артуру Джермину, прапраправну сэра Уэйда Джермина и его неизвестной жене. Члены Королевского антропологического института сожгли эту вещь и бросили медальон в колодец, а некоторые из них не признают, что Артур Джермин когда-либо существовал.

Вернуться к содержанию

Улица

(1920)

Есть те, кто утверждает, что вещи и места обладают душой, и есть те, кто утверждает обратное; я сам не осмеливаюсь судить, но расскажу об Улице.

Эту улицу создали сильные и честные люди; доблестные, храбрые мужи нашей крови, прибывшие с Святых островов через море. Сначала это была всего лишь тропинка, по которой носители воды несли воду из лесного источника к группе домов на берегу моря. Затем, по мере того как к растущему скоплению домов приходило все больше людей и искали себе жилье, они построили хижины вдоль северной стороны; хижины из крепких дубовых бревен с каменной кладкой со стороны, обращенной к лесу, поскольку там пряталось много индейцев с огненными стрелами. А через несколько лет люди построили хижины и на южной стороне улицы.

По улице ходили серьезные мужчины в конических шляпах, которые большую часть времени носили мушкеты или охотничьи ружья. Также там были их жены в чепцах и трезвые дети. По вечерам эти мужчины со своими женами и детьми сидели у огромных очагов, читали и разговаривали. Они читали и говорили о простых вещах, но эти вещи вселяли в них мужество и доброту, и помогали им днем покорять лес и обрабатывать поля. Дети слушали и узнавали о законах и деяниях древности, и о той дорогой Англии, которую они никогда не видели или не могли вспомнить.

Началась война, и после этого индейцы больше не беспокоили улицу. Мужчины, занятые работой, процветали и были счастливы, насколько это было в их силах.

Дети росли в достатке, и всё больше семей приезжало из Родины, чтобы поселиться на этой улице. И внуки, и дети новоприбывших росли. Городок превратился в мегаполис, и один за другим хижины уступили место домам; простым, красивым домам из кирпича и дерева, с каменными ступенями, железными перилами и фрамугами над дверями. Это были не хлипкие постройки, ведь они были созданы для того, чтобы служить многим поколениям. Внутри были резные камины и изящные лестницы, а также практичная, приятная мебель, фарфор и серебро, привезённые из Родины.

Так улица впитывала мечты молодежи и радовалась тому, как ее обитатели становились все более изящными и счастливыми. Там, где прежде были только сила и честь, теперь царили вкус и ученость. Книги, картины и музыка пришли в дома, а молодые люди отправились в университет, возвышающийся над равниной на севере. На смену коническим шляпам…

Там были мушкеты, треугольные шляпы и маленькие мечи, кружева и белоснежные парики. Там же были булыжники, по которым цокало множество породистых лошадей и грохотало множество позолоченных карет; и кирпичные тротуары с подпорками для лошадей и столбиками для привязывания лошадей.

На той улице росло множество деревьев: величественные вязы, дубы и клены; так что летом пейзаж был утопающим в зелени и сопровождался щебетанием птиц.

А за домами располагались огороженные стенами розарии с огороженными дорожками и солнечными часами, где по вечерам луна и звезды чарующе сияли, а ароматные цветы блестели от росы.

Так улица продолжала жить, пережив войны, бедствия и перемены. Когда-то большинство молодых людей ушли, а некоторые так и не вернулись. Тогда они свернули старый флаг и подняли новое знамя из полос и звёзд. Но хотя люди говорили о больших переменах, улица их не чувствовала; ибо её жители оставались прежними, говоря о старых, знакомых вещах на старых, знакомых языках. И деревья по-прежнему служили пристанищем для поющих птиц, а по вечерам луна и звёзды смотрели на покрытые росой цветы в обнесённых стенами розариях.

Со временем на улице больше не было мечей, треугольных шляп и париков. Какими странными казались обитатели с тростями, высокими бобрами и коротко подстриженными головами! Издалека доносились новые звуки — сначала странные пыхтения и крики с реки, протекавшей в миле отсюда, а затем, много лет спустя, странные пыхтения, крики и грохот с других сторон. Воздух был уже не таким чистым, как прежде, но дух этого места не изменился.

Кровь и душа этих людей были подобны крови и душе их предков, создавших эту улицу. Дух не менялся, даже когда они вскрывали землю, чтобы проложить странные трубы, или когда устанавливали высокие столбы с причудливыми проводами. На этой улице хранилось столько древних преданий, что прошлое было нелегко забыть.

Затем наступили дни зла, когда многие из тех, кто знал улицу в былые времена, перестали её знать; и многие, кто не знал её прежде, тоже её знали. И те, кто приходил, никогда не были похожи на тех, кто уходил; ибо их речь была грубой и резкой, а лица и выражения — неприятными. Их мысли тоже боролись с мудрым, справедливым духом улицы, так что улица молча тосковала, пока её дома приходили в упадок, деревья умирали одно за другим, а розарии зарастали сорняками и запустением. Но однажды она почувствовала прилив гордости, когда снова вышли молодые люди, некоторые из которых так и не вернулись. Эти молодые люди были одеты в синее.

С годами улица становилась всё хуже. Все деревья на ней вымерли.

А розарии были вытеснены задними стенами дешевых, уродливых новых зданий на параллельных улицах. И все же дома остались, несмотря на разрушения, причиненные годами, бурями и червями, ибо они были построены, чтобы служить многим поколениям. На улице появились новые лица: смуглые, зловещие лица с украдкой смотрящие и странными чертами, владельцы которых говорили на незнакомых словах и размещали вывески знакомыми и неизвестными буквами на большинстве затхлых домов. Тележки заполнили сточные канавы. Над местом повисла грязная, неописуемая вонь, и древний дух уснул.

Когда-то на Улице царило великое волнение. За морями бушевали война и революция; династия рухнула, и её выродившиеся подданные стекались в Западную Землю с сомнительными намерениями. Многие из них ютились в обветшалых домах, которые когда-то знали пение птиц и аромат роз. Затем сама Западная Земля пробудилась и присоединилась к Родине в её титанической борьбе за цивилизацию. Над городами вновь развевался Старый Флаг, в сопровождении Нового Флага и более простого, но славного Триколора. Но над Улицей развевалось немного флагов, ибо там царили лишь страх, ненависть и невежество. Снова молодые люди отправились в путь, но не совсем так, как молодые люди тех дней. Чего-то не хватало. И сыновья тех молодых людей, которые действительно отправлялись в путь в оливково-зелёном цвете с истинным духом своих предков, уезжали издалека и не знали Улицы и её древнего духа.

За морями была одержана великая победа, и большинство молодых людей триумфально вернулись. Те, кому чего-то не хватало, больше этого не испытывали, но страх, ненависть и невежество всё ещё витали над Улицей; многие остались, и многие чужестранцы пришли издалека в эти старинные дома. А вернувшиеся молодые люди больше там не жили. Большинство чужестранцев были смуглыми и зловещими, но среди них можно было найти несколько лиц, похожих на тех, кто создавал Улицу и формировал её дух. Похожих, но непохожих, ибо в глазах всех был странный, нездоровый блеск, словно от жадности, амбиций, мстительности или ошибочного рвения. Беспорядки и измена царили среди немногих злодеев, которые замышляли нанести Западным землям смертельный удар, чтобы захватить власть над их руинами; подобно тому, как убийцы появились на той несчастной, заснеженной земле, откуда большинство из них и пришло. А центром этих интриг была улица, чьи разрушающиеся дома кишели чужеродными сеющими раздор людьми и в которых эхом разносились планы и речи тех, кто жаждал назначенного дня крови, огня и преступлений.

О различных странных собраниях на улице закон говорил многое, но мало что мог доказать. С большим усердием люди в спрятанных значках задерживались и подслушивали разговоры о таких местах, как пекарня Петровича, убогая школа Рифкина.

«Современная экономика», «Клуб общения» и «Кафе «Либерти»» — вот места, где в большом количестве собирались зловещие люди, но всегда говорили они осторожно или на иностранном языке. И все же стояли старые дома, хранящие забытые предания о более благородных, ушедших веках; о крепких колониальных арендаторах и росистых розариях в лунном свете. Иногда к ним приходил одинокий поэт или путешественник, чтобы полюбоваться ими и попытаться запечатлеть их в ушедшей славе; однако таких путешественников и поэтов было немного.

Теперь широко распространился слух, что в этих домах находятся лидеры огромной банды террористов, которые в назначенный день должны были устроить кровавую бойню ради уничтожения Америки и всех прекрасных старых традиций, которые так любила улица. Листовки и газеты развевались по грязным сточным канавам; листовки и газеты, напечатанные на многих языках и разными буквами, но все они содержали послания о преступлениях и мятеже. В этих текстах народ призывали разрушить законы и добродетели, которые возвеличивали наши отцы; искоренить душу старой Америки — душу, которая была передана нам в наследство за полтора тысячи лет англосаксонской свободы, справедливости и умеренности.

Говорили, что смуглые мужчины, обитавшие на Улице и собиравшиеся в её гниющих зданиях, были мозгом ужасной революции; что по их приказу многие миллионы безмозглых, одурманенных зверей протянут свои мерзкие когти из трущоб тысяч городов, сжигая, убивая и разрушая, пока земля наших отцов не исчезнет. Всё это говорилось и повторялось, и многие с ужасом ожидали четвёртого июля, о котором много говорили странные записи; однако ничего не удавалось найти, чтобы возложить вину. Никто не мог сказать, чей арест мог бы пресечь этот проклятый заговор в самом его источнике. Много раз приходили отряды полицейских в синих мундирах, чтобы обыскать ветхие дома, но в конце концов они перестали приходить; ибо и они устали от закона и порядка и оставили весь город на произвол судьбы. Затем пришли люди в оливково-зелёных мундирах с мушкетами; Пока не стало казаться, что в своем печальном сне улица хранит какие-то тревожные сны о тех днях, когда вооруженные мушкетами люди в конических шляпах шли по ней от лесного источника к группе домов на берегу моря. И все же ничего нельзя было сделать, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу; ибо эти смуглые, зловещие люди были стары в своем коварстве.

Так улица спала беспокойно, пока однажды ночью в пекарне Петровича, в Рифкинской школе современной экономики, в клубе «Круг», в кафе «Либерти» и в других местах не собрались огромные толпы людей, глаза которых были широко раскрыты от ужасного триумфа и ожидания. По скрытым проводам передавались странные сообщения, и много говорили о еще более странных сообщениях, которые еще предстояло передать; но большая часть этого не была догадана до тех пор, пока Западная земля не оказалась в безопасности от опасности. Люди в оливково-зеленой форме не могли понять, что происходит и что им следует делать; ибо эти смуглые, зловещие люди были искусны.

в тонкости и сокрытии.

И всё же мужчины в оливково-зелёных мундирах всегда будут помнить ту ночь и рассказывать об этой улице своим внукам; ведь многих из них отправили туда к утру с миссией, совершенно непохожей на ту, которую они ожидали. Было известно, что это гнездо анархии старое, и что дома шатались от разрушительного воздействия лет, бурь и червей; и всё же события той летней ночи были неожиданностью именно из-за своей странной однообразности. Это было, поистине, чрезвычайно необычное событие, хотя, в конце концов, и простое. Ибо без предупреждения, в один из ранних часов после полуночи, все разрушительные воздействия лет, бурь и червей достигли ужасающей кульминации; и после обрушения на улице не осталось ничего, кроме двух старых дымоходов и части крепкой кирпичной стены. И ничто из живого не ожило из руин.

Поэт и путешественник, прибывшие в составе многочисленной толпы, искавшей это место, рассказывают странные истории. Поэт говорит, что все часы перед рассветом он видел лишь жалкие руины, едва различимые в свете прожекторов; что над обломками возвышалась другая картина, в которой он мог разглядеть лунный свет, прекрасные дома, вязы, дубы и величественные клены. А путешественник заявляет, что вместо привычного зловония этого места витал тонкий аромат, словно роз в полном расцвете. Но разве мечты поэтов и рассказы путешественников не являются заведомо ложными?

Есть те, кто утверждает, что вещи и места обладают душой, и есть те, кто утверждает обратное; я сам не осмеливаюсь сказать, но я уже рассказывал вам об Улице.

Вернуться к содержанию

Селефаис

(1920)

Во сне Куранес увидел город в долине, морское побережье вдалеке, заснеженную вершину, возвышающуюся над морем, и ярко раскрашенные галеры, выходящие из гавани в далекие края, где море встречается с небом. Во сне он также получил свое имя Куранес, потому что наяву его называли другим именем. Возможно, для него было естественно увидеть во сне новое имя; ведь он был последним из своей семьи и единственным среди равнодушных миллионов Лондона, поэтому мало кто мог с ним поговорить и напомнить ему, кем он был. Его деньги и земли исчезли, и ему было все равно на поступки окружающих, он предпочитал видеть сны и описывать их.

Его записи вызывали насмешки у тех, кому он их показывал, так что со временем он стал хранить свои сочинения при себе и, наконец, перестал писать. Чем больше он отстранялся от окружающего мира, тем чудеснее становились его сны; и было бы совершенно бесполезно пытаться описать их на бумаге. Куранес не был современным человеком и не мыслил так, как другие писатели. В то время как они стремились сорвать с жизни её вышитые мифические одежды и показать во всей её неприглядности мерзость реальности, Куранес искал только красоту. Когда истина и опыт не могли её раскрыть, он искал её в воображении и иллюзиях и находил её прямо у себя под боком, среди туманных воспоминаний о детских сказках и снах.

Немногие знают, какие чудеса открываются им в рассказах и видениях их юности; ибо, когда мы, будучи детьми, слушаем и мечтаем, мы мыслим лишь полусформированными мыслями, а когда, став взрослыми, пытаемся вспомнить, мы притупляемся и становимся прозаичными под воздействием яда жизни. Но некоторые из нас просыпаются ночью со странными фантазиями о заколдованных холмах и садах, о фонтанах, поющих на солнце, о золотых скалах, нависающих над журчащим морем, о равнинах, простирающихся до спящих городов из бронзы и камня, и о призрачных группах героев, скачущих на украшенных белых конях вдоль опушек густых лесов; и тогда мы понимаем, что заглянули сквозь слоновые врата в тот мир чудес, который был нашим до того, как мы стали мудрыми и несчастными.

Куранес внезапно вернулся в свой прежний мир детства. Ему снился дом, где он родился; огромный каменный дом, увитый плющом, где жили тринадцать поколений его предков и где он надеялся умереть. Была луна, и он прокрался в благоухающую летнюю ночь, через сады, вниз по террасам, мимо величественных дубов.

Парк и длинная белая дорога к деревне. Деревня казалась очень старой, словно угасающая, как луна, и Куранес задавался вопросом, не скрывают ли остроконечные крыши маленьких домиков сон или смерть. На улицах росли колючки высокой травы, а оконные стекла по обеим сторонам были либо разбиты, либо словно пеленой смотрели. Куранес не задерживался, а медленно шел, словно его звали к какой-то цели. Он не смел ослушаться этого зова, опасаясь, что это окажется иллюзией, подобно побуждениям и стремлениям бодрствующей жизни, которые не ведут ни к какой цели. Затем его потянуло по тропинке, отходящей от деревенской улицы к обрывам канала, и он достиг конца всего — пропасти и бездны, где вся деревня и весь мир резко обрушивались в гулкую пустоту бесконечности, и где даже небо впереди было пустым и не освещенным падающей луной и падающими звездами. Вера подтолкнула его вперед, через пропасть, в бездну, где он плыл все ниже и ниже; мимо темных, бесформенных, несбывшихся снов, слабо светящихся сфер, которые, возможно, были отчасти сновидениями, и смеющихся крылатых существ, которые, казалось, насмехались над мечтателями всех миров. Затем в темноте перед ним словно открылась расщелина, и он увидел город долины, сияющий далеко-далеко внизу, на фоне моря и неба, и заснеженную гору у берега.

Куранес проснулся в тот самый момент, когда увидел город, но по беглому взгляду понял, что это не что иное, как Селефаис, в долине Оот-Наргай за Танарскими холмами, где его дух пребывал целую вечность одного летнего дня давным-давно, когда он ускользнул от своей няни и позволил теплому морскому бризу убаюкать себя, наблюдая за облаками со скалы возле деревни. Тогда он протестовал, когда его нашли, разбудили и отнесли домой, ибо как раз в тот момент, когда его разбудили, он собирался отплыть на золотой галере в те манящие края, где море встречается с небом. И теперь он был столь же недоволен пробуждением, ибо после сорока утомительных лет он наконец-то нашел свой сказочный город.

Но три ночи спустя Куранес снова явился в Селефаис. Как и прежде, сначала ему приснилась деревня, которая спала или была мертва, и бездна, по которой нужно было бесшумно плыть; затем снова появилась расщелина, и он увидел сверкающие минареты города, изящные галеры, стоящие на якоре в голубой гавани, и наблюдал, как деревья гинкго на горе Аран колышутся на морском бризе. Но на этот раз его не похитили, и, подобно крылатому существу, он постепенно опустился на травянистый склон холма, пока наконец его ноги мягко не коснулись земли. Он действительно вернулся в долину Ут-Наргаи и в великолепный город Селефаис.

Вниз по склону холма, среди ароматных трав и ярких цветов, шел Куранес, пересекая журчащую Нараксу по маленькому деревянному мостику, где много лет назад он высек свое имя, и через шелестящую рощу к большому каменному мосту у городских ворот. Все было как прежде: мраморные стены не потускнели, а отполированные бронзовые статуи на них не потускнели. И Куранес понял, что ему не нужно трепетать, чтобы то, что он знал, не исчезло; ибо даже стражи на крепостных стенах были теми же и такими же молодыми, какими он их помнил. Когда он вошел в город, мимо бронзовых ворот и по ониксовым мостовым, торговцы и погонщики верблюдов приветствовали его так, словно он никогда и не уезжал; и то же самое было в бирюзовом храме Нат-Хортат, где жрецы в венках из орхидей сказали ему, что в Оот-Наргае нет времени, а есть только вечная молодость. Затем Куранес прошел по Улице Столбов к морской стене, где собрались торговцы и моряки, а также странники из тех мест, где море встречается с небом. Там он задержался надолго, глядя на сверкающую гавань, где рябь на воде искрилась под неведомым солнцем, и где по воде легко плыли галеры из далеких мест. Он также смотрел на величественно возвышающуюся над берегом гору Аран, нижние склоны которой были покрыты зеленью колышущихся деревьев, а белая вершина касалась неба.

Куранес как никогда прежде мечтал отправиться на галере в далекие края, о которых он слышал столько странных рассказов, и снова разыскал капитана, который так давно согласился его взять. Он нашел Атиб, сидящего на том же сундуке со специями, на котором сидел и раньше, и Атиб, казалось, не заметил, как пролетело время. Затем они вдвоем доплыли до галеры в гавани и, отдав приказы гребцам, отправились в плавание по бурлящему Серенейскому морю, ведущему к небу. Несколько дней они скользили по воде, пока наконец не достигли горизонта, где море встречается с небом. Здесь галера не остановилась, а легко плыла в синеве неба среди пушистых облаков, окрашенных розовым цветом. И далеко под килем Куранес мог видеть странные земли, реки и города необыкновенной красоты, лениво раскинувшиеся в солнечном свете, который, казалось, никогда не угасал и не исчезал. Наконец Атиб сказал ему, что их путешествие подходит к концу и что вскоре они войдут в гавань Серанниана, города из розового мрамора, расположенного на том эфирном побережье, где западный ветер устремляется в небо; но когда в поле зрения показалась самая высокая из высеченных в скалах башен города, где-то в космосе раздался звук, и Куранес проснулся на чердаке своего лондонского дома.

В течение многих месяцев после этого Куранес тщетно искал чудесный город Селефаис и его парящие в небе галеры; и хотя его сны уносили его во многие прекрасные и неизведанные места, никто из тех, кого он встречал, не мог подсказать ему, как найти Оот-Наргаи, за Танарскими холмами. Однажды ночью он пролетел над

Темные горы, где на большом расстоянии горели едва заметные одинокие костры, и странные, лохматые стада с звенящими колокольчиками на вождях; а в самой дикой части этой холмистой местности, настолько отдаленной, что ее могли видеть лишь немногие, он обнаружил ужасно древнюю каменную стену или дорогу, зигзагообразно тянущуюся вдоль хребтов и долин; слишком гигантскую, чтобы когда-либо быть возведенной руками человека, и такой длины, что ни одного ее конца не было видно. За этой стеной в сером рассвете он попал в край причудливых садов и вишневых деревьев, и когда взошло солнце, он увидел такую красоту красных и белых цветов, зеленой листвы и лужайк, белых тропинок, ручьев, похожих на алмазы, голубых озер, резных мостов и пагод с красными крышами, что на мгновение забыл о Селефаисе в чистом восторге. Но он снова вспомнил об этом, когда шел по белой тропинке к пагоде с красной крышей, и расспросил бы об этом жителей той земли, если бы не обнаружил, что там нет людей, а только птицы, пчелы и бабочки. В другую ночь Куранес бесконечно поднимался по влажной каменной винтовой лестнице и дошел до окна башни, выходящего на обширную равнину и реку, освещенные полной луной; и в безмолвном городе, раскинувшемся вдали от берега реки, ему показалось, что он увидел нечто знакомое ему раньше. Он спустился бы вниз и спросил дорогу в Оот-Наргаи, если бы из какого-то отдаленного места за горизонтом не поднялось устрашающее северное сияние, показывающее разрушение и древность города, застой тростниковой реки и смерть, поджидавшую эту землю, какой она была с тех пор, как царь Кинаратхолис вернулся из своих завоеваний, чтобы отомстить богам.

Так Куранес безуспешно искал чудесный город Селефаис и его галеры, плывущие в небеса Серанниан, одновременно созерцая множество чудес и однажды едва избежав встречи с неописуемым верховным жрецом, носящим желтую шелковую маску на лице и обитающим в одиночестве в доисторическом каменном монастыре на холодном пустынном плато Ленг. Со временем он так разочаровался в мрачных промежутках дня, что начал покупать лекарства, чтобы увеличить продолжительность сна. Хашиш очень помог ему и однажды отправил в ту часть космоса, где не существует формы, но где светящиеся газы изучают тайны существования. И фиолетовый газ сказал ему, что эта часть космоса находится за пределами того, что он называл бесконечностью. Газ раньше не слышал о планетах и организмах, но определил Куранеса лишь как одного из бесконечности, где существуют материя, энергия и гравитация. Куранес очень хотел вернуться в украшенную минаретами Селефаиду и увеличил дозу лекарств; но в конце концов у него закончились деньги, и он не мог купить никаких лекарств. Затем однажды летним днем его выгнали из мансарды, и он бесцельно бродил по улицам, переходя через мост в место, где дома становились все реже и реже. И именно там исполнилось его желание, и он встретил кортеж рыцарей, прибывших из Селефаиды, чтобы навсегда увезти его туда.

Это были прекрасные рыцари, восседающие на гнедых конях и облаченные в сияющие доспехи с накидками из золотой парчи, украшенными причудливыми узорами. Их было так много, что Куранес чуть не принял их за армию, но их предводитель сказал ему, что они посланы в его честь, поскольку именно он создал Оот-Наргая в своих снах, и поэтому теперь он должен быть назначен его верховным богом навеки. Затем они дали Куранесу коня и поставили его во главе кавалькады, и все величественно проехали по холмам Суррея и дальше, к краю, где родились Куранес и его предки. Это было очень странно, но по мере продвижения всадники, казалось, скакали назад во времени; ибо всякий раз, проезжая через деревню в сумерках, они видели только такие дома и деревни, какие могли видеть Чосер или люди до него, а иногда они видели рыцарей на конях с небольшими отрядами приближенных.

Когда стемнело, они двинулись быстрее, и вскоре уже летели неестественно, словно в воздухе. В сумерках рассвета они приблизились к деревне, которую Куранес видел живой в детстве, а во сне – спящей или мертвой. Теперь она ожила, и первые жители деревни приветливо приветствовали всадников, которые, грохоча, проехали по улице и свернули на дорогу, ведущую в бездну снов. Куранес раньше входил в эту бездну только ночью и гадал, как она будет выглядеть днем; поэтому он с тревогой наблюдал, как колонна приближается к ее краю.

Как раз когда они взбежали по возвышенности к обрыву, откуда-то с востока появился золотистый отблеск и окутал весь пейзаж своими сияющими драпировками.

Бездна теперь представляла собой бурлящий хаос розового и лазурного великолепия, и невидимые голоса ликующе пели, когда рыцарская свита рухнула за край и грациозно спустилась вниз мимо сверкающих облаков и серебристых бликов. Бесконечно вниз плыли всадники, их кони царапали эфир копытами, словно скачущие по золотым пескам; а затем светящиеся пары расступились, открыв еще большую яркость — яркость города Селефаис, морского побережья вдалеке, снежной вершины, возвышающейся над морем, и ярко раскрашенных галер, отплывающих из гавани в далекие края, где море встречается с небом.

И после этого Куранес правил Оот-Наргаем и всеми соседними областями сновидений, попеременно устанавливая свой двор в Селефаисе и в окутанном облаками Серанниане. Он правит там и по сей день, и будет править счастливо вечно, хотя под скалами Иннсмута приливы и отливы насмешливо играли с телом бродяги, который на рассвете пробирался через полузаброшенную деревню; насмешливо бросали его на скалы у увитых плющом башен Тревора, где заметно толстый и особенно оскорбительный миллионер-пивовар наслаждается купленной атмосферой исчезнувшей знати.

Вернуться к содержанию

Извне

(1920)

Ужасающие до глубины души были перемены, произошедшие с моим лучшим другом, Кроуфордом Тиллингхастом. Я не видел его с того дня, два с половиной месяца назад, когда он рассказал мне, к какой цели ведут его физические и метафизические исследования; когда он ответил на мои благоговейные и почти испуганные возражения, выгнав меня из своей лаборатории и дома в приступе фанатичной ярости. Я знал, что теперь он большую часть времени проводит взаперти в чердачной лаборатории с этой проклятой электрической машиной, мало ест и не пускает даже слуг, но я не думал, что за короткий период в десять недель можно так изменить и уродовать любое человеческое существо. Неприятно видеть, как тучный человек внезапно худеет, и еще хуже, когда обвисшая кожа желтеет или сереет, глаза впалые, обведенные кругами и зловеще светятся, лоб покрыт венами и морщинами, а руки дрожат и подергиваются. А если к этому добавить еще и отталкивающую неопрятность; Беспорядочная одежда, густые темные волосы, поседевшие у корней, и неукротимая белая борода на некогда чисто выбритом лице — совокупный эффект был весьма шокирующим. Но именно таким был облик Кроуфорда Тиллингхаста в ту ночь, когда его полусвязное сообщение привело меня к его двери после недель изгнания; таким был призрак, который дрожал, впуская меня со свечой в руке, и украдкой оглядывался через плечо, словно боясь невидимых вещей в старинном, одиноком доме, расположенном в стороне от Беневолент-стрит.

То, что Кроуфорд Тиллингхаст вообще когда-либо изучал науку и философию, было ошибкой. Эти вещи следует оставить холодному и беспристрастному исследователю, ибо они предлагают два одинаково трагических варианта человеку чувств и действий: отчаяние, если он потерпит неудачу в своих поисках, и невыразимый и невообразимый ужас, если он добьется успеха. Тиллингхаст когда-то был жертвой неудач, одинокий и меланхоличный; но теперь я знал, с тошнотворным страхом, что он стал жертвой успеха. Я действительно предупреждал его десять недель назад, когда он разразился рассказом о том, что, как ему казалось, он вот-вот откроет. Тогда он был раскрасневшимся и возбужденным, говорил высоким и неестественным, хотя всегда педантичным, голосом.

«Что мы знаем, — сказал он, — о мире и вселенной вокруг нас?»

Наши средства восприятия впечатлений до смешного малы, а представления об окружающих объектах бесконечно узки. Мы видим вещи только такими, какими они устроены, и не можем постичь их абсолютную природу. С помощью пяти слабых чувств мы делаем вид, что понимаем безгранично сложное.

В космосе существуют и другие существа с более широким, сильным или иным набором чувств, которые могут не только видеть то, что видим мы, но и видеть и изучать целые миры материи, энергии и жизни, которые находятся совсем рядом, но никогда не могут быть обнаружены нашими чувствами. Я всегда верил, что такие странные, недоступные миры существуют прямо у нас под ногами, и теперь я думаю, что нашел... Это способ разрушить барьеры. Я не шучу. В течение двадцати четырех часов машина возле стола начнет генерировать волны, воздействующие на нераспознанные органы чувств, существующие в нас в виде атрофированных или рудиментарных остатков. Эти волны откроют нам множество горизонтов, неизвестных человеку, и несколько горизонтов, неизвестных чему-либо, что мы считаем органической жизнью. Мы увидим то, на что воют собаки в темноте, и то, на что настораживаются кошки после полуночи. Мы увидим эти и другие вещи, которые еще не видело ни одно живое существо. Мы перепрыгнем через время, пространство и измерения и, не совершая никаких движений, заглянем на самое дно мироздания.

Когда Тиллингхаст сказал это, я возразил, ибо знал его достаточно хорошо, чтобы испугаться, а не посмеяться; но он был фанатиком и выгнал меня из дома. Теперь он был не менее фанатичен, но желание высказаться взяло верх над негодованием, и он написал мне повелительным почерком, который я едва мог узнать. Когда я вошел в жилище друга, так внезапно превратившегося в дрожащую горгулью, меня охватил ужас, который, казалось, подстерегал во всех тенях. Слова и убеждения, высказанные десять недель назад, словно воплотились в темноте за узким кругом света свечей, и меня тошнило от пустого, изменившегося голоса моего хозяина. Мне хотелось, чтобы слуги были рядом, и мне не понравилось, когда он сказал, что все они ушли три дня назад. Мне показалось странным, что старый Григорий, по крайней мере, покинул своего хозяина, не сообщив об этом такому стойкому другу, как я. Именно он предоставил мне всю имевшуюся информацию о Тиллингхасте после того, как я был в ярости от него возмущен.

Однако вскоре я подчинил все свои страхи растущему любопытству и увлечению.

Я мог только догадываться, чего именно хотел от меня Кроуфорд Тиллингхаст, но в том, что у него был какой-то грандиозный секрет или открытие, я не сомневался.

Раньше я протестовал против его неестественного вмешательства в немыслимое; теперь, когда ему, очевидно, в какой-то степени это удалось, я почти разделял его дух, хотя цена победы казалась ужасной. Сквозь темную пустоту дома я следовал за покачивающейся свечой в руке этой дрожащей пародии на человека. Электричество, казалось, было отключено, и когда я спросил своего проводника, он сказал, что на это есть определенная причина.

«Это было бы слишком… Я бы не посмел», — продолжал он бормотать. Особенно меня поразила его новая привычка бормотать, ведь для него было несвойственно разговаривать самому с собой. Мы вошли в лабораторию на чердаке, и я заметил этот отвратительный

Электрическая машина, светящаяся болезненным, зловещим фиолетовым светом. Она была подключена к мощной химической батарее, но, казалось, не получала тока; я вспомнил, что на экспериментальной стадии она издавала шипящие и урчащие звуки во время работы. В ответ на мой вопрос Тиллингхаст пробормотал, что это постоянное свечение не является электрическим в том смысле, в каком я мог бы это понять.

Он усадил меня рядом с аппаратом, так что тот оказался справа от меня, и повернул выключатель где-то под венчающим его скоплением стеклянных лампочек. Началось обычное потрескивание, перешло в визг и закончилось таким тихим гулом, что казалось, будто снова воцарилась тишина. Тем временем яркость усилилась, снова ослабла, а затем приобрела бледный, необычный цвет или смесь цветов, которые я не мог ни определить, ни описать. Тиллингхаст наблюдал за мной и заметил мое озадаченное выражение лица.

«Знаешь, что это?» — прошептал он. « Это ультрафиолет ». Он странно усмехнулся моему удивлению. «Ты думала, что ультрафиолет невидим, и это так, но теперь ты можешь видеть его и многие другие невидимые вещи».

«Послушайте меня! Волны от этой штуки пробуждают в нас тысячи спящих чувств; чувств, которые мы унаследовали от тысячелетий эволюции, от состояния отдельных электронов до состояния органического человечества. Я видел истину, и я намерен показать её вам. Вам интересно, как она будет выглядеть? Я вам расскажу».

Тиллингхаст сел прямо напротив меня, задул свечу и ужасно уставился мне в глаза. «Ваши существующие органы чувств — сначала уши, я думаю, — уловят многие впечатления, поскольку они тесно связаны с спящими органами. Затем появятся и другие. Вы слышали о шишковидной железе? Я смеюсь над этим поверхностным эндокринологом, таким же обманутым и выскочкой фрейдистов. Эта железа — великий орган чувств среди органов …» Я выяснил. В конце концов, это похоже на зрение, и оно передает визуальные образы в мозг. Если вы нормальный человек, то именно так вы должны получать большую часть информации... то есть, получать большую часть доказательств из потустороннего мира.

Я оглядел огромную чердачную комнату со скошенной южной стеной, тускло освещенную лучами, невидимыми для обычного глаза. Дальние углы были сплошь в тени, и все это место приобрело туманную нереальность, которая скрывала его сущность и пробуждала воображение к символизму и фантасмизму. В то время, пока Тиллингхаст молчал, я представлял себя в каком-то огромном и невероятном храме давно умерших богов; в каком-то смутном сооружении из бесчисленных черных каменных колонн, поднимающихся от пола из влажных плит до облачной высоты за пределами моего поля зрения. Картина была очень яркой некоторое время, но постепенно уступила место более ужасающему представлению: полному, абсолютному одиночеству в бесконечном, слепом, беззвучном пространстве. Казалось, там пустота, и

Больше ничего, и меня охватил детский страх, который заставил меня вытащить из заднего кармана револьвер, который я всегда носил после наступления темноты с той ночи, когда меня ограбили в Ист-Провиденсе. Затем из самых отдаленных уголков дали мягко раздался звук . Он был бесконечно слабым, едва уловимо ярким и безошибочно музыкальным, но обладал качеством непревзойденной дикости, отчего его воздействие ощущалось как деликатная пытка всего моего тела. Я почувствовал ощущения, похожие на те, которые испытываешь, случайно поцарапав стекло. Одновременно возникло что-то вроде холодного сквозняка, который, по-видимому, пронесся мимо меня со стороны далекого звука. Пока я затаив дыхание ждал, я заметил, что и звук, и ветер усиливаются; это вызвало у меня странное ощущение, будто я привязан к рельсам на пути приближающегося гигантского локомотива. Я начал говорить с Тиллингхастом, и в этот момент все необычные впечатления внезапно исчезли. Я видел только человека, светящуюся машину и тусклую квартиру. Тиллингхаст отвратительно ухмылялся, глядя на револьвер, который я почти неосознанно вытащил, но по его выражению лица я был уверен, что он видел и слышал не меньше меня, а то и намного больше. Я прошептал о том, что пережил, и он велел мне оставаться как можно тише и внимательнее.

«Не двигайтесь, — предупредил он, — ибо в этих лучах мы тоже можем быть видны». Как видите. Я же говорила, что слуги ушли, но не сказала, как. Это была та тупоголовая экономка — она включила свет внизу, хотя я ее предупреждала, и провода уловили соответствующие вибрации. Должно быть, это было ужасно — я слышала крики здесь, наверху, несмотря на то, что видела и слышала с другой стороны, а позже было довольно ужасно обнаружить эти пустые кучи одежды по всему дому. Одежда миссис Апдайк лежала рядом с выключателем в прихожей — вот как я знаю, что это сделала она. Это поразило их всех.

Но пока мы не двигаемся, мы в относительной безопасности. Помните, что мы имеем дело с ужасным миром, в котором мы практически беспомощны… « Стой спокойно!»

Сочетание шока от откровения и внезапного приказа парализовало меня, и в ужасе мой разум вновь открылся впечатлениям, исходящим из того, что Тиллингхаст называл « запредельным ». Теперь я находился в вихре звука и движения, перед глазами мелькали смутные образы. Я видел размытые очертания комнаты, но из какой-то точки в пространстве, казалось, хлынул бурлящий столб неузнаваемых форм или облаков, проникающий сквозь твердую крышу в точке впереди и справа от меня. Затем я снова мельком увидел храмоподобный эффект, но на этот раз колонны устремлялись в воздушное море света, которое посылало один ослепительный луч вдоль пути облачного столба, который я видел раньше. После этого сцена стала почти полностью калейдоскопической, и в этом хаосе образов, звуков и неопознанных чувственных впечатлений я почувствовал, что вот-вот растворюсь или каким-то образом потеряю свою твердую форму. Одна определенная вспышка...

Всегда буду помнить. На мгновение мне показалось, что я увидел полоску странного ночного неба, заполненную сияющими, вращающимися сферами, а когда она удалилась, я увидел, что светящиеся солнца образуют созвездие или галактику определенной формы; эта форма представляла собой искаженное лицо Кроуфорда Тиллингхаста. В другой раз я почувствовал, как огромные одушевленные существа проносятся мимо меня, время от времени ступая или дрейфуя. Я просмотрел их сквозь своё якобы твёрдое тело и подумал, что Тиллингхаст смотрел на них так, словно его более развитые чувства могли их визуально уловить. Я вспомнил, что он говорил о шишковидной железе, и задался вопросом, что он видит этим сверхъестественным глазом.

Внезапно я сам овладел своего рода расширенным зрением. Над светящимся и теневым хаосом возникла картина, которая, хотя и была расплывчатой, содержала элементы последовательности и неизменности. Она действительно была несколько знакома, ибо необычная часть накладывалась на обычную земную сцену, подобно тому как изображение в кино накладывается на расписной занавес театра. Я увидел чердачную лабораторию, электрическую машину и отвратительную фигуру Тиллингхаста напротив меня; но во всем пространстве, не занятом знакомыми материальными объектами, не было ни одной свободной частицы. Неописуемые формы, как живые, так и неживые, смешивались в отвратительном беспорядке, и рядом со всем известным было множество чуждых, неизвестных сущностей. Также казалось, что все известные вещи вступают в состав других неизвестных вещей, и наоборот. Среди живых объектов на первом плане были огромные чернильные, желеобразные чудовища, которые дрябло дрожали в гармонии с вибрациями машины. Они присутствовали в отвратительном изобилии, и я с ужасом увидел, что они перекрывают друг друга; что они были полужидкими и могли проходить сквозь друг друга и сквозь то, что мы знаем как твердые вещества. Эти субстанции никогда не были неподвижны, а, казалось, постоянно плавали, преследуя какую-то зловещую цель.

Иногда казалось, что они пожирают друг друга: нападающий бросается на свою жертву и мгновенно уничтожает её, скрывая от глаз.

Меня охватило содрогание от осознания того, что я знаю, что погубило несчастных слуг, и я не мог выбросить это из головы, пытаясь разглядеть другие свойства вновь ставшего видимым мира, скрытого вокруг нас. Но Тиллингхаст наблюдал за мной и говорил.

«Видишь их? Видишь их? Видишь то, что парит и колышется вокруг тебя и сквозь тебя каждое мгновение твоей жизни? Видишь существ, которые образуют то, что люди называют чистым воздухом и голубым небом? Разве мне не удалось разрушить барьер? Разве я не показал тебе миры, которых не видел ни один другой живой человек?» Я услышал его крик сквозь ужасный хаос и посмотрел на дикое лицо, так оскорбительно приблизившееся к моему. Его глаза были огненными, и они смотрели на меня с тем, что я теперь видел как всепоглощающую ненависть.

Машина издавала отвратительное гудение.

«Ты думаешь, эти барахтающиеся твари уничтожили слуг? Глупец, они безобидны! Но слуг больше нет, не так ли? Ты пытался остановить меня; ты обескураживал меня, когда мне нужна была хоть капля ободрения; ты боялся космической истины, проклятый трус, но теперь я тебя поймал!»

Что захватило слуг? Что заставило их так громко кричать?… Не знаешь, да? Скоро узнаешь! Посмотри на меня — послушай, что я говорю — ты думаешь, что на самом деле существуют время и величина? Ты дума представляешь, что существуют форма или материя? Говорю тебе, я постигал такие глубины, которые твой маленький мозг не может себе представить! Я видел за пределами бесконечности и низвергал демонов со звезд… Я обуздал тени, которые ходят из мира в мир, сея смерть и безумие… Космос принадлежит мне, слышишь? Сейчас за мной охотятся существа — те, которые пожирают и растворяют, — но я знаю, как от них ускользнуть. Они доберутся до тебя, как до слуг. Шевелишься, дорогой сэр? Я же говорил тебе, что двигаться опасно. Я спасал тебя, говоря тебе оставаться неподвижным, — спасал тебя, чтобы ты увидел больше и послушал меня. Если бы вы переехали, они бы давно уже набросились на вас.

Не волнуйтесь, они вам не причинят вреда . Они не причинили вреда слугам — это зрелище заставило бедняг так закричать. Мои питомцы некрасивы, потому что они происходят из мест, где эстетические стандарты — совсем другие.

Распад совершенно безболезненный, уверяю вас, — но я хочу, чтобы вы их увидели. Я почти их увидел, но знал, как остановиться. Вам не любопытно? Я всегда знал, что вы не учёный! Дрожите, да? Дрожите от волнения, предвкушая мои открытия? Почему бы вам тогда не двигаться? Устали? Что ж, не волнуйтесь, мой друг, они приближаются … Смотрите! Смотрите, проклятый вы, смотрите!… Это прямо за вашим левым плечом…»

Оставшееся повествование очень краткое и, возможно, вам знакомо из газетных сообщений. Полиция услышала выстрел в старом доме Тиллингхаста и обнаружила нас там — Тиллингхаст был мертв, а я без сознания. Меня арестовали, потому что у меня в руке был револьвер, но отпустили через три часа, после того как выяснили, что Тиллингхаста убил апоплексический удар, и убедились, что мой выстрел был направлен в ядовитую машину, которая теперь безнадежно лежала разбитой на полу лаборатории. Я мало что рассказал о том, что видел, опасаясь скептицизма коронера; но из тех уклончивых сведений, которые я дал, врач сказал мне, что меня, несомненно, загипнотизировал мстительный и кровожадный безумец.

Как бы мне хотелось поверить этому доктору. Это помогло бы моим дрожащим нервам, если бы я мог отбросить мысли о воздухе и небе надо мной. Я никогда не чувствую себя одиноким или комфортно, и иногда, когда я устал, меня охватывает ужасное чувство преследования. Что мешает мне поверить доктору, так это один простой факт — полиция так и не нашла тела.

тех слуг, которых, как утверждают, убил Кроуфорд Тиллингхаст.

Вернуться к содержанию

Ньярлатотеп

(1920)

Ньярлатотеп… ползучий хаос… Я последний… Я расскажу в пустоту, услышанную слушателями…

Я не помню точно, когда это началось, но это было несколько месяцев назад. Общее напряжение было ужасным. К периоду политических и социальных потрясений добавилось странное и мрачное предчувствие ужасной физической опасности; опасности широко распространенной и всеобъемлющей, такой опасности, которую можно представить только в самых страшных ночных фантазмах. Помню, люди ходили с бледными и встревоженными лицами, шептали предупреждения и пророчества, которые никто не осмеливался сознательно повторять или признавать, что слышал. Чудовищное чувство вины охватило землю, и из бездн между звездами приходили холодные потоки, от которых люди дрожали в темных и одиноких местах.

Произошло демоническое изменение в последовательности времен года — осенняя жара пугающе затянулась, и все чувствовали, что мир, а возможно, и вселенная, перешли из-под контроля известных богов или сил к богам или силам, которые им неизвестны.

И вот тогда Ньярлатотеп вышел из Египта. Кто он был, никто не мог сказать, но он был из древней местной крови и выглядел как фараон. Феллахи преклонили колени, увидев его, но не могли объяснить почему. Он сказал, что восстал из тьмы двадцати семи веков и что услышал послания из мест, находящихся за пределами этой планеты. В земли цивилизации появился Ньярлатотеп, смуглый, худой и зловещий, постоянно покупавший странные инструменты из стекла и металла и смешивавший их в еще более странные. Он много говорил о науках — об электричестве и психологии — и устраивал демонстрации силы, которые лишали зрителей дара речи, но которые, тем не менее, раздували его славу до невероятных масштабов. Люди советовали друг другу увидеть Ньярлатотепа и содрогались. И куда бы ни уходил Ньярлатотеп, покой исчезал; ибо предрассветные часы были пронизаны криками кошмаров. Никогда прежде крики кошмаров не были такой публичной проблемой; Теперь мудрецы почти желали запретить сон в предрассветные часы, чтобы крики городов меньше тревожили бледную, сострадательную луну, мерцающую на зеленых водах, скользящих под мостами, и старых колокольнях, разрушающихся на фоне болезненного неба.

Я помню, как Ньярлатотеп приезжал в мой город — великий, старый, ужасный город бесчисленных преступлений. Мой друг рассказывал мне о нем и о...

Его откровения завораживали и манили, и я горел желанием разгадать его самые сокровенные тайны. Мой друг говорил, что они ужасны и впечатляющи, превосходящие самые мои самые лихорадочные фантазии; что то, что проецировалось на экран в затемненной комнате, предсказывало то, что никто, кроме Ньярлатотепа, не осмеливался предсказывать, и что в искрах, исходящих от него, отнималось то, чего никогда прежде не отнимали, что проявлялось только в глазах. И я слышал, что те, кто знал Ньярлатотепа, видели то, чего другие не видели.

Жаркой осенью я пробирался сквозь ночь вместе с беспокойной толпой, чтобы увидеть Ньярлатотепа; сквозь душную ночь и вверх по бесконечным лестницам в удушающую комнату. И в тени на экране я увидел фигуры в капюшонах среди руин и желтые злые лица, выглядывающие из-за рухнувших памятников. И я увидел мир, борющийся с тьмой; с волнами разрушения из глубин космоса; кружащийся, бурлящий; борющийся вокруг тускнеющего, остывающего солнца. Затем искры удивительным образом заиграли вокруг голов зрителей, волосы встали дыбом, а тени, более гротескные, чем я могу описать, появились и присели на головы. И когда я, более холодный и научный, чем остальные, пробормотал дрожащий протест о «самозванстве»…

А «статическое электричество», — крикнул Ньярлатотеп, выгоняя нас всех вниз по головокружительной лестнице на влажные, жаркие, пустынные полуночные улицы. Я кричала вслух, что не боюсь; что никогда не смогу бояться; и другие кричали вместе со мной, ища утешения.

Мы клялись друг другу, что город остался точно таким же и всё ещё жив; а когда электрический свет начал гаснуть, мы снова и снова проклинали компанию и смеялись над нашими странными гримасами.

Мне кажется, мы почувствовали что-то, исходящее от зеленоватой луны, потому что, когда мы стали зависеть от её света, мы непроизвольно принимали странные, причудливые формы и, казалось, знали, куда направляемся, хотя и не смели об этом думать.

Однажды мы осмотрели тротуар и обнаружили, что блоки расшатаны и смещены травой, а ржавый металл едва ли указывал на то, где когда-то проходили трамвайные пути.

И снова мы увидели трамвай, одинокий, без окон, обветшалый и почти перевернутый. Вглядевшись в горизонт, мы не смогли найти третью башню у реки и заметили, что силуэт второй башни был изборожден наверху. Затем мы разделились на узкие колонны, каждая из которых, казалось, тянулась в разном направлении. Одна исчезла в узком переулке слева, оставив после себя лишь эхо ужасного стона. Другая спустилась по заросшему сорняками входу в подземный переход, воя безумным смехом. Моя собственная колонна устремилась к открытой местности, и вскоре я почувствовал холод, не свойственный жаркой осени; ибо, пробираясь по темной пустоши, мы увидели вокруг себя адское лунное мерцание зловещих снегов. Бесследные, необъяснимые снега, разбросанные только в одном направлении, где лежала пропасть, еще более черная от своего сверкания.

стены. Колонна казалась очень тонкой, когда она мечтательно уходила в пропасть. Я задержался позади, ибо черная расщелина в зеленоватом снегу была ужасающей, и мне показалось, что я услышал отголоски тревожного вопля, когда мои спутники исчезли; но силы задержаться были малы. Словно по манящим голосом тех, кто был до меня, я, дрожа и испуганный, наполовину парил между титаническими снежными заносами в незримом вихре невообразимого.

Кричаще разумная, безмозглая, — лишь боги, которые существовали, могут это определить. Больная, чувствительная тень, извивающаяся в руках, которые не являются руками, слепо кружащаяся мимо ужасных полуночей гниющего творения, трупов мертвых миров с язвами, которые были городами, погребальных ветров, которые касаются бледных звезд и заставляют их низко мерцать. За пределами миров — смутные призраки чудовищных существ; полувидимые колонны неосвященных храмов, покоящиеся на безымянных скалах под космосом и тянущиеся к головокружительным пустотам над сферами света и тьмы. И сквозь это отвратительное кладбище вселенной — приглушенный, сводящий с ума бой барабанов и тонкий, монотонный вой богохульных флейт из невообразимых, неосвещенных покоев за пределами Времени; Отвратительный стук и свист, под которые медленно, неуклюже и абсурдно танцуют гигантские, мрачные верховные боги — слепые, безгласные, безмозглые горгульи, чья душа — Ньярлатотеп.

Вернуться к содержанию

Картина в доме

(1920)

Искатели ужаса бродят по странным, далёким местам. Для них это катакомбы Птолемеи и высеченные мавзолеи стран кошмаров. Они взбираются на залитые лунным светом башни разрушенных рейнских замков и спотыкаясь с черных, покрытых паутиной ступеней под разбросанными камнями забытых городов Азии. Призрачные леса и пустынные горы — их святилища, и они задерживаются вокруг зловещих монолитов на необитаемых островах. Но истинный гурман ужасного, для которого новый трепет невыразимой жути является главной целью и оправданием существования, больше всего ценит старинные, одинокие фермерские дома глухой Новой Англии; ибо там темные элементы силы, одиночества, гротеска и невежества объединяются, образуя совершенство отвратительного.

Самое ужасное зрелище – это маленькие неокрашенные деревянные домики, расположенные вдали от проторенных дорог, обычно прилепившиеся к какому-нибудь влажному травянистому склону или прислонившиеся к гигантскому скальному выступу. Они стоят там уже двести лет и больше, пока разрастаются виноградные лозы, а деревья разрастаются и распространяются. Сейчас они почти скрыты в безудержном буйстве зелени и защитных покровах теней; но маленькие окна по-прежнему смотрят с ужасом, словно моргая сквозь смертельное оцепенение, которое предотвращает безумие, притупляя память о невыразимых вещах.

В таких домах жили поколения странных людей, подобных которым мир еще не видел. Охваченные мрачной и фанатичной верой, изгонявшей их из своего рода, их предки искали свободы в дикой местности. Там отпрыски завоевательной расы действительно процветали, освободившись от ограничений своих собратьев, но пребывали в ужасном рабстве мрачных фантазмов собственного разума. Оторванные от просвещения цивилизации, эти пуританы направили свою силу в необычное русло; и в своей изоляции, болезненном самоподавлении и борьбе за жизнь с неумолимой природой к ним пришли темные, скрытные черты из доисторических глубин их холодного северного наследия. По необходимости практичные и по строгой философии, эти люди не были прекрасны в своих грехах. Ошибаясь, как и все смертные, они были вынуждены своим жестким кодексом искать прежде всего сокрытие; так что они стали проявлять все меньше и меньше вкуса в том, что скрывали. Только безмолвные, сонные, задумчивые дома в глуши могут рассказать обо всем, что скрывалось с давних времен; и они неразговорчивы, не желая избавляться от сонливости, которая помогает им забывать. Иногда кажется, что было бы милосерднее снести эти дома, ведь они часто видят сны.

Однажды днем в ноябре 1896 года, под проливным дождем, который был настолько сильным, что любое укрытие было предпочтительнее, чем опасность, меня загнало именно такое обветшалое здание. Я некоторое время путешествовал среди жителей долины Мискатоник в поисках генеалогических данных; и, учитывая удаленность, извилистость и сложность моего маршрута, счел удобным воспользоваться велосипедом, несмотря на позднее время года. И вот я оказался на, казалось бы, заброшенной дороге, которую я выбрал как кратчайший путь в Аркхэм; меня настигла буря в месте, далеком от любого города, и передо мной не было никакого убежища, кроме старинного и отталкивающего деревянного здания, окна которого мерцали мутными, выглядывая из-за двух огромных безлистных вязов у подножия скалистого холма. Несмотря на то, что дом находился далеко от остатков дороги, он, тем не менее, произвел на меня неблагоприятное впечатление в тот самый момент, когда я его увидел. Честные, благоустроенные здания не смотрят на путешественников так хитро и притягательно, и в своих генеалогических исследованиях я сталкивался с легендами столетней давности, которые предвзято относились к подобным местам. Однако сила стихии была такова, что пересилила мои угрызения совести, и я без колебаний поднялся на своей машине по заросшему сорняками холму к закрытой двери, которая казалась одновременно такой многозначительной и таинственной.

Я почему-то считал само собой разумеющимся, что дом заброшен, но, приблизившись к нему, я уже не был в этом уверен; хотя дорожки действительно заросли сорняками, они, казалось, слишком хорошо сохранили свою первозданную природу, чтобы говорить о полном запустении. Поэтому вместо того, чтобы попытаться открыть дверь, я постучал, испытывая при этом необъяснимое волнение. Стоя на грубом, покрытом мхом камне, служившем ступенькой, я взглянул на соседние окна и стекла фрамуги надо мной и заметил, что, хотя они старые, дребезжащие и почти мутные от грязи, они не разбиты. Значит, здание всё ещё обитаемо, несмотря на свою изолированность и общее запустение.

Однако мой стук не вызвал никакой реакции, поэтому, повторив зов, я попробовал заржавевшую защелку и обнаружил, что дверь не заперта. Внутри находился небольшой вестибюль со стенами, с которых осыпалась штукатурка, и из дверного проема доносился слабый, но странно неприятный запах. Я вошел, неся свой велосипед, и закрыл за собой дверь. Впереди поднималась узкая лестница, по бокам от которой находилась небольшая дверь, вероятно, ведущая в подвал, а слева и справа были закрытые двери, ведущие в комнаты на первом этаже.

Прислонив велосипед к стене, я открыл дверь слева и вошел в небольшую комнату с низким потолком, тускло освещенную двумя пыльными окнами и обставленную самым простым и примитивным образом. По-видимому, это была своего рода гостиная, так как в ней стоял стол и несколько стульев, а над огромным камином тикали старинные часы на каминной полке. Книг и бумаг было очень мало, и в царящей полумраке я не мог толком разглядеть что-либо.

Заголовки. Меня заинтересовала однообразная атмосфера архаизма, проявляющаяся в каждой видимой детали. Большинство домов в этом регионе я находил богатыми реликвиями прошлого, но здесь антиквариат был удивительно полным; во всей комнате я не смог обнаружить ни одного предмета, явно относящегося к послереволюционному периоду. Если бы обстановка была менее скромной, это место стало бы раем для коллекционера.

Осматривая эту причудливую квартиру, я почувствовал усиление отвращения, первоначально вызванного мрачным внешним видом дома. Что именно я боялся или ненавидел, я никак не мог определить; но что-то во всей атмосфере, казалось, отдавало духом нечестивой старости, неприятной грубости и тайн, которые следовало бы забыть. Мне не хотелось садиться, и я бродил вокруг, рассматривая различные предметы, которые я заметил. Первым объектом моего любопытства стала книга среднего размера, лежащая на столе и представавшая в таком допотопном виде, что я был поражен, увидев ее вне музея или библиотеки. Она была переплетена кожей с металлическими деталями и находилась в отличном состоянии; это был совершенно необычный том для столь скромного жилища. Когда я открыл книгу на титульном листе, мое удивление еще больше возросло, ибо оказалось, что это не что иное, как редкий труд Пигафетты о регионе Конго, написанный на латыни по заметкам моряка Лопеса и напечатанный во Франкфурте в 1598 году. Я часто слышал об этом произведении с его любопытными иллюстрациями братьев Де Бри, поэтому на мгновение забыл о своем беспокойстве, желая перевернуть страницы. Гравюры действительно были интересными, полностью созданными по воображению и небрежным описаниям, и изображали негров со светлой кожей и кавказскими чертами лица; я бы не стал закрывать книгу, если бы не крайне незначительное обстоятельство, которое расшатало мои уставшие нервы и вновь вызвало у меня чувство тревоги. Меня раздражало лишь то, как книга постоянно открывалась сама по себе на иллюстрации XII, которая в ужасающих подробностях изображала мясную лавку каннибалов Анзике. Я испытывал некоторое чувство стыда за свою восприимчивость к такой мелочи, но рисунок, тем не менее, меня встревожил, особенно в связи с некоторыми соседними отрывками, описывающими гастрономию Анзики.

Я повернулся к соседней полке и рассматривал ее скудное литературное содержимое — Библию XVIII века, « Путешествие пилигрима» того же периода, иллюстрированное гротескными гравюрами и напечатанное издателем альманахов Исайей Томасом, гниющую груду «Magnalia Christi Americana » Коттона Мэзера и несколько других книг, явно того же возраста, — когда мое внимание привлек безошибочный звук шагов в комнате над головой. Сначала я был поражен и удивлен, учитывая отсутствие ответа на мой недавний стук в дверь, но сразу же решил, что человек только что проснулся после крепкого сна; и с меньшим удивлением прислушался к...

По скрипучей лестнице послышались шаги. Ступени были тяжелыми, но в них чувствовалась странная осторожность; качество, которое мне не нравилось еще больше именно из-за тяжести ступеней. Войдя в комнату, я закрыл за собой дверь. Теперь, после мгновения тишины, во время которого ходок, возможно, осматривал мой велосипед в прихожей, я услышал, как кто-то шарит по защелке, и увидел, как панельная дверь снова распахнулась.

В дверях стоял человек столь необычной внешности, что я бы воскликнул вслух, если бы не сдержанность хорошего воспитания. Старый, седовласый и оборванный, мой хозяин обладал лицом и телосложением, которые внушали одновременно удивление и уважение. Его рост был не меньше шести футов, и, несмотря на общее ощущение старости и бедности, он был пропорционален крепкому и сильному телу. Его лицо, почти скрытое длинной бородой, высоко растущей на щеках, казалось неестественно румяным и менее морщинистым, чем можно было ожидать; на высоком лбу ниспадала копна седых волос, почти не поредевших с годами. Его голубые глаза, хотя и слегка покрасневшие, казались необъяснимо проницательными и горящими. Если бы не его ужасная неопрятность, этот человек выглядел бы столь же представительно, сколь и внушительно. Однако эта неопрятность делала его отталкивающим, несмотря на его лицо и фигуру. Из чего состояла его одежда, я едва ли мог сказать, поскольку она казалась мне не более чем грудой лохмотьев, надетых на пару высоких, тяжелых сапог; А его неряшливость не поддавалась описанию.

Внешний вид этого человека и инстинктивный страх, который он внушал, подготовили меня к чему-то вроде враждебности; поэтому я чуть не содрогнулся от удивления и чувства необъяснимой нелепости, когда он жестом пригласил меня сесть на стул и обратился ко мне тонким, слабым голосом, полным подобострастного уважения и льстивого гостеприимства.

Его речь была весьма своеобразной, представляя собой крайнюю форму янки-диалекта, которую я считал давно вымершей; и я внимательно изучал её, когда он сел напротив меня для беседы.

«Ты попал под дождь?» — поприветствовал он. «Рад, что ты был рядом с домом».

Мне показалось, что нужно сразу войти. Я думаю, что спал, иначе бы услышал вас — я уже не так молод, как раньше, и мне сейчас очень нужен хороший сон.

Путешествуете ради меха? Я не видел много людей на этом пути с тех пор, как они сошли со сцены в Аркхеме.

Я ответил, что еду в Аркхэм, и извинился за невежливое появление в его доме, после чего он продолжил свой путь.

«Рад вас видеть, молодой сэр — новых лиц здесь мало, и мне в последнее время нечем себя порадовать. Наверное, вы родом из Бостинга, не так ли?»

«Я там никогда не был, но могу сказать любому, кто его увидит — у нас был один такой, которого уволили из школы в восемьдесят четвертом году, но он внезапно умер, и с тех пор о нем никто не слышал…» Тут старик тихонько усмехнулся и ничего не объяснил, когда я его спросил. Казалось, он был в прекрасном настроении, но при этом обладал теми странностями, которые можно было предположить по его внешнему виду. Некоторое время он болтал с почти лихорадочной добродушностью, пока мне не пришло в голову спросить его, откуда у него такая редкая книга, как « Королевство Конго» Пигафетты. Влияние этого тома не покидало меня, и я чувствовал некоторую нерешительность, говоря о нем; но любопытство пересилило все смутные страхи, которые неуклонно накапливались с тех пор, как я впервые увидел этот дом. К моему облегчению, вопрос не показался мне неудобным; старик ответил свободно и многословно.

«Ах, эта африканская книга? Капитан Эбенезер Холт обменял её мне в шестьдесят восьмом году…»

«Его убили на войне». Что-то в имени Эбенезер Холт заставило меня резко поднять глаза. Я встречал его в своих генеалогических исследованиях, но ни в одной записи после Войны за независимость. Я подумал, не мог бы мой хозяин помочь мне в работе, которой я занимался, и решил спросить его об этом позже. Он продолжил.

«Эбенезер много лет служил на торговом судне в Салеме и увидел...»

В каждом порту всякая странная всячина. Наверное, он купил это в Лондоне — просто любит покупать всякие вещи в магазинах. Однажды я был у него дома, на холме, торговал лошадьми, когда увидел эту книгу. Мне очень понравились картинки, поэтому он отдал ее мне на обмен. «Странная книга — вот, оставь мне очки…» Старик порылся в своих лохмотьях, достал пару грязных и удивительно старинных очков с маленькими восьмиугольными линзами и стальными дужками. Надев их, он потянулся к книге на столе и с любовью перелистнул страницы.

«Эбенезер немного умеет читать вот это — это латынь, — а я нет. Два или три школьных учителя немного меня почитали, а Пассон Кларк, о котором говорят, утонул в пруду — вы можете что-нибудь из этого понять?» Я сказал, что умею, и перевел для него абзац в начале. Если я и ошибся, он был недостаточно образован, чтобы меня поправить; он, казалось, по-детски радовался моему английскому переводу. Его присутствие становилось довольно неприятным, но я не видел способа уйти, не обидев его. Меня забавляла детская привязанность этого невежественного старика к картинкам в книге, которую он не мог читать, и я задавался вопросом, насколько лучше он мог бы читать те немногие книги на английском языке, которые украшали комнату. Это откровение о простоте развеяло большую часть неопределенного беспокойства, которое я испытывал, и я улыбнулся, когда мой хозяин продолжил свою болтовню:

«Странные картинки заставляют людей задуматься. Возьми эту штуку здесь, ближе к передней части».

Вы когда-нибудь видели такие деревья, с большими листьями, склоняющимися вниз?

А эти мужчины — они точно не негры — они всех превосходят. Скорее похожи на индейцев, наверное, даже если они на африка. Некоторые из этих тварей похожи на обезьян или полуобезьян-полулюдей, но я никогда не слышал ничего подобного». Здесь он указал на сказочное существо художника, которое можно описать как некий дракон с головой аллигатора.

«Но теперь я покажу вам лучшее… вот здесь, почти посередине…» Речь старика стала немного громче, а глаза засияли ярче; но его неуклюжие руки, хотя и казались более неловкими, чем прежде, вполне справлялись со своей задачей. Книга открылась почти сама собой, словно от частого обращения к ней в этом месте, на отвратительной двенадцатой иллюстрации, изображающей мясную лавку среди каннибалов Анзике. Мое беспокойство вернулось, хотя я его и не показал. Особенно странно было то, что художник изобразил своих африканцев похожими на белых людей — конечности и части туши, свисающие со стен лавки, были ужасны, а мясник с топором выглядел отвратительно неуместно. Но, похоже, хозяину нравилось это зрелище так же сильно, как мне оно не нравилось.

«Что вы об этом думаете? Никогда ничего подобного здесь не видел, да? Когда я это увидел, я сказал Эбу Холту: „Это то, что взбудоражит и заставит кровь закипеть!“»

Когда я читаю в Писании о казнях — например, о том, как убивали мидианитян, — я начинаю размышлять, но у меня нет никакого представления об этом. Здесь же можно увидеть всё, что в этом замешано — полагаю, это грех, но разве мы все не рождаемся и не живём во грехе? — Этот парень, которого расчленяют, каждый раз вызывает у меня щекотку, когда я на него смотрю — я должен продолжать смотреть на него — видите, что мясник отрезал ему ноги? Его голова лежит на скамье, одна рука сбоку, а другая рука сбоку от разделочной доски.

Пока мужчина бормотал что-то в своем шокирующем экстазе, выражение его волосатого лица в очках стало неописуемым, но голос его скорее понижался, чем повышался.

Мои собственные ощущения с трудом поддаются описанию. Весь ужас, который я смутно ощущал прежде, нахлынул на меня активно и отчетливо, и я понял, что ненавижу это древнее и отвратительное существо, находящееся так близко ко мне, с бесконечной силой. Его безумие, или, по крайней мере, его частичная извращенность, казалось, не вызывали сомнений. Теперь он почти шептал, с хрипотцой, более ужасной, чем крик, и я дрожал, слушая его.

«Как я уже говорил, странно, как картинки заставляют задуматься. Знаете, молодой сэр, я в этом деле совершенно уверен. После того, как я взял книгу, я просто много на нее смотрел, особенно когда слышал тираду Пассона Кларка о воскресеньях в его большом парике. Однажды я попробовал что-то смешное — вот, молодой сэр, не пугайтесь — я просто посмотрел…»

«На картине перед тем, как забить овец на рынок — забивать овец было добрее и веселее, чем просто смотреть на них…» — тон старика теперь стал очень тихим, временами настолько слабым, что его слова едва были слышны. Я прислушивался к дождю и к дребезжанию потускневших окон с маленькими стеклами, и заметил приближающийся раскат грома, совершенно необычный для этого времени года. Когда-то ужасный взрыв и раскат сотрясли хрупкий дом до основания, но, казалось, тот, кто его слышал, этого не заметил.

«Убивать овец было добрее и веселее, но, знаете, это не приносило особого удовлетворения».

Как странно, что тебя охватывает непреодолимое желание — Раз уж ты любишь Всевышнего, юноша, никому не говори, но я боюсь Бога, что эта картина начала вызывать у меня голод по еде, которую я не мог ни вырастить , ни купить. — А ты, сиди спокойно, что с тобой?

Я ничего не делал, только размышлял, что было бы, если бы я сделал — говорят, мясо создает кровь и плоть и дарует новую жизнь, поэтому я размышлял, не продлит ли это жизнь человека, если все будет так же …» Но шептун не продолжил. Прерывание было вызвано не моим испугом и не быстро нарастающей бурей, в ярости которой я вскоре должен был открыть глаза и увидеть дымное одиночество почерневших руин. Оно было вызвано очень простым, хотя и несколько необычным событием.

Открытая книга лежала между нами, а изображение отвратительно смотрело вверх. Когда старик прошептал слова «всё то же самое» , послышался тихий шорох, и что-то отобразилось на пожелтевшей бумаге перевёрнутого тома. Я подумал о дожде и о протекающей крыше, но дождь не бывает красным. На мясной лавке каннибалов Анзик живописно блестело небольшое красное пятно, придавая живость ужасу гравюры. Старик увидел его и перестал шептать ещё до того, как моё выражение ужаса заставило его это сделать; увидел и быстро взглянул на пол комнаты, которую он покинул час назад. Я проследил за его взглядом и увидел прямо над нами на отслоившейся штукатурке старого потолка большое неправильное пятно мокрой багровой краска, которое, казалось, распространялось прямо на меня. Я не вскрикнул и не пошевелился, а просто закрыл глаза. Мгновение спустя раздался титанический удар грома за громом; Разрушив этот проклятый дом невыразимых тайн и принеся забвение, я в одиночку спас свой разум.

Вернуться к содержанию

Ex Oblivione

(1921)

Когда наступили последние дни, и отвратительные мелочи бытия начали сводить меня с ума, подобно мелким каплям воды, которые мучители неустанно роняли на одно место тела своей жертвы, я полюбил лучистое убежище сна. В своих снах я находил частичку той красоты, которую тщетно искал при жизни, и бродил по старым садам и заколдованным лесам.

Однажды, когда дул мягкий, благоухающий ветер, я услышал зов юга и бесконечно, томно плыл под странными звездами.

Однажды, когда лил нежный дождь, я скользил на барже по безсолнечному ручью под землей, пока не достиг другого мира, мира пурпурных сумерек, переливающихся радужных беседок и бессмертных роз.

И вот однажды я шел по золотистой долине, которая вела к тенистым рощам и руинам и заканчивалась могучей стеной, увитой древними виноградными лозами, и пронизанной маленькими бронзовыми воротами.

Много раз я бродил по этой долине, и все дольше и дольше останавливался в призрачном полумраке, где гигантские деревья извивались и корчились причудливо, а серая земля влажно простиралась от ствола к стволу, иногда обнажая покрытые плесенью камни погребенных храмов. И всегда целью моих фантазий была могучая стена, поросшая виноградной лозой, с маленькими бронзовыми воротами внутри.

Спустя некоторое время, когда дни бодрствования становились все менее и менее терпимыми из-за своей серости и однообразия, я часто, одурманенный опиумным покоем, бродил по долине и тенистым рощам, размышляя, как бы мне захватить их для своего вечного жилища, чтобы мне больше не приходилось ползти обратно в унылый мир, лишенный интереса и новых красок. И, глядя на маленькие ворота в могучей стене, я чувствовал, что за ними лежит страна снов, из которой, однажды войдя, уже не будет возврата.

И каждую ночь во сне я пытался найти потайную защелку ворот в увитой плющом старинной стене, хотя она была очень хорошо спрятана. И я говорил себе, что царство за стеной не просто более долговечно, но и более прекрасно и сияюще.

Однажды ночью в городе снов Закарионе я нашел пожелтевший папирус, полный мыслей мудрецов снов, живших в этом городе в древности и слишком мудрых, чтобы когда-либо родиться в мире бодрствования. В нем было написано много о мире снов, и среди прочего – предания о золотой долине, священной роще с храмами и высокой стене, пронизанной маленькими бронзовыми воротами. Увидев эти предания, я понял, что они касаются тех мест, которые я посещал, и поэтому долго читал пожелтевший папирус.

Некоторые мудрецы, познавшие сны, великолепно описывали чудеса за неприступными вратами, другие же рассказывали об ужасе и разочаровании. Я не знал, кому верить, но всё больше и больше жаждал навсегда пересечь эту неведомую землю; ибо сомнение и тайна – это приманка из приманок, и нет ничего страшнее ежедневной пытки обыденности. Поэтому, когда я узнал о лекарстве, которое откроет врата и проведёт меня сквозь них, я решил принять его, как только проснусь в следующий раз.

Прошлой ночью я проглотил наркотик и, словно во сне, погрузился в золотую долину и тенистые рощи; и когда на этот раз я добрался до древней стены, то увидел, что маленькие бронзовые ворота приоткрыты. Из-за них доносилось странное сияние, освещавшее гигантские искривленные деревья и вершины погребенных храмов, и я, напевая, плыл дальше, предвкушая великолепие земли, откуда мне никогда не вернуться.

Но когда врата распахнулись шире, и колдовство наркотиков и снов протолкнуло меня сквозь них, я понял, что все зрелища и великолепие подошли к концу; ибо в этом новом царстве не было ни земли, ни моря, а лишь белая пустота безлюдного и безграничного пространства. И вот, будучи счастливее, чем я когда-либо осмеливался надеяться, я снова растворился в той исконной бесконечности кристального забвения, из которой демон Жизнь призвал меня на один короткий и безрадостный час.

Вернуться к содержанию

Безымянный город

(1921)

Приблизившись к безымянному городу, я понял, что он проклят. Я шел по иссушенной и ужасной долине под луной, и издалека видел, как он зловеще возвышается над песками, словно части трупа, торчащие из плохо сделанной могилы. Страх исходил от вековых камней этой седой, пережившей потоп, этой прабабушки древнейшей пирамиды; и невидимая аура отталкивала меня и велела отступить от древних и зловещих тайн, которые никто не должен был видеть, и которые никто другой никогда не осмеливался увидеть.

Вдали, в пустыне Аравии, лежит безымянный город, разрушающийся и невнятно звучащий, его низкие стены почти скрыты песками бесчисленных веков. Должно быть, так было еще до того, как были заложены первые камни Мемфиса, и пока кирпичи Вавилона еще не были обожжены. Нет легенды настолько древней, чтобы дать ему название или напомнить о его существовании; но о нем рассказывают шепотом у костров и шепчут бабушки в шатрах шейхов, так что все племена избегают его, не совсем понимая почему. Именно об этом месте снилось безумному поэту Абдулу Альхазреду в ночь перед тем, как он спел свой необъяснимый двустишие:

«Не умирает то, что может вечно лежать,»

И с течением странных эонов даже смерть может умереть.

Мне следовало знать, что у арабов были веские причины избегать безымянного города, города, о котором рассказывают странные предания, но который не видел ни один живой человек, и все же я бросил им вызов и отправился в неизведанную пустыню со своим верблюдом. Только я один видел его, и поэтому ни на одном другом лице нет таких ужасных морщин страха, как на моем; почему ни один другой человек не дрожит так ужасно, когда ночной ветер сотрясает окна. Когда я наткнулся на него в жуткой тишине бесконечного сна, он посмотрел на меня, замерзший от лучей холодной луны посреди пустынной жары.

И, ответив ему взглядом, я забыл о своем триумфе от того, что нашел его, и замер вместе со своим верблюдом, ожидая рассвета.

Я ждал часами, пока восток не посерел, звезды не померкли, а серость не сменилась розовым светом с золотистой каймой. Я услышал стон и увидел песчаную бурю, шевелящуюся среди древних камней, хотя небо было ясным, а бескрайние просторы пустыни — тихими. Затем внезапно над дальним краем пустыни показался пылающий край солнца, проглядывающий сквозь крошечную песчаную бурю, которая уже стихала, и в лихорадочном состоянии мне показалось, что откуда-то из далекой глубины...

Раздался грохот металлической музыки, возвестившей о появлении огненного диска, как это делал Мемнон с берегов Нила. В ушах звенело, а воображение бурлило, когда я медленно вел своего верблюда по песку к тому беззвучному каменному месту; к тому месту, слишком древнему, чтобы его помнили Египет и Мероэ; к тому месту, которое видел только я из ныне живущих.

Я бродил среди бесформенных фундаментов домов и дворцов, так и не найдя ни одной резьбы или надписи, рассказывающей о тех людях, если это были люди, которые построили этот город и жили в нем так давно. Древность этого места была нездоровой, и мне хотелось найти какой-нибудь знак или доказательство того, что город действительно был создан человеком. В руинах были определенные пропорции и размеры , которые мне не нравились. У меня было много инструментов, и я много копал внутри стен разрушенных зданий; но продвижение было медленным, и ничего существенного обнаружено не было. Когда вернулась ночь и луна, я почувствовал холодный ветер, который принес новый страх, так что я не осмелился оставаться в городе. И когда я вышел за древние стены, чтобы поспать, позади меня собралась небольшая песчаная буря, дующая над серыми камнями, хотя луна светила ярко, а большая часть пустыни оставалась неподвижной.

Я проснулся на рассвете от череды ужасных снов, в ушах звенело, словно от металлического звона. Я увидел, как солнце красновато пробивается сквозь последние порывы небольшой песчаной бури, нависшей над безымянным городом и ознаменовавшей тишину остального пейзажа. Я снова осмелился войти в эти мрачные руины, которые разрастались под песком, словно огр под покрывалом, и снова тщетно копал в поисках реликвий забытой расы. В полдень я отдохнул, а после обеда много времени провел, рассматривая стены, улицы прошлого и очертания почти исчезнувших зданий. Я увидел, что город был поистине могучим, и поразмышлял об источниках его величия. Я представил себе все великолепие эпохи, столь далекой, что Халдея не могла её вспомнить, и подумал о Сарнатхе Проклятом, стоявшем на земле Мнар, когда человечество было еще молодо, и об Ибе, высеченном из серого камня еще до появления человечества.

Внезапно я наткнулся на место, где скальная порода резко поднималась сквозь песок, образуя невысокий утес; и здесь я с радостью увидел то, что, казалось, обещало дальнейшие следы допотопных людей. Грубо высеченные на отвесной скале были отчетливо видны фасады нескольких небольших, приземистых каменных домов или храмов; их интерьеры могли хранить множество тайн слишком далеких веков, чтобы их можно было подсчитать, хотя песчаные бури давно стерли все изображения, которые могли находиться снаружи.

Очень низко и забитые песком были все темные отверстия рядом со мной, но я

Я расчистил один проход лопатой и прополз сквозь него, неся с собой фонарик, чтобы раскрыть все тайны, которые он мог хранить. Оказавшись внутри, я увидел, что пещера действительно была храмом, и увидел явные признаки расы, которая жила и поклонялась Богу еще до того, как пустыня стала пустыней. Первобытные алтари, колонны и ниши, все удивительно низкие, не отсутствовали; и хотя я не увидел ни скульптур, ни фресок, там было много необычных камней, явно выточенных в виде символов искусственным путем. Низкость высеченной камеры была очень странной, я едва мог выпрямиться на коленях; но площадь была настолько велика, что мой фонарик освещал лишь часть за раз. Я странно содрогнулся в некоторых дальних углах; некоторые алтари и камни намекали на забытые обряды ужасной, отвратительной и необъяснимой природы, и заставляли меня задуматься, какие люди могли построить и посещать такой храм. Когда я осмотрел все, что находилось в этом месте, я выполз обратно, жаждая узнать, что могут предложить другие храмы.

Наступила ночь, но увиденное мною заставило любопытство перевесить страх, так что я не убежал от длинных лунных теней, которые пугали меня, когда я впервые увидел безымянный город. В сумерках я расчистил еще одно отверстие и, вооружившись новым фонариком, прополз внутрь, обнаружив еще более расплывчатые камни и символы, хотя ничего более определенного, чем то, что было в другом храме. Комната была такой же низкой, но гораздо менее широкой, заканчиваясь очень узким проходом, заполненным неясными и загадочными святилищами. Я пытался разглядеть эти святилища, когда шум ветра и моего верблюда снаружи нарушил тишину и заставил меня выйти, чтобы посмотреть, что могло напугать зверя.

Луна ярко сияла над первобытными руинами, освещая плотное облако песка, которое, казалось, несло сильным, но ослабевающим ветром с какой-то точки вдоль обрыва передо мной. Я знал, что именно этот холодный, песчаный ветер потревожил верблюда, и уже собирался отвести его в более укромное место, когда случайно поднял взгляд и увидел, что на вершине обрыва нет ветра.

Это поразило меня и снова напугало, но я тут же вспомнил внезапные местные ветры, которые я видел и слышал раньше на рассвете и закате, и решил, что это обычное явление. Я решил, что ветер дует из какой-то расщелины в скале, ведущей в пещеру, и стал наблюдать за взбаламученным песком, пытаясь определить его источник; вскоре я понял, что он дует из черного отверстия храма, расположенного далеко к югу от меня, почти вне поля зрения. Пробираясь сквозь удушающее песчаное облако, я медленно продвигался к этому храму, который по мере приближения казался больше остальных и открывал дверной проем, гораздо меньше забитый засохшим песком. Я бы вошел, если бы ужасающая сила ледяного ветра почти не погасила мой фонарик. Он безумно лился из темной двери, странно вздыхая, взбалтывая песок и разбрасывая его по странным руинам. Вскоре он становился все слабее, а песка становилось все больше и больше.

И всё же, пока наконец всё не успокоилось; но среди призрачных камней города словно бродило какое-то присутствие, и когда я взглянул на луну, она, казалось, дрожала, словно отражаясь в неспокойных водах. Я испугался сильнее, чем мог объяснить, но этого было недостаточно, чтобы утолить мою жажду чудес; поэтому, как только ветер совсем стих, я вошёл в тёмную комнату, откуда он доносился.

Этот храм, как мне и показалось, был больше, чем оба тех, которые я посещал раньше; и, вероятно, представлял собой естественную пещеру, поскольку в него дули ветры из какой-то области за его пределами. Здесь я мог стоять совершенно прямо, но увидел, что камни и алтари были такими же низкими, как и в других храмах. На стенах и потолке я впервые увидел следы изобразительного искусства древней расы — любопытные закручивающиеся полосы краски, которые почти выцвели или осыпались; а на двух алтарях я с возрастающим волнением увидел лабиринт искусно выполненных криволинейных резных изображений. Подняв фонарик, я понял, что форма потолка слишком правильная, чтобы быть естественной, и задумался, над чем же работали доисторические камнерезы. Их инженерное мастерство, должно быть, было огромным.

Затем более яркая вспышка фантастического пламени показала мне то, что я искал, — вход в те далекие бездны, откуда внезапно подул ветер; и я упал в обморок, увидев, что это была маленькая, явно искусственная дверь, высеченная в твердой скале. Я вставил фонарик внутрь и увидел черный туннель с низким сводом, прогибающимся над крутой лестницей из множества очень маленьких ступеней. Я всегда буду видеть эти ступени во сне, ибо я узнал, что они означают. В тот момент я едва ли знал, называть ли их ступенями или просто опорами на крутом спуске. Мой разум был полон безумных мыслей, и слова и предостережения арабских пророков, казалось, доносились через пустыню из земель, известных людям, в безымянный город, который люди не смеют знать. И все же я лишь на мгновение замешкался, прежде чем пройти через портал и начать осторожно спускаться по крутому проходу, ногами вперед, словно по лестнице.

Только в ужасных фантомах, вызванных наркотиками или бредом, кто-либо другой мог пережить подобное падение, как у меня. Узкий проход вел бесконечно вниз, словно какой-то отвратительный колодец с привидениями, и факел, который я держал над головой, не мог осветить неведомые глубины, к которым я полз. Я потерял счет часам и забыл посмотреть на часы, хотя меня пугала мысль о том, какое расстояние мне предстоит преодолеть. Путь менялся, уклоны менялись, и однажды я вышел на длинный, низкий, ровный проход, где мне пришлось пробираться ногами вперед по каменистому полу, держа факел на расстоянии вытянутой руки от головы. Место было недостаточно высоким, чтобы встать на колени. После этого были еще более крутые ступени, и я все еще бесконечно карабкался вниз, когда

Мой погасший фонарик, кажется, я этого не заметил в тот момент, потому что, когда я это заметил, я все еще держал его высоко над собой, словно он горел. Меня совершенно выбило из колеи то самое стремление к странному и неизвестному, которое сделало меня странником по земле и обитателем далеких, древних и запретных мест.

В темноте перед моим разумом мелькали фрагменты моей заветной сокровищницы демонических знаний: предложения из произведений безумного араба Альхазреда, отрывки из апокрифических кошмаров Дамаския и печально известные строки из бредового « Образа мира» Готье де Меца. Я повторял странные отрывки и бормотал об Афрасиабе и демонах, которые плыли с ним вниз по Оксусу; позже снова и снова повторял фразу из одной из историй лорда Дансани — «неразборчивая чернота бездны». Однажды, когда спуск стал невероятно крутым, я нараспев процитировал что-то из Томаса Мура, пока не испугался повторять больше:

«Заповедник тьмы, черный»

Как ведьминские котлы, когда они наполнены

Из дистиллированных лунных наркотиков во время затмения.

Наклонившись, чтобы посмотреть, не пройдет ли мимо нога.

Сквозь эту пропасть я увидел внизу,

Насколько позволяло зрение,

Боковые стенки причала гладкие, как стекло.

Выглядит так, будто его только что покрыли лаком.

В этой кромешной тьме Море Смерти

Выбрасывает на свой скользкий берег.

Время словно остановилось, когда мои ноги снова коснулись ровного пола, и я оказался в месте, немного более высоком, чем комнаты в двух меньших храмах, которые теперь находились так невообразимо высоко над моей головой. Я не мог стоять, но мог встать на колени, и в темноте я шаркал и крался туда-сюда наугад. Вскоре я понял, что нахожусь в узком коридоре, стены которого были выложены деревянными ящиками со стеклянными дверцами. Как и в том палеозойском, бездонном месте, где я ощущал такие вещи, как полированное дерево и стекло, я содрогнулся от возможных последствий. Ящики, по-видимому, были расставлены вдоль каждой стороны коридора через равные промежутки, они были продолговатыми и горизонтальными, ужасно похожими по форме и размеру на гробы. Когда я попытался отодвинуть два или три ящика для более тщательного осмотра, я обнаружил, что они прочно заперты.

Я увидел, что проход длинный, поэтому, блуждая, поспешно побежал вперед, и этот бег показался бы ужасным, если бы кто-нибудь в темноте за мной наблюдал; время от времени я переминался с ноги на ногу, чтобы ощутить окружающую обстановку.

И не забудьте, что стены и ряды витрин все еще тянулись. Человек настолько привык мыслить визуально, что я почти забыл о темноте и представил себе бесконечный коридор из дерева и стекла в его монотонной, усеянной низкими ставнями обстановке, словно видел его своими глазами.

И тут, в порыве неописуемых эмоций, я это увидел.

Не могу сказать, когда именно мое воображение слилось с реальностью; но впереди постепенно появилось свечение, и вдруг я понял, что вижу смутные очертания коридора и витрин, освещенные каким-то неизвестным подземным фосфоресцентным свечением. Какое-то время все было именно так, как я себе представлял, поскольку свечение было очень слабым; но, механически продвигаясь вперед навстречу более яркому свету, я понял, что мое воображение было лишь слабым. Этот зал был не пережитком грубости, как храмы в городе наверху, а памятником самого великолепного и экзотического искусства. Богатые, яркие и дерзко фантастические узоры и картины образовывали непрерывную схему настенной живописи, линии и цвета которой были неописуемы. Витрины были сделаны из странного золотистого дерева, с фасадами из изысканного стекла, и содержали мумифицированные формы существ, в гротескности превосходящих самые хаотичные сны человека.

Передать хоть какое-то представление об этих чудовищах невозможно. Они были похожи на рептилий, с линиями тела, иногда напоминающими крокодила, иногда тюленя, но чаще всего — ничего подобного не слышали ни натуралисты, ни палеонтологи. По размеру они были близки к небольшому человеку, а их передние лапы имели изящные и явно гибкие ступни, удивительно похожие на человеческие руки и пальцы. Но самым странным были их головы, контур которых нарушал все известные биологические принципы. Ни с чем подобное нельзя сравнить — в одно мгновение мне пришли в голову самые разные сравнения: с кошкой, бульдогом, мифическим сатиром и человеком. Даже у самого Юпитера не было такого колоссального и выступающего лба, однако рога, отсутствие носа и челюсть, похожая на челюсть аллигатора, выводят эти существа за рамки всех установленных категорий. Я некоторое время размышлял о реальности существования мумий, подозревая, что это искусственные идолы; но вскоре решил, что это действительно какой-то палеогеанский вид, живший во времена существования безымянного города. В довершение всего, что они представляли собой, большинство из них были роскошно облачены в самые дорогие ткани и щедро украшены золотыми, драгоценными камнями и неизвестными блестящими металлами.

Значение этих ползающих существ, должно быть, было огромным, ведь они занимали первое место среди диких образов на фресках на стенах и потолке. С непревзойденным мастерством художник изобразил их в собственном мире, где у них были города и сады, созданные по их размерам; и я не мог не подумать, что изображенная история была аллегорической, возможно, показывающей прогресс расы, которая им поклонялась. Эти существа, сказал я себе,

были для жителей безымянного города тем же, чем волчица для Рима или какое-либо тотемное животное для индейского племени.

С этой точки зрения я подумал, что могу приблизительно проследить чудесную эпопею безымянного города; историю могущественного приморского мегаполиса, правившего миром до того, как Африка поднялась из волн, и его борьбу, когда море отступило, а пустыня подкралась к плодородной долине, которая его вмещала. Я видел его войны и триумфы, его беды и поражения, а затем его ужасную борьбу с пустыней, когда тысячи его жителей — здесь представленные в аллегории гротескными рептилиями — были вынуждены каким-то удивительным образом прорубать себе путь сквозь скалы в другой мир, о котором им рассказывали их пророки. Все это было поразительно странно и реалистично, и связь с тем впечатляющим спуском, который я совершил, была очевидна. Я даже узнал эти отрывки.

Пробираясь по коридору к более яркому свету, я увидел поздние этапы написанной эпической картины — прощание с расой, которая десять миллионов лет обитала в безымянном городе и окружающей долине; расой, чьи души содрогнулись от мысли покинуть места, которые их тела знали так долго, где они, будучи кочевниками в юности земли, высекали в девственной скале те первозданные святилища, которым они никогда не переставали поклоняться. Теперь, когда свет стал лучше, я внимательнее рассмотрел картины и, вспомнив, что странные пресмыкающиеся, должно быть, представляют неизвестных людей, задумался об обычаях безымянного города.

Многое было странным и необъяснимым. Цивилизация, имевшая письменность, казалось, поднялась на неизмеримо более высокий уровень, чем цивилизации Египта и Халдеи, существовавшие неизмеримо позже, однако были и странные упущения. Например, я не смог найти изображений, изображающих смерть или погребальные обычаи, за исключением тех, которые были связаны с войнами, насилием и эпидемиями; и меня поразила сдержанность, проявляемая в отношении естественной смерти. Словно идеал земного бессмертия культивировался как обнадеживающая иллюзия.

Ближе к концу прохода были представлены живописные сцены, поражающие своей живописностью и экстравагантностью; контрастные виды безымянного города в его заброшенности и растущих руинах, и странного нового царства или рая, к которому человечество проложило себе путь сквозь камень. На этих видах город и пустынная долина всегда были освещены лунным светом, золотым нимбом, парящим над разрушенными стенами и наполовину раскрывающим великолепное совершенство прежних времен, призрачно и неуловимо показанное художником. Райские сцены были почти слишком экстравагантны, чтобы в них поверить; они изображали скрытый мир вечного дня, наполненный великолепными городами и эфирными холмами и долинами. В самом конце мне показалось, что я увидел признаки художественного антикульминационного момента. Картины были менее искусны.

И гораздо более причудливые, чем даже самые дикие из более ранних сцен. Казалось, они запечатлели медленный упадок древнего рода, сопровождавшийся нарастающей яростью по отношению к внешнему миру, от которого его изгоняла пустыня. Образы людей — всегда представленные священными пресмыкающимися —

Казалось, они постепенно увядали, хотя их дух, парящий над руинами в лунном свете, пропорционально возрастал. Истощенные жрецы, изображенные в виде пресмыкающихся в богато украшенных одеждах, проклинали верхний воздух и всех, кто в нем дышал; а в одной ужасной финальной сцене был показан человек первобытного вида, возможно, один из первых поселенцев древнего Ирема, Города Столпов, растерзанный представителями древней расы. Я вспомнил, как арабы боятся этого безымянного города, и обрадовался, что за его пределами серые стены и потолок были голыми.

Созерцая это величественное зрелище, словно фреска, я приблизился к концу низкого зала и увидел огромные ворота, через которые проникало все это ослепительное фосфоресцирующее сияние. Подкравшись к ним, я в изумлении воскликнул, увидев, что находится за ними; вместо других, более светлых помещений, передо мной простиралась лишь безграничная пустота, наполненная однородным сиянием, таким, какое можно себе представить, глядя с вершины Эвереста на море залитого солнцем тумана. Позади меня был настолько тесный проход, что я не мог стоять в нем в полный рост; передо мной простиралось бесконечное подземное сияние.

Из прохода в пропасть спускалась крутая лестница — множество маленьких ступенек, похожих на те, что были в черных проходах, по которым я проходил, — но через несколько футов раскаленные пары скрывали все вокруг.

В левой стене коридора распахнулась массивная, невероятно толстая, латунная дверь, украшенная фантастическими барельефами, которая, если бы была закрыта, могла бы закрыть весь внутренний мир света, отделяя его от каменных сводов и проходов. Я посмотрел на ступени и на мгновение не осмелился подняться по ним. Я коснулся открытой латунной двери и не смог сдвинуть её с места. Затем я рухнул ничком на каменный пол, мой разум был охвачен невероятными размышлениями, которые не могла развеять даже предсмертная усталость.

Лежа неподвижно с закрытыми глазами, свободный для размышлений, я вновь осознал многие вещи, которые мельком заметил на фресках, и они обрели для меня новое и ужасающее значение — сцены, изображающие безымянный город в период его расцвета, растительность долины вокруг него и далекие земли, с которыми торговали его купцы. Аллегория ползающих существ поразила меня своей повсеместной значимостью, и я удивился, что ей так тесно отведена изобразительная история такой важности. На фресках безымянный город был изображен в пропорциях, соответствующих пресмыкающимся. Я задумался о его реальных пропорциях и величии и на мгновение задумался о некоторых странностях, замеченных мной в руинах. Я с любопытством подумал о низкости первобытных храмов и о

Подземный коридор, несомненно, высеченный таким образом из уважения к почитаемым там божествам-рептилиям; хотя это и вынуждало верующих ползать. Возможно, сами обряды предполагали ползание в подражание этим существам. Однако ни одна религиозная теория не могла легко объяснить, почему ровный проход в этом внушающем благоговение спуске был таким низким, как храмы, — или даже ниже, поскольку в нем нельзя было даже встать на колени. Когда я подумал о ползающих существах, чьи ужасные мумифицированные формы были так близко ко мне, я почувствовал новый приступ страха. Мысленные ассоциации любопытны, и меня охватило отвращение к мысли, что, за исключением бедного первобытного человека, растерзанного на куски на последней картине, моя фигура была единственной человеческой формой среди множества реликвий и символов первобытной жизни.

Но, как всегда в моей странной и кочевой жизни, удивление вскоре вытеснило страх; ибо светящаяся бездна и то, что она могла содержать, представляли собой проблему, достойную величайшего исследователя. Я не мог сомневаться в том, что далеко внизу, по этой лестнице из необычайно маленьких ступенек, лежит странный мир тайн, и я надеялся найти там те человеческие памятники, которые не удалось обнаружить в расписном коридоре.

На фресках были изображены невероятные города, холмы и долины этого нижнего царства, и мое воображение лелеяло мысли о богатых и колоссальных руинах, которые меня ожидали.

Мои опасения, по сути, касались скорее прошлого, чем будущего. Даже физический ужас моего положения в этом тесном коридоре среди мертвых рептилий и допотопных фресок, в милях под знакомым мне миром, перед лицом другого мира, окутанного зловещим светом и туманом, не мог сравниться со смертельным страхом, который я испытывал при виде бездонной древности этой сцены и ее души. Древность, настолько огромная, что ее невозможно измерить, казалось, нависала над первозданными камнями и высеченными в скалах храмами в безымянном городе, в то время как самые последние из поразительных карт на фресках изображали океаны и континенты, забытые человеком, лишь кое-где смутно знакомые очертания. О том, что могло произойти за геологические эоны с тех пор, как исчезли фрески и ненавидящая смерть раса с негодованием поддалась упадку, никто не мог сказать. Жизнь когда-то кипела в этих пещерах и в сияющем царстве за их пределами; Теперь я остался наедине с яркими реликвиями, и меня охватила дрожь при мысли о бесчисленных веках, в течение которых эти реликвии молчаливо и безмолвно пребывали в своем бдении.

Внезапно меня накрыла очередная волна острого страха, который периодически охватывал меня с тех пор, как я впервые увидел ужасную долину и безымянный город под холодной луной. Несмотря на изнеможение, я в панике принял сидячее положение и оглянулся по черному коридору на туннели, ведущие во внешний мир. Мои ощущения были очень похожи на те, которые заставляли меня избегать безымянного города по ночам, и были столь же необъяснимы, сколь и мучительны. Однако в другой момент я испытал еще больший шок в виде отчетливого звука — первого, нарушившего абсолютную тишину.

Эти гробоподобные глубины. Это был глубокий, низкий стон, словно издалека толпа осужденных духов, доносившийся с той стороны, куда я смотрел. Его громкость быстро нарастала, пока вскоре он ужасающе не разнесся по нижнему проходу, и в то же время я почувствовал усиливающийся сквозняк холодного воздуха, также поступающего из туннелей и города наверху. Прикосновение этого воздуха, казалось, восстановило мое равновесие, ибо я мгновенно вспомнил внезапные порывы ветра, которые поднимались вокруг входа в бездну каждый закат и восход солнца, один из которых действительно помог мне обнаружить скрытые туннели. Я посмотрел на часы и увидел, что восход солнца близок, поэтому приготовился противостоять шторму, который обрушивался на свою пещеру так же, как и вечером. Мой страх снова утих, поскольку природное явление, как правило, рассеивает мрачные мысли о неизвестном.

В эту бездну недр земли все сильнее и сильнее врывался пронзительный, стонущий ночной ветер. Я снова упал ничком и тщетно цеплялся за пол, боясь, что меня снесет через открытые врата в фосфоресцирующую бездну. Такой ярости я не ожидал, и, осознав, что мое тело действительно скользит к пропасти, меня охватили тысячи новых ужасов, полных предчувствий и воображения. Злобность этого порыва пробудила невероятные фантазии; я снова, содрогаясь, сравнил себя с единственным другим человеческим образом в этом ужасном коридоре, человеком, растерзанным безымянной расой, ибо в дьявольском скрежете вихревых потоков, казалось, таилась мстительная ярость, тем более сильная, что она была в значительной степени бессильна. Думаю, я отчаянно кричал ближе к концу — я был почти безумен, — но если я так делал, мои крики терялись в адском вавилонском гуле воющих ветровых призраков. Я пытался ползти против смертоносного невидимого потока, но не мог удержаться на ногах, медленно и неумолимо продвигаясь к неизвестному миру. Наконец, должно быть, разум окончательно сломался, потому что я снова и снова начал бормотать необъяснимое двустишие безумного араба Альхазреда, которому снился безымянный город:

«Не умирает то, что может вечно лежать,»

И с течением странных эонов даже смерть может умереть.

Только мрачные, угрюмые боги пустыни знают, что на самом деле произошло — какие неописуемые битвы и судороги в темноте я пережил, или как Абаддон вернул меня к жизни, где я должен всегда помнить и дрожать от ночного ветра, пока забвение — или что-то еще хуже — не поглотит меня. Чудовищное, неестественное, колоссальное — вот что это было, слишком далекое за пределами всех человеческих представлений, чтобы в это можно было поверить, кроме как в тихие проклятые часы, когда невозможно уснуть.

Я уже говорил, что ярость этого стремительного порыва была адской — какодемонической.

—и что их голоса были ужасны, наполнены сдерживаемой злобой вечности. Вскоре эти голоса, всё ещё хаотичные передо мной, казались моему бьющемуся мозгу обретающим членораздельную форму позади меня; и там, внизу, в могиле бесчисленных вековых древностей, в милях ниже залитого рассветом мира людей, я услышал жуткие проклятия и рычание странноязычных демонов.

Обернувшись, я увидел на фоне сияющего эфира бездны то, что не было видно в сумерках коридора — кошмарную орду несущихся демонов; искаженных ненавистью, гротескно одетых, полупрозрачных; демонов расы, которую никто не смог бы спутать ни с кем другим — ползающих пресмыкающихся безымянного города.

И когда ветер стих, я погрузился в населенную упырями черноту земных недр; ибо за последними из этих существ огромная медная дверь с грохотом захлопнулась с оглушительным металлическим звоном, отголоски которого разносились в далекий мир, приветствуя восходящее солнце, как это делает Мемнон с берегов Нила.

Вернуться к содержанию

Поиски Иранона

(1921)

В гранитный город Телот вошел юноша, увенчанный виноградной лозой, его желтые волосы блестели от мирры, а пурпурная мантия была истерзана колючками горы Сидрак, которая лежит по другую сторону древнего каменного моста. Мужчины Телота — темноволосые и суровые, живут в квадратных домах, и с нахмуренными лицами они спрашивали незнакомца, откуда он пришел, как его зовут и какова его судьба.

Тогда юноша ответил:

«Меня зовут Иранон, я родом из Айры, далекого города, который я помню лишь смутно, но стремлюсь найти заново. Я пою песни, которые выучил в этом далеком городе, и мое призвание — создавать красоту из воспоминаний детства. Мое богатство — в маленьких воспоминаниях и мечтах, и в надежде петь в садах, когда луна нежна, а западный ветер колышет бутоны лотоса».

Услышав это, жители Телота перешептывались; ибо хотя в гранитном городе нет ни смеха, ни песен, суровые люди иногда весной смотрят на Карфийские холмы и думают о лютнях далекого Унаи, о которых рассказывали путники. И, думая так, они велели незнакомцу остаться и спеть на площади перед башней Млин, хотя им не нравился цвет его изорванной одежды, ни мирра в его волосах, ни его венок из виноградных листьев, ни юность в его золотом голосе. Вечером пел Иранон, и пока он пел, старик молился, а слепой сказал, что видел нимб над головой певца. Но большинство жителей Телота зевали, некоторые смеялись, а некоторые уходили спать; ибо Иранон не рассказывал ничего полезного, напевая только свои воспоминания, свои мечты и свои надежды.

«Я помню сумерки, луну и нежные песни, и окно, укачивая меня. А сквозь окно виднелась улица, куда проникали золотые лучи света, и где тени танцевали на мраморных домах. Я помню лунный свет на полу, непохожий ни на какой другой, и видения, которые танцевали в лунных лучах, когда мама пела мне. И я также помню яркое утреннее солнце над разноцветными холмами летом и сладость цветов, развевающихся на южном ветру, заставляющем деревья петь».

«О Айра, город из мрамора и берилла, как многочисленны твои красоты! Как я любил теплые и благоухающие рощи за прозрачной Нитрой и водопады крошечной Кра, протекавшие по зеленой долине! В тех рощах и в том

В долине дети плели друг другу венки, а на закате мне снились странные сны под деревьями ят на горе: я видел внизу огни города и изогнутую Нитру, отражающую полосу звезд.

«А в городе были дворцы из мрамора с прожилками и оттенками, с золотыми куполами и расписными стенами, и зеленые сады с лазурными прудами и хрустальными фонтанами. Часто я играл в садах и плескался в прудах, лежал и мечтал среди нежных цветов под деревьями. А иногда на закате я поднимался по длинной холмистой улице к цитадели и открытой площади и смотрел вниз на Айру, волшебный город из мрамора и берилла, блистательный в одеянии золотого пламени.»

«Долго я скучал по тебе, Айра, ибо был еще молод, когда мы отправились в изгнание; но мой отец был твоим королем, и я вернусь к тебе, ибо так предопределено судьбой. Во всех семи землях я искал тебя, и однажды я буду править твоими рощами и садами, твоими улицами и дворцами, и буду петь людям, которые будут знать, о чем я пою, и не будут смеяться и не будут отворачиваться. Ибо я Иранон, который был принцем в Айре».

В ту ночь жители Телота поместили чужестранца в конюшню, а утром к нему пришёл архонт и велел ему отправиться в лавку сапожника Атока и стать его учеником.

«Но я Иранон, певец, — сказал он, — и не питаю никакой любви к сапожному ремеслу».

«Все в Телоте должны трудиться, — ответил архонт, — ибо таков закон». Тогда сказал Иранон,

«Зачем вы трудитесь? Разве не для того, чтобы жить и быть счастливыми? И если вы трудитесь только для того, чтобы трудиться ещё больше, когда же вас найдёт счастье? Вы трудитесь, чтобы жить, но разве жизнь не состоит из красоты и песен? И если среди вас нет певцов, где же плоды вашего труда? Труд без песен — как утомительное путешествие без конца. Разве смерть не была бы приятнее?» Но архонт был угрюм и не понял, и упрекнул незнакомца.

«Ты странный юноша, и мне не нравится ни твое лицо, ни твой голос. Слова, которые ты говоришь, — богохульство, ибо боги Телота сказали, что труд — благо».

Наши боги обещали нам пристанище света за пределами смерти, где будет вечный покой и кристальная прохлада, среди которой никто не будет терзать свой разум мыслями или свои глаза красотой. Иди же к сапожнику Атоку или покинь город до захода солнца. Здесь все должны служить, а пение — глупость.

И вышел Иранон из конюшни и пошёл по узким каменным улочкам между мрачными квадратными домами из гранита, ища что-нибудь зелёное в весеннем воздухе. Но в Телоте не было ничего зелёного, ибо всё было из камня. На лицах людей были хмурые выражения, но у каменной насыпи вдоль медленно текущей реки Зуро сидел юноша с печальными глазами, всматриваясь в воду, чтобы разглядеть зелёные распускающиеся ветви, смытые с холмов паводками. И сказал ему юноша:

«Разве не ты тот, о ком говорят архонты, кто ищет далекий город в прекрасной стране? Я Ромнод, рожденный от крови Телота, но я не стар в обычаях гранитного города и ежедневно тоскую по теплым рощам и далеким землям красоты и песен. За холмами Карфии лежит Унай, город лютни и танцев, о котором шепчутся и говорят, что он одновременно прекрасен и ужасен».

Куда бы я пошёл, если бы был достаточно стар, чтобы найти дорогу, и туда бы пошёл ты, и ты бы пел, и люди бы тебя слушали. Покинем город Телот и отправимся вместе в весенние холмы. Ты покажешь мне пути, а я буду слушать твои песни вечером, когда звёзды одна за другой будут приносить мечты в умы мечтателей. И, может быть, Унай, город лютней и танцев, — это та прекрасная Айра, которую ты ищешь, ибо говорят, что ты не знал Айру с давних времён, а имя часто меняется.

«Пойдем же в Унаи, о Иранон с золотой головой, где люди узнают о наших стремлениях и примут нас как братьев, и никогда не будут смеяться или хмуриться над тем, что мы говорим». И Иранон ответил:

«Да будет так, малышка; если кто-либо в этом каменном месте жаждет красоты, пусть ищет ее в горах и за их пределами, и я не оставлю тебя томиться у вялого Зуро. Но не думай, что наслаждение и понимание обитают где-то за Карфскими холмами или в любом другом месте, которое ты сможешь найти за день, год или за один люструм пути. Вот, когда я был мал, как ты, я жил в долине Нартоса у ледяного Ксари, где никто не слушал моих снов; и я говорил себе, что, когда повзрослею, пойду в Синару на южном склоне и буду петь улыбающимся верблюдам на рыночной площади. Но когда я пришел в Синару, я обнаружил, что верблюды все пьяны и развратны, и увидел, что их песни не такие, как мои, поэтому я отправился на барже вниз по Ксари к ониксовому Джарену. И солдаты в Джарене посмеялись надо мной и выгнали меня, так что я скитался…» Много других городов. Я видел Стефелос, расположенный у подножия великого водопада, и созерцал болото, где когда-то стоял Сарнат. Я побывал в Траа, Иларнеке и Кадатероне на извилистой реке Ай, и долго жил в Олатоэ в земле Ломар. Но хотя иногда у меня и были слушатели, их всегда было мало, и я знаю, что радушный прием меня ждет только в Айре, городе из мрамора и берилла, где когда-то правил мой отец.

Поэтому мы будем искать Айру, хотя было бы неплохо посетить далекие места, благословленные лютней.

Унаи, расположенный за Картианскими холмами, возможно, и есть Айра, хотя я так не думаю. Красота Айры невообразима, и никто не может рассказать о ней без восторга, в то время как погонщики верблюдов злорадно шепчут об Унаи.

На закате Иранон и маленький Ромнод вышли из Телота и долго бродили среди зеленых холмов и прохладных лесов. Путь был тернистым и труднопроходимым, и им никогда не казалось, что они приближаются к Оонаи, городу лютней и танцев; но в сумерках, когда появлялись звезды, Иранон пел об Айре и ее красотах, а Ромнод слушал, так что они оба были в некотором роде счастливы. Они обильно ели фрукты и красные ягоды и не замечали течения времени, но, должно быть, годы пролетели незаметно. Маленький Ромнод теперь уже не был таким маленьким и говорил глубоким, а не пронзительным голосом, хотя Иранон всегда оставался таким же и украшал свои золотистые волосы виноградными лозами и ароматными смолами, найденными в лесу. Так случилось, что однажды Ромнод показался старше Иранона, хотя он был совсем маленьким, когда Иранон нашел его, наблюдающего за распускающимися зелеными ветвями в Телоте рядом с медленно текущим каменным берегом Зуро.

Однажды ночью, в полнолуние, путники подошли к горному хребту и увидели бесчисленные огни Оонаи. Крестьяне сказали им, что они находятся неподалеку, и Иранон понял, что это не его родной город Айра.

Огни Унаи не были похожи на огни Айры; они были резкими и слепящими, в то время как огни Айры сияли так же мягко и волшебно, как лунный свет на полу у окна, где мать Иранона когда-то укачивала его песнями. Но Унаи был городом лютни и танцев, поэтому Иранон и Ромнод спустились по крутому склону, чтобы найти людей, которым песни и мечты приносили бы удовольствие. И когда они пришли в город, то увидели гуляк в розовых венках, перебегающих из дома в дом и склоняющихся над окнами и балконами, которые слушали песни Иранона, бросали ему цветы и аплодировали, когда он заканчивал. Тогда на мгновение Иранон поверил, что нашел тех, кто думает и чувствует так же, как он, хотя город был и близко не прекраснее Айры.

С рассветом Иранон с тревогой огляделся вокруг, ибо купола Оонаи на солнце были не золотыми, а серыми и мрачными. А мужчины Оонаи побледнели от пиршества и потускнели от вина, совсем не похожие на сияющих мужчин Айры.

Но поскольку люди бросали ему цветы и приветствовали его песни, Иранон остался, и с ним Ромнод, которому нравилось веселье города и который носил в своих темных волосах розы и мирт. Часто по ночам Иранон пел для гуляк, но он всегда оставался прежним, увенчанный лишь горной виноградной лозой и вспоминая мраморные улицы Айры и прозрачную Нитру.

В расписанных фресками залах монарха он пел, стоя на воздвигнутом хрустальном помосте.

над полом, который был зеркалом, и, пока он пел, он показывал слушателям картины, пока пол не стал отражать старые, прекрасные и полузабытые вещи вместо пьяных пиршественников, которые забрасывали его розами. И царь велел ему снять его изорванную пурпурную одежду, одел его в атлас и золотую парчу, с кольцами из зеленого нефрита и браслетами из тонированной слоновой кости, и поместил его в позолоченную и украшенную гобеленами комнату на ложе из сладкого резного дерева с балдахином и покрывалами из шелка с цветочной вышивкой. Так жил Иранон в Унаи, городе лютни и танцев.

Неизвестно, как долго Иранон оставался в Унаи, но однажды король привёл во дворец диких кружащихся танцоров из лиранской пустыни и смуглых флейтистов из Дринена на Востоке, и после этого гуляки бросали розы не столько в Иранона, сколько в танцоров и флейтистов.

День за днем Ромнод, еще маленький мальчик из гранитного Телота, становился все грубее и краснее от вина, пока ему не снилось все меньше и меньше снились сны, и он все меньше радовался песням Иранона. Но Иранон, хотя и был печален, не переставал петь, и по вечерам снова рассказывал о своих снах об Айре, городе из мрамора и берилла. Однажды ночью красный и откормленный Ромнод тяжело фыркнул среди маковых шелков на своем пиршественном ложе и умер, корчась от боли, в то время как Иранон, бледный и худой, пел себе под нос в дальнем углу. И когда Иранон оплакал могилу Ромнода и украсил ее зелеными распускающимися ветвями, такими, какие Ромнод любил, он оставил свои шелка и гауды и, забытый, ушел из Оонаи, города лютней и танцев, одетый лишь в рваный пурпур, в котором он приехал, и украшенный свежими виноградными лозами с гор.

В закате бродил Иранон, всё ещё ища свою родину и людей, которые поняли бы и полюбили его песни и мечты. Во всех городах Кидатрии и в землях за пустыней Бнази весёлые дети смеялись над его старинными песнями и потрёпанной пурпурной мантией; но Иранон оставался вечно молодым, носил венки на своей золотой голове, воспевая Айру, радость прошлого и надежду на будущее.

И вот однажды ночью он пришел в убогую хижину старого пастуха, сгорбленного и грязного, который пас тощие стада на каменистом склоне над зыбучим болотом. К этому человеку Иранон обратился, как и ко многим другим:

«Не мог бы ты сказать мне, где я могу найти Айру, город из мрамора и берилла, где течет прозрачная Нитра и где водопады крошечной Кра поют зеленым долинам и холмам, покрытым лесами из деревьев ят?» И пастух, услышав это, долго и странно смотрел на Иранона, словно вспоминая что-то очень далекое во времени, и отмечал каждую черту лица незнакомца, его золотистые волосы и его

венец виноградных листьев. Но он был стар и покачал головой, отвечая:

«О, странник, я действительно слышал имя Айры и другие имена, которые ты произносил, но они дошли до меня издалека, из пустыни долгих лет. Я слышал их в юности из уст моего приятеля, нищего мальчика, склонного к странным снам, который плел длинные истории о луне, цветах и западном ветре. Мы смеялись над ним, потому что знали его с рождения, хотя он считал себя сыном короля. Он был красив, как и ты, но полон глупости и странностей; и он убежал, когда был маленьким, чтобы найти тех, кто с радостью слушал бы его песни и сны. Как часто он пел мне о землях, которых никогда не было, и о вещах, которых никогда не может быть! О Айре он много говорил; об Айре и реке Нитра, и о водопадах крошечной Кра. Там он всегда говорил, что когда-то жил как принц, хотя здесь мы знали его с рождения. И никогда не было мраморного города Айры, и не было тех, кто мог бы наслаждаться странными песнями, кроме как в снах о…» Моя старая подруга по играм, Иранон, которой уже нет в живых.

И в сумерках, когда одна за другой появлялись звезды, а луна озаряла болото сиянием, подобным тому, которое видит ребенок, дрожащий на полу, когда его укачивают вечером, в смертоносные зыбучие пески вошел очень старый человек в потрепанном пурпурном одеянии, увенчанный увядшими виноградными листьями и смотрящий вперед, словно на золотые купола прекрасного города, где понимают сны. В ту ночь в старом мире умерла часть молодости и красоты.

Вернуться к содержанию

Лунное болото

(1921)

Куда-то, в какой отдаленный и страшный край, я не знаю, ушел Денис Барри. Я был с ним в последнюю ночь, когда он жил среди людей, и слышал его крики, когда его настигло нечто; но ни крестьяне, ни полиция графства Мит так и не смогли найти его или других, хотя искали долго и далеко. И теперь я содрогаюсь, когда слышу кваканье лягушек в болотах или вижу луну в безлюдных местах.

Я хорошо знал Дениса Барри в Америке, где он разбогател, и поздравил его, когда он выкупил старый замок у болота в сонном Килдерри. Именно из Килдерри приехал его отец, и именно там он хотел наслаждаться своим богатством среди родовых традиций. Люди его крови когда-то правили Килдерри, построили замок и жили в нем, но те времена были очень далеки, поэтому на протяжении поколений замок пустовал и приходил в упадок.

После отъезда в Ирландию Барри часто писал мне и рассказывал, как под его присмотром серая крепость башня за башней возрождается к своему былому великолепию; как плющ медленно вьется по восстановленным стенам, как это было много веков назад, и как крестьяне благословляют его за то, что он вернул старые времена своим золотом, привезенным из-за моря. Но со временем пришли беды, и крестьяне перестали его благословлять, а вместо этого разбежались, словно от участи погибели. Тогда он прислал письмо с просьбой навестить его, потому что ему было одиноко в замке, и ему не с кем было поговорить, кроме новых слуг и рабочих, которых он привёз с севера.

Болото было причиной всех этих бед, как мне рассказал Барри в ночь моего приезда в замок. Я добрался до Килдерри на закате летнего солнца, когда золото неба освещало зелень холмов и рощ, а синева болота, где на далеком островке призрачно сверкали странные старинные руины. Этот закат был очень красив, но крестьяне из Баллилоу предостерегли меня от него, сказав, что Килдерри проклят, так что я чуть не содрогнулся, увидев высокие башни замка, позолоченные огнем. Мотор Барри встретил меня на станции Баллилоу, так как Килдерри находится в стороне от железной дороги. Жители деревни избегали машины и водителя с севера, но шептали мне с бледными лицами, когда увидели, что я еду в Килдерри. И в ту ночь, после нашей встречи, Барри рассказал мне почему.

Крестьяне уехали из Килдерри, потому что Денис Барри должен был осушить большое болото. Несмотря на всю свою любовь к Ирландии, Америка не оставила его равнодушным, и

Он ненавидел прекрасные, заброшенные места, где можно было добывать торф и осваивать землю. Легенды и суеверия Килдерри не трогали его, и он смеялся, когда крестьяне сначала отказывались помочь, а затем проклинали его и уезжали в Баллилох со своим немногочисленным имуществом, видя его решимость.

Вместо них он послал за рабочими с севера, а когда слуги ушли, он занял их место. Но среди чужих было одиноко, поэтому Барри попросил меня прийти.

Когда я услышал о страхах, которые заставили жителей Килдерри покинуть это место, я рассмеялся так же громко, как и мой друг, ибо эти страхи были самыми расплывчатыми, дикими и абсурдными. Они были связаны с какой-то нелепой легендой о болоте и о мрачном духе-хранителе, обитавшем в странных древних руинах на далеком островке, который я видел на закате. Рассказывали о танцующих огнях в лунном свете и о холодных ветрах в теплую ночь; о белых призраках, парящих над водой, и о воображаемом каменном городе глубоко под болотистой поверхностью. Но главной среди этих странных фантазий, и единственной в своем абсолютном единодушии, была история о проклятии, ожидающем того, кто осмелится прикоснуться к огромному красноватому болоту или осушить его. Есть тайны, говорили крестьяне, которые нельзя раскрывать; тайны, которые оставались скрытыми с тех пор, как чума поразила детей Партолана в сказочные годы за пределами истории. В «Книге захватчиков» рассказывается, что все эти сыновья греков были похоронены в Таллахте, но старики в Килдерри говорили, что один город остался незамеченным, за исключением его покровительницы, богини Луны; так что его похоронили лишь покрытые лесом холмы, когда жители Немеда спустились из Скифии на своих тридцати кораблях.

Именно такие пустые рассказы заставили жителей деревни покинуть Килдерри, и, услышав их, я не удивился, что Денис Барри отказался их слушать.

Однако он проявлял большой интерес к древностям и намеревался тщательно исследовать болото после его осушения. Белые руины на островке, которые он часто посещал, хотя и были явно очень старыми, а их очертания мало напоминали большинство руин в Ирландии, были слишком обветшалыми, чтобы рассказать о днях своего былого величия. Теперь работы по осушению были готовы начаться, и рабочие с севера вскоре должны были очистить запретное болото от зеленого мха и красного вереска, уничтожить крошечные ручейки, выложенные ракушками, и тихие голубые пруды, окаймленные камышом.

После того, как Барри рассказал мне всё это, я очень сонно проснулся, потому что дневная дорога была утомительной, а хозяин разговаривал до поздней ночи. Слуга проводил меня в мою комнату, которая находилась в уединенной башне с видом на деревню, равнину на краю болота и само болото; так что из моих окон в лунном свете я мог видеть безмолвные крыши, с которых бежали крестьяне и которые теперь служили убежищем рабочим с севера,

Также приходская церковь с ее старинным шпилем, и вдалеке, за мрачным болотом, виднелись отдаленные старинные руины на островке, сверкающие белым и призрачным светом. Как только я заснул, мне показалось, что я слышу слабые звуки издалека; звуки дикие и полумузыкальные, которые пробудили во мне странное волнение, окрасившее мои сны. Но когда я проснулся на следующее утро, я почувствовал, что все это было сном, ибо видения, которые я видел, были чудеснее любых звуков диких свирелей в ночи. Под влиянием легенд, рассказанных Барри, мой разум во сне витал вокруг величественного города в зеленой долине, где мраморные улицы и статуи, виллы и храмы, резьба и надписи – все это говорило определенным тоном о славе Греции. Когда я рассказал этот сон Барри, мы оба рассмеялись; но я рассмеялся громче, потому что он был озадачен своими рабочими с севера. В шестой раз они все проспали, просыпаясь очень медленно и рассеянно, и вели себя так, будто не отдыхали, хотя было известно, что накануне вечером они рано легли спать.

В то утро и после обеда я бродил в одиночестве по залитой солнцем деревне и время от времени разговаривал с бездельничающими рабочими, поскольку Барри был занят составлением окончательных планов начала работ по осушению. Рабочие были не так счастливы, как могли бы быть, поскольку большинство из них, казалось, были обеспокоены каким-то сном, который им приснился, но которые они тщетно пытались вспомнить. Я рассказал им о своем сне, но они не проявили интереса, пока я не заговорил о странных звуках, которые, как мне казалось, я слышал. Тогда они странно посмотрели на меня и сказали, что, кажется, тоже помнят странные звуки.

Вечером Барри поужинал со мной и объявил, что начнет осушение через два дня. Я обрадовался, потому что, хотя мне и не нравилось видеть, как исчезают мох, вереск, маленькие ручейки и озера, у меня росло желание разгадать древние тайны, которые могли скрываться в глубоком торфянике. И той ночью мои сны о звучащих флейтах и мраморных перистилях внезапно и тревожно оборвались; ибо на город в долине я увидел, как обрушилась чума, а затем ужасная лавина лесистых склонов, которая покрыла мертвые тела на улицах и оставила непогребенным только храм Артемиды на высокой вершине, где престарелая жрица Луны Клейс лежала холодной и безмолвной с короной из слоновой кости на серебряной голове.

Я уже говорил, что проснулся внезапно и встревоженно. Какое-то время я не мог понять, сплю я или бодрствую, потому что в ушах всё ещё пронзительно звенели флейты; но когда я увидел на полу ледяные лучи луны и очертания готического окна с решёткой, я решил, что, должно быть, проснулся и нахожусь в замке Килдерри. Затем я услышал, как часы с какой-то отдалённой площадки внизу пробили два часа, и я понял, что проснулся. И всё же издалека доносился этот монотонный свист; дикие, странные мелодии, которые заставили меня подумать о каком-то танце фавнов.

На далёком Менале. Он не давал мне уснуть, и в нетерпении я вскочил и стал расхаживать по комнате. Лишь случайно я подошёл к северному окну и посмотрел на тихую деревню и равнину на краю болота. Мне не хотелось смотреть наружу, потому что я хотел спать; но флейты мучили меня, и мне нужно было что-то сделать или увидеть. Как я мог предположить то, что мне предстояло увидеть?

Там, в лунном свете, заливавшем просторную равнину, разворачивалось зрелище, которое ни один смертный, увидев его, не смог бы забыть. Под звуки тростниковых свирелей, эхом разносившиеся над болотом, бесшумно и зловеще скользила смешанная толпа покачивающихся фигур, плескаясь в таком пиршестве, какое, возможно, устраивали сицилийцы под музыку Деметры в старые времена под полной луной у реки Циане.

Широкая равнина, золотистый лунный свет, призрачные движущиеся фигуры и, прежде всего, пронзительная монотонная свирель создавали эффект, который почти парализовал меня; и все же, сквозь страх, я заметил, что половина этих неутомимых, механических танцоров были рабочими, которых я считал спящими, а другая половина — странными воздушными существами в белом, наполовину неопределенными по природе, но напоминающими бледных, задумчивых нимф из призрачных источников болота. Я не знаю, как долго я смотрел на это зрелище из одинокого окна башни, прежде чем внезапно погрузился в беспробудное состояние, из которого меня вывело высокое утреннее солнце.

Первым делом, проснувшись, я решил рассказать Денису Барри обо всех своих страхах и наблюдениях, но, увидев солнечный свет, пробивающийся сквозь решетчатое восточное окно, я убедился, что в том, что я видел, нет ничего реального. Меня преследуют странные фантазии, но я никогда не бываю настолько слаб, чтобы поверить в них; поэтому в этот раз я ограничился расспросами рабочих, которые проспали допоздна и ничего не помнили о прошлой ночи, кроме туманных снов о пронзительных звуках. Этот вопрос о призрачном свисте сильно меня беспокоил, и я задавался вопросом, не появились ли осенние сверчки раньше времени, чтобы тревожить ночь и преследовать видения людей. Позже в тот же день я наблюдал за Барри в библиотеке, изучающим свои планы великой работы, которая должна была начаться завтра, и впервые почувствовал тот же страх, который заставил крестьян уехать. По какой-то неведомой причине меня пугала мысль о том, чтобы потревожить древнее болото и его безжизненные тайны, и я представлял себе ужасные зрелища, скрывающиеся под неизмеримой глубиной векового торфа. Выносить эти тайны на свет казалось неразумным, и я начал мечтать о предлоге, чтобы покинуть замок и деревню. Я даже небрежно поговорил об этом с Барри, но не осмелился продолжить после его громкого смеха. Поэтому я молчал, когда солнце ярко село над далекими холмами, и Килдерри вспыхнул красным и золотым пламенем, которое казалось предзнаменованием.

Реальны ли события той ночи или являются иллюзией, я никогда не узнаю. Безусловно, они превосходят всё, что мы можем себе представить в природе.

Вселенная; и все же я никаким обычным образом не могу объяснить те исчезновения, о которых стало известно всем людям после ее окончания. Я рано лег спать, полный ужаса, и долгое время не мог уснуть в зловещей тишине башни. Было очень темно, потому что, хотя небо было ясным, луна уже убывала и не взойдет до рассвета. Лежа там, я думал о Денисе Барри и о том, что случится с этим болотом, когда наступит день, и меня почти охватило безумное желание выбежать в ночь, схватить машину Барри и безумно помчаться в Баллилох, подальше от угрожаемых земель. Но прежде чем мои страхи смогли воплотиться в действия, я заснул и во сне смотрел на город в долине, холодный и мертвый под покровом ужасной тени.

Вероятно, меня разбудил пронзительный свист трубы, но, открыв глаза, я не сразу обратил на него внимание. Я лежал спиной к восточному окну, выходящему на болото, где должна была восходить убывающая луна, и поэтому ожидал увидеть свет на противоположной стене передо мной; но я не ожидал увидеть то, что увидел сейчас. Свет действительно светился на панелях впереди, но это был не лунный свет. Ужасным и пронзительным был луч красноватого сияния, льющийся сквозь готическое окно, и вся комната сияла интенсивным и неземным великолепием. Мои немедленные действия были необычными для такой ситуации, но только в рассказах человек совершает драматические и предсказуемые поступки. Вместо того чтобы смотреть через болото на источник нового света, я в паническом страхе отвел взгляд от окна и неуклюже натянул одежду, охваченный какой-то растерянной мыслью о побеге. Я помню, как схватил свой револьвер и шляпу, но прежде чем все закончилось, я потерял и то, и другое, так и не выстрелив ни из одного, ни надев другой.

Спустя некоторое время очарование красного сияния пересилило мой страх, и я подкрался к восточному окну и выглянул наружу, пока сводящий с ума, непрекращающийся свист и эхо разносились по замку и по всей деревне.

Над болотом хлынул поток ослепительного, алого и зловещего света, льющегося из странных древних руин на дальнем островке. Вид этих руин я не могу описать — должно быть, я сошёл с ума, ибо они казались величественными и нетронутыми, великолепными и увенчанными колоннами, а отражающий пламя мрамор их антаблемента пронзал небо, подобно вершине храма на горной вершине.

Завыли флейты, забили барабаны, и, наблюдая с благоговением и ужасом, я увидел темные, словно соленые, силуэты, гротескно вырисовывающиеся на фоне мрамора и сияния. Эффект был титаническим — совершенно немыслимым — и я мог бы смотреть бесконечно, если бы звук свирели слева от меня не становился все громче. Дрожа от ужаса, странным образом смешанного с экстазом, я пересек круглое помещение и подошел к северному окну, из которого мог видеть деревню и равнину на краю болота. Там мои глаза снова расширились от дикого изумления, такого же сильного, как если бы я только что не отвернулся от сцены, находящейся за гранью дозволенного.

Природа, ибо на жуткой, залитой красным светом равнине двигалась процессия существ таким образом, какого никто прежде не видел, разве что в кошмарах.

Полускользя, полупаря в воздухе, одетые в белое болотные призраки медленно отступали к тихим водам и руинам острова, образуя фантастические построения, напоминающие какой-то древний и торжественный церемониальный танец. Их развевающиеся полупрозрачные руки, направляемые отвратительным перебором невидимых флейт, манили в странном ритме толпу спотыкающихся рабочих, которые следовали за ними, словно собаки, слепыми, безмозглыми, неуклюжими шагами, словно их тащила неуклюжая, но непреодолимая воля демона. Когда наяды приблизились к болоту, не меняя курса, новая вереница спотыкающихся отставших пьяно зигзагами выбежала из замка через какую-то дверь далеко под моим окном, беспомощно пробиралась через двор и через промежуточный участок деревни и присоединялась к барахтающейся колонне рабочих на равнине. Несмотря на их удалённость подо мной, я сразу понял, что это слуги, привезённые с севера, ибо узнал уродливую и неуклюжую фигуру повара, чья нелепость теперь стала невыразимо трагичной. Флейты ужасно заиграли, и я снова услышал бой барабанов со стороны руин острова. Затем наяды бесшумно и грациозно достигли воды и один за другим растворились в древнем болоте; в то время как вереница последователей, не сбавляя скорости, неуклюже плескалась вслед за ними и исчезла в крошечном вихре нездоровых пузырьков, которые я едва мог разглядеть в алом свете. И когда последний жалкий отставший, толстый повар, тяжело опустился в этом мрачном водовороте, флейты и барабаны затихли, и ослепительно красные лучи из руин мгновенно погасли, оставив деревню рока одинокой и пустынной в бледных лучах только что взошеной луны.

Моё состояние теперь было погружёно в неописуемый хаос. Не зная, сумасшедший я или в здравом уме, сплю я или бодрствую, меня спасало лишь милосердное оцепенение. Думаю, я совершал нелепые поступки, например, молился Артемиде, Латоне, Деметре, Персефоне и Плутону. Все воспоминания о классической юности вырвались наружу, когда ужасы ситуации пробудили мои самые глубокие суеверия. Мне казалось, что я стал свидетелем гибели целой деревни, и я понимал, что нахожусь в замке один с Денисом Барри, чья смелость навлекла на меня беду. При мысли о нём меня охватывали новые ужасы, и я упал на пол; не в обморок, но физически беспомощен. Затем я почувствовал ледяной порыв ветра из восточного окна, где взошла луна, и начал слышать крики в замке далеко внизу. Вскоре эти крики достигли такой силы и качества, которые невозможно описать словами, и от которых мне становится плохо, когда я о них думаю. Могу лишь сказать, что они пришли от человека, которого я знал как друга.

В какой-то момент этого ужасного периода меня, должно быть, разбудили холодный ветер и крики, потому что следующее, что я почувствовал, — это безумная гонка по чернильным комнатам и коридорам, а затем через двор в ужасную ночь. Меня нашли на рассвете, бесцельно бродящего неподалеку от Баллилоха, но то, что окончательно вывело меня из равновесия, было не тем ужасом, который я видел или слышал раньше. То, о чем я бормотал, медленно выходя из тени, было парой фантастических событий, произошедших во время моего бегства; событий, не имеющих никакого значения, но которые непрестанно преследуют меня, когда я остаюсь один в некоторых болотистых местах или при лунном свете.

Убегая от этого проклятого замка вдоль края болота, я услышал новый звук; обычный, но непохожий ни на один из тех, что я слышал раньше в Килдерри. Застоявшаяся вода, еще недавно совершенно лишенная животной жизни, теперь кишела полчищами скользких огромных лягушек, которые пронзительно и непрестанно издавали звуки, странно не соответствующие их размерам. Они блестели, раздутые и зеленые, в лунном свете и, казалось, смотрели на источник света. Я проследил за взглядом одной очень толстой и уродливой лягушки и увидел вторую из тех тварей, которые лишили меня дара речи.

От странных древних руин на дальнем островке до убывающей луны мой взгляд словно прослеживал луч слабого, дрожащего сияния, не отражающегося в водах болота. И вверх по этой бледной тропинке мое лихорадочное воображение представляло себе тонкую, медленно извивающуюся тень; смутную, искаженную тень, борющуюся, словно ведомую невидимыми демонами. В своем безумии я увидел в этой ужасной тени чудовищное сходство — тошнотворную, невероятную карикатуру — кощунственное изображение того, кто когда-то был Денисом Барри.

Вернуться к содержанию

Аутсайдер

(1921)

В ту ночь барону приснилось множество бед;

И все его гости-воины, в тени и облике.

О ведьме, демоне и большом гробовом черве,

Их долгое время преследовал кошмар.

—Китс.

Несчастен тот, кому воспоминания детства приносят лишь страх и печаль. Несчастен тот, кто оглядывается на одинокие часы в огромных и мрачных покоях с коричневыми занавесами и сводящими с ума рядами старинных книг, или на благоговейные взгляды в сумерках среди рощ гротескных, гигантских и увитых лианами деревьев, которые беззвучно колышут искривленные ветви высоко в небе. Такова участь богов, мне, ошеломленному, разочарованному; бесплодному, сломленному.

И всё же я, как ни странно, доволен и отчаянно цепляюсь за эти сухие воспоминания, когда мой разум на мгновение грозится устремиться в другое измерение.

Я не знаю, где родился, кроме того, что замок был бесконечно стар и бесконечно ужасен; полон темных коридоров и имеет высокие потолки, где глаз мог видеть только паутину и тени. Камни в разрушающихся коридорах всегда казались ужасно влажными, и повсюду стоял проклятый запах, словно от груд трупов умерших поколений. Никогда не было светло, поэтому я иногда зажигал свечи и пристально смотрел на них в поисках утешения; солнца на улице тоже не было, так как ужасные деревья росли высоко над самой верхней доступной башней. Была одна черная башня, которая возвышалась над деревьями до неизвестного внешнего неба, но она была частично разрушена, и подняться на нее можно было только по почти невыполнимому подъему по отвесной стене, камень за камнем.

Я, должно быть, прожил в этом месте годы, но не могу измерить время. Кто-то, должно быть, заботился о моих нуждах, но я не помню никого, кроме себя; или чего-либо живого, кроме бесшумных крыс, летучих мышей и пауков. Думаю, тот, кто ухаживал за мной, был ужасно стар, поскольку моё первое представление о живом человеке было таким: нечто, насмешливо похожее на меня, но искажённое, сморщенное и разлагающееся, как замок. Для меня не было ничего гротескного в костях и скелетах, которые валялись в каменных склепах глубоко под фундаментом. Я фантастически связывал эти вещи с повседневными событиями и считал их более естественными, чем цветные изображения живых существ, которые я находил во многих заплесневелых книгах. Из таких книг я

Я выучил всё, что знаю. Ни один учитель не подталкивал и не направлял меня, и я не помню, чтобы за все эти годы слышал хоть один человеческий голос — даже свой собственный; хотя я и читал о речи, мне никогда не приходило в голову попробовать говорить вслух. О своей внешности я тоже не задумывался, ведь в замке не было зеркал, и я инстинктивно считал себя похожим на юные фигуры, которые видел нарисованными и написанными в книгах. Я ощущал себя юным, потому что помнил очень мало.

Снаружи, за гнилым рвом и под темными немыми деревьями, я часто лежал и часами мечтал о том, что читал в книгах; и с тоской представлял себя среди веселых толп в солнечном мире за бескрайним лесом. Однажды я попытался сбежать из леса, но чем дальше я отходил от замка, тем гуще становилась тень, а воздух наполнялся все большим страхом; поэтому я в панике побежал обратно, опасаясь заблудиться в лабиринте ночной тишины.

Так, в бесконечных сумерках я мечтал и ждал, хотя и не знал, чего жду. Затем в этом смутном одиночестве моя тоска по свету стала настолько неистовой, что я больше не мог отдыхать, и я вознёс молящие руки к единственной чёрной разрушенной башне, которая возвышалась над лесом в неизвестное внешнее небо. И наконец я решил взобраться на эту башню, даже если мог упасть; ибо лучше увидеть небо и погибнуть, чем жить, так и не увидев дня.

В сырых сумерках я поднимался по изношенным и старым каменным ступеням, пока не достиг уровня, где они заканчивались, а затем, опасно цепляясь за небольшие выступы, вели вверх. Ужасным и страшным был этот мертвый, безступенчатый каменный цилиндр; черный, разрушенный и заброшенный, зловещий от испуганных летучих мышей, чьи крылья не издавали ни звука. Но еще более ужасной и страшной была медлительность моего продвижения; как бы я ни поднимался, тьма над головой не сгущалась, и меня обдало новым холодом, словно от призрачной и почтенной плесени. Я дрожал, удивляясь, почему я не добираюсь до света, и посмотрел бы вниз, если бы осмелился. Мне показалось, что ночь наступила внезапно, и я тщетно нащупывал свободной рукой оконный проем, чтобы выглянуть наружу и попытаться оценить высоту, на которой я оказался.

Внезапно, после бесконечного, ужасающего, слепого ползания вверх по этому вогнутому и отчаянному обрыву, я почувствовал, как моя голова коснулась чего-то твердого, и я понял, что, должно быть, добрался до крыши, или, по крайней мере, до какого-то пола. В темноте я поднял свободную руку и проверил преграду, обнаружив, что она каменная и неподвижная. Затем последовал смертоносный круг по башне, я цеплялся за любые опоры скользкой стены; пока, наконец, моя проверяющая рука не обнаружила, что преграда поддается, и я снова повернулся вверх, толкая плиту или дверь головой, одновременно используя обе руки в своем страшном восхождении. Наверху не было света, и по мере того, как мои руки продвигались вверх,

Поднимаясь выше, я понял, что мое восхождение на этом закончилось; плита представляла собой люк в отверстие, ведущее на ровную каменную поверхность, по окружности превосходящую нижнюю башню, — несомненно, пол какой-то высокой и просторной наблюдательной камеры. Я осторожно прополз сквозь него, стараясь не дать тяжелой плите упасть обратно на место, но безуспешно. Лежа изможденный на каменном полу, я слышал жуткие отголоски ее падения, но надеялся, что при необходимости смогу снова ее открыть.

Полагая, что я нахожусь на невероятной высоте, далеко над проклятыми ветвями леса, я поднялся с пола и стал шарить в поисках окон, чтобы впервые взглянуть на небо, луну и звезды, о которых я читал. Но повсюду меня постигло разочарование: всё, что я находил, были огромные мраморные полки, на которых стояли отвратительные продолговатые ящики пугающих размеров. Я всё больше размышлял и задавался вопросом, какие древние тайны могут храниться в этом высоком помещении, столь долгое время отрезанном от замка внизу. Затем неожиданно мои руки наткнулись на дверной проём, где висели каменные ворота, грубо обработанные странной резьбой. Попытавшись открыть их, я обнаружил, что они заперты; но с невероятным приливом сил я преодолел все препятствия и распахнул их внутрь. В этот момент меня охватило чистейшее наслаждение, которое я когда-либо испытывал; Сквозь витиеватую железную решетку, по короткому каменному коридору, ведущему от новооткрытой двери, спокойно светила полная луна, которую я никогда прежде не видел, кроме как во снах и в смутных видениях, которые я не осмеливался назвать воспоминаниями.

Вообразив, что я достиг самой вершины замка, я бросился вверх по нескольким ступеням за дверью; но внезапное затянутое облаком пятно луны заставило меня споткнуться, и в темноте я стал медленнее продвигаться вперед на ощупь.

Было еще очень темно, когда я добрался до решетки — я осторожно проверил ее и обнаружил, что она не заперта, но не стал открывать, опасаясь упасть с невероятной высоты, на которую забрался. Затем появилась луна.

Самым ужасающим из всех потрясений было нечто совершенно неожиданное и гротескно невероятное. Ничто из того, что я переживал прежде, не могло сравниться по ужасу с тем, что я увидел сейчас; с причудливыми чудесами, которые подразумевало это зрелище. Само зрелище было столь же простым, сколь и ошеломляющим, ибо оно заключалось лишь в следующем: вместо головокружительного вида верхушек деревьев, видимых с высокой возвышенности, вокруг меня, сквозь решетку, простиралась не что иное, как твердая земля, украшенная и разнообразная мраморными плитами и колоннами, и затененная древней каменной церковью, разрушенный шпиль которой призрачно сверкал в лунном свете.

Полубессознательный, я открыл решетку и, шатаясь, вышел на белую гравийную дорожку, тянувшуюся в двух направлениях. Мой разум, оглушенный...

Несмотря на весь хаос, меня не покидало неутолимое стремление к свету; и даже фантастическое чудо, которое произошло, не могло остановить мой путь. Я не знал и не интересовался, было ли это безумием, сном или магией; но был полон решимости во что бы то ни стало созерцать сияние и веселье. Я не знал, кто я, что я и что меня окружает; хотя, продолжая спотыкаться, я осознал некое пугающее скрытое воспоминание, которое делало мое продвижение не совсем случайным. Я прошел под аркой из той области плит и колонн и бродил по открытой местности; иногда следуя по видимой дороге, а иногда сворачивая с нее, чтобы пройти через луга, где лишь изредка встречались руины, свидетельствующие о древнем существовании забытой дороги. Однажды я переплыл быструю реку, где разрушающаяся, покрытая мхом кладка говорила о давно исчезнувшем мосте.

Прошло, наверное, больше двух часов, прежде чем я добрался до того, что казалось мне целью — почтенного замка, увитого плющом, в густо заросшем лесом парке; до боли знакомого, но в то же время полного непонятной странности. Я увидел, что ров засыпан, а некоторые из известных башен снесены; новые крылья появились, чтобы запутать наблюдателя. Но больше всего меня заинтересовали и порадовали открытые окна — великолепно залитые светом и издающие звуки самого веселого пиршества. Подойдя к одному из них, я заглянул внутрь и увидел действительно странно одетую компанию; они веселились и оживленно переговаривались друг с другом. Я, кажется, никогда раньше не слышал человеческой речи и мог лишь смутно догадываться, что говорилось. На некоторых лицах читались выражения, вызывавшие невероятно далекие воспоминания; другие были совершенно чужды.

Я шагнул через низкое окно в ярко освещенную комнату, и этот шаг перенес меня из единственного светлого мгновения надежды в глубочайший приступ отчаяния и осознания. Кошмар наступил быстро; как только я вошел, сразу же произошло одно из самых ужасающих зрелищ, которые я когда-либо мог себе представить. Едва я переступил порог, как на всю компанию обрушился внезапный и ничем не предвещавшийся ужас ужасающей силы, исказивший каждое лицо и вызвавший самые страшные крики почти из каждого горла. Все бросились бежать, и в шуме и панике несколько человек упали в обморок и были утащены своими безумно убегающими товарищами. Многие закрыли глаза руками и вслепую, неуклюже бросились в погоню за спасением; опрокидывая мебель и спотыкаясь о стены, прежде чем им удалось добраться до одной из многочисленных дверей.

Крики были ужасающими; и, стоя в этой великолепной квартире в одиночестве и оцепенении, слушая их затихающие отголоски, я дрожал при мысли о том, что могло скрываться рядом со мной незамеченным. При беглом осмотре комната казалась...

Дом был пустынен, но когда я двинулся к одной из ниш, мне показалось, что я почувствовал там чье-то присутствие — намек на движение за золотой аркой, ведущей в другую, несколько похожую комнату. По мере приближения к арке я начал ощущать это присутствие яснее; и тогда, с первым и последним звуком, который я когда-либо издал — ужасающим воплем, который вызвал у меня отвращение почти так же сильно, как и его отвратительная причина, — я во всей своей ужасающей яркости увидел невообразимое, неописуемое и невыразимое чудовище, которое одним своим видом превратило веселую компанию в стадо обезумевших беглецов.

Я даже не могу предположить, на что это было похоже, ибо это было сочетание всего нечистого, жуткого, нежелательного, ненормального и отвратительного. Это была зловещая тень разложения, древности и запустения; гнилостный, капающий эйдолон нездорового откровения; ужасное обнажение того, что милосердная земля всегда должна была скрывать. Бог знает, это было не от этого мира — или уже не от этого мира — и все же, к моему ужасу, я увидел в его изъеденных и обнажающих кости очертаниях ухмыляющуюся, отвратительную пародию на человеческую фигуру; а в его заплесневелой, распадающейся одежде — невыразимое качество, которое еще больше меня леденило.

Я был почти парализован, но не настолько, чтобы не предпринять слабую попытку взлететь; споткнувшись назад, я не смог разрушить чары, которыми меня околдовало безымянное, безмолвное чудовище. Мои глаза, заколдованные стеклянными шарами, которые отвратительно смотрели в них, отказывались закрываться; хотя они, к счастью, были затуманены и после первого толчка показывали ужасный объект лишь нечетко. Я попытался поднять руку, чтобы закрыть глаза, но мои нервы были так потрясены, что рука не могла полностью подчиниться моей воле. Однако этой попытки было достаточно, чтобы нарушить мое равновесие; мне пришлось сделать несколько шагов вперед, чтобы не упасть. При этом я внезапно и мучительно осознал близость этого падальщика, чье ужасное пустое дыхание, как мне показалось, я слышал. Почти обезумев, я обнаружил, что все же могу вытянуть руку, чтобы отпугнуть зловонное привидение, которое так близко прижималось ко мне; когда в одно катастрофическое мгновение космического кошмара и адской случайности мои пальцы прикоснулся к гниющей вытянутой лапе чудовища под золотой аркой.

Я не закричал, но все злобные упыри, скачущие по ночному ветру, закричали, словно в ту же секунду на мой разум обрушилась одна мимолетная лавина, уничтожающая душу. В ту секунду я помнил все, что было; я помнил, что скрывается за ужасным замком и деревьями, и узнавал изменившееся здание, в котором я теперь стоял; я узнавал, самое ужасное, нечестивое чудовище, которое злобно смотрело передо мной, когда я отдернул свои оскверненные пальцы от его собственных.

Но во вселенной есть и бальзам, и горечь, и этот бальзам — это...

Непенте. В ужасе той секунды я забыл, что меня так ужаснуло, и вспышка чёрной памяти исчезла в хаосе эхом отдающихся образов. Во сне я убежал из этого проклятого и проклятого места и быстро и бесшумно бежал в лунном свете. Вернувшись на мраморное кладбище и спустившись по ступеням, я обнаружил, что каменный люк неподвижен; но я не жалел, ибо ненавидел античный замок и деревья. Теперь я скачу с насмешливыми и дружелюбными упырями на ночном ветру и играю днём среди катакомб Нефрен-Ка в запечатанной и неизвестной долине Хадота у Нила. Я знаю, что свет не для меня, кроме лунного света над скальными гробницами Неба, и никакое веселье, кроме безымянных пиров Нитокриса под Великой пирамидой; и всё же в своей новой дикости и свободе я почти приветствую горечь отчуждения.

Ибо, хотя непенте и успокоил меня, я всегда знаю, что я чужак; странник в этом столетии и среди тех, кто всё ещё люди. Это я знаю с тех пор, как протянул пальцы к мерзости внутри этой огромной позолоченной рамы; протянул пальцы и коснулся холодного и непоколебимого поверхность полированного стекла.

Вернуться к содержанию

Другие боги

(1921)

На вершинах самых высоких земных пиков обитают боги земли, и никто не позволяет человеку сказать, что он видел их. Когда-то они жили на более низких вершинах; но люди с равнин всегда взбирались на скалистые и снежные склоны, загоняя богов на всё более высокие горы, пока не осталась лишь последняя. Покинув свои старые вершины, они забрали с собой все следы своего пребывания, за исключением, как говорят, высеченного изображения на склоне горы, которую они назвали Нгранек.

Но теперь они ушли в неведомый Кадат в холодной пустыне, куда не ступает человек, и стали суровыми, не имея более высокой вершины, куда можно было бы бежать при появлении людей. Они стали суровыми, и если раньше позволяли людям вытеснять себя, то теперь запрещают людям приходить или уходить. Хорошо, что люди не знают о Кадате в холодной пустыне, иначе они бы неосмотрительно попытались взобраться на него.

Иногда, когда боги земли тоскуют по дому, они посещают тихую ночь на вершинах, где когда-то обитали, и тихо плачут, пытаясь играть по старинным правилам на знакомых склонах. Люди чувствовали слезы богов на заснеженных вершинах Тураи, хотя им казалось, что идет дождь; и слышали вздохи богов в жалобных утренних ветрах Лериона. Боги обычно путешествуют на облачных кораблях, а мудрые кротки хранят легенды, которые удерживают их от посещения некоторых высоких вершин ночью, когда облачно, ибо боги не так снисходительны, как в древности.

В Ултаре, расположенном за рекой Скай, когда-то жил старик, жаждавший увидеть богов земли; человек, глубоко сведущий в семи загадочных книгах Хсана и знакомый с Пнакотскими рукописями далекого и замерзшего Ломара. Его звали Барзай Мудрый, и жители деревни рассказывают, как он поднялся на гору в ночь странного затмения.

Барзай так много знал о богах, что мог рассказывать об их приходах и уходах, и разгадывал так много их секретов, что его самого считали полубогом. Именно он мудро посоветовал горожанам Ултара принять их замечательный закон против убийства кошек, и именно он первым рассказал молодому жрецу Аталу, куда черные кошки отправляются в полночь в канун Дня Святого Иоанна.

Барзай был сведущ в знаниях о земных богах и испытывал непреодолимое желание взглянуть им в лицо. Он верил, что его великое тайное знание о богах сможет защитить его от их гнева, поэтому решил подняться на вершину высокогорного плато.

Рокки Хатег-Кла в ночь, когда он знал, что боги будут там.

Хатег-Кла находится далеко в каменистой пустыне за Хатегом, в честь которого она и названа, и возвышается, словно каменная статуя в безмолвном храме. Вокруг ее вершины всегда печально играют туманы, ибо туманы — это воспоминания богов, а боги любили Хатег-Клу, когда жили на ней в давние времена. Часто боги земли посещают Хатег-Клу на своих облачных кораблях, окутывая склоны бледными испарениями и, предавшись воспоминаниям, танцуя на вершине под ясной луной. Жители Хатега говорят, что подниматься на Хатег-Клу опасно в любое время, а ночью, когда бледные испарения скрывают вершину и луну, — смертельно; но Барзай не обратил на них внимания, когда пришел из соседнего Ултара с молодым жрецом Аталом, который был его учеником. Атал был всего лишь сыном трактирщика и иногда боялся; Но отец Барзая был ландграфом, жившим в старинном замке, поэтому у него не было в крови никаких распространенных суеверий, и он лишь смеялся над испуганными крестьянами.

Барзай и Атал, несмотря на молитвы крестьян, вышли из Хатега в каменистую пустыню и по ночам у костров говорили о богах земли. Много дней они шли, и издалека видели величественный Хатег-Кла с нимбом скорбного тумана. На тринадцатый день они достигли уединенного подножия горы, и Атал рассказал о своих страхах. Но Барзай был стар, образован и ничего не боялся, поэтому смело повел их вверх по склону, на который никто не поднимался со времен Сансу, о котором с ужасом написано в заплесневелых Пнакотских рукописях.

Путь был каменистым и опасным из-за расщелин, обрывов и падающих камней.

Позже похолодало и пошёл снег; Барзай и Атал часто поскальзывались и падали, прорубая себе путь вверх с помощью палок и топоров. Наконец воздух разрежен, небо изменило цвет, и альпинистам стало трудно дышать; но они всё продолжали подниматься всё выше и выше, удивляясь странности пейзажа и трепетая от мысли о том, что произойдёт на вершине, когда взойдет луна и вокруг расплывутся бледные облака. Три дня они поднимались всё выше и выше к «крыше мира»; затем они разбили лагерь, чтобы дождаться, пока луна не затянется облаками.

Четыре ночи подряд не появлялось ни облачка, и луна холодно светила сквозь тонкую печальную дымку вокруг безмолвной вершины. Затем, на пятую ночь, в ночь полнолуния, Барзай увидел густые облака далеко на севере и остался с Аталом наблюдать за их приближением. Густые и величественные, они медленно и размеренно двигались вперед, окружая вершину высоко над наблюдателями и скрывая луну и вершину от их глаз. Долгий час наблюдатели смотрели, пока клубились пары, а завеса облаков становилась все гуще и беспокойнее. Барзай был мудр в знаниях о земных явлениях.

Боги, и внимательно прислушивались к определенным звукам, но Атал чувствовал холод паров и трепет ночи, и очень боялся. И когда Барзай начал подниматься выше и нетерпеливо манить, прошло много времени, прежде чем Атал последовал за ним.

Пары были настолько густыми, что путь был трудным, и хотя Атал в конце концов последовал за ним, он едва мог разглядеть серый силуэт Барзая на тусклом склоне наверху в затянутом облаками лунном свете. Барзай продвинулся очень далеко вперед и, несмотря на свой возраст, казалось, поднимался легче, чем Атал; он не боялся крутизны, которая становилась слишком большой для кого-либо, кроме сильного и бесстрашного человека, и не останавливался перед широкими черными пропастями, которые Атал едва мог перепрыгнуть. И так они дико поднимались по скалам и пропастям, скользя и спотыкаясь, и порой поражались необъятности и ужасающей тишине мрачных ледяных вершин и немых гранитных склонов.

Внезапно Барзай скрылся из виду Атала, взбираясь по отвесной скале, которая, казалось, выпирала наружу и преграждала путь любому альпинисту, не вдохновленному богами земли. Атал находился далеко внизу и планировал, что ему делать, когда он достигнет этого места, когда с любопытством заметил, что свет стал ярче, словно безоблачная вершина и залитое лунным светом место встречи богов были совсем рядом.

И, карабкаясь к отвесной скале и залитому туманом небу, он испытал страх, более ужасный, чем любой из тех, что он знал прежде. Затем сквозь высокий туман он услышал голос невидимого Барзая, дико кричащего от радости:

«Я слышал богов! Я слышал, как боги земли восторженно пели на Хатег-Кла! Голоса богов земли известны пророку Барзаю! Туманы рассеялись, луна сияет, и я увижу, как боги дико танцуют на Хатег-Кла, которую они любили в юности! Мудрость Барзая сделала его величественнее богов земли, и против его воли их заклинания и преграды ничтожны; Барзай увидит богов, гордых богов, тайных богов, богов земли, которые отвергают взор людей!»

Атал не слышал голосов, которые слышал Барзай, но он уже был близко к отвесной скале и осматривал ее в поисках опоры для ног. Затем он услышал, как голос Барзая стал пронзительнее и громче:

«Туман очень тонкий, и луна отбрасывает тени на склон; голоса земных богов высоки и дики, и они боятся пришествия мудрого Барзая, который выше их… Свет луны мерцает, когда земные боги танцуют на его фоне; я увижу танцующие фигуры богов, которые прыгают и воют в лунном свете… Свет тускнеет, и боги боятся…»

Пока Барзай выкрикивал эти слова, Атал почувствовал призрачную перемену в воздухе, словно законы земли подчинились более великим законам; ибо, хотя путь стал круче, чем когда-либо, восхождение теперь стало пугающе легким, и

Выступающая скала оказалась едва ли препятствием, когда он достиг её и опасно скользнул вверх по её выпуклой поверхности. Лунный свет странным образом погас, и, когда Атал, падая вверх сквозь туман, услышал в тени пронзительный крик Барзая Мудрого:

«Луна темна, и боги танцуют в ночи; в небе царит ужас, ибо на луну опустилось затмение, предсказанное не в книгах ни людей, ни земных богов… На Хатег-Кла царит неведомая магия, ибо крики испуганных богов сменились смехом, и ледяные склоны бесконечно взмывают в черное небо, куда я погружаюсь… Эй! Эй! Наконец-то!»

В тусклом свете я созерцаю богов земли!

И вот Атал, головокружительно скользя вверх по невообразимым крутым склонам, услышал в темноте отвратительный смех, смешанный с таким криком, какого никто другой не слышал, кроме как в Флегетоне невообразимых кошмаров; криком, в котором отозвались ужас и муки всей мучительной жизни, сжатые в один ужасный миг:

« Другие боги! Другие боги! Боги внешних адов, охраняющие слабых богов земли!… Отвернитесь!… Вернитесь!… Не смотрите!… Не смотрите!… Месть бесконечных бездн… Эта проклятая, эта проклятая яма… Милосердные боги земли, я падаю в небо!»

И когда Атал закрыл глаза, заткнул уши и попытался спрыгнуть вниз, преодолевая ужасную силу притяжения с неведомой высоты, на Хатег-Кле раздался тот страшный раскат грома, который разбудил добропорядочных крестьян равнин и честных горожан Хатега, Нира и Ултара, и заставил их увидеть сквозь облака то странное лунное затмение, которое не предсказывала ни одна книга. И когда луна наконец взошла, Атал оказался в безопасности на нижних снежных склонах горы, не видя ни земных богов, ни других богов .

В заплесневелых Пнакотских рукописях рассказывается, что Сансу, поднимаясь на Хатег-Кла в юности, не обнаружил ничего, кроме безмолвного льда и скал. Однако, когда люди Ултара, Нира и Хатега, преодолев свой страх, днем взобрались на эту зловещую вершину в поисках мудрого Барзая, они обнаружили на голом камне вершины высеченный странный циклопический символ шириной в пятьдесят локтей, словно скала была расколота титаническим резцом. И этот символ был похож на тот, который ученые обнаружили в тех ужасающих частях Пнакотских рукописей, слишком древних, чтобы их можно было прочитать. Вот что они нашли.

Барзая Мудрого так и не нашли, и святого жреца Атала так и не удалось убедить помолиться за упокой его души. Более того, до сих пор люди...

Ултар, Нир и Хатег боятся затмений и молятся по ночам, когда бледные испарения скрывают вершину горы и луну. А над туманами на Хатег-Кла боги земли иногда танцуют, предаваясь воспоминаниям; ибо они знают, что находятся в безопасности, и любят приходить из неизвестного Кадата на кораблях из облаков и играть по старинным обычаям, как это было, когда земля была новой, а люди не стремились к восхождению на недоступные места.

Вернуться к содержанию

Музыка Эриха Занна

(1921)

Я тщательно изучал карты города, но так и не смог снова найти улицу Озей. И это были не только современные карты, ведь, как я знаю, названия меняются. Напротив, я глубоко погрузился во все древности этого места и лично исследовал каждый район, как бы он ни назывался, который мог бы соответствовать улице, которую я знал как улицу Озей. Но, несмотря на все мои усилия, остается унизительным тот факт, что я не могу найти ни дом, ни улицу, ни даже местность, где в последние месяцы моей нищей жизни студента-метафизика в университете я слушал музыку Эриха Занна.

Я не удивляюсь тому, что моя память подводит; ведь мое здоровье, как физическое, так и психическое, было серьезно подорвано в течение всего периода моего проживания на улице Озей, и я помню, что не брал туда никого из своих немногочисленных знакомых. Но то, что я не могу снова найти это место, одновременно странно и непонятно; ведь оно находилось в получасе ходьбы от университета и отличалось особенностями, которые вряд ли кто-либо, побывавший там, мог бы забыть. Я никогда не встречал человека, который видел бы улицу Озей.

Улица Озейль раскинулась по другую сторону темной реки, окаймленной отвесными кирпичными складами с тусклыми окнами, и была перекинута через громоздкий мост из темного камня. Вдоль реки всегда было темно, словно дым соседних фабрик навсегда заслонял солнце. Река также источала отвратительный запах, которого я нигде больше не встречал, и который, возможно, когда-нибудь поможет мне ее найти, поскольку я сразу же его узнаю. За мостом простирались узкие мощеные улочки с перилами; а затем начинался подъем, сначала постепенный, но невероятно крутой, когда мы достигли улицы Озейль.

Я никогда не видел другой улицы такой узкой и крутой, как улица Озей. Она была почти обрывом, закрытой для всех видов транспорта, состояла в нескольких местах из лестничных пролетов и заканчивалась наверху высокой стеной, увитой плющом. Мощение было неровным: иногда каменные плиты, иногда булыжник, а иногда голая земля с едва различимой зеленовато-серой растительностью. Дома были высокими, с остроконечными крышами, невероятно старыми и безумно наклоненными назад, вперед и вбок.

Иногда напротив друг друга стояли две пары светильников, оба наклонившись вперед, почти сходясь через улицу, образуя арку; и, конечно же, они защищали большую часть света от земли внизу. Через улицу было несколько надземных мостиков, соединяющих дома.

Жители этой улицы произвели на меня особое впечатление. Сначала я подумал, что это из-за их молчаливости и замкнутости, но позже решил, что все они очень стары. Не знаю, как я оказался на такой улице, но когда я туда переехал, я был не собой. Я жил во многих бедных местах, меня постоянно выселяли из-за нехватки денег, пока наконец не наткнулся на этот ветхий дом на улице д'Озей, за которым присматривал парализованный Бландо. Это был третий дом сверху улицы и, безусловно, самый высокий из всех.

Моя комната находилась на пятом этаже; это была единственная обитаемая комната там, поскольку дом был почти пуст. В ночь моего приезда я услышал странную музыку из мансарды с остроконечной крышей, а на следующий день спросил об этом старого Бландота. Он сказал мне, что это был старый немецкий виолоносец, странный немой человек, который подписывал себя как Эрих Цанн и играл по вечерам в дешевом театральном оркестре; добавив, что желание Цанна играть по ночам после возвращения из театра было причиной того, что он выбрал эту высокую и уединенную комнату на мансарде, единственное окно которой на фронтоне было единственным местом на улице, откуда можно было смотреть через край стены на склон и панораму за ним.

После этого я слушал Занна каждую ночь, и хотя он не давал мне уснуть, меня преследовала странность его музыки. Сам я мало что знал об этом искусстве, но был уверен, что ни одна из его гармоний не имела никакого отношения к музыке, которую я слышал раньше; и пришел к выводу, что он был композитором с гениальным оригинальным талантом. Чем дольше я слушал, тем больше меня это завораживало, пока через неделю я не решил познакомиться со стариком.

Однажды вечером, когда он возвращался с работы, я перехватил Занна в коридоре и сказал ему, что хотел бы познакомиться с ним и побыть с ним, когда он будет играть. Он был невысоким, худым, сгорбленным человеком в поношенной одежде, с голубыми глазами, гротескным, сатироподобным лицом и почти лысой головой; и при первых же словах он казался одновременно рассерженным и испуганным. Однако моя очевидная дружелюбность в конце концов растопила его сердце; и он неохотно жестом пригласил меня подняться по темной, скрипучей и шаткой лестнице на чердак. Его комната, одна из двух в крутом мансардном этаже, находилась на западной стороне, ближе к высокой стене, образующей верхнюю часть улицы. Ее размеры были очень велики и казались еще больше из-за необычайной скудности и запущенности. Из мебели там были только узкая железная кровать, грязный умывальник, небольшой стол, большой книжный шкаф, железная подставка для нот и три старомодных стула. Ноты были беспорядочно свалены на полу. Стены были из голых досок и, вероятно, никогда не были оштукатурены; а обилие пыли и паутины создавало ощущение скорее заброшенности, чем обжитости. Очевидно, мир красоты Эриха Занна находился в каком-то далеком космосе воображения.

Жестом пригласив меня сесть, немец закрыл дверь, повернул большой деревянный засов и зажег свечу в дополнение к той, которую принес с собой. Затем он вынул свою скрипку из облезлого чехла и, взяв ее, сел на самый удобный из стульев. Он не использовал пюпитр, но, не предлагая выбора и играя по памяти, очаровал меня более чем на час мелодиями, которых я никогда раньше не слышал; мелодиями, которые, должно быть, были придуманы им самим. Описать их точную природу невозможно для человека, не разбирающегося в музыке. Это была своего рода фуга с повторяющимися пассажами самого захватывающего качества, но для меня они были примечательны отсутствием каких-либо странных нот, которые я слышал из своей комнаты этажом ниже в других случаях.

Эти завораживающие ноты я помнил и часто неточно напевал и насвистывал про себя; поэтому, когда музыкант наконец отложил смычок, я спросил его, не мог бы он сыграть несколько из них. Как только я начал свою просьбу, морщинистое, сатироподобное лицо потеряло скучающее спокойствие, которое оно имело во время игры, и, казалось, выразило ту же странную смесь гнева и страха, которую я заметил, когда впервые обратился к старику. На мгновение я был склонен к убеждению, довольно легкомысленно относясь к прихотям старческого слабоумия; и даже попытался разбудить странное настроение моего хозяина, насвистывая несколько мелодий, которые я слушал накануне вечером. Но я не стал продолжать это дело дольше, потому что, когда немой музыкант узнал насвистываемую мелодию, его лицо внезапно исказилось, приняв совершенно непонятное выражение, и его длинная, холодная, костлявая правая рука потянулась, чтобы закрыть мне рот и заставить замолчать грубое подражание. При этом он еще больше продемонстрировал свою эксцентричность, бросив испуганный взгляд на единственное занавешенное окно, словно опасаясь какого-то незваного гостя — взгляд вдвойне абсурдный, поскольку чердак стоял высоко и был недоступен над всеми соседними крышами, а это окно было единственным местом на крутой улице, как мне сказал консьерж, откуда можно было видеть поверх стены на вершине холма.

Взгляд старика напомнил мне замечание Бландо, и с некоторой капризностью мне захотелось взглянуть на широкую и головокружительную панораму залитых лунным светом крыш и городских огней за вершиной холма, которую из всех обитателей улицы Озейль мог видеть только этот сварливый музыкант. Я двинулся к окну и уже собирался отдернуть ничем не примечательные занавески, когда с еще большей, чем прежде, яростью испуга, немым квартирантом, он снова набросился на меня; на этот раз он кивнул головой в сторону двери, нервно пытаясь затащить меня туда обеими руками. Теперь, испытывая полное отвращение к хозяину, я приказал ему отпустить меня и сказал, что немедленно ухожу. Его хватка ослабла, и, увидев мое отвращение и оскорбление, его собственный гнев, казалось, утих. Он крепче сжал меня, но на этот раз по-дружески; он силой усадил меня на стул, а затем, с видом...

Задумчивость перешла к заваленному столу, где он карандашом написал множество слов на ломаном французском языке, характерном для иностранца.

Записка, которую он наконец мне передал, была призывом к терпимости и прощению. Занн сказал, что он стар, одинок и страдает от странных страхов и нервных расстройств, связанных с его музыкой и другими вещами. Ему нравилось, что я слушаю его музыку, и он хотел бы, чтобы я приходил снова и не обращал внимания на его странности. Но он не мог играть свои странные гармонии для других и не мог выносить, когда их играл кто-то другой; он также не мог вынести, когда кто-то трогал что-либо в его комнате. До нашего разговора в коридоре он не знал, что я могу подслушивать его игру в моей комнате, и теперь спросил меня, не соглашусь ли я с Бландо снять комнату на нижнем этаже, где я не смогу слышать его ночью. Он, написал он, оплатит разницу в арендной плате.

Пока я разбирался в отвратительном французском, я стал более снисходителен к старику. Он, как и я, страдал от физических и нервных расстройств; а мои метафизические исследования научили меня доброте. В тишине из окна донесся тихий звук — должно быть, ставни загремели на ночном ветру, — и по какой-то причине я вздрогнул почти так же резко, как Эрих Занн. Поэтому, закончив читать, я пожал хозяину руку и ушел как друг. На следующий день Бландо предоставил мне более дорогую комнату на третьем этаже, между апартаментами пожилого ростовщика и комнатой респектабельного обивщика. На четвертом этаже никого не было.

Вскоре я обнаружил, что желание Занна провести со мной время было не таким уж большим, как казалось, когда он уговаривал меня спуститься с пятого этажа. Он не просил меня навещать его, а когда я всё же приходил, он выглядел встревоженным и играл вяло. Это всегда происходило ночью — днём он спал и никого не впускал. Моя симпатия к нему не росла, хотя мансардная комната и странная музыка, казалось, чем-то меня завораживали. У меня возникло странное желание смотреть в это окно, через стену, вниз по невидимому склону, на сверкающие крыши и шпили, которые, должно быть, раскинулись там. Однажды я поднялся на чердак в часы работы театра, когда Занна не было, но дверь была заперта.

Мне удалось подслушать ночные игры немого старика. Сначала я крадусь на пятый этаж, а потом осмелился подняться по последней скрипучей лестнице на чердак с остроконечной крышей. Там, в узком коридоре, за запертой дверью с замочной скважиной, я часто слышал звуки, которые наполняли меня неописуемым ужасом — ужасом смутного удивления и мрачной тайны. Дело было не в том, что звуки были ужасны, — они таковыми не были; а в том, что в них содержались вибрации, не предполагающие ничего подобного на этом земном шаре.

земляные, и временами они приобретали симфоническое звучание, которое я с трудом мог себе представить, созданное одним исполнителем. Безусловно, Эрих Занн был гением необузданной силы. С течением недель игра становилась все более необузданной, а старый музыкант приобретал все большую изможденность и скрытность, вызывавшие жалость. Теперь он отказывался впускать меня в любое время и избегал меня всякий раз, когда мы встречались на лестнице.

Однажды ночью, прислушиваясь к дверям, я услышал, как пронзительный вой скрипки перерос в хаотичный вавилонский хор звуков; такой хаос заставил бы меня усомниться в собственном дрожащем рассудке, если бы из-за зарешеченной двери не донеслось жалкое доказательство реальности этого ужаса — ужасный, невнятный крик, который может издать только немой и который возникает лишь в моменты самого ужасного страха или муки. Я несколько раз постучал в дверь, но ответа не получил.

После этого я ждала в темном коридоре, дрожа от холода и страха, пока не услышала слабую попытку бедного музыканта подняться с пола, опираясь на стул. Полагая, что он просто пришел в себя после обморока, я возобновила стук, одновременно успокаивающе выкрикивая свое имя. Я услышала, как Занн, спотыкаясь, подошел к окну и закрыл ставни и створку, затем, спотыкаясь, направился к двери, которую он неуверенно распахнул, чтобы впустить меня. На этот раз его радость от моего присутствия была настоящей; его искаженное лицо сияло от облегчения, когда он цеплялся за мое пальто, как ребенок цепляется за юбку матери.

Дрожа от отчаяния, старик силой усадил меня на стул, а сам опустился на другой, рядом с которым на полу небрежно лежали его скрипка и смычок. Некоторое время он сидел неподвижно, странно кивая, но при этом парадоксальным образом выражая пристальное и испуганное слушание. Затем, казалось, он остался доволен, пересел на стул у стола, написал короткую записку, передал её мне и вернулся к столу, где начал быстро и непрестанно писать. В записке он умолял меня о пощаде и ради собственного любопытства подождать, пока он подготовит подробный отчёт на немецком языке обо всех чудесах и ужасах, которые его постигают. Я ждал, и карандаш немого человека летел во все стороны.

Примерно через час, пока я всё ещё ждал, и пока лихорадочно написанные листы старого музыканта продолжали накапливаться, я увидел, как Занн вздрогнул, словно от ужасного потрясения. Несомненно, он смотрел на занавешенное окно и дрожал, прислушиваясь. Затем мне показалось, что я сам услышал какой-то звук; хотя это был не ужасный звук, а скорее изысканно низкая и бесконечно далёкая музыкальная нота, указывающая на музыканта в одном из соседних домов или в каком-то жилище за высокой стеной, за которую я никогда не мог заглянуть. На Занна это произвело ужасное впечатление: внезапно уронив карандаш, он поднялся, схватил свою скрипку и принялся разрывать ночь.

Игра на смычке была самой неистовой, которую я когда-либо слышал, за исключением тех случаев, когда я прислушивался к ней у запертой двери.

Было бы бесполезно описывать игру Эриха Занна в ту ужасную ночь. Она была ужаснее всего, что я когда-либо слышал, потому что теперь я мог видеть выражение его лица и понимать, что на этот раз мотивом был абсолютный страх. Он пытался издать звук; отпугнуть что-то или заглушить что-то — что именно, я не мог себе представить, хотя и чувствовал, что это должно быть что-то невероятное. Игра становилась фантастической, безумной и истерической, но до самого конца сохраняла те качества высшего гения, которыми, как я знал, обладал этот странный старик. Я узнал мелодию — это был дикий венгерский танец, популярный в театрах, и на мгновение я подумал, что впервые слышу, как Занн исполняет произведение другого композитора.

Всё громче и громче, всё более диким и неистовым становился пронзительный визг и вой этой отчаянной виолы. Исполнитель был весь покрыт невообразимым потом и извивался, как обезьяна, постоянно лихорадочно глядя на занавешенное окно. В его неистовых мелодиях я почти видел, как призрачные сатиры и вакханки безумно танцуют и кружатся в бурлящих безднах облаков, дыма и молний. А потом мне показалось, что я услышал более пронзительную, более ровную ноту, которая не принадлежала виоле; спокойную, размеренную, целенаправленную, насмешливую ноту издалека, с запада.

В этот момент ставни начали дребезжать от завывающего ночного ветра, поднявшегося снаружи, словно в ответ на безумные игры внутри. Заннская скрипка теперь превзошла саму себя, издавая звуки, которые, как мне казалось, скрипка никогда не сможет издавать.

Ставни загрохотали громче, расстегнулись и начали с грохотом ударяться о окно. Затем стекло с дрожанием разбилось от постоянных ударов, и холодный ветер ворвался внутрь, заставляя свечи потрескивать и шуршать листами бумаги на столе, где Занн начал записывать свою ужасную тайну. Я посмотрел на Занна и увидел, что он вышел из-под контроля. Его голубые глаза были выпучены, стеклянные и слепые, а его неистовая игра превратилась в слепую, механическую, неузнаваемую оргию, которую не могла даже изобразить никакая ручка.

Внезапный порыв ветра, сильнее остальных, подхватил рукопись и понес её к окну. Я в отчаянии последовал за летящими листами, но они исчезли, прежде чем я достиг разбитых стекол. Тогда я вспомнил своё давнее желание взглянуть из этого окна, единственного окна на улице Озей, из которого можно было увидеть склон за стеной и раскинувшийся внизу город. Было очень темно, но огни города всегда горели, и я ожидал увидеть их там, среди дождя и ветра. И всё же, когда я посмотрел с этой самой высокой точки,

Я смотрел на окна с фронтонами, пока свечи потрескивали, а безумная виола выла на ночном ветру. Я не видел внизу раскинувшегося города и дружелюбных огней, мерцающих на улицах, которые я помнил, а лишь черноту безграничного пространства; невообразимого пространства, наполненного движением и музыкой, не имеющего никакого сходства ни с чем на земле. И пока я стоял там, глядя в ужасе, ветер задул обе свечи в той старинной мансарде с остроконечной крышей, оставив меня в дикой и непроницаемой темноте, с хаосом и беспорядком передо мной и демоническим безумием этой воющей виолы позади.

Я, шатаясь, отступил назад в темноте, не имея возможности зажечь свет, ударяясь о стол, опрокидывая стул и, наконец, на ощупь пробираясь к месту, где тьма источала шокирующую музыку. Чтобы спасти себя и Эриха Занна, я мог хотя бы попытаться, несмотря на противодействие сил. Однажды мне показалось, что меня коснулось что-то холодное, и я закричал, но мой крик не был слышен сквозь эту ужасную скрипку. Внезапно из темноты меня ударил бешено распиливающийся смычок, и я понял, что нахожусь рядом с исполнителем. Я пощупал перед собой, коснулся спинки стула Занна, а затем нашел и потряс его за плечо, пытаясь привести его в чувство.

Он не ответил, а скрипка продолжала неумолимо пронзительно реветь. Я положил руку ему на голову, чье механическое кивание мне удалось остановить, и крикнул ему в ухо, что мы оба должны бежать от неведомых вещей ночи. Но он не ответил мне и не утих, его неистовая музыка не прекращалась, а по всей мансарде странные потоки ветра, казалось, танцевали в темноте и вавилоне. Когда моя рука коснулась его уха, я вздрогнул, хотя не понимал почему — не понимал почему, пока не почувствовал неподвижное лицо; ледяное, окоченевшее, задыхающееся лицо, чьи стеклянные глаза бесполезно выпучивались в пустоту.

И тут, каким-то чудом найдя дверь и большой деревянный засов, я в ярости бросился прочь от этого существа со стеклянными глазами в темноте и от жуткого воя проклятой скрипки, ярость которой усиливалась по мере моего броска.

Прыжки, парение, стремительный спуск по бесконечным лестницам через темный дом; бездумная гонка по узкой, крутой и древней улице с лестницами и шатающимися домами; грохот вниз по ступеням и булыжникам к нижним улицам и гнилой реке, окруженной стенами каньона; задыхаясь, переход по большому темному мосту к более широким и здоровым улицам и бульварам, которые мы знаем; все это ужасные впечатления, которые остаются со мной. И я помню, что не было ветра, что светила луна, и что все огни города мерцали.

Несмотря на все мои тщательные поиски и расследования, мне так и не удалось найти улицу д'Озей. Но я не совсем сожалею ни об этом, ни о чем другом.

Потеря в невообразимых безднах плотно написанных нотных листов, которые одни только могли бы объяснить музыку Эриха Занна.

Вернуться к содержанию

Герберт Вест — Реаниматор

(1922)

I. Из темноты

О Герберте Весте, моем друге в колледже и в дальнейшей жизни, я могу говорить только с крайним ужасом. Этот ужас вызван не столько зловещим образом его недавнего исчезновения, сколько всей природой его жизни и труда, и впервые достиг своей острой формы более семнадцати лет назад, когда мы учились на третьем курсе медицинского факультета Мискатоникского университета в Аркхеме. Пока он был со мной, меня совершенно завораживали чудеса и дьявольщина его экспериментов, и я был его ближайшим другом. Теперь, когда его нет и чары развеялись, настоящий страх стал сильнее. Воспоминания и возможности всегда ужаснее реальности.

Первый ужасный случай нашего знакомства стал для меня величайшим потрясением, и я с неохотой его повторяю. Как я уже говорил, это произошло, когда мы учились в медицинской школе, где Уэст уже прославился своими дикими теориями о природе смерти и возможности её искусственного преодоления. Его взгляды, которые широко высмеивались преподавателями и сокурсниками, основывались на принципиально механистической природе жизни и касались способов управления органическим механизмом человечества посредством рассчитанного химического воздействия после сбоя естественных процессов. В своих экспериментах с различными оживляющими растворами он убил и лечил огромное количество кроликов, морских свинок, кошек, собак и обезьян, пока не стал главной занозой колледжа. Несколько раз ему удавалось получить признаки жизни у животных, которые считались мертвыми; во многих случаях — признаки бурной активности; но вскоре он понял, что совершенствование этого процесса, если оно вообще возможно, неизбежно потребует целой жизни исследований. Также стало ясно, что, поскольку одно и то же решение никогда не работало одинаково на разных видах органических веществ, ему потребуются люди для дальнейших и более специализированных исследований. Именно здесь он впервые вступил в конфликт с руководством колледжа и был отстранен от дальнейших экспериментов самим деканом медицинской школы — ученым и доброжелательным доктором Алланом Халси, чью работу в защиту больных помнит каждый старый житель Аркхема.

Я всегда с исключительной терпимостью относился к увлечениям Уэста, и мы часто обсуждали его теории, разветвления и следствия которых были практически бесконечны. Разделяя точку зрения Геккеля о том, что вся жизнь — это химический и физический процесс,

И хотя так называемая «душа» — это миф, мой друг считал, что искусственное оживление мертвых может зависеть только от состояния тканей; и что, если фактическое разложение еще не началось, труп, полностью снабженный органами, при соответствующих мерах может быть вновь приведен в движение особым образом, известным как жизнь. Уэст прекрасно понимал, что психическая или интеллектуальная жизнь может быть нарушена незначительным ухудшением состояния чувствительных клеток мозга, которое может вызвать даже короткий период смерти. Сначала он надеялся найти реагент, который восстановил бы жизненные силы до фактического наступления смерти, и только многократные неудачи на животных показали ему, что естественные и искусственные жизненные процессы несовместимы. Затем он стремился к предельной свежести своих образцов, вводя свои растворы в кровь сразу после прекращения жизни. Именно это обстоятельство вызвало у профессоров столь неосторожный скептицизм, поскольку они считали, что истинной смерти в любом случае не произошло.

Они не стали внимательно и рационально рассматривать этот вопрос.

Вскоре после того, как преподавательский состав запретил его работу, Уэст признался мне в своем решении каким-то образом раздобыть свежие человеческие тела и тайно продолжить эксперименты, которые он больше не мог проводить открыто. Слушать его рассуждения о способах и средствах было довольно ужасно, потому что в колледже мы никогда сами не добывали анатомические образцы. Всякий раз, когда морг оказывался недостаточным, этим занимались два местных негра, и их редко спрашивали. Уэст тогда был невысоким, худым юношей в очках, с тонкими чертами лица, желтыми волосами, бледно-голубыми глазами и мягким голосом, и было жутко слышать, как он рассуждал о сравнительных достоинствах кладбища Крайстчерч и кладбища для бедных. В конце концов мы остановились на кладбище для бедных, потому что практически все тела в Крайстчерче были забальзамированы; что, конечно, губительно для исследований Уэста.

К этому времени я был его активным и увлеченным помощником и помогал ему принимать все решения, не только касающиеся источника тел, но и подходящего места для нашей отвратительной работы. Именно мне пришла в голову идея о заброшенном фермерском доме Чапмана за Медоу-Хилл, где мы оборудовали на первом этаже операционную и лабораторию, каждая из которых была занавешена темными шторами, чтобы скрыть наши ночные деяния. Это место находилось далеко от любой дороги и не было видно ни одного другого дома, но тем не менее меры предосторожности были необходимы, поскольку слухи о странных огнях, исходящие от случайных ночных бродяг, вскоре могли бы привести к катастрофе для нашего предприятия. Было решено назвать все это химической лабораторией, если произойдет открытие. Постепенно мы оснастили наше зловещее пристанище науки материалами, либо купленными в Бостоне, либо тайно взятыми взаймы у колледжа — материалами, тщательно сделанными неузнаваемыми, за исключением глаз экспертов.

и предоставили лопаты и кирки для многочисленных захоронений, которые нам предстояло совершить в подвале. В колледже мы использовали мусоросжигатель, но оборудование было слишком...

Для нашей несанкционированной лаборатории это было дорого. Трупы всегда доставляли неудобства — даже маленькие трупики морских свинок, оставшиеся после тайных экспериментов в комнате Уэста в пансионе.

Мы, словно призраки, следовали за местными некрологами, поскольку наши образцы требовали особых качеств. Нам нужны были трупы, захороненные вскоре после смерти и без искусственной консервации; предпочтительно без врожденных дефектов и, конечно же, со всеми сохранившимися органами. Жертвы несчастных случаев были нашей лучшей надеждой.

В течение многих недель мы ничего подходящего не слышали; хотя мы общались с сотрудниками морга и больниц, якобы в интересах колледжа, так часто, как могли, не вызывая подозрений. Мы обнаружили, что колледж всегда имел первоочередное право выбора, поэтому, возможно, приходилось оставаться в Аркхеме летом, когда проводились только ограниченные по количеству участников летние занятия.

В конце концов, удача нам улыбнулась; однажды мы услышали о почти идеальном случае на гончарном поле: крепкий молодой рабочий утонул накануне утром в пруду Самнера и был похоронен за счет города без промедления и бальзамирования. В тот же день мы нашли новую могилу и решили начать работу вскоре после полуночи.

Это было отвратительное занятие, за которое мы взялись в темные предрассветные часы, хотя в то время у нас не было того особого ужаса, который мы испытывали на кладбищах позже. Мы носили с собой лопаты и масляные фонари, потому что, хотя электрические фонари тогда и производились, они были не так хороши, как современные вольфрамовые устройства. Процесс раскопок был медленным и грязным — он мог бы быть жутко поэтичным, если бы мы были художниками, а не учеными, — и мы радовались, когда наши лопаты натыкались на дерево.

Когда сосновый ящик был полностью раскопан, Уэст спустился вниз и снял крышку, вытащив и подперев содержимое. Я наклонился и вытащил содержимое из могилы, а затем мы оба усердно трудились, чтобы вернуть этому месту прежний вид. Это дело нас изрядно нервировало, особенно окоченевшая фигура и безжизненное лицо нашего первого трофея, но нам удалось удалить все следы нашего визита. Уплотнив последнюю лопату земли, мы положили экземпляр в брезентовый мешок и отправились к старому поместью Чапмана за Медоу-Хилл.

На импровизированном препаровальном столе в старом фермерском доме, при свете мощной ацетиленовой лампы, экземпляр выглядел совсем не призрачно. Это был крепкий и, по-видимому, лишенный воображения юноша, типичный представитель плебейского типа — крупногабаритный, с серыми глазами и каштановыми волосами — здоровое животное без психологических тонкостей, вероятно, обладающее самыми простыми и здоровыми жизненными процессами. Теперь же, с закрытыми глазами, он выглядел скорее спящим, чем мертвым; хотя экспертная оценка моего друга вскоре развеяла все сомнения на этот счет.

Наконец-то у нас появилось то, о чём Уэст всегда мечтал — настоящий мертвец идеального типа, готовый к решению, разработанному на основе самых тщательных расчётов и теорий, предназначенных для использования человеком. Напряжение с нашей стороны стало очень сильным. Мы понимали, что шансов на полный успех практически нет, и не могли избежать ужасных опасений по поводу возможных гротескных последствий частичного оживления. Особенно нас беспокоили разум и импульсы существа, поскольку в период после смерти некоторые из наиболее чувствительных клеток головного мозга вполне могли подвергнуться деградации. Я сам всё ещё питал некоторые любопытные представления о традиционной «душе» человека и испытывал благоговение перед тайнами, которые мог бы раскрыть тот, кто вернулся из мертвых. Мне было интересно, какие зрелища мог видеть этот спокойный юноша в недоступных сферах и что он мог бы рассказать, если бы был полностью возвращён к жизни. Но моё удивление не было чрезмерным, поскольку по большей части я разделял материализм своего друга.

Он был спокойнее меня, когда вводил большое количество жидкости в вену на руке пациента, немедленно надежно перевязав разрез.

Ожидание было мучительным, но Уэст не дрогнул. Время от времени он прикладывал стетоскоп к образцу и философски воспринимал отрицательные результаты. Примерно через три четверти часа, так и не дождавшись ни малейшего признака жизни, он с разочарованием заявил, что раствор не подходит, но решил воспользоваться случаем и попробовать внести одно изменение в формулу, прежде чем избавиться от своего ужасного трофея. В тот же день мы вырыли могилу в подвале и должны были засыпать ее к рассвету — ведь, хотя мы и поставили замок на дом, мы хотели избежать даже малейшего риска жуткого открытия.

Кроме того, к следующей ночи тело уже не будет даже приблизительно свежим. Поэтому, взяв единственную ацетиленовую лампу в соседнюю лабораторию, мы оставили нашего молчаливого гостя на столе в темноте и направили все силы на приготовление нового раствора; взвешивание и измерение проводились под почти фанатичным контролем Уэста.

Ужасное событие произошло очень внезапно и совершенно неожиданно. Я переливал что-то из одной пробирки в другую, а Уэст был занят у спиртовой лампы, которая в этом безгазовом здании заменяла горелку Бунзена, когда из кромешной тьмы комнаты, которую мы покинули, раздался самый ужасающий и демонический вопль, который мы когда-либо слышали. Хаос адских звуков не мог быть более невыразимым, даже если бы сама бездна разверзлась, чтобы излить агонию проклятых, ибо в одной невообразимой какофонии сосредоточился весь высший ужас и противоестественное отчаяние живой природы. Это не могло быть человеческим звуком — человеку не свойственно издавать такие звуки — и, не думая о нашем недавнем занятии или о его возможном обнаружении, мы с Уэстом, как испуганные животные, бросились к ближайшему окну, опрокидывая пробирки, лампу и реторты, и безумно прыгнули в звездную бездну.

В ночи сельской местности. Кажется, мы сами кричали, спотыкаясь и в панике бредя к городу, хотя, добравшись до окраины, мы попытались сдержаться — ровно настолько, чтобы выглядеть как запоздалые гуляки, шатающиеся домой после разгула.

Мы не разделились, а добрались до комнаты Уэста, где до рассвета перешептывались, используя газ. К тому времени мы немного успокоились, обдумав рациональные теории и планы расследования, так что могли проспать весь день — занятия были отложены. Но вечером две совершенно не связанные между собой заметки в газете снова лишили нас сна. Старый заброшенный дом Чепмена необъяснимым образом сгорел до бесформенной кучи пепла; это мы могли понять из-за опрокинутой лампы. Также была предпринята попытка потревожить новую могилу на кладбище гончаров, словно тщетно и без лопаты царапаясь о землю. Этого мы не могли понять, потому что очень тщательно утрамбовали землю.

И в течение семнадцати лет после этого Уэст часто оглядывался через плечо и жаловался на воображаемые шаги позади себя. Теперь же он исчез.

II. Демон чумы

Я никогда не забуду то ужасное лето шестнадцать лет назад, когда, словно мерзкий африканец из чертогов Эблиса, тиф злобно бродил по Аркхэму. Именно по этому сатанинскому бедствию большинство помнит тот год, ибо истинный ужас, словно крылья летучей мыши, витал над грудами гробов на кладбище Крайстчерч; однако для меня в то время был еще больший ужас — ужас, известный теперь только мне, после исчезновения Герберта Уэста.

Мы с Уэстом проходили последипломное обучение на летних курсах в медицинской школе Мискатоникского университета, и мой друг получил широкую известность благодаря своим экспериментам, направленным на оживление мертвых.

После научного истребления бесчисленного количества мелких животных эта чудовищная работа, по-видимому, прекратилась по приказу нашего скептически настроенного декана, доктора Аллана Хэлси; хотя Уэст продолжал проводить некоторые секретные эксперименты в своей обшарпанной комнате в пансионе и однажды, в ужасном и незабываемом случае, перенёс человеческое тело из могилы на кладбище для бедняков в заброшенный фермерский дом за Медоу-Хилл.

Я был с ним в тот отвратительный день и видел, как он вводил в неподвижные вены эликсир, который, как он думал, в какой-то степени восстановит химические и физические процессы жизни. Всё закончилось ужасно — бредом страха, который мы постепенно стали приписывать собственным перенапряженным нервам, — и Уэст...

Впоследствии меня так и не смогло избавить от мучительного ощущения, что меня преследуют призраки и гонятся за мной. Тело было недостаточно свежим; очевидно, что для восстановления нормальных психических качеств тело должно быть действительно очень свежим; а пожар в старом доме помешал нам похоронить его. Было бы лучше, если бы мы знали, что оно находится под землей.

После этого случая Уэст на некоторое время прекратил свои исследования; но по мере того, как к нему постепенно возвращался энтузиазм прирожденного ученого, он снова стал настойчиво обращаться к преподавательскому составу колледжа, умоляя разрешить ему использовать анатомический зал и свежие человеческие образцы для работы, которую он считал чрезвычайно важной. Однако его мольбы были совершенно тщетны; поскольку решение доктора...

Хэлси был непреклонен, и все остальные профессора поддержали вердикт своего лидера. В радикальной теории реанимации они видели лишь незрелые причуды молодого энтузиаста, чья хрупкая фигура, светлые волосы, голубые глаза в очках и мягкий голос нисколько не намекали на сверхъестественную — почти дьявольскую — силу холодного мозга внутри. Я вижу его сейчас таким, каким он был тогда.

—и меня пробирает дрожь. Его лицо стало суровее, но он никогда не старел. А теперь в психиатрической лечебнице Сефтон произошел несчастный случай, и Уэст исчез.

В конце нашего последнего семестра в университете между Уэстом и доктором Хэлси разгорелся неприятный спор, который, с точки зрения вежливости, больше пошёл на пользу добродушному декану. Он считал, что неоправданно и иррационально задерживает выполнение чрезвычайно важной работы; работы, которую он, конечно, мог бы продолжить в будущем, но которую хотел начать, пока ещё обладал исключительными возможностями университета. То, что консервативные старейшины игнорировали его выдающиеся результаты исследований на животных и упорствовали в отрицании возможности их реанимации, было невыразимо отвратительно и почти непостижимо для молодого человека с логическим темпераментом Уэста. Только большая зрелость могла помочь ему понять хронические умственные ограничения типа «профессора-доктора» — продукта поколений жалкого пуританства; доброго, совестливого, иногда мягкого и любезного, но всегда узкого, нетерпимого, погрязшего в обычаях и лишённого перспективы. Возраст проявляет больше снисхождения к этим незавершенным, но высокодуховным личностям, чей худший настоящий порок — робость, и которые в конечном итоге наказываются всеобщим осмеянием за свои интеллектуальные грехи — такие грехи, как птолемеизм, кальвинизм, антидарвинизм, антиницшеизм и всевозможные формы саббатарианства и роскошного законодательства. Уэст, молодой, несмотря на свои замечательные научные достижения, проявлял мало терпения к доброму доктору Хэлси и его эрудированным коллегам; и питал все возрастающую обиду, сопровождаемую желанием доказать свои теории этим недалеким «достойным» людям каким-нибудь поразительным и драматическим образом. Как и большинство юношей, он предавался сложным мечтам о мести, триумфе и окончательном великодушном прощении.

А затем пришла эта ужасная, ухмыляющаяся и смертоносная чума из кошмарных пещер Тартара. Мы с Уэстом закончили учёбу примерно в то время, когда она началась, но остались на дополнительную работу в летней школе, так что оказались в Аркхеме, когда она обрушилась на город со всей своей демонической яростью. Хотя мы ещё не были лицензированными врачами, у нас уже были дипломы, и нас отчаянно призывали на государственную службу по мере роста числа пострадавших. Ситуация была почти неуправляемой, и смерти происходили слишком часто, чтобы местные похоронные бюро могли с ними справиться. Похороны без бальзамирования проводились быстро, и даже гробница на кладбище Крайстчерча была забита гробами с небальзамированными мертвыми. Это обстоятельство не осталось незамеченным для Уэста, который часто думал об иронии ситуации — столько свежих образцов, но ни одного для его преследуемых исследований! Мы были ужасно перегружены работой, и ужасное психическое и нервное напряжение заставляло моего друга мрачно размышлять.

Но и кроткие враги Уэста подвергались не меньшим преследованиям, в том числе и с требованием поклониться ему.

Колледж был практически закрыт, и каждый врач медицинского факультета помогал бороться с тифом. Доктор Хэлси, в частности, отличился самоотверженным служением, применяя свои исключительные навыки с полной отдачей к случаям, от которых многие другие отворачивались из-за опасности или кажущейся безнадежности. Не прошло и месяца, как бесстрашный декан стал народным героем, хотя, казалось, он не осознавал своей славы, изо всех сил стараясь не упасть от физической усталости и нервного истощения. Уэст не мог не восхищаться стойкостью своего противника, но именно поэтому был еще более полон решимости доказать ему истинность его удивительных доктрин.

Воспользовавшись неразберихой в университетской работе и муниципальными санитарными нормами, он однажды ночью тайком пронёс недавно умершее тело в университетскую анатомическую комнату и в моём присутствии ввёл в него новую модификацию своего раствора. Существо даже открыло глаза, но лишь уставилось в потолок с выражением ужаса, от которого застыла душа, прежде чем погрузиться в инертность, из которой ничто не могло его вывести. Уэст сказал, что оно недостаточно свежее — жаркий летний воздух не благоприятствует трупам. В тот раз нас чуть не поймали, прежде чем мы сожгли это тело, и Уэст усомнился в целесообразности повторения своего дерзкого злоупотребления университетской лабораторией.

Пик эпидемии пришелся на август. Мы с Уэстом были на грани смерти, а доктор Хэлси скончался 14-го числа. Все студенты присутствовали на поспешных похоронах 15-го числа и купили внушительный венок, хотя последний был несколько затмён почестями, присланными богатыми жителями Аркхема и самим муниципалитетом. Это было почти публичное событие, ведь декан, несомненно, был общественным благодетелем. После погребения мы все были несколько подавлены и провели полдень в баре «Коммерческого дома», где

Уэст, хотя и был потрясен смертью своего главного оппонента, вселил в нас оптимизм, упомянув свои печально известные теории. Большинство студентов разошлись по домам или отправились по своим делам к вечеру; но Уэст уговорил меня помочь ему «отдохнуть как следует». Хозяйка квартиры Уэста видела, как мы пришли к нему в комнату около двух часов ночи, причем между нами был еще третий мужчина; и сказала своему мужу, что мы, очевидно, неплохо поужинали и выпили.

По-видимому, эта язвительная матрона была права; около 3 часов ночи весь дом разбудили крики из комнаты Уэста, где, выломав дверь, они обнаружили нас двоих без сознания на окровавленном ковре, избитых, поцарапанных и изуродованных, а вокруг нас валялись обломки бутылок и инструментов Уэста. Только открытое окно позволяло судить о том, что случилось с нападавшим, и многие гадали, как он сам себя чувствовал после ужасного прыжка со второго этажа на лужайку. В комнате были какие-то странные предметы одежды, но Уэст, придя в себя, сказал, что они не принадлежали незнакомцу, а были образцами, собранными для бактериологического анализа в ходе исследований передачи микробных заболеваний. Он приказал как можно скорее сжечь их в просторном камине. Полиции мы оба заявили, что не знали личности нашего покойного товарища. Он, нервно сказал Уэст, был приятным незнакомцем, с которым мы познакомились в каком-то баре в центре города, местонахождение которого неизвестно. Мы все были довольно веселы, и мы с Вестом не хотели, чтобы нашего воинственного сородича преследовали.

В ту же ночь начался второй ужас Аркхема — ужас, который для меня затмил саму чуму. На кладбище Крайстчерч произошло ужасное убийство: сторожа загрызли насмерть таким образом, что это было не только слишком ужасно для описания, но и вызывало сомнения в способности человека совершить это деяние. Жертву видели живой значительно позже полуночи — рассвет раскрыл невыразимое. Управляющего цирком в соседнем городе Болтон допросили, но он поклялся, что ни одно животное никогда не сбегало из клетки. Те, кто нашел тело, заметили кровавый след, ведущий к приемной могиле, где на бетоне прямо у ворот лежала небольшая лужа крови. Более слабый след вел в сторону леса, но вскоре обрывался.

Следующей ночью дьяволы танцевали на крышах Аркхема, и в ветре завывало неестественное безумие. По охваченному лихорадкой городу прокралось проклятие, которое, по словам одних, было сильнее чумы, а другие шептали, что оно является воплощением демонической души самой чумы. В восемь домов ворвалось безымянное существо, осыпавшее за собой кровавой смертью — в общей сложности семнадцать искалеченных и бесформенных останков тел оставил после себя безмолвный, садистский монстр, который полз по округе. Несколько человек видели его в темноте.

И сказали, что оно было белым и похоже на уродливую обезьяну или антропоморфного демона. Оно не оставило после себя всех, кого атаковало, потому что иногда испытывало голод. Число убитых им составило четырнадцать; три тела находились в пострадавших домах и были мертвы.

На третью ночь обезумевшие отряды поисковиков во главе с полицией поймали его в доме на Крэйн-стрит, недалеко от кампуса Мискатоникского университета. Они тщательно организовали поиски, поддерживая связь с помощью телефонных станций добровольцев, и когда кто-то в университетском округе сообщил о скрежете в закрытом окне, сеть была быстро расширена. Из-за всеобщей тревоги и принятых мер предосторожности жертв оказалось всего двое, и поимка прошла без серьезных потерь. В конце концов, существо было остановлено пулей, хотя и не смертельной, и его срочно доставили в местную больницу под всеобщий ажиотаж и отвращение.

Ведь это был человек. Это было ясно, несмотря на тошнотворные глаза, безмолвную обезьяноподобность и демоническую дикость. Его рану перевязали и отвезли в психиатрическую лечебницу в Сефтоне, где он шестнадцать лет бился головой о стены мягкой камеры — до недавнего несчастного случая, когда он сбежал при обстоятельствах, о которых мало кто хочет говорить. Больше всего поисковиков в Аркхеме возмутило то, что они заметили, когда лицо монстра очистили — насмешливое, невероятное сходство с учёным и самоотверженным мучеником, похороненным всего три дня назад, — покойным доктором.

Аллан Хэлси, общественный меценат и декан медицинского факультета Мискатоникского университета.

Для исчезнувшего Герберта Уэста, как и для меня, отвращение и ужас были первостепенными.

Сегодня вечером меня бросает в дрожь, когда я думаю об этом; в дрожь даже сильнее, чем утром, когда Уэст что-то бормотал сквозь бинты.

«Черт возьми, оно было недостаточно свежим!»

III. Шесть выстрелов к полуночи

Необычно выпускать все шесть патронов из револьвера с большой скоростью, когда, вероятно, было бы достаточно одного, но многое в жизни Герберта Уэста было необычным. Например, нечасто молодой врач, окончивший университет, вынужден скрывать принципы, которыми он руководствовался при выборе дома и кабинета, однако именно так было с Гербертом Уэстом. Когда мы с ним получили дипломы в медицинской школе Мискатоникского университета и, стремясь облегчить свою бедность, открыли частную практику, мы очень старались не говорить, что выбрали дом потому, что он был достаточно изолирован и находился как можно ближе к кладбищу для бедных.

Подобная сдержанность редко бывает без причины, и наша тоже не была безосновательной; ведь наши потребности были следствием дела всей жизни, которое явно не пользовалось популярностью.

Внешне мы были всего лишь врачами, но под поверхностью скрывались цели гораздо более масштабные и ужасающие — ведь суть существования Герберта Уэста заключалась в поисках в темных и запретных царствах неизвестного, в которых он надеялся раскрыть тайну жизни и вернуть к вечной жизни холодную глину кладбища. Такие поиски требуют странных материалов, среди которых свежие человеческие тела; и чтобы обеспечить себя этими необходимыми вещами, нужно жить спокойно и недалеко от места неофициального захоронения.

Мы с Уэстом познакомились в колледже, и только я сочувствовал его ужасным экспериментам. Постепенно я стал его неразлучным помощником, и теперь, когда мы закончили колледж, нам нужно было держаться вместе. Найти подходящую работу для двух врачей в компании было непросто, но, наконец, благодаря влиянию университета, мы получили практику в Болтоне — фабричном городке недалеко от Аркхема, где находится колледж. Болтонские камвольные фабрики — крупнейшие в долине Мискатоник, и их многоязычные сотрудники никогда не пользовались популярностью у местных врачей как пациенты. Мы тщательно выбирали дом, в конце концов остановившись на довольно обветшалом коттедже в конце Понд-стрит; в пяти домах от ближайшего соседа и отделенном от местного гончарного поля лишь полосой луга, разделенной узким перешейком довольно густого леса, расположенного к северу. Расстояние было больше, чем нам хотелось, но мы не могли подобраться ближе, не перейдя на другую сторону поля, полностью за пределы фабричного района. Впрочем, мы не были сильно расстроены, поскольку между нами и нашим зловещим источником припасов не было ни души. Путь был немного долгим, но мы могли спокойно нести наши молчаливые экземпляры.

Наша практика с самого начала оказалась на удивление большой — достаточно большой, чтобы удовлетворить большинство молодых врачей, и достаточно большой, чтобы стать скучной и обузой для студентов, чьи истинные интересы лежали в другой области. Рабочие фабрики отличались несколько буйным нравом; и помимо их многочисленных естественных потребностей, их частые столкновения и потасовки с применением холодного оружия давали нам немало работы. Но что действительно поглощало наши умы, так это секретная лаборатория, которую мы оборудовали в подвале — лаборатория с длинным столом под электрическим освещением, где в предрассветные часы мы часто вводили различные растворы Уэста в вены существ, которых вытаскивали с гончарной фабрики. Уэст безумно экспериментировал, пытаясь найти нечто, что могло бы заново запустить жизненные движения человека после того, как они были остановлены тем, что мы называем смертью, но столкнулся с ужасными препятствиями. Раствор должен был быть приготовлен по-другому для

Разные типы — то, что подходит для морских свинок, не подойдет для людей, а для разных типов людей требуются значительные модификации.

Тела должны были быть исключительно свежими, иначе даже незначительное разложение мозговой ткани сделало бы полное оживление невозможным. Действительно, самой большой проблемой было достать их достаточно свежими — Уэст пережил ужасные ситуации во время своих секретных университетских исследований с трупами сомнительного возраста. Результаты частичного или неполного оживления были гораздо более ужасными, чем полные неудачи, и у нас обоих остались страшные воспоминания об этом.

С самого нашего первого сеанса с демонами в заброшенном фермерском доме на Медоу-Хилл в Аркхеме мы чувствовали надвигающуюся угрозу; и Уэст, хотя и был во многих отношениях спокойным, светловолосым, голубоглазым научным автоматом, часто признавался в содрогающемся ощущении скрытого преследования. Ему казалось, что за ним следят — психологическое заблуждение, вызванное нервным напряжением, усиленное, несомненно, тревожным фактом, что по крайней мере один из наших оживленных экземпляров все еще жив — ужасное плотоядное существо в мягкой камере в Сефтоне. А потом появился еще один.

—нашего первого ребенка, чья точная судьба так и не стала нам известна.

Нам довольно сильно повезло с образцами в Болтоне — гораздо больше, чем в Аркхеме. Не прошло и недели, как мы получили жертву несчастного случая в ночь похорон, и нам удалось заставить её открыть глаза с удивительно рациональным выражением, прежде чем решение не сработало. Она потеряла руку — если бы тело было целым, мы могли бы добиться большего успеха. В период с тех пор до следующего января мы получили ещё три экземпляра; один — полная неудача, один — случай с выраженным мышечным движением, и один — довольно дрожащий, он поднялся сам по себе и издал звук. Затем наступил период, когда удача отвернулась от нас; захоронения стали реже, а те, что всё же состоялись, были либо слишком больными, либо слишком изувеченными для использования.

Мы систематически и тщательно отслеживали все случаи смерти и их обстоятельства.

Однако однажды мартовской ночью нам неожиданно попался экземпляр, который не был найден на гончарном руднике. В Болтоне господствующий дух пуританизма запретил бокс — с обычным результатом. Тайные и нечестные поединки среди рабочих фабрик были обычным явлением, и иногда привлекались профессиональные боксеры низкого уровня. В эту позднюю зимнюю ночь состоялся именно такой бой; очевидно, с катастрофическими последствиями, поскольку к нам пришли два робких поляка с бессвязными шепотными просьбами помочь в очень секретном и отчаянном деле. Мы последовали за ними в заброшенный сарай, где остатки толпы испуганных иностранцев наблюдали за безмолвной черной фигурой на полу.

Матч состоялся между Кидом О'Брайеном — неуклюжим и теперь дрожащим юношей с совершенно нетипичным для ирландцев крючковатым носом — и Баком Робинсоном, «Тем самым».

«Дым Гарлема». Негр был без сознания, и беглый осмотр показал, что он навсегда останется в таком состоянии. Это было отвратительное, гориллоподобное существо с аномально длинными руками, которые я невольно называл передними лапами, и лицом, вызывавшим в воображении мысли о невыразимых секретах Конго и барабанном бое под зловещей луной. Тело, должно быть, выглядело еще хуже при жизни — но в мире много отвратительных вещей. Страх охватил всю жалкую толпу, ибо они не знали, чего от них потребует закон, если дело не будет замято; и они были благодарны, когда Уэст, несмотря на мои невольные содрогания, предложил тихо избавиться от этого существа — с целью, которую я слишком хорошо знал.

Над бесснежным пейзажем сиял яркий лунный свет, но мы одели его и понесли домой между собой по пустынным улицам и лугам, как когда-то несли нечто подобное одной ужасной ночью в Аркхеме. Мы подошли к дому с поля сзади, занесли образец через заднюю дверь и спустились по лестнице в подвал, подготовив его к обычному эксперименту. Наш страх перед полицией был до смешного велик, хотя мы и спланировали нашу поездку так, чтобы избежать встречи с одиноким патрульным из этого участка.

Результат оказался удручающе разочаровывающим. Как бы ужасно ни выглядел наш трофей, он совершенно не реагировал ни на один из растворов, которые мы вводили в его черную лапу; растворы, приготовленные исключительно на основе опыта работы с белыми экземплярами. Поэтому, когда час опасно приблизился к рассвету, мы поступили так же, как и с другими – перетащили его через луга в лесную чащу, близ поля гончаров, и похоронили там в самой лучшей могиле, которую могла предоставить замерзшая земля.

Могила была не очень глубокой, но ничем не уступала предыдущей — той, что возникла сама по себе и издала звук. В свете наших темных фонарей мы осторожно прикрыли ее листьями и засохшими лианами, будучи почти уверены, что полиция никогда не найдет ее в таком темном и густом лесу.

На следующий день я все больше опасался полиции, потому что один из пациентов принес слухи о предполагаемой драке и смерти. У Уэста был еще один повод для беспокойства, так как днем его вызвали на дело, которое закончилось очень угрожающе. Итальянка впала в истерику из-за пропавшего ребенка.

— Пятилетний мальчик, который рано утром заблудился и не явился на обед, — у него появились симптомы, крайне тревожные, учитывая всегда слабое сердце. Это была очень глупая истерика, ведь мальчик и раньше часто убегал из дома; но итальянские крестьяне чрезвычайно суеверны, и эта женщина, казалось, больше беспокоилась о приметах, чем о фактах. Около семи часов вечера она умерла, и ее обезумевший муж устроил ужасную сцену, пытаясь убить Уэста, которого он яростно обвинял в том, что тот не спас ей жизнь. Друзья держали его, когда он вытащил стилет, но Уэст ушел посреди...

Его нечеловеческие вопли, проклятия и клятвы мести. В своем последнем приступе отчаяния этот человек, казалось, забыл о своем ребенке, который все еще числился пропавшим без вести с наступлением ночи. Пошли разговоры о поисках в лесу, но большинство друзей семьи были заняты поисками мертвой женщины и кричащего мужчины.

В целом, нервное напряжение, которое испытывал Уэст, должно было быть огромным.

Мысли о полиции и о безумном итальянце сильно давили на меня.

Мы легли спать около одиннадцати, но я плохо спал. В Болтоне, на удивление, была хорошая полиция для такого маленького городка, и я не мог не опасаться беспорядка, который бы разразился, если бы дело прошлой ночи когда-нибудь раскрыли. Это могло бы означать конец всей нашей местной работы — и, возможно, тюрьму для меня и Уэста. Мне не нравились слухи о драке, которые ходили вокруг.

После того как часы пробили три, лунный свет светил мне в глаза, но я перевернулся, не поднимаясь, чтобы опустить штору. Затем раздался ровный стук в заднюю дверь.

Я лежал неподвижно и несколько оглушенно, но вскоре услышал стук Уэста в мою дверь.

Он был одет в халат и тапочки, в руках у него были револьвер и электрический фонарик. По револьверу я понял, что он больше думает о безумном итальянце, чем о полиции.

«Нам обоим лучше уйти», — прошептал он. «В любом случае, не отвечать было бы неправильно, и это может быть пациент — было бы глупо пытаться войти через черный ход».

И вот мы оба на цыпочках спустились по лестнице, испытывая страх, отчасти оправданный, а отчасти тот, который порождает лишь душа странного раннего утра. Дребезжание продолжалось, становясь все громче. Дойдя до двери, я осторожно отпер ее на засов и распахнул, и когда лунный свет отчетливо осветил силуэт человека, Уэст сделал нечто странное.

Несмотря на очевидную опасность привлечь внимание и навлечь на себя ужасное полицейское расследование — чего, к счастью, удалось избежать благодаря относительной изоляции нашего коттеджа, — мой друг внезапно, возбужденно и совершенно без необходимости выпустил все шесть патронов из своего револьвера в ночного гостя.

Этот посетитель не был ни итальянцем, ни полицейским. На фоне призрачной луны отвратительно возвышалось гигантское, уродливое существо, которое можно было представить разве что в кошмарах — бледноглазое, чернильно-черное привидение, почти на четвереньках, покрытое кусочками плесени, листьями и лианами, испачканное засохшей кровью, с белоснежным, ужасным цилиндрическим предметом между зубами, заканчивающимся крошечной рукой.

IV. Крик мертвецов

Крик мертвеца вызвал у меня тот же острый и дополнительный ужас, что и у доктора.

Герберт Уэст, который омрачал последние годы нашего общения. Естественно, что крик мертвеца должен вызывать ужас, ведь это явно не приятное и не обычное явление; но я привык к подобным переживаниям, поэтому в этот раз пострадал только из-за определённого обстоятельства. И, как я уже намекнул, я боялся не самого мертвеца.

Герберт Вест, чьим соратником и помощником я был, обладал научными интересами, выходящими далеко за рамки обычной рутины деревенского врача. Именно поэтому, открывая свою практику в Болтоне, он выбрал уединенный дом недалеко от гончарной мастерской. Коротко и без обиняков, единственным захватывающим интересом Веста было тайное изучение явлений жизни и её прекращения, ведущее к оживлению мертвых путем инъекций возбуждающего раствора. Для этих ужасных экспериментов был необходим постоянный запас очень свежих человеческих тел; очень свежих, потому что даже малейшее разложение безнадежно повреждало структуру мозга, и человеческих, потому что мы обнаружили, что раствор должен быть приготовлен по-разному для разных типов организмов. Десятки кроликов и морских свинок были убиты и обработаны, но их след был слепым. Вест так и не добился полного успеха, потому что ему никогда не удавалось раздобыть достаточно свежий труп. Ему нужны были тела, из которых только что вышла жизненная сила; тела, у которых каждая клетка была цела и способна снова получить импульс к тому способу движения, который называется жизнью. Была надежда, что эту вторую, искусственную жизнь можно будет сделать вечной путем повторения инъекций, но мы узнали, что обычная естественная жизнь не отреагирует на это действие. Чтобы установить искусственное движение, естественная жизнь должна вымереть.

Экземпляры должны быть очень свежими, но при этом действительно мертвыми.

Удивительное приключение началось, когда мы с Уэстом учились в медицинской школе Мискатоникского университета в Аркхеме, впервые отчетливо осознав механистическую природу жизни. Это было семь лет назад, но Уэст выглядел сейчас немногим старше — он был невысокого роста, светловолосый, чисто выбритый, с тихим голосом и в очках, лишь изредка в его глазах мелькал холодный голубой взгляд, свидетельствующий о закалке и растущем фанатизме его характера под давлением ужасных расследований. Наш опыт часто был до крайности ужасным; результатом некачественной реанимации, когда комки кладбищенской глины были окаменевшими и приведенными в болезненное, неестественное и безмозглое движение различными модификациями жизненного раствора.

Одно существо издало душераздирающий крик; другое яростно поднялось.

Он избил нас обоих до потери сознания и устроил настоящий беспредел, прежде чем его успели посадить за решетку психиатрической лечебницы; еще одно, отвратительное африканское чудовище, вылезло из своей неглубокой могилы и совершило преступление — Уэсту пришлось застрелить этот объект. Мы не могли достать достаточно свежих тел, чтобы они проявили хоть какие-то признаки разума при оживлении, поэтому вынужденно создавали безымянных ужасов. Было тревожно думать, что один, а может быть, и два наших монстра все еще живы — эта мысль преследовала нас, пока наконец Уэст не исчез при ужасных обстоятельствах. Но в момент крика в подвальной лаборатории уединенного коттеджа в Болтоне наши страхи уступали место беспокойству по поводу очень свежих экземпляров. Уэст был более жадным, чем я, так что мне почти казалось, что он с полузавистью смотрит на любое очень здоровое живое тело.

В июле 1910 года невезение с образцами начало меняться. Я долго гостил у родителей в Иллинойсе и по возвращении застал Уэста в состоянии необычайного восторга. Он взволнованно рассказал мне, что, по всей вероятности, решил проблему свежести, применив совершенно новый подход — искусственную консервацию. Я знал, что он работает над новым и весьма необычным бальзамирующим составом, и не удивился, что всё получилось; но до тех пор, пока он не объяснил детали, я был несколько озадачен тем, как такой состав может помочь в нашей работе, поскольку нежелательная залежатость образцов в значительной степени была вызвана задержкой, произошедшей до того, как мы их получили. Теперь я понял, что Уэст это прекрасно понимал; он создал свой бальзамирующий состав для будущего, а не для немедленного использования, и доверился судьбе, надеясь снова получить какой-нибудь свежий и непогребенный труп, как это было много лет назад, когда мы получили негра, убитого в боксёрском поединке в Болтоне.

Наконец судьба оказалась к нам благосклонна, и в этот раз в секретной подвальной лаборатории лежал труп, разложение которого никаким образом не могло начаться.

Что произойдет после реанимации и сможем ли мы надеяться на возрождение разума и сознания, Вест не осмеливался предсказывать. Этот эксперимент станет важной вехой в наших исследованиях, и он приберег новое тело для моего возвращения, чтобы мы оба могли насладиться этим зрелищем в привычной обстановке.

Уэст рассказал мне, как он раздобыл этот экземпляр. Это был энергичный мужчина; хорошо одетый незнакомец, только что сошедший с поезда и направлявшийся по делам на Болтонскую камвольную фабрику. Путь через город был долгим, и к тому времени, как путешественник остановился у нашего коттеджа, чтобы спросить дорогу к фабрикам, его сердце сильно перегрузилось. Он отказался от стимулятора и внезапно умер через мгновение. Тело, как и следовало ожидать, показалось Уэсту даром свыше. В коротком разговоре незнакомец дал понять, что он неизвестен в Болтоне, и последующий обыск его карманов показал, что это, по-видимому, Роберт Ливит из Сент-Луиса.

У нас не было семьи, которая могла бы немедленно задать вопросы о его исчезновении. Если бы этого человека не удалось вернуть к жизни, никто бы не узнал о нашем эксперименте. Мы закопали наши материалы в густой полосе леса между домом и гончарным полем. Если же, с другой стороны, его удалось бы вернуть к жизни, наша слава была бы блестящей и навсегда укреплена. Поэтому Уэст без промедления ввел в запястье тела вещество, которое сохранит его свежесть для использования после моего прибытия. Вопрос о предположительно слабом сердце, который, на мой взгляд, ставил под угрозу успех нашего эксперимента, не слишком беспокоил Уэста. Он надеялся наконец получить то, чего никогда прежде не получал — вновь зажженную искру разума и, возможно, нормальное, живое существо.

Итак, в ночь на 18 июля 1910 года мы с Гербертом Вестом стояли в подвальной лаборатории и смотрели на белую, безмолвную фигуру под ослепительным светом дуговой лампы.

Бальзамирующий состав сработал на удивление хорошо, и, завороженно глядя на крепкое тело, которое пролежало две недели, не затвердев, я решил спросить у Уэста, действительно ли оно мертво. Он охотно дал мне это заверение, напомнив, что реанимационный раствор никогда не используется без тщательной проверки на жизнеспособность, поскольку он не может быть эффективен, если в теле сохранилась хоть какая-то первоначальная жизненная сила. Когда Уэст приступил к предварительным действиям, меня поразила невероятная сложность нового эксперимента; сложность настолько огромная, что он не мог доверить свои руки менее изящным, чем его собственные. Запретив мне прикасаться к телу, он сначала ввел лекарство в запястье, рядом с местом прокола иглой при введении бальзамирующего состава. Это, по его словам, нужно для нейтрализации состава и расслабления организма, чтобы реанимационный раствор мог свободно действовать при введении. Чуть позже, когда в мертвых конечностях, казалось, произошли изменения и появилась легкая дрожь, Уэст с силой накрыл дергающееся лицо предметом, похожим на подушку, не убирая его до тех пор, пока труп не успокоился и не был готов к нашей попытке реанимации. Бледный энтузиаст провел последние формальные проверки на абсолютную безжизненность, удовлетворился результатом и, наконец, ввел в левую руку точно отмеренное количество жизненно важного эликсира, приготовленного днем с большей тщательностью, чем мы использовали со студенческих лет, когда наши подвиги были новыми и наугад. Я не могу передать то дикое, затаившее дыхание напряжение, с которым мы ждали результатов по этому первому действительно свежему экземпляру — первому, от которого мы могли разумно ожидать, что он откроет губы и начнет говорить, возможно, чтобы рассказать о том, что он видел за пределами непостижимой бездны.

Уэст был материалистом, не верившим в существование души и приписывающим все процессы сознания телесным явлениям; следовательно, он не искал откровений ужасных тайн из бездн и пещер за чертой смерти. Теоретически я с ним не совсем не соглашался, но в глубине души сохранял смутные инстинктивные остатки первобытной веры моих предков; поэтому я не мог не взглянуть на него.

труп с определенной долей благоговения и ужасного ожидания. Кроме того, я не мог вычеркнуть из памяти тот отвратительный, нечеловеческий вопль, который мы слышали в ночь, когда проводили наш первый эксперимент в заброшенном фермерском доме в Аркхеме.

Прошло совсем немного времени, прежде чем я понял, что попытка не обречена на полный провал. Щеки, до этого белоснежные, слегка побледнели и растеклись под удивительно густой щетиной песочной бороды. Уэст, державший руку на пульсе левого запястья, вдруг многозначительно кивнул; и почти одновременно на зеркале, наклоненном над ртом тела, появилась дымка. Затем последовало несколько судорожных мышечных движений, а потом слышимое дыхание и видимое движение грудной клетки. Я посмотрел на закрытые веки и подумал, что заметил дрожь. Затем веки открылись, показав глаза серые, спокойные и живые, но все еще неразумные и даже не любопытные.

В порыве фантастического прихоти я шепнул вопросы покрасневшим ушам; вопросы о других мирах, воспоминания о которых, возможно, еще сохранились.

Последовавший за этим ужас вытеснил их из моей памяти, но, кажется, последний вопрос, который я повторил, был: «Где ты был?» Я до сих пор не знаю, ответили мне или нет, потому что из хорошо сформированного рта не доносилось ни звука; но я точно знаю, что в тот момент я твердо верил, что тонкие губы бесшумно двигались, образуя слоги, которые я бы произнес как «только сейчас», если бы эта фраза имела хоть какой-то смысл или значение. В тот момент, как я уже сказал, я был в восторге от убеждения, что главная цель достигнута; и что впервые оживший труп произнес отчетливые слова, движимые реальным разумом. В следующее мгновение не осталось сомнений в триумфе; не осталось сомнений в том, что решение действительно выполнило, по крайней мере временно, свою полную миссию по возвращению разумной и осмысленной жизни мертвым. Но в этом триумфе ко мне пришел величайший из всех ужасов — не ужас перед тем, что говорило, а ужас перед деянием, свидетелем которого я стал, и перед человеком, с которым была связана моя профессиональная судьба.

Ибо это совершенно свежее тело, наконец, погружаясь в полное и ужасающее сознание, с расширенными зрачками при воспоминании о своей последней земной сцене, в отчаянной борьбе не на жизнь, а на смерть с воздухом, внезапно рухнуло во второе и окончательное растворение, из которого не было возврата, и издало крик, который навсегда останется в моей измученной голове:

«Помогите! Держись подальше, проклятый маленький белокурый ублюдок, убери эту чертову иглу от меня!»

V. Ужас из теней

Многие мужчины рассказывали ужасные вещи, не упомянутые в печати, которые происходили на полях сражений Первой мировой войны. От некоторых из них я падал в обморок, от других меня охватывала ужасная тошнота, а от третьих я дрожал и оглядывался назад в темноту; и все же, несмотря на худшее, я думаю, что сам могу рассказать о самом ужасном из всего — о шокирующем, противоестественном, невероятном ужасе, исходящем из тени.

В 1915 году я был врачом в звании первого лейтенанта в канадском полку во Фландрии, одним из многих американцев, вступивших в эту гигантскую борьбу до того, как правительство само её организовало. Я поступил в армию не по собственной инициативе, а скорее как естественное следствие призыва человека, чьим незаменимым помощником я был — знаменитого бостонского хирурга, доктора.

Герберт Вест. Доктор Вест очень хотел послужить хирургом на великой войне, и когда такая возможность представилась, он взял меня с собой почти против моей воли. Были причины, по которым я был бы рад, если бы война разлучила нас; причины, по которым медицинская практика и общение с Вестом становились для меня все более и более раздражающими; но когда он уехал в Оттаву и благодаря влиянию коллеги получил должность майора в медицинской службе, я не смог устоять перед настойчивым убеждением человека, твердо решившего сопровождать его в моем обычном качестве.

Когда я говорю, что доктор Вест страстно желал участвовать в сражениях, я не имею в виду, что он был от природы воинственным или что он заботился о безопасности цивилизации.

Всегда ледяная интеллектуальная машина; худощавый, светловолосый, голубоглазый, в очках; думаю, он втайне насмехался над моими редкими воинственными всплесками и порицаниями пассивного нейтралитета. Однако в охваченной войной Фландрии ему чего-то не хватало; и для этого ему пришлось принять военный облик. Ему не нужно было то, чего хотят многие, а нечто, связанное с особой отраслью медицинской науки, которую он совершенно тайно выбрал для изучения и в которой он достиг удивительных, а порой и ужасных результатов. По сути, это было не что иное, как обильный запас свежеубитых людей на всех стадиях расчленения.

Герберту Весту нужны были свежие тела, потому что делом всей его жизни было оживление мертвых. Эта работа не была известна модной клиентуре, которая так быстро снискала ему славу после его приезда в Бостон; но она была слишком хорошо известна мне, как его ближайшему другу и единственному помощнику еще со времен учебы в медицинской школе Мискатоникского университета в Аркхеме. Именно в те студенческие годы он начал свои ужасные эксперименты, сначала на мелких животных, а затем на шокирующе полученных человеческих телах. Существовал раствор, который он вводил в вены мертвых существ, и если они были достаточно свежими, то...

Реагировали они странным образом. Ему было очень трудно найти правильную формулу, поскольку для каждого типа организма требовался специально адаптированный стимул. Ужас преследовал его, когда он размышлял о своих частичных неудачах; безымянных вещах, возникших в результате несовершенных решений или из-за недостаточной свежести тел. Некоторое количество этих неудач осталось в живых…

Один находился в психиатрической лечебнице, а другие исчезли — и, размышляя о возможных, но практически невозможных сценариях развития событий, он часто дрожал, теряя свою обычную невозмутимость.

Уэст вскоре понял, что абсолютная свежесть — главное условие для получения полезных образцов, и поэтому прибегал к ужасающим и неестественным методам похищения тел. В колледже и во время нашей первой совместной практики в промышленном городе Болтоне я в основном относился к нему с восхищением и интересом; но по мере того, как росла его смелость в методах, меня начинал одолевать гнетущий страх. Мне не нравилось, как он смотрел на здоровые живые тела; а затем случился кошмарный случай в подвальной лаборатории, когда я узнал, что один образец был живым телом, когда он его заполучил. Это был первый раз, когда ему удалось возродить способность к рациональному мышлению в трупе; и его успех, достигнутый такой отвратительной ценой, окончательно ожесточил его.

О его методах за прошедшие пять лет я боюсь говорить. Меня приковывал к нему чистый страх, и я видел такое, что ни один человеческий язык не смог бы повторить. Постепенно я понял, что сам Герберт Вест ужаснее всего, что он делал, — именно тогда до меня дошло, что его некогда нормальное научное рвение к продлению жизни незаметно выродилось в просто болезненное и жуткое любопытство и тайное чувство живописности склепа. Его интерес превратился в адскую и извращенную зависимость от отвратительно и дьявольски ненормального; он спокойно злорадствовал над искусственными чудовищами, от которых большинство здоровых людей упали бы замертво от страха и отвращения; за своей бледной интеллектуальностью он стал придирчивым Бодлером физических экспериментов — томным Элагабалом гробниц.

Он встречал опасности невозмутимо; преступления, которые он совершал, оставались непреклонными. Думаю, кульминация наступила, когда он доказал свою точку зрения о возможности восстановления рациональной жизни и стремился покорить новые миры, экспериментируя с оживлением отделившихся частей тел. У него были смелые и оригинальные идеи о независимых жизненных свойствах органических клеток и нервной ткани, отделенных от естественных физиологических систем; и он достиг ужасающих предварительных результатов в виде никогда не умирающей, искусственно питаемой ткани, полученной из почти вылупившихся яиц неописуемого тропического пресмыкающегося. Два биологических вопроса он чрезвычайно стремился разрешить: во-первых, можно ли использовать какое-либо количество...

Во-первых, возможно ли существование сознания и рациональных действий без головного мозга, исходя из спинного мозга и различных нервных центров; и, во-вторых, существует ли какая-либо эфирная, неосязаемая связь, отличная от материальных клеток, которая могла бы связать хирургически разделенные части того, что ранее было единым живым организмом. Вся эта исследовательская работа требовала огромного количества свежезабитого человеческого мяса — именно поэтому Герберт Вест вступил в Первую мировую войну.

Это призрачное, невыразимое явление произошло в полночь в конце марта 1915 года в полевом госпитале за линией фронта в Сент-Элуа. Я до сих пор задаюсь вопросом, не было ли это чем-то иным, кроме демонического бреда. У Уэста была личная лаборатория в восточной комнате этого похожего на сарай временного сооружения, выделенная ему по его просьбе о разработке новых и радикальных методов лечения ранее безнадежных случаев увечий. Там он работал, как мясник, среди своих кровавых блюд — я никак не мог привыкнуть к легкомыслию, с которым он обращался с некоторыми вещами и классифицировал их. Иногда он действительно совершал чудеса хирургии для солдат; но его главные удовольствия были менее публичными и филантропическими, требующими множества объяснений звуков, которые казались странными даже среди этого вавилонского бреда проклятых. Среди этих звуков были частые выстрелы из револьвера — конечно, не редкость на поле боя, но совершенно необычно в госпитале. Оживлённые образцы доктора Веста не предназначались для долгого существования или для широкой аудитории. Помимо человеческой ткани, Вест использовал большую часть ткани эмбрионов рептилий, которую он культивировал с такими удивительными результатами. Она была лучше человеческого материала для поддержания жизни в бесорганных фрагментах, и это теперь было главной деятельностью моего друга. В тёмном углу лаборатории, над странной инкубационной горелкой, он держал большой закрытый чан, полный этой клеточной материи рептилий; она размножалась и разрасталась, приобретая пухлую и отвратительную форму.

В ночь, о которой я говорю, у нас появился великолепный новый экземпляр — человек, одновременно физически сильный и обладающий таким высоким интеллектом, что его нервная система была, несомненно, чувствительной. Это было довольно иронично, ведь именно он помог Уэсту получить офицерское звание и теперь должен был стать нашим сослуживцем.

Более того, в прошлом он втайне изучал теорию реанимации под руководством Уэста. Майор сэр Эрик Морленд Клэпхэм-Ли, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги», был лучшим хирургом в нашем отделении и был спешно направлен в Сент-Луис.

Когда до штаба дошли известия о тяжелых боях, он прибыл в сектор Элои. Он прилетел на самолете, пилотируемом бесстрашным лейтенантом Рональдом Хиллом, но был сбит прямо над местом назначения. Падение было зрелищным и ужасным; Хилла после этого невозможно было узнать, но обломки самолета обнаружили великого хирурга почти обезглавленным, но в остальном неповрежденным. Уэст жадно схватил безжизненное существо, которое когда-то было его другом и товарищем.

Я был учёным, и меня пробрала дрожь, когда он закончил отрубать голову, поместил её в свою адскую ёмкость с кашицеобразной рептильной тканью, чтобы сохранить для будущих экспериментов, и приступил к лечению обезглавленного тела на операционном столе. Он вколол новую кровь, соединил некоторые вены, артерии и нервы на обезглавленной шее и закрыл жуткое отверстие приживлённой кожей от неопознанного экземпляра, который носил офицерскую форму. Я знал, чего он хочет — посмотреть, сможет ли это высокоорганизованное тело, без головы, проявлять какие-либо признаки умственной жизни, которые отличали сэра Эрика Морленда Клэпхэма-Ли. Когда-то изучавший реанимацию, этот безмолвный туловище теперь был ужасающе призван стать её примером.

Я до сих пор вижу Герберта Уэста под зловещим электрическим светом, когда он вводил свой реанимационный раствор в руку обезглавленного тела. Сцену я не могу описать — я бы упал в обморок, если бы попытался, ибо в комнате, полной засекреченных трупов, царит безумие, кровь и мелкие человеческие обломки почти по щиколотку покрывают скользкий пол, а отвратительные рептильные аномалии прорастают, пузырятся и запекаются над мерцающим сине-зеленым призраком тусклого пламени в дальнем углу черных теней.

Как неоднократно отмечал Уэст, у этого экземпляра была великолепная нервная система.

От этого ожидали многого; и когда появились первые подергивания, я увидел лихорадочный интерес на лице Уэста. Думаю, он был готов увидеть доказательство своего все более твердого мнения о том, что сознание, разум и личность могут существовать независимо от мозга — что у человека нет центрального связующего звена, а он всего лишь машина из нервной материи, каждая часть которой более или менее самодостаточна. В одной триумфальной демонстрации Уэст собирался отнести тайну жизни к категории мифа. Тело теперь дергалось сильнее и под нашими жадными глазами начало ужасно вздыматься. Руки тревожно шевелились, ноги подтянулись, и различные мышцы сокращались в отвратительном извиваниях. Затем безголовое существо вытянуло руки в жесте, который был несомненно жестом отчаяния —

Казалось, что разумного отчаяния было достаточно, чтобы доказать все теории Герберта Уэста. Несомненно, нервы напоминали ему о последнем поступке в жизни: борьбе за освобождение из падающего самолета.

Что последовало дальше, я никогда точно не узнаю. Возможно, это была всего лишь галлюцинация, вызванная шоком от внезапного и полного разрушения здания в результате катаклизма немецкого артиллерийского обстрела.

Кто может с этим поспорить, ведь мы с Уэстом были единственными доказанными выжившими? Уэсту нравилось так думать до своего недавнего исчезновения, но бывали моменты, когда он не мог; ведь было странно, что у нас обоих была одна и та же галлюцинация. Само ужасное событие было очень простым, примечательным лишь тем, что оно подразумевало.

Тело на столе поднялось, беспомощно и ужасно шаря руками, и мы услышали какой-то звук. Я бы не назвал этот звук голосом, потому что он был слишком ужасен. И все же его тембр не был самым ужасным в нем. Как и его послание.

—Оно лишь кричало: «Прыгай, Рональд, ради Бога, прыгай!» Ужасным был его источник.

Ведь оно пришло из большого крытого чана в том жутком уголке, где ползали черные тени.

VI. Легионы-гробницы

Когда год назад исчез доктор Герберт Вест, бостонская полиция тщательно меня допросила. Они подозревали, что я что-то скрываю, и, возможно, подозревали более серьезные вещи; но я не мог сказать им правду, потому что они бы мне не поверили. Они знали, что Вест был причастен к деятельности, выходящей за рамки представлений обычных людей; ведь его ужасающие эксперименты по оживлению мертвых тел давно стали слишком масштабными, чтобы их можно было полностью скрывать; но в последней, сокрушительной катастрофе содержались элементы демонической фантазии, которые заставляют даже меня сомневаться в реальности того, что я видел.

Я был ближайшим другом Уэста и его единственным доверенным помощником. Мы познакомились много лет назад, в медицинской школе, и с самого начала я разделял его ужасающие исследования. Он медленно пытался усовершенствовать раствор, который, будучи введен в вены недавно умерших, возвращал бы жизнь; работа, требующая большого количества свежих трупов и, следовательно, включающая в себя самые неестественные действия. Еще более шокирующими были результаты некоторых экспериментов…

Жуткие массы мертвой плоти, которые Вест, проснувшись, обнаружил в слепом, безмозглом, тошнотворном состоянии. Это были обычные результаты, поскольку для пробуждения разума были необходимы образцы настолько абсолютно свежие, что никакое разложение не могло повлиять на нежные клетки мозга.

Потребность в свежих трупах стала для Уэста моральной погибелью. Достать их было трудно, и в один ужасный день ему удалось заполучить свой экземпляр, пока он был еще жив и полон сил. Борьба, игла и сильный алкалоид превратили его в очень свежий труп, и эксперимент удался на короткий, но запоминающийся момент; но Уэст вышел с душой, огрубевшей и истерзанной, и жестким взглядом, который иногда бросал на людей с каким-то отвратительным и расчетливым оценочным взглядом, направленным на людей с особенно чувствительным умом и особенно крепким телосложением. Ближе к концу я стал остро бояться Уэста, потому что он начал смотреть на меня именно так. Люди, казалось, не замечали его взглядов, но замечали мой страх; и после его исчезновения использовали это как основание для некоторых нелепых подозрений.

В действительности Уэст боялся больше меня; его отвратительные занятия подразумевали жизнь, полную скрытности и страха перед каждой тенью. Отчасти он боялся полиции; но иногда его нервозность была глубже и расплывчатее, затрагивая некие неописуемые вещи, в которые он вложил болезненную жизнь и из которых эта жизнь так и не вышла. Обычно он заканчивал свои эксперименты револьвером, но несколько раз ему не хватало скорости.

Был тот первый экземпляр, на расколотой могиле которого позже были обнаружены следы когтей. Был также и тот профессор из Аркхема, который занимался каннибализмом, прежде чем его захватили и без разрешения бросили в камеру психиатрической лечебницы в Сефтоне, где он шестнадцать лет бил по стенам. Большинство других, возможно, сохранившихся результатов были менее известны — в последующие годы научное рвение Уэста выродилось в нездоровую и фантастическую манию, и он использовал свое главное умение для оживления не целых человеческих тел, а отдельных частей тел или частей, соединенных с органическим веществом, отличным от человеческого. К моменту его исчезновения это стало дьявольски отвратительным; о многих экспериментах даже нельзя было намекнуть в печати. Первая мировая война, во время которой мы оба служили хирургами, усилила эту сторону личности Уэста.

Говоря о том, что страх Уэста перед своими образцами был расплывчатым, я имею в виду, в частности, его сложную природу. Частично он был вызван просто знанием о существовании таких безымянных монстров, а частично — опасением причинить ему физический вред при определенных обстоятельствах. Их исчезновение добавило ужаса к ситуации — из всех Уэст знал местонахождение только одного, жалкого существа из психиатрической лечебницы. Затем был еще более тонкий страх — очень фантастическое ощущение, возникшее в результате любопытного эксперимента в канадской армии в 1915 году. Уэст, в разгар ожесточенного боя, оживил майора сэра Эрика Морленда Клэпхэма-Ли, доктора орла, своего коллегу-врача, который знал о его экспериментах и мог бы их повторить. Голова была удалена, чтобы исследовать возможности квазиразумной жизни в туловище. Как раз в тот момент, когда здание было уничтожено немецким снарядом, произошел успех. Туловище двигалось разумно; И, как ни странно, мы оба были до тошноты уверены, что из отрубленной головы, лежавшей в темном углу лаборатории, доносились членораздельные звуки. В каком-то смысле скорлупа была милосердна, но Уэст никогда не мог быть так уверен, как ему хотелось бы, что мы двое — единственные выжившие. Он часто строил жуткие предположения о возможных действиях обезглавленного врача, обладающего способностью оживлять мертвых.

Последними покоями Уэста стал почтенный, элегантный дом с видом на одно из старейших кладбищ Бостона. Он выбрал это место исключительно из символических и фантастических эстетических соображений, поскольку большинство захоронений относились к колониальному периоду и, следовательно, были малополезны для учёного.

В поисках очень свежих тел. Лаборатория находилась в подвале, тайно построенном привезенными рабочими, и содержала огромную печь для тихого и полного уничтожения таких тел, или фрагментов и искусственных копий тел, которые могли остаться от болезненных экспериментов и нечестивых развлечений владельца. Во время раскопок этого подвала рабочие наткнулись на чрезвычайно древнюю кладку; несомненно, связанную со старым кладбищем, но слишком глубокую, чтобы соответствовать какому-либо известному там захоронению. После ряда расчетов Уэст решил, что это какая-то тайная камера под гробницей Авериллов, где последнее захоронение было произведено в 1768 году. Я был с ним, когда он изучал покрытые азотом, капающие стены, обнаженные лопатами и мотыгами рабочих, и был готов к ужасающему волнению, которое сопровождало бы раскрытие вековых тайн могил; Но впервые новая робость Уэста одолела его природное любопытство, и он, вопреки своим деградирующим убеждениям, приказал оставить каменную кладку нетронутой и заштукатурить. Так она и оставалась до той последней адской ночи; частью стен секретной лаборатории. Я говорю о декадансе Уэста, но должен добавить, что это было чисто ментальное и неосязаемое явление. Внешне он оставался таким же до самого конца — спокойный, холодный, худощавый, светловолосый, с голубыми глазами в очках и общим видом юности, который, казалось, никогда не менялся под влиянием лет и страхов. Он казался спокойным, даже когда думал о той могиле с когтями и оглядывался через плечо; даже когда думал о плотоядном существе, которое грызло и царапало решетки Сефтона.

Конец жизни Герберта Уэста начался однажды вечером в нашем общем кабинете, когда он, одаривая любопытным взглядом, переводил взгляд с газеты на меня. Странный заголовок бросился ему в глаза на помятых страницах, и казалось, что через шестнадцать лет в него протянулась безымянная когтистая лапа титана. В пятидесяти милях отсюда, в психиатрической лечебнице Сефтон, произошло нечто ужасное и невероятное, потрясшее окрестности и озадачившее полицию. Ранним утром на территорию лечебницы вошла группа молчаливых мужчин, и их лидер разбудил обслуживающий персонал. Это была угрожающая военная фигура, которая говорила, не шевеля губами, и чей голос, казалось, почти чревовещательно передавался через огромный черный чемодан, который он нес. Его бесстрастное лицо было настолько красивым, что казалось лучезарным, но повергло управляющего в шок, когда на него упал свет в коридоре — это было восковое лицо с глазами из расписного стекла.

С этим человеком случилось какое-то безымянное происшествие. Его шаги направлял крупный мужчина; отвратительная громила, чье синеватое лицо, казалось, было наполовину изъедено какой-то неизвестной болезнью. Говорящий просил о поимке чудовища-каннибала, похищенного из Аркхема шестнадцать лет назад; и, получив отказ, подал сигнал, который спровоцировал ужасный бунт. Демоны избили, затоптали и укусили каждого слугу, который не убежал; убили четверых и, наконец, добились освобождения чудовища. Те жертвы, кто мог вспомнить...

Участники мероприятия, не охваченные истерией, клялись, что эти существа вели себя скорее как немыслимые автоматы, чем как люди, которыми руководил вождь с восковым лицом. К тому времени, как удалось позвать на помощь, от людей и их безумного подданного не осталось и следа.

С момента прочтения этой заметки и до полуночи Уэст сидел практически парализованный.

В полночь раздался звонок в дверь, испугав его. Все слуги спали на чердаке, поэтому я открыл звонок. Как я уже говорил полиции, на улице не было никакой повозки; только группа странно выглядящих фигур, несущих большой квадратный ящик, который они оставили в прихожей после того, как один из них неестественным голосом проворчал: «Экспресс — предоплачено». Они вышли из дома рывками, и, наблюдая за ними, у меня возникло странное ощущение, что они поворачивают к старинному кладбищу, к которому примыкала задняя часть дома. Когда я захлопнул дверь вслед за ними, Уэст спустился вниз и посмотрел на ящик. Он был примерно два фута в квадрате и содержал правильное имя и текущий адрес Уэста. На нем также была надпись: «От Эрика Морленда Клэпхэм-Ли, Сент-Элуа, Фландрия». Шесть лет назад во Фландрии обстрелянный госпиталь обрушился на обезглавленный, оживший туловище доктора Клэпхэма-Ли и на отрубленную голову, которая, возможно, издавала членораздельные звуки.

Уэст теперь даже не проявлял энтузиазма. Его состояние было ужасным. Он быстро сказал: «Это конец, но давайте сожжем это». Мы отнесли эту штуку в лабораторию, прислушиваясь. Я не помню многих подробностей — можете себе представить мое душевное состояние, — но это злобная ложь, говорить, что именно тело Герберта Уэста я положил в мусоросжигатель. Мы оба вставили весь нераскрытый деревянный ящик, закрыли дверцу и включили электричество. В конце концов, из ящика не донеслось ни звука.

Именно Уэст первым заметил осыпающуюся штукатурку на том участке стены, где была скрыта кладка древней гробницы. Я собирался убежать, но он остановил меня. Затем я увидел небольшую черную щель, почувствовал жуткий ледяной ветер и ощутил запах склепа разлагающейся земли. Не было слышно ни звука, но в этот момент погас электрический свет, и я увидел на фоне какого-то фосфоресцирующего света потустороннего мира орду безмолвно трудящихся существ, которых могло создать только безумие — или что-то еще хуже. Их очертания были человеческими, получеловеческими, частично человеческими и вовсе нечеловеческими — орда была гротескно разнородной. Они тихо, один за другим, отрывали камни от вековой стены. А затем, когда щель стала достаточно большой, они вышли в лабораторию по одному; во главе с крадущимся существом с прекрасной головой из воска. Какое-то безумное чудовище позади лидера схватило Герберта Уэста. Уэст не сопротивлялся и не издал ни звука. Затем они все набросились на него и разорвали на куски у меня на глазах, унеся обломки в ту сторону.

Подземное хранилище невероятных чудовищ. Голову Уэста унес вождь с восковой головой, одетый в форму канадского офицера. Когда она исчезла, я увидел, что голубые глаза за очками ужасно пылали первым проявлением неистовых, видимых эмоций.

Утром слуги нашли меня без сознания. Уэста не было. В мусоросжигательной печи остался только неопознанный пепел. Детективы допросили меня, но что я могу сказать? Трагедию в Сефтоне они не связывают с Уэстом; ни с этим, ни с людьми с ящиком, существование которых они отрицают. Я рассказал им о склепе, а они указали на неповрежденную гипсовую стену и рассмеялись. Поэтому я больше ничего им не сказал. Они намекают, что я сумасшедший или убийца — вероятно, я и есть сумасшедший. Но я, возможно, не был бы сумасшедшим, если бы эти проклятые легионы гробниц не молчали так.

Вернуться к содержанию

Гипнос

(1922)

В SL

«Что касается сна, этого зловещего приключения всех наших ночей, можно сказать, что люди ложатся спать ежедневно с такой дерзостью, которая была бы непостижима, если бы мы не знали, что это результат незнания опасности».

—Бодлер.

Пусть милосердные боги, если таковые существуют, охраняют те часы, когда никакая сила воли или зелье, придуманное человеческой хитростью, не смогут уберечь меня от пропасти сна. Смерть милосердна, ибо из неё нет возврата, но с тем, кто вернулся из самых потусторонних чертогов ночи, измождённый и знающий, покоя больше никогда не будет. Глупец, что я с таким несанкционированным безумием погрузился в тайны, которые никому не были предназначены проникнуть; глупец или бог, что он был — мой единственный друг, который вёл меня и шёл впереди меня, и который в конце концов погрузился в ужасы, которые, возможно, ещё будут моими.

Помню, мы встретились на железнодорожной станции, где он был в центре толпы вульгарно любопытных. Он был без сознания, упал в каком-то судорожном сотрясении, которое придало его худощавому телу в черном странную неподвижность. Думаю, ему тогда было около сорока лет, потому что на лице были глубокие морщины, бледное и впалое, но овальное и по-настоящему красивое; и седые пряди в густых, волнистых волосах и небольшой густой бороде, которая когда-то была глубочайшего иссиня-черного цвета. Его лоб был белым, как мрамор Пентелика, и почти божественным по высоте и ширине. Я сказал себе со всем рвением скульптора, что этот человек — статуя фавна из античной Эллады, выкопанная из руин храма и каким-то образом ожившая в наш удушающий век, чтобы затем ощутить холод и давление разрушительных лет. И когда он открыл свои огромные, запавшие и дико светящиеся черные глаза, я понял, что отныне он станет моим единственным другом — единственным другом того, у кого никогда прежде не было друзей, — ибо я увидел, что эти глаза, должно быть, в полной мере созерцали величие и ужас миров, находящихся за пределами обычного сознания и реальности; миров, которые я лелеял в своих фантазиях, но тщетно искал. Поэтому, отгоняя толпу, я сказал ему, что он должен пойти со мной домой и стать моим учителем и наставником в непостижимых тайнах, и он согласился, не произнеся ни слова. Впоследствии я обнаружил, что его голос был музыкой — музыкой глубоких виол и кристальных сфер. Мы часто разговаривали по ночам и днем, когда я

выточенные бюсты и вырезанные из слоновой кости миниатюрные головы увековечили различные выражения его лица.

О наших исследованиях невозможно говорить, поскольку они имели столь незначительную связь с чем-либо в мире, каким его представляют живые люди. Они касались той обширной и ужасающей вселенной смутных сущностей и сознаний, которая лежит глубже материи, времени и пространства, и существование которой мы подозреваем лишь в определенных формах сна — тех редких снах, выходящих за рамки снов, которые никогда не снятся обычным людям, и лишь раз или два в жизни людей с богатым воображением.

Космос нашего бодрствующего знания, рожденный из такой вселенной, как мыльный пузырь из трубки шута, соприкасается с ним лишь так же, как этот пузырь соприкасается со своим сардоническим источником, когда его засасывает прихоть шута. Ученые мало что об этом подозревают и в основном игнорируют. Мудрецы толковали сны, и боги смеялись. Один человек с восточными глазами сказал, что все время и пространство относительны, и люди смеялись. Но даже этот человек с восточными глазами лишь подозревал. Я хотел и пытался сделать больше, чем просто подозревать, и мой друг пытался и частично преуспел. Затем мы оба попробовали вместе, и с помощью экзотических наркотиков заманивали в ужасные и запретные сны в башенной мастерской старинного поместья в древнем Кенте.

Среди мук этих последующих дней есть и главная —

Неспособность выразить словами. То, что я узнал и увидел в те часы нечестивых исследований, никогда не сможет быть рассказано — из-за отсутствия символов или подсказок на каком-либо языке. Я говорю это потому, что от начала до конца наши открытия касались лишь природы ощущений; ощущений, не связанных ни с какими впечатлениями, которые нервная система нормального человека способна воспринять. Это были ощущения, но в них таились невероятные элементы времени и пространства…

Вещи, которые по своей сути не обладают четким и определенным существованием. Человеческие слова лучше всего могут передать общий характер наших переживаний, называя их падениями или взлетами; ибо в каждый период откровения какая-то часть нашего разума смело отрывалась от всего реального и настоящего, стремительно несясь по воздуху по шокирующим, неосвещенным и полным страха безднам, и время от времени прорываясь сквозь определенные хорошо обозначенные и типичные препятствия, описываемые лишь как вязкие, грубые облака или пары. В этих черных и бестелесных полетах мы иногда были одни, а иногда вместе. Когда мы были вместе, мой друг всегда был далеко впереди; я мог понять его присутствие, несмотря на отсутствие формы, благодаря своего рода образной памяти, благодаря которой его лицо представало передо мной золотистым от странного света и ужасающим своей причудливой красотой, аномально молодыми щеками, горящими глазами, олимпийским лбом, а также тенями на волосах и бороде.

Мы не вели записей о ходе времени, ибо время стало для нас...

Это была всего лишь иллюзия. Я знаю лишь, что здесь, должно быть, было что-то очень странное, раз мы в конце концов стали удивляться, почему не стареем. Наши разговоры были нечестивыми и всегда ужасно амбициозными — ни бог, ни демон не могли бы стремиться к открытиям и завоеваниям, подобным тем, которые мы планировали в шепотке. Я дрожу, когда говорю о них, и не смею говорить прямо; хотя скажу, что мой друг однажды написал на бумаге желание, которое он не осмеливался произнести вслух, и которое заставило меня сжечь бумагу и испуганно посмотреть в окно на усыпанное блестками ночное небо. Я намекну — лишь намекну — что у него были планы, которые включали в себя господство над видимой вселенной и не только; планы, согласно которым Земля и звезды двигались бы по его приказу, и судьбы всех живых существ были бы в его власти. Я утверждаю — клянусь — что я не имел никакого отношения к этим крайним устремлениям. Всё, что мой друг мог сказать или написать по этому поводу, должно быть ошибочным, ибо я не настолько силён, чтобы рисковать вступать в невыразимую войну в невыразимых сферах, где единственно можно добиться успеха.

Однажды ночью ветры из неведомых пространств неудержимо закрутили нас в безграничные пустоты, за пределами всякого мышления и сущности. На нас обрушились ощущения самого безумно непередаваемого рода; ощущения бесконечности, которые в тот момент сотрясали нас от радости, но которые теперь частично затерялись в моей памяти и частично не поддаются описанию. Мы быстро преодолевали одно за другим вязкие препятствия, и наконец я почувствовал, что нас перенесло в царства большей отдаленности, чем любые из тех, что мы знали прежде. Мой друг был далеко впереди, когда мы погрузились в этот внушающий благоговение океан девственного эфира, и я видел зловещее ликование на его парящем, светящемся, слишком юном лице, словно из воспоминаний. Внезапно это лицо потускнело и быстро исчезло, и в короткий промежуток времени я обнаружил себя брошенным навстречу препятствию, которое не мог преодолеть. Оно было похоже на другие, но неизмеримо плотнее; Липкая, влажная масса, если подобные термины вообще применимы к аналогичным качествам в нематериальной сфере.

Мне казалось, что меня остановил барьер, который мой друг и лидер успешно преодолел. Снова борясь, я дошёл до конца наркотического сна и открыл свои физические глаза, увидев студию в башне, в противоположном углу которой лежала бледная и всё ещё без сознания фигура моего товарища по сну, странно измождённая и дико красивая, как лунный золотисто-зелёный свет, падающий на его мраморные черты. Затем, спустя короткое время, фигура в углу зашевелилась; и пусть сострадательное небо не допустит, чтобы я увидел и услышал что-то подобное тому, что произошло передо мной. Я не могу рассказать вам, как он кричал, или какие виды недоступного ада на мгновение мелькнули в чёрных глазах, обезумевших от страха. Могу лишь сказать, что я потерял сознание и не шевелился, пока он сам не пришёл в себя и в своём безумном порыве не тронул меня, умоляя кого-нибудь уберечь меня от ужаса и опустошения.

На этом наши добровольные поиски в пещерах снов закончились. Мой друг, побывавший за преградой, был поражен, потрясен и полон предчувствий, и он предупредил меня, что мы никогда больше не должны заходить в эти миры. Что он видел, он не осмелился рассказать, но, руководствуясь своей мудростью, сказал, что мы должны спать как можно меньше, даже если для того, чтобы не заснуть, нам понадобятся лекарства. Я вскоре понял, что он прав, по невыразимому страху, который охватывал меня всякий раз, когда я терял сознание. После каждого короткого и неизбежного сна я казался старше, в то время как мой друг старел с почти шокирующей скоростью. Ужасно видеть, как на глазах появляются морщины и седеют волосы. Наш образ жизни теперь полностью изменился. Мой друг, прежде отшельник, насколько мне известно (его настоящее имя и происхождение никогда не слетали с его губ), теперь обезумел от страха одиночества. Ночью он не хотел быть один, и общество нескольких человек не могло его успокоить. Единственным утешением для него были всеобщие и шумные гулянки; поэтому мы редко бывали на собраниях молодежи и веселых людей. Наш внешний вид и возраст в большинстве случаев вызывали насмешки, которые я остро ненавидел, но которые мой друг считал меньшим злом, чем одиночество. Особенно он боялся находиться на улице один, когда светили звезды, и если его заставляли это делать, он часто украдкой поглядывал на небо, словно его преследовало какое-то чудовище. Он не всегда смотрел в одно и то же место на небе — в разное время это было другое место. Весенними вечерами оно было низко на северо-востоке. Летом — почти над головой. Осенью — на северо-западе. Зимой — на востоке, но чаще всего ранним утром. Вечера в середине зимы казались ему наименее страшными. Только через два года я связал этот страх с чем-то конкретным; Но затем я начал понимать, что он, должно быть, смотрит на особое место на небесном своде, положение которого в разное время соответствовало направлению его взгляда — место, приблизительно обозначенное созвездием Северная Корона.

Теперь у нас была студия в Лондоне, мы никогда не расставались, но и не обсуждали те дни, когда пытались постичь тайны нереального мира. Мы были стары и слабы от наркотиков, разгула и нервного перенапряжения, а редеющие волосы и борода моего друга стали белоснежными. Наша свобода от долгого сна была удивительной, ведь мы редко поддавались тени, которая теперь стала такой ужасной угрозой, больше часа-двух за раз. Затем наступил один январский день тумана и дождя, когда денег стало мало, а наркотики трудно было купить. Все мои статуи и головы из слоновой кости были проданы, и у меня не было средств на покупку новых материалов, да и энергии на их изготовление, даже если бы они у меня были. Мы ужасно страдали, и однажды ночью мой друг погрузился в глубокий сон, из которого я не смог его разбудить. Сейчас я помню эту сцену — пустынная, кромешная тьма чердачной студии под карнизом, под хлещущим дождем; тиканье одиноких часов; воображаемое тиканье нашего

Часы, лежащие на туалетном столике; скрип какой-то покачивающейся ставни в отдаленной части дома; какие-то далекие городские шумы, приглушенные туманом и космосом; и, что хуже всего, глубокое, размеренное, зловещее дыхание моего друга на диване — ритмичное дыхание, которое, казалось, отмеряло мгновения высшего страха и агонии его души, блуждающей в запретных, невообразимых и ужасно далеких сферах.

Напряжение моего бдения стало невыносимым, и бурный поток тривиальных впечатлений и ассоциаций пронесся в моем почти обезумевшем сознании. Я услышал, как где-то пробили часы — не наши, потому что это были не часы с боем —

И мое болезненное воображение нашло в этом новую отправную точку для праздных странствий.

Часы — время — пространство — бесконечность — и тут мое воображение вернулось к местным реалиям, когда я понял, что даже сейчас, за крышей, туманом, дождем и атмосферой, на северо-востоке восходит Северная Корона. Северная Корона, которой, как казалось, мой друг боялся, и чей сверкающий полукруг звезд, должно быть, и сейчас незаметно светится в бездонных глубинах эфира. Внезапно мои лихорадочно чувствительные уши, казалось, уловили новый и совершенно отчетливый компонент в мягкой смеси звуков, усиленных наркотиками, — низкий и чертовски настойчивый вой издалека; гудение, крик, насмешка, зов, с северо-востока.

Но не тот далекий вой лишил меня рассудка и не наложил на мою душу такой шрам ужаса, который никогда в жизни не снимется; не то, что вызвало крики и судороги, заставившие постояльцев и полицию выломать дверь. Дело было не в том, что я слышал, а в том, что я видел; ибо в той темной, запертой, закрытой ставнями и занавесками комнате из черного северо-восточного угла появился луч ужасного красно-золотого света — луч, который не нес в себе никакого сияния, способного рассеять тьму, а лишь струился на лежащую голову беспокойно спящего, вызывая в ужасном повторении светящееся и странно молодое лицо-воспоминание, каким я его знал во снах о бездонном пространстве и ничем не скованном времени, когда мой друг прорвался за барьер в те тайные, сокровенные и запретные пещеры кошмара.

И, глядя, я увидел, как поднялась голова, черные, влажные, глубоко запавшие глаза открылись от ужаса, а тонкие, затененные губы раздвинулись, словно для крика, слишком ужасного, чтобы его произнести. В этом жутком и гибком лице, сияющем без тела, светящемся и обновленном в темноте, таилось больше сурового, бурлящего, сокрушительного страха, чем все остальное небо и земля когда-либо открывали мне. Ни слова не было сказано среди отдаленного звука, который становился все ближе и ближе, но, следуя за безумным взглядом лица-памяти вдоль этого проклятого луча света к его источнику, источнику, откуда доносился и вой, я тоже на мгновение увидел то, что видело оно, и упал с звоном в ушах в этом приступе

Крики и эпилепсия привели квартирантов и полицию. Как бы я ни старался, я так и не смог сказать, что именно я видел; и это неподвижное лицо тоже не могло этого сказать, ведь хотя оно, должно быть, видело больше, чем я, оно больше никогда не заговорит.

Но я всегда буду остерегаться насмешливого и ненасытного Гипноса, владыки сна, ночного неба и безумных амбиций знания и философии.

Что именно произошло, неизвестно, ибо не только мой собственный разум был потрясен этим странным и ужасным событием, но и другие были поражены забвением, которое может означать только безумие. Они говорили, я не знаю, по какой причине, что у меня никогда не было друзей, а искусство, философия и безумие наполняли всю мою трагическую жизнь. В ту ночь жильцы и полиция успокаивали меня, а врач дал мне что-то, чтобы меня успокоить, и никто не видел, какой кошмарный случай произошел. Мой потрясенный друг не вызвал у них жалости, но то, что они нашли на кушетке в студии, заставило их восхвалять меня, что вызвало у меня отвращение, и теперь я отвергаю славу, от которой в отчаянии отказываюсь, сидя часами, лысый, седовласый, иссохший, парализованный, обезумевший от наркотиков и сломленный, поклоняясь и молясь найденному ими предмету.

Они отрицают, что я продал последние свои статуи, и с восторгом указывают на то, что луч света оставил холодным, окаменевшим и безмолвным. Это всё, что осталось от моего друга; друга, который вёл меня к безумию и разрушению; богоподобная голова из мрамора, который могла создать только древняя Эллада, молодая, как юность вне времени, с прекрасным бородатым лицом, изогнутыми, улыбающимися губами, олимпийским лбом и густыми развевающимися локонами, увенчанными маками. Говорят, что это завораживающее лицо-память списано с моего собственного, каким оно было в двадцать пять лет, но на мраморном постаменте высечено единственное имя буквами Аттики — 'ΥΠΝΟΣ .

Вернуться к содержанию

Что принесет Луна

(1922)

Я ненавижу луну — я боюсь её, — потому что, когда она светит на знакомые и любимые места, она порой делает их незнакомыми и ужасными.

Это было в призрачное лето, когда луна освещала старый сад, где я бродил; призрачное лето наркотических цветов и влажных морей листвы, дарящих дикие и многоцветные сны. И, идя вдоль неглубокого кристально чистого ручья, я увидел необычные рябь, окаймлённую жёлтым светом, словно эти спокойные воды неслись непреодолимым течением к странным океанам, которых нет в мире. Тихие и сверкающие, яркие и зловещие, эти проклятые луной воды спешили, я не знал куда; в то время как с изрезанных берегов белые цветки лотоса один за другим трепетали в опиумном ночном ветру и отчаянно падали в ручей, ужасно кружась под арочным резным мостом и глядя в ответ зловещей покорностью спокойных, мёртвых лиц.

И, бежав вдоль берега, безрассудно давя спящие цветы и обезумев от страха перед неведомым и манящего взгляда мертвых лиц, я увидел, что под луной сад не имеет конца; ибо там, где днем были стены, теперь простирались лишь новые просторы деревьев и тропинок, цветов и кустарников, каменных идолов и пагод, изгибы залитого желтым светом ручья мимо травянистых берегов и под гротескными мраморными мостиками. И губы мертвых лотосовых лиц печально шептали и велели мне следовать за ними, и я не останавливался, пока ручей не превратился в реку и не соединился среди болот с колышущимися тростниками и пляжей с блестящим песком с берегом огромного и безымянного моря.

Над этим морем сияла ненавистная луна, и над её беззвучными волнами витали странные ароматы. И, увидев там, как исчезают лотосовые лица, я возжелал сетей, чтобы поймать их и узнать от них тайны, которые луна принесла в ночь. Но когда луна скрылась на западе, и тихий прилив отступил от мрачного берега, я увидел в этом свете старые шпили, которые волны почти обнажили, и белые колонны, украшенные гирляндами зелёных водорослей. И зная, что в это затонувшее место пришли все мертвые, я задрожал и больше не захотел говорить с лотосовыми лицами.

И всё же, когда я увидел вдали в море чёрного кондора, спустившегося с неба, чтобы отдохнуть на огромном рифе, мне очень хотелось бы спросить его об этом, спросить его о тех, кого я знал при их жизни. Вот о чём я бы его спросил.

Если бы он не был так далеко, но он был очень далеко и его совсем не было видно, когда он приблизился к этому гигантскому рифу.

И вот я наблюдал, как отлив спадает под заходящей луной, и видел сверкающие шпили, башни и крыши этого мертвого, мокрого города. И пока я смотрел, мои ноздри пытались сомкнуться от вони, покоряющей ароматы мертвых мира; ибо поистине, в этом безлюдном и забытом месте собралась вся плоть церковных кладбищ, чтобы разгрызть и насытиться ею пухлые морские черви.

Над этими ужасами зловещая луна теперь висела очень низко, но пухлым морским червям луна не нужна, чтобы питаться. И, наблюдая за рябью, которая рассказывала о корчащихся внизу червях, я почувствовал новый холодок издалека, туда, куда улетел кондор, словно мое тело охватил ужас еще до того, как я его увидел.

И дрожь в моей коже была не случайна, ибо, подняв глаза, я увидел, что уровень воды резко упал, обнажив большую часть огромного рифа, край которого я уже видел раньше. И когда я понял, что этот риф — всего лишь черная базальтовая корона ужасного эйкона, чей чудовищный лоб теперь сиял в тусклом лунном свете, а его мерзкие копыта, должно быть, рыли адскую слизь на мили внизу, я закричал и закричал, чтобы скрытое лицо не поднялось над водой, и чтобы скрытые глаза не посмотрели на меня после того, как эта ухмыляющаяся и коварная желтая луна исчезла.

И чтобы спастись от этой неумолимой штуки, я с радостью и без колебаний бросился в вонючие отмели, где среди заросших водорослями стен и затонувших улиц толстые морские черви пируют, поедая мертвых животных.

Вернуться к содержанию

Азатот

(1922)

Когда на мир обрушилась старость, и чудеса покинули умы людей; когда серые города возвысили до дымчатого неба высокие, мрачные и безобразные башни, в тени которых никто не мог и мечтать о солнце или о цветущих весенних лугах; когда знания лишили землю покрова красоты, и поэты больше не пели, кроме как о причудливых призраках, видимых затуманенными и обращенными внутрь себя глазами; когда все это произошло, и детские надежды исчезли навсегда, был человек, который отправился из жизни в путешествие в те места, куда убежали мечты мира.

Об имени и жилище этого человека написано немного, ибо они принадлежали только к миру бодрствования; однако говорят, что оба были неясны. Достаточно знать, что он жил в городе с высокими стенами, где царил бесплодный сумрак, и что он трудился весь день в тени и смятении, возвращаясь вечером домой в комнату, единственное окно которой выходило не на поля и рощи, а на тусклый двор, где другие окна смотрели в тусклом отчаянии. Из этого окна можно было видеть только стены и окна, за исключением тех случаев, когда вы высовывались далеко и всматривались в проплывающие мимо маленькие звезды. А поскольку одни лишь стены и окна вскоре сводят с ума человека, который много видит и читает, обитатель этой комнаты ночь за ночью высовывался и всматривался вверх, чтобы увидеть хоть какой-то фрагмент вещей за пределами мира бодрствования и серости высоких городов. Спустя годы он начал называть медленно плывущие звезды по именам и мысленно следовать за ними, когда они с сожалением исчезали из виду; пока, наконец, его взор не открылся множеству тайных пейзажей, о существовании которых обычный глаз и не догадывается. И однажды ночью огромная пропасть была преодолена, и наполненное сновидениями небо спустилось к окну одинокого наблюдателя, слившись с тесным воздухом его комнаты и сделав его частью их сказочного чуда.

В ту комнату хлынули дикие потоки фиолетовой полуночи, сверкающие золотой пылью; вихри пыли и огня, вырывающиеся из самых глубин и наполненные ароматами из-за пределов миров. Там хлынули опиумные океаны, освещенные солнцами, которые глаз никогда не увидит, и в водоворотах которых плавали странные дельфины и морские нимфы из неузнаваемых глубин. Бесшумная бесконечность кружилась вокруг мечтателя и уносила его прочь, даже не касаясь тела, неподвижно склонившегося над одиноким окном; и в течение дней, не отнесенных к человеческим календарям, приливы далеких сфер нежно несли его к мечтам, по которым он тосковал; мечтам, которые люди потеряли. И в течение многих циклов они нежно оставляли его спящим на зеленом берегу восхода солнца;

Зеленый берег, благоухающий цветами лотоса и усеянный красными камалотами.

Вернуться к содержанию

Пёс

(1922)

В моих измученных ушах непрестанно слышится кошмарное жужжание и хлопанье крыльями, а также слабый, далекий вой, словно это лай какой-то гигантской собаки. Это не сон.

—Боюсь, это даже не безумие, — ведь слишком много уже произошло, чтобы породить во мне эти милосердные сомнения. Святой Иоанн — изуродованный труп; только я знаю почему, и это знание настолько глубоко, что я готов выстрелить себе в голову, боясь, что меня изуродуют таким же образом. В неосвещенных и безграничных коридорах потусторонней фантазии плывет черный, бесформенный Немезида, которая толкает меня к самоуничтожению.

Да простит небеса глупость и болезненность, которые привели нас обоих к столь чудовищной участи! Устав от банальностей прозаического мира, где даже радости романтики и приключений быстро приедаются, мы с святым Иоанном с энтузиазмом следовали за каждым эстетическим и интеллектуальным движением, обещавшим передышку от нашей изнуряющей тоски. Загадки символистов и экстаз прерафаэлитов были нам доступны в своё время, но каждое новое настроение слишком быстро теряло свою занимательную новизну и привлекательность. Только мрачная философия декадентов могла нас удержать, и мы обнаружили, что она сильна лишь по мере постепенного увеличения глубины и дьявольского воздействия наших исследований.

Бодлер и Гюисманс вскоре утратили интерес к острым ощущениям, пока, наконец, для нас не остались лишь более непосредственные стимулы в виде неестественных личных переживаний и приключений. Именно эта ужасающая эмоциональная потребность в конечном итоге привела нас к тому отвратительному пути, о котором я даже сейчас, в своем страхе, говорю со стыдом и робостью, — к этой ужасной крайности человеческого бесчинства, к отвратительной практике осквернения могил.

Я не могу раскрыть подробности наших шокирующих экспедиций или хотя бы частично перечислить самые ужасные трофеи, украшавшие безымянный музей, который мы подготовили в огромном каменном доме, где мы жили вместе, в одиночестве и без слуг. Наш музей был кощунственным, немыслимым местом, где с сатанинским вкусом невротических виртуозов мы собрали вселенную ужаса и разложения, чтобы возбудить наши пресыщенные чувства. Это была тайная комната, глубоко-глубоко под землей; где огромные крылатые демоны, вырезанные из базальта и оникса, извергали из широко ухмыляющихся пастей странный зеленый и оранжевый свет, а скрытые пневматические трубы вплетали в калейдоскопические танцы смерти ряды красных трупов, рука об руку сплетенные в объемные черные занавеси. Через эти трубы по желанию проникали запахи, которых больше всего жаждало наше настроение; иногда это был аромат бледных погребальных лилий, иногда — наркотический ладан воображаемых восточных святилищ.

царственные смерти, а иногда — как же мне страшно это вспоминать! — ужасающий, душераздирающий смрад открытой могилы.

Вдоль стен этой отвратительной камеры стояли витрины с античными мумиями, чередующиеся с красивыми, реалистичными телами, идеально набитыми и обработанными таксидермистами, и с надгробиями, взятыми с самых старых кладбищ мира. В нишах тут и там находились черепа всех форм и головы, сохранившиеся на разных стадиях разложения. Там можно было найти гниющие, лысые головы знаменитых дворян и свежие, сияющие золотистые головы недавно похороненных детей. Там были статуи и картины, все на дьявольские темы, некоторые из которых были выполнены святым Иоанном и мной. В запертом портфолио, переплетенном дубленой человеческой кожей, хранились неизвестные и не поддающиеся описанию рисунки, которые, по слухам, создал Гойя, но не осмеливался признать. Там были отвратительные музыкальные инструменты, струнные, медные и деревянные духовые, на которых играл святой Иоанн.

Мы с Джоном порой создавали диссонансы изысканной болезненности и какодемонической ужасающей мерзости; в то время как в множестве инкрустированных эбеновых шкафов хранилось невероятное и невообразимое разнообразие гробничной добычи, когда-либо собранной человеческим безумием и извращением. Именно об этой добыче я не должен говорить — слава Богу, у меня хватило смелости уничтожить её задолго до того, как я подумал о том, чтобы погубить себя.

Хищнические вылазки, во время которых мы собирали наши невыразимые сокровища, всегда были художественно запоминающимися событиями. Мы не были вульгарными упырями, а работали только в определенных условиях настроения, ландшафта, окружающей среды, погоды, времени года и лунного света. Эти развлечения были для нас самой изысканной формой эстетического выражения, и мы уделяли им детальную техническую тщательность. Неподходящий час, резкий световой эффект или неуклюжее обращение с влажной дерниной почти полностью разрушали для нас то экстатическое возбуждение, которое следовало за извлечением какой-то зловещей, ухмыляющейся тайны земли. Наш поиск новых сцен и пикантных условий был лихорадочным и ненасытным — святой Иоанн всегда был лидером, и именно он в конце концов привел нас к тому насмешливому, тому проклятому месту, которое принесло нам нашу ужасную и неизбежную гибель.

Каким зловещим образом нас заманили на это ужасное голландское кладбище? Думаю, это были мрачные слухи и легенды, рассказы о человеке, похороненном пять веков назад, который сам в своё время был упырем и украл нечто могущественное из величественной гробницы. Я помню сцену в эти последние мгновения…

Бледная осенняя луна над могилами, отбрасывающая длинные ужасные тени; гротескные деревья, угрюмо склонившиеся навстречу заброшенной траве и осыпающимся плитам; огромные стаи странно колоссальных летучих мышей, летящих навстречу луне; старинная церковь, увитая плющом, указывающая огромным призрачным пальцем на побледневшую землю.

небо; фосфоресцирующие насекомые, танцующие, словно смертоносные огни, под тисами в дальнем углу; запахи плесени, растительности и чего-то менее объяснимого, слабо смешивающиеся с ночным ветром, дующим над далекими болотами и морями; и, что хуже всего, слабый, низкий лай какой-то гигантской собаки, которую мы не могли ни увидеть, ни точно определить. Услышав этот лай, мы содрогнулись, вспомнив рассказы крестьян; ибо тот, кого мы искали, столетия назад был найден на этом же самом месте, растерзанный когтями и зубами какого-то невообразимого зверя.

Я вспомнил, как мы копали лопатами в могиле этого упыря и как нас захватывала картина: мы сами, могила, бледная луна, ужасные тени, гротескные деревья, гигантские летучие мыши, старинная церковь, танцующие огни смерти, отвратительные запахи, тихо стонущий ночной ветер и странный, едва слышимый, бесцельный вой, в объективности существования которого мы едва могли быть уверены. Затем мы наткнулись на нечто тверже влажной плесени и увидели гниющую продолговатую коробку, покрытую минеральными отложениями с долгое время нетронутой земли. Она была невероятно твердой и толстой, но настолько старой, что мы наконец-то вскрыли ее и насладились тем, что в ней находилось.

Несмотря на прошедшие пятьсот лет, от предмета осталось очень многое — удивительно многое. Скелет, хотя и был местами раздавлен челюстями существа, убившего его, сохранился с удивительной прочностью, и мы с удовольствием любовались чистым белым черепом с его длинными, крепкими зубами и безглазыми глазницами, которые когда-то пылали лихорадкой, подобной нашей. В гробу лежал амулет причудливого и экзотического дизайна, который, по-видимому, носил спящий на шее. Это была странно стилизованная фигура присевшей крылатой собаки или сфинкса с полуклыковой мордой, искусно вырезанная в античном восточном стиле из небольшого кусочка зеленого нефрита. Выражение его лица было крайне отвратительным, одновременно отдавая смертью, зверством и злобой. Вокруг основания была надпись, которую ни святой Иоанн, ни я не смогли опознать; а на дне, подобно печати мастера, был выгравирован гротескный и внушительный череп.

Увидев этот амулет, мы сразу поняли, что должны обладать им; что только это сокровище является нашим логичным приобретением из вековой могилы. Даже если бы его очертания были нам незнакомы, мы бы захотели его заполучить, но, присмотревшись внимательнее, мы увидели, что он не совсем нам незнаком. Он действительно был чужд всему искусству и литературе, известным здравомыслящим и рассудительным читателям, но мы узнали в нем то, на что намекал запретный Некрономикон безумного араба Абдул Альхазреда; ужасающий символ души культа пожирателей трупов в недоступном Ленге, в Центральной Азии. Мы слишком хорошо проследили зловещие черты, описанные старым арабским демонологом; черты, писал он,

заимствовано из какого-то малоизвестного сверхъестественного проявления душ тех, кто мучил и терзал мертвых.

Схватив нефритовый предмет, мы бросили последний взгляд на выбеленное и изборожденное глазами лицо его владельца и закрыли могилу, как и обнаружили. Поспешно покидая это отвратительное место, с украденным амулетом в кармане святого Иоанна, нам показалось, что мы увидели, как летучие мыши спустились целой группой на землю, которую мы так недавно обыскали, словно ища какую-то проклятую и нечестивую пищу. Но осенняя луна светила слабо и бледно, и мы не могли быть уверены. Так же, как и на следующий день, отплывая из Голландии домой, нам показалось, что мы слышим вдалеке слабый лай какой-то гигантской собаки. Но осенний ветер стонал печально и бледно, и мы не могли быть уверены.

II.

Менее чем через неделю после нашего возвращения в Англию начали происходить странные вещи.

Мы жили отшельниками, без друзей, в одиночестве и без слуг, в нескольких комнатах старинного поместья на суровой и малопосещаемой пустоши; поэтому стук посетителя редко беспокоил нас. Однако теперь нас беспокоили, казалось, частые ночные шорохи, не только у дверей, но и у окон, как верхних, так и нижних.

Однажды нам показалось, что большое, непрозрачное тело заслонило окно библиотеки, когда на него падала луна, а в другой раз мы услышали жужжание или хлопанье крыльев неподалеку. В обоих случаях расследование ничего не выявило, и мы стали приписывать эти явления исключительно воображению — тому самому странному, извращенному воображению, которое до сих пор продлевало в наших ушах слабый далекий вой, который, как нам казалось, мы слышали на кладбище в Голландии.

Нефритовый амулет теперь покоился в нише нашего музея, и иногда мы зажигали перед ним свечи со странным ароматом. Мы много читали в «Некрономиконе» Альхазреда о его свойствах и о связи душ упырей с символизируемыми им предметами; и прочитанное нас встревожило. Затем наступил ужас.

В ночь на 24 сентября 19–– года я услышал стук в дверь своей комнаты.

Догадавшись, что это Сент-Джонс, я впустил стук в дверь, но в ответ услышал лишь пронзительный смех. В коридоре никого не было. Когда я разбудил Сент-Джона, он заявил, что ничего не знает о случившемся, и забеспокоился не меньше меня. Именно в ту ночь слабый, далекий вой над вересковой пустошью стал для нас несомненным и ужасающим явлением. Четыре дня спустя, когда мы оба находились в скрытом музее, раздался тихий, осторожный скрежет в единственную дверь, ведущую к лестнице в секретную библиотеку. Наша тревога теперь разделилась, потому что, помимо страха перед неизвестным, нас всегда преследовало опасение, что…

Возможно, там обнаружили жуткую коллекцию. Погасив весь свет, мы подошли к двери и распахнули ее; тут же почувствовали необъяснимый порыв воздуха и услышали, словно издалека, странное сочетание шороха, хихиканья и членораздельного говора. Мы не пытались определить, сошли ли мы с ума, видели ли сон или пребывали в здравом уме. Мы лишь с ужасом осознали, что этот, казалось бы, бесплотный говор, несомненно, был чем-то извне . голландский язык.

После этого мы жили в постоянно нарастающем ужасе и одновременно в плену любопытства. В основном мы придерживались теории, что все вместе сходим с ума от жизни, полной противоестественных возбуждений, но иногда нам больше нравилось изображать себя жертвами какой-то ползучей и ужасной участи. Странные проявления стали бесчисленными. Наш одинокий дом, казалось, был наполнен присутствием какого-то злобного существа, природу которого мы не могли разгадать, и каждую ночь этот демонический вой разносился по продуваемой ветрами пустоши, становясь все громче и громче.

29 октября мы обнаружили в мягкой земле под окном библиотеки серию отпечатков ног, которые совершенно невозможно было описать. Они были столь же загадочны, как и полчища огромных летучих мышей, которые в беспрецедентном и постоянно увеличивающемся количестве населяли старую усадьбу.

Ужас достиг кульминации 18 ноября, когда Сент-Джон, возвращаясь домой после наступления темноты с далекой железнодорожной станции, был схвачен каким-то ужасным плотоядным существом и разорван на куски. Его крики доносились до дома, и я поспешил к месту ужасной сцены как раз вовремя, чтобы услышать жужжание крыльев и увидеть смутный черный силуэт на фоне восходящей луны. Мой друг умирал, когда я заговорил с ним, и он не мог внятно ответить. Все, что он мог, это шептать: «Амулет — эта проклятая штука…». Затем он рухнул, превратившись в безжизненную массу изувеченной плоти.

На следующую полночь я похоронил его в одном из наших заброшенных садов и пробормотал над его телом один из дьявольских ритуалов, которые он любил при жизни. И когда я произнес последнюю демоническую фразу, я услышал издалека на вересковой пустоши слабый лай какой-то гигантской собаки. Луна была на небе, но я не осмеливался на нее смотреть.

И когда я увидел на тускло освещенной вересковой пустоши широкую туманную тень, тянущуюся от холма к холму, я закрыл глаза и бросился лицом вниз на землю. Поднявшись дрожащим, не знаю, сколько времени прошло, я, пошатываясь, вошел в дом и с ужасом поклонился освященному амулету из зеленого нефрита.

Боясь теперь жить одному в старинном доме на вересковой пустоши, на следующий день я отправился в Лондон, взяв с собой амулет, предварительно уничтожив огнем и похоронив остальную коллекцию нечестивых предметов в музее. Но после

Три ночи подряд я снова слышал вой, и не прошло и недели, как я почувствовал на себе странные взгляды всякий раз, когда стемнело. Однажды вечером, прогуливаясь по набережной Виктории, чтобы подышать свежим воздухом, я увидел черную фигуру, заслонившую одно из отражений фонарей в воде. Послышался ветер сильнее ночного, и я понял, что то, что постигло святого Иоанна, скоро постигнет и меня.

На следующий день я аккуратно завернул амулет из зеленого нефрита и отплыл в Голландию. Не знал, какую милость я мог бы получить, вернув его молчаливому, спящему владельцу; но я чувствовал, что должен хотя бы попытаться сделать хоть какой-то логичный шаг. Что это за собака и почему она меня преследовала, оставалось неясным вопросом; но я впервые услышал ее лай на том старинном кладбище, и каждое последующее событие, включая предсмертный шепот святого Иоанна, связывало проклятие с кражей амулета. Поэтому я погрузился в самые глубины отчаяния, когда в гостинице в Роттердаме обнаружил, что воры лишили меня этого единственного средства спасения.

Вечером раздавался громкий вой, а утром я прочитал о безымянном деянии в самом грязном квартале города. Толпа была в ужасе, ибо на злополучный дом обрушилась кровавая смерть, превосходящая по масштабу самые отвратительные преступления в округе. В убогом воровском притоне целая семья была растерзана неизвестным существом, не оставившим следов, и все, кто находился поблизости, всю ночь слышали сквозь обычный шум пьяных голосов слабый, глубокий, настойчивый крик, словно это был крик гигантской собаки.

И вот, наконец, я снова оказался на этом отвратительном кладбище, где бледная зимняя луна отбрасывала ужасные тени, безлистные деревья угрюмо склонялись навстречу высохшей, покрытой инеем траве и потрескавшимся плитам, а увитая плющом церковь насмешливо указывала пальцем на недружелюбное небо, и ночной ветер маниакально завывал над замерзшими болотами и ледяными морями. Вой теперь был очень слабым и совсем прекратился, когда я приблизился к древней могиле, которую когда-то осквернил, и отпугнул необычайно большую стаю летучих мышей, которые с любопытством кружили вокруг нее.

Не знаю, зачем я туда пошёл, разве что помолиться или бормотать безумные мольбы и извинения спокойному белому существу, лежащему внутри; но, какова бы ни была моя причина, я набросился на полузамёрзшую землю с отчаянием, отчасти своим собственным, отчасти продиктованным властной волей извне. Раскопки оказались намного легче, чем я ожидал, хотя в какой-то момент я столкнулся со странным препятствием: тощий гриф слетел с холодного неба и отчаянно клевал землю, лежащую на могиле, пока я не убил его ударом лопаты. Наконец я добрался до гниющей продолговатой коробки и снял влажную крышку с закисью азота. Это был последний разумный поступок, который я когда-либо совершил.

В этом вековом гробу, в окружении плотной свиты кошмарных огромных, жилистых, спящих летучих мышей, пряталось костлявое существо, которое мы с другом ограбили; не чистое и спокойное, как мы видели тогда, а покрытое засохшей кровью и клочками чужой плоти и шерсти, и разумно ухмыляющееся на меня фосфоресцирующими глазницами и острыми, окровавленными клыками, извивающимися в насмешку над моей неизбежной гибелью. И когда из его ухмыляющихся пастей вырвался глубокий, сардонический вой, словно гигантский пёс, и я увидел, что в его окровавленном, грязном когте находится потерянный и роковой амулет из зелёного нефрита, я лишь закричал и по-идиотски убежал, мои крики вскоре сменились истерическим смехом.

Безумие несется на звездном ветру… когти и зубы, заточенные на веках трупов… источающее смерть верхом на вакханалии летучих мышей из темных ночных руин погребенных храмов Белиала… Теперь, когда вой этого мертвого, безжизненного чудовища становится все громче и громче, а скрытное жужжание и хлопанье этих проклятых паутинных крыльев приближаются все ближе и ближе, я буду искать со своим револьвером забвение, которое является моим единственным убежищем от безымянного и невыразимого.

Вернуться к содержанию

Скрытый страх

(1922)

I. Тень на дымоходе

В ту ночь, когда я отправился в заброшенный особняк на вершине Горы Бури, чтобы найти таящийся там страх, в воздухе гремел гром. Я был не один, ибо безрассудство тогда не смешивалось с той любовью к гротеску и ужасному, которая превратила мою карьеру в череду поисков странных ужасов в литературе и в жизни.

Со мной были два верных и мускулистых мужчины, за которыми я послал, когда пришло время; мужчины, давно связанные со мной в моих ужасных экспедициях благодаря своей необычайной физической форме.

Мы тихо вышли из деревни из-за репортеров, которые все еще крутились там после ужасной паники, охватившей нас месяц назад, — кошмарной, ползущей смерти. Позже, подумал я, они могли бы мне помочь; но тогда я не хотел их. Дай Бог, чтобы я позволил им разделить со мной поиски, чтобы мне не пришлось так долго хранить эту тайну в одиночестве; хранить ее в одиночестве из страха, что мир назовет меня сумасшедшим или сам сойдет с ума от демонических последствий этого события. Теперь, когда я все равно рассказываю об этом, чтобы мои размышления не превратили меня в маньяка, я жалею, что когда-либо скрывал это. Ибо я, и только я, знаю, какой страх таился на той призрачной и пустынной горе.

На маленьком автомобиле мы проехали много миль по первобытным лесам и холмам, пока лесистый подъем не остановил нас. Ночью, без привычных толп исследователей, местность приобрела более зловещий вид, чем обычно, поэтому мы часто пытались включить ацетиленовый фонарь, несмотря на то, какое внимание это могло привлечь. После наступления темноты пейзаж был совсем не здоровым, и я думаю, что заметил бы его мрачность, даже если бы не знал о том ужасе, который там бродил. Дикие животные отсутствовали.

Они мудры, когда смерть подстерегает их поблизости. Древние деревья, израненные молниями, казались неестественно большими и искривленными, а остальная растительность — неестественно густой и лихорадочной, в то время как причудливые холмики и кочки в заросшей сорняками, испещренной фульгуритом земле напоминали мне змей и черепа мертвецов, раздувшиеся до гигантских размеров.

Страх таился на горе Темпест более века. Об этом я сразу узнал из газетных сообщений о катастрофе, которая впервые привлекла внимание всего мира к этому региону. Это отдаленное, уединенное место на возвышенности в той части Катскиллских гор, где когда-то слабо и непостоянно существовала голландская цивилизация.

Проникнув вглубь суши, по мере отступления оставил после себя лишь несколько разрушенных особняков и выродившееся население скваттеров, населяющих жалкие деревушки на изолированных склонах.

Обычные люди редко посещали эту местность до создания государственной полиции, и даже сейчас здесь лишь изредка патрулируют полицейские. Однако страх перед этим местом — давняя традиция во всех соседних деревнях; это главная тема в простых разговорах бедных метисов, которые иногда покидают свои долины, чтобы обменять плетеные корзины на предметы первой необходимости, которые они не могут добыть, вырастить или изготовить сами.

В заброшенном и покинутом особняке Мартенсе, венчавшем высокую, но постепенно поднимающуюся гору, чрезмерная грозовая активность которой дала ей название Гора Бури, таился скрытый страх. Более ста лет этот старинный каменный дом, окруженный рощей, был предметом невероятно диких и чудовищно ужасных историй; историй о безмолвной, колоссальной, ползущей смерти, которая бродила по округе летом. С жалобным стоном скваттеры рассказывали истории о демоне, который после наступления темноты похищал одиноких путников, либо унося их, либо оставляя в ужасном состоянии изъеденных останков; иногда они шептали о кровавых следах, ведущих к далекому особняку. Одни говорили, что гром выманивает скрытый страх из его жилища, другие же утверждали, что гром — это его голос.

Никто за пределами глухих мест не верил этим разрозненным и противоречивым историям с их бессвязными, преувеличенными описаниями полузамеченного чудовища; и все же ни один фермер или житель деревни не сомневался, что особняк Мартенсе был населен привидениями. Местная история не допускала подобных сомнений, хотя никаких доказательств существования призраков так и не было найдено исследователями, посетившими здание после какой-нибудь особенно яркой истории о скваттерах. Бабушки рассказывали странные мифы о призраке Мартенсе; мифы о самой семье Мартенсе, ее странном наследственном несоответствии глаз, ее долгой, неестественной истории и убийстве, которое наложило на нее проклятие.

Ужас, который привёл меня на место происшествия, стал внезапным и зловещим подтверждением самых диких легенд горцев. Однажды летней ночью, после грозы невиданной силы, окрестности охватило бегство скваттеров, которое не могло быть вызвано простым заблуждением. Жалкие толпы туземцев кричали и ныли о неописуемом ужасе, который обрушился на них, и в их словах не сомневались. Они не видели этого, но слышали такие крики из одной из своих деревень, что понимали, что приближается ползучая смерть.

Утром горожане и сотрудники полиции штата проследовали за содрогавшимися горцами до места, где, по их словам, пришла смерть. Смерть была

И действительно, там. Земля под одним из поселений скваттеров обвалилась после удара молнии, разрушив несколько зловонных лачуг; но на этот ущерб наложилось органическое опустошение, которое затмило все остальное. Из примерно 75 туземцев, населявших это место, ни одного живого экземпляра не было видно. Разрушенная земля была покрыта кровью и человеческими обломками, слишком ярко свидетельствующими о разрушительном воздействии зубов и когтей демонов; однако от места бойни не вел видимый след. Все быстро согласились, что причиной должно быть какое-то ужасное животное; и никто больше не поднимал обвинение в том, что такие загадочные смерти представляют собой всего лишь грязные убийства, распространенные в декадентских общинах. Это обвинение возобновилось только тогда, когда около 25 человек из предполагаемого населения пропали без вести среди погибших; и даже тогда было трудно объяснить убийство пятидесяти человек половиной этого числа. Но факт оставался фактом: летней ночью с неба обрушился гром, оставив после себя мертвую деревню, трупы которой были ужасно изуродованы, изгрызены и истерзаны.

Встревоженная сельская местность немедленно связала ужас с особняком Мартенсе, где, как оказалось, обитают привидения, хотя эти места находились на расстоянии более трех миль друг от друга. Солдаты были более скептически настроены; они лишь вскользь включили особняк в свои расследования и вовсе отказались от него, обнаружив, что он совершенно пуст. Однако жители сельской местности и деревень с невероятной тщательностью обследовали это место: переворачивали все в доме, осматривали пруды и ручьи, вырубали кусты и рылись в близлежащих лесах. Все было напрасно; смерть, которая пришла, не оставила после себя никаких следов, кроме самого разрушения.

Ко второму дню поисков газеты полностью осветили это событие, и их репортеры наводнили гору Темпест. Они описали его очень подробно, и многочисленные интервью пролили свет на историю этого ужасного происшествия, рассказанную местными бабушками. Сначала я следил за репортажами вяло, поскольку являюсь знатоком ужасов; но через неделю я почувствовал атмосферу, которая странным образом меня взволновала, так что 5 августа 1921 года я зарегистрировался среди репортеров, которые заполнили отель в Леффертс-Корнерс, ближайшей к горе Темпест деревне и признанном штабе поисковиков. Еще через три недели, после того как репортеры разошлись, я смог начать ужасное исследование, основанное на тщательных расследованиях и обследованиях, которыми я тем временем занимался.

И вот этой летней ночью, когда вдали гремел гром, я оставил молчаливый автомобиль и вместе с двумя вооруженными спутниками отправился вверх по последним, покрытым холмами, склонам горы Темпест, освещая лучами электрического фонаря призрачные серые стены, которые начали проступать сквозь гигантские дубы впереди. В этом мрачном ночном одиночестве и слабом, переменчивом освещении огромная, похожая на коробку груда деревьев, гора казалась невыносимой.

В нем мелькали смутные проблески ужаса, которые день не мог раскрыть; и все же я не колебался, поскольку пришел с твердым намерением проверить одну идею. Я верил, что гром призвал демона смерти из какого-то ужасного тайного места; и был ли этот демон твердым существом или парообразной чумой, я намеревался увидеть его.

Я тщательно обыскал руины заранее, поэтому хорошо знал свой план: в качестве места для бдения я выбрал старую комнату Яна Мартенсе, чье убийство так часто фигурирует в сельских легендах. Я тонко чувствовал, что покои этой древней жертвы лучше всего подходят для моих целей. Комната, размером примерно в двадцать квадратных футов, как и другие комнаты, содержала некоторый хлам, который когда-то был мебелью. Она располагалась на втором этаже, в юго-восточном углу дома, и имела огромное восточное окно и узкое южное окно, оба без стекол и ставней. Напротив большого окна находился огромный голландский камин с изразцами, изображающими блудного сына, а напротив узкого окна — просторная кровать, встроенная в стену.

По мере того как приглушенный деревьями гром становился все громче, я продумывал детали своего плана. Сначала я прикрепил бок о бок к подоконнику большого окна три веревочные лестницы, которые принес с собой. Я знал, что они достанут до подходящего места на траве снаружи, потому что я их проверил. Затем мы втроем вытащили из другой комнаты широкую кровать с балдахином и придвинули ее вплотную к окну.

Усыпав его еловыми ветвями, все расположились на нем с натянутыми автоматическими пистолетами: двое отдыхали, а третий наблюдал. С какой бы стороны ни появился демон, у нас была возможность сбежать. Если бы он пришел изнутри дома, у нас были бы оконные лестницы; если снаружи — дверь и лестница.

Судя по прецедентам, мы не думали, что это будет преследовать нас далеко даже в худшем случае.

Я дежурил с полуночи до часа ночи, и, несмотря на зловещий вид дома, незащищенное окно и приближающиеся гром и молнии, почувствовал странную сонливость. Я находился между двумя своими спутниками: Джордж Беннетт стоял у окна, а Уильям Тобей — у камина. Беннетт спал, видимо, испытывая ту же аномальную сонливость, что и я, поэтому я назначил Тобея дежурить следующим, хотя даже он дремал.

Удивительно, как пристально я наблюдал за этим камином.

Усиливающийся гром, должно быть, повлиял на мои сны, потому что за то короткое время, что я спал, мне являлись апокалиптические видения. Однажды я частично проснулся, вероятно, потому что спящий у окна беспокойно обнял меня за грудь. Я не был достаточно бодр, чтобы увидеть, выполняет ли Тобей свои обязанности часового, но чувствовал явное беспокойство по этому поводу. Никогда прежде присутствие зла не давило на меня так сильно. Позже я, должно быть, упал.

Снова заснул, ибо из призрачного хаоса вырвался мой разум, когда ночь наполнилась ужасными воплями, превосходящими все, что я когда-либо испытывал или представлял.

В этом вопле сокровенная душа человеческого страха и агонии безнадежно и безумно царапала черные врата забвения. Я пробудился в красном безумии и насмешке над дьяволизмом, когда все дальше и дальше в невообразимые просторы отступала и вновь отдалялась фобическая и кристально чистая боль. Света не было, но по пустому пространству справа я знал, что Тоби ушел, одному Богу известно, куда. Поперек моей груди все еще лежала тяжелая рука спящего слева.

Затем раздался разрушительный удар молнии, сотрясший всю гору, осветивший самые темные склепы седой рощи и расколовший патриарха искривленных деревьев. В демонической вспышке чудовищного огненного шара спящий внезапно вскочил, а отблески из-за окна отбросили его тень на дымоход над камином, от которого мои глаза не отрывались ни на минуту. То, что я до сих пор жив и в здравом уме, – это чудо, которое я не могу постичь.

Я не могу этого постичь, ибо тень на той дымоходной трубе принадлежала не Джорджу Беннету или какому-либо другому человеку, а кощунственному чудовищу из самых нижних кратеров ада; безымянному, бесформенному извращению, которое ни один разум не мог полностью постичь, и ни одно перо не могло даже частично описать. В следующее мгновение я остался один в проклятом особняке, дрожа и бормоча. Джордж Беннет и Уильям Тобей не оставили и следа, даже следа борьбы. О них больше никто ничего не слышал.

II. Прохожий в бурю

Несколько дней после того ужасного происшествия в окутанном лесом особняке я нервно измученно лежал в своем гостиничном номере в Леффертс-Корнерс. Я точно не помню, как мне удалось добраться до машины, завести ее и незаметно вернуться в деревню; у меня не осталось никаких отчетливых впечатлений, кроме диких, как ветви, деревьев-титанов, демонических раскатов грома и харонских теней, поперек невысоких холмов, которые усеивали и пронизывали окрестности.

Дрожа и размышляя о той сногсшибательной тени, отбрасывающей мозг, я понял, что наконец-то вырвал один из величайших ужасов Земли — одно из тех безымянных бедствий внешней пустоты, чьи слабые демонические скрежеты мы иногда слышим на самых дальних окраинах космоса, но от которых наше ограниченное зрение даровало нам милосердную защиту. Тень, которую я видел, я едва осмеливался анализировать или идентифицировать. Что-то лежало между мной и окном в ту ночь, но я содрогался всякий раз, когда не мог отбросить инстинктивное желание

Классифицировать его. Даже если бы оно зарычало, завыло или хихикало — это смягчило бы ужасающую мерзость. Но оно было так тихо. Оно положило тяжелую руку или переднюю лапу мне на грудь… Очевидно, оно было органическим, или когда-то было органическим… Ян Мартенсе, в комнату которого я вторгся, был похоронен на кладбище возле особняка… Я должен найти Беннета и Тоби, если они живы… почему оно выбрало их и оставило меня в последний раз?…

Сонливость так угнетает, а сны такие ужасные…

Вскоре я понял, что должен рассказать свою историю кому-нибудь, иначе окончательно сломаюсь. Я уже решил не отказываться от поисков таящегося страха, ибо в своем безрассудном невежестве мне казалось, что неопределенность хуже просветления, каким бы ужасным оно ни оказалось. Соответственно, я обдумал наилучший путь: кого выбрать для своих откровений и как выследить то, что уничтожило двух человек и бросило кошмарную тень.

Моими главными знакомыми в Леффертс-Корнерс были приветливые репортеры, некоторые из которых еще оставались, чтобы собрать последние сведения о трагедии. Именно из них я решил выбрать коллегу, и чем больше я размышлял, тем больше склонялся к Артуру Манро, темноволосому, худощавому мужчине лет тридцати пяти, чье образование, вкус, интеллект и темперамент, казалось, указывали на то, что он не связан общепринятыми представлениями и жизненным опытом.

В один из сентябрьских дней Артур Манро выслушал мой рассказ. С самого начала я увидел, что он был заинтересован и сочувствовал мне, а когда я закончил, он проанализировал и обсудил всё с величайшей проницательностью и рассудительностью. Более того, его совет был в высшей степени практичным; он рекомендовал отложить работы в поместье Мартенсе до тех пор, пока мы не получим более подробные исторические и географические данные. По его инициативе мы прочесали окрестности в поисках информации о страшной семье Мартенсе и обнаружили человека, который обладал удивительно информативным родовым дневником. Мы также долго беседовали с теми горными отбросами, которые не бежали от ужаса и смятения на более отдаленные склоны, и договорились о том, чтобы перед нашей кульминационной задачей — исчерпывающим и окончательным исследованием поместья в свете его подробной истории —

с не менее исчерпывающим и всесторонним исследованием мест, связанных с различными трагедиями, описанными в легендах о самовольном заселении земель.

Результаты этого исследования поначалу не были очень показательными, хотя их обработка, казалось, выявила довольно значительную тенденцию, а именно: число зарегистрированных ужасов было значительно больше в районах, расположенных сравнительно близко к дому, которого удалось избежать, или связанных с ним участками земли.

Изнурительно перенасыщенный растительностью лес. Конечно, были и исключения; действительно, ужас, который привлек внимание всего мира, произошел в безлесном месте, удаленном как от особняка, так и от любых окружающих лесов.

Что касается природы и внешнего вида таящегося страха, то от испуганных и бестолковых обитателей хижины они ничего не могли узнать. В то же время они называли его змеей и великаном, громовым дьяволом и летучей мышью, грифом и ходячим деревом.

Однако мы сочли себя вправе предположить, что это был живой организм, крайне восприимчивый к электрическим бурям; и хотя некоторые рассказы предполагали наличие крыльев, мы полагали, что его неприязнь к открытым пространствам делает более вероятной теорию передвижения по суше. Единственное, что действительно противоречило последней точке зрения, — это скорость, с которой существо должно было передвигаться, чтобы совершать все приписываемые ему действия.

Познакомившись с скваттерами поближе, мы обнаружили, что во многих отношениях они нам нравятся. Простые животные, мягко спускающиеся по эволюционной лестнице из-за своего несчастливого происхождения и удушающей изоляции. Они боялись чужаков, но постепенно привыкли к нам; в конце концов, они очень нам помогли, когда мы прорубили все заросли и вырвали все перегородки особняка в поисках таящегося страха. Когда мы попросили их помочь нам найти Беннета и Тоби, они были по-настоящему огорчены; они хотели помочь нам, но знали, что эти жертвы исчезли из этого мира так же бесследно, как и их собственные пропавшие без вести. Мы, конечно же, были совершенно уверены, что большое количество из них было убито и вывезено, как и дикие животные, давно истребленные; и мы с тревогой ожидали новых трагедий.

К середине октября мы были озадачены отсутствием прогресса. Благодаря ясным ночам никаких демонических нападений не происходило, а полнота наших тщетных поисков дома и окрестностей почти заставила нас считать таящийся страх чем-то нематериальным. Мы опасались, что наступят холода и остановят наши исследования, поскольку все сходились во мнении, что демон обычно спокоен зимой. Поэтому в наших последних дневных обходах поселённой ужасом деревушки чувствовалась какая-то спешка и отчаяние; деревушки, теперь покинутой из-за страха скваттеров.

Несчастная деревушка скваттеров не имела названия, но долгое время стояла в укромном, хотя и безлесном месте между двумя возвышенностями, называемыми соответственно Конусной горой и Кленовым холмом. Она находилась ближе к Кленовому холму, чем к Конусной горе, причем некоторые из ее примитивных жилищ представляли собой землянки на склоне бывшей возвышенности. Географически она располагалась примерно в двух милях к северо-западу от подножия Горы Бури и в трех милях от огороженного дубами особняка.

Расстояние между деревушкой и особняком составляло целых две с четвертью мили, и вся местность вокруг деревни была открытой; равнина была довольно ровной, за исключением нескольких невысоких, похожих на змеи, холмов, и имела в качестве растительности только траву и разбросанные сорняки. Учитывая этот рельеф, мы наконец пришли к выводу, что демон, должно быть, пришел через Конусную гору, лесистый южный отрог которой простирался на небольшое расстояние до самого западного отрога Горы Бури. Поднятие грунта мы окончательно связали с оползнем с Кленового холма, высокого одинокого расколотого дерева, на склоне которого находилась точка удара молнии, призвавшей демона.

Что касается двадцатого или более раз, когда мы с Артуром Манро досконально обследовали каждый сантиметр оскверненной деревни, нас охватывало определенное уныние, смешанное со смутными и новыми страхами. Было крайне жутко, даже когда ужасные и жуткие вещи были обычным явлением, столкнуться с таким бесстрастным и растерянным зрелищем после столь ужасных событий; и мы двигались под свинцовым, темнеющим небом с тем трагическим бесцельным рвением, которое возникает из-за сочетания чувства тщетности и необходимости действовать. Наша забота была предельно тщательной; мы снова входили в каждый коттедж, снова обыскивали каждую землянку на склоне холма в поисках тел, снова осматривали каждый колючий склон в поисках нор и пещер, но все безрезультатно. И все же, как я уже говорил, над нами зловеще витали новые смутные страхи; словно гигантские грифоны с крыльями летучей мыши невидимо сидели на вершинах гор и ухмылялись глазами Абаддона, которые смотрели на транскосмические пропасти.

С наступлением дня видимость становилась все более плохой; мы услышали грохот приближающейся грозы над горой Темпест. Этот звук в таком месте, естественно, встревожил нас, хотя и меньше, чем ночью. В итоге мы отчаянно надеялись, что буря продлится до поздней ночи; и с этой надеждой повернулись с бесцельных поисков на склоне холма к ближайшему населенному поселению, чтобы собрать группу скваттеров в качестве помощников в расследовании. Несмотря на свою робость, некоторые из молодых людей, вдохновленные нашим защитным руководством, пообещали оказать такую помощь.

Однако мы едва успели повернуться, как на нас обрушился такой ослепительный поток проливного дождя, что укрытие стало крайне необходимым. Крайняя, почти ночная темнота неба заставила нас печально споткнуться, но, ориентируясь по частым вспышкам молний и благодаря нашему отличному знанию местности, мы вскоре добрались до самой неприступной хижины из всех; это было разнородное строение из бревен и досок, чья сохранившаяся дверь и единственное крошечное окно выходили на Кленовый холм. Заперев дверь за собой от ярости ветра и дождя, мы установили грубую оконную ставню, которую...

Частые поиски научили нас, где искать. Сидеть там, на шатких ящиках, в кромешной темноте было уныло, но мы курили трубки и время от времени светили карманными фонариками. Время от времени мы могли видеть молнии сквозь трещины в стене; послеполуденное время было настолько невероятно темным, что каждая вспышка была чрезвычайно яркой.

Бурное бдение до глубины души напомнило мне ужасную ночь на Горе Бури. Мои мысли обратились к тому странному вопросу, который не покидал меня с тех пор, как случился тот кошмар; и я снова задумался, почему демон, приближаясь к трём наблюдателям либо из окна, либо изнутри, начал с людей по бокам и оставил человека посередине до последнего, когда огненный шар титана отпугнул его. Почему он не забирал своих жертв в естественном порядке, а меня вторым, с какой бы стороны он ни приближался? Какими же далеко вытянутыми щупальцами он охотился? Или он знал, что я лидер, и оставил меня на верную участь хуже, чем моих товарищей?

В разгар этих размышлений, словно драматически спланированных для их усиления, неподалеку сверкнула ужасающая молния, за которой последовал звук скольжения земли. В то же время волчий ветер поднялся до демонических крещендо воплей. Мы были уверены, что одинокое дерево на Кленовом холме снова поразила молния, и Манро встал из своей коробки и подошел к маленькому окну, чтобы оценить ущерб. Когда он опустил ставни, ветер и дождь оглушительно завыли, так что я не расслышал, что он говорил; но я ждал, пока он высунулся наружу и попытался понять, что творится в природе.

Постепенно стихший ветер и рассеявшаяся необычная темнота свидетельствовали о том, что буря утихла. Я надеялся, что она продлится до ночи, чтобы помочь нам в поисках, но мимолетный солнечный луч из дупла позади меня исключил такую возможность. Предложив Манро, что нам лучше посветить, даже если пойдет еще дождь, я отпер и открыл грубую дверь. Земля снаружи представляла собой странную массу грязи и луж, со свежими кучами земли от небольшого оползня; но я не увидел ничего, что могло бы оправдать интерес, заставлявший моего спутника молча высовываться из окна. Подойдя к тому месту, где он стоял, я коснулся его плеча; но он не двигался. Затем, игриво потряся его и повернув, я почувствовал удушающие щупальца раковой опухоли, корни которой уходят в безграничное прошлое и бездонные бездны ночи, таящиеся за пределами времени.

Артур Манро был мертв. И на том, что осталось от его изгрызенной и израненной головы, больше не было лица.

III. Что означал красный отблеск. В бурную ночь 8 ноября 1921 года, при свете фонаря, отбрасывавшего тени могилы, я стоял один и по-идиотски копал могилу Яна Мартенсе. Я начал копать днем, потому что надвигалась гроза, и теперь, когда стемнело и буря разразилась над маниакально густой листвой, я был рад.

Я думаю, что события, произошедшие после 5 августа, частично вывели меня из равновесия: тень демона в особняке, общее напряжение и разочарование, а также то, что случилось в деревушке во время октябрьской бури. После этого я выкопал могилу для того, чью смерть я не мог понять. Я знал, что другие тоже не могли понять, так пусть думают, что Артур Манро куда-то ушёл. Они искали, но ничего не нашли. Сквоттеры, возможно, и поняли бы, но я не осмеливался напугать их ещё больше. Я сам казался странно бесчувственным. Этот шок в особняке как-то повлиял на мой мозг, и я мог думать только о поисках ужаса, который теперь в моём воображении приобрел катастрофические масштабы; о поисках, которые судьба Артура Манро заставила меня поклясться хранить в молчании и одиночестве.

Одного лишь вида моих раскопок было бы достаточно, чтобы встревожить любого обычного человека. Зловещие первобытные деревья невообразимых размеров, возраста и гротескности зловеще возвышались надо мной, словно колонны какого-то адского друидского храма; заглушая гром, успокаивая пронизывающий ветер и пропуская лишь немного дождя. За израненными стволами на заднем плане, освещенные слабыми вспышками молнии, возвышались влажные, увитые плющом камни заброшенного особняка, а чуть ближе находился покинутый голландский сад, чьи дорожки и клумбы были осквернены белой, грибковой, зловонной, переувлажненной растительностью, которая никогда не видела полного дневного света. И ближе всего было кладбище, где деформированные деревья безумно бросали ветви, а их корни смещали нечестивые плиты и высасывали яд из того, что лежало под ними. Время от времени, под бурой пеленой гниющих и гнилостных листьев в допотопной лесной темноте, я мог разглядеть зловещие очертания некоторых из тех невысоких холмов, которые были характерны для местности, пронизанной молниями.

История привела меня к этой архаичной могиле. История, по сути, была всем, что у меня осталось после того, как всё остальное свелось к насмешкам над сатанизмом. Теперь я верил, что таящийся страх — это не материальная вещь, а призрак с волчьими клыками, который носится в полуночных молниях. И я верил, благодаря множеству местных преданий, которые я обнаружил во время своих поисков с Артуром Манро, что этот призрак — призрак Яна Мартенсе, умершего в 1762 году. Вот почему я, по-идиотски, копал в его могиле.

Особняк Мартенсе был построен в 1670 году Герритом Мартенсе, богатым купцом из Нового Амстердама, которому не нравились перемены в обществе при британском правлении. Он воздвиг этот великолепный особняк на уединенной лесистой вершине, чья нетронутая тишина и необычные пейзажи ему очень нравились. Единственным существенным разочарованием на этом месте стала частая сильная гроза летом. Выбирая холм и строя свой особняк, Майнхер Мартенсе объяснял эти частые природные катаклизмы какой-то особенностью года; но со временем он понял, что эта местность особенно подвержена таким явлениям. Наконец, обнаружив, что эти бури вредны для его здоровья, он оборудовал подвал, куда мог укрыться от их самых сильных гроз.

О потомках Геррита Мартенсе известно меньше, чем о нем самом; все они были воспитаны в ненависти к английской цивилизации и приучены избегать тех колонистов, которые ее принимали. Их жизнь была чрезвычайно уединенной, и люди говорили, что изоляция сделала их трудноговорящими и способными к пониманию. Внешне всех отличало своеобразное наследственное различие в цвете глаз: один обычно был голубым, а другой — карим. Их социальные контакты становились все реже и реже, пока, наконец, они не начали вступать в браки с многочисленным низшим сословием, проживавшим в поместье. Многие из этой многочисленной семьи деградировали, переехали через долину и смешались с помесью, которая позже породила жалких скваттеров. Остальные угрюмо оставались в своем родовом поместье, становясь все более замкнутыми и молчаливыми, но при этом развивая нервную реакцию на частые грозы.

Большая часть этой информации дошла до внешнего мира через молодого Яна Мартенсе, который из-за какого-то беспокойства вступил в колониальную армию, когда новости об Олбанской конвенции достигли горы Темпест. Он был первым из потомков Геррита, кто увидел большую часть мира; и когда он вернулся в 1760 году после шести лет военных действий, отец, дяди и братья ненавидели его как чужака, несмотря на его не похожие на Мартенсовы глаза. Он больше не мог разделять особенности и предрассудки Мартенсов, а горные грозы уже не могли опьянять его так, как прежде. Вместо этого окружающая обстановка угнетала его; и он часто писал другу в Олбани о планах покинуть отцовскую крышу.

Весной 1763 года Джонатан Гиффорд, друг Яна Мартенсе из Олбани, был обеспокоен молчанием своего корреспондента, особенно учитывая условия жизни и ссоры в особняке Мартенсе. Решив лично навестить Яна, он отправился в горы верхом на лошади. В его дневнике записано, что 20 сентября он достиг горы Темпест и обнаружил особняк в отличном состоянии.

Дряхление. Угрюмые, хромоглазые Мартенсы, чей нечистый звериный вид шокировал его, на ломаном гортанном голосе сообщили, что Ян мертв. Они настаивали, что осенью прошлого года в него ударила молния; теперь он лежит погребенный за заброшенными затопленными садами. Они показали посетителю могилу, пустую и без надгробий. Что-то в манерах Мартенсов вызвало у Гиффорда чувство отвращения и подозрения, и неделю спустя он вернулся с лопатой и мотыгой, чтобы исследовать место захоронения. Он обнаружил то, что и ожидал.

—череп был жестоко раздроблен, словно от диких ударов, — поэтому, вернувшись в Олбани, он открыто обвинил Мартенсов в убийстве своего родственника.

Юридических доказательств не было, но история быстро распространилась по окрестностям; и с тех пор Мартенсы были изгнаны из общества.

Никто не хотел иметь с ними дела, а их отдаленное поместье считалось проклятым местом. Каким-то образом им удавалось выживать самостоятельно за счет урожая своего имения, поскольку редкие огни, мелькавшие на далеких холмах, свидетельствовали об их постоянном присутствии. Эти огни наблюдались еще в 1810 году, но к концу года стали появляться очень редко.

Тем временем вокруг особняка и горы разрослось множество дьявольских легенд. Это место избегали с удвоенной тщательностью, и оно было окутано всеми возможными шепотными мифами, которые только могли породить предания. Оно оставалось необитаемым до 1816 года, когда скваттеры заметили продолжающееся отсутствие света. В то время группа исследователей провела расследование и обнаружила дом заброшенным и частично разрушенным.

Скелетов не было, поэтому можно было предположить, что это был скорее уход, чем смерть. Клан, по-видимому, покинул его несколько лет назад, а импровизированные пентхаусы свидетельствовали о том, насколько многочисленным он стал до миграции. Его культурный уровень сильно упал, о чем свидетельствовали обветшавшая мебель и разбросанные серебряные изделия, которые, должно быть, были давно брошены после ухода владельцев. Но хотя ужасные Мартенсы ушли, страх перед домом с привидениями сохранялся и усиливался, когда среди горных развратников появлялись новые и странные истории. Он стоял там, покинутый, внушающий страх и связанный с мстительным призраком Яна Мартенсе. Он все еще стоял там в ночь, когда я копал могилу Яна Мартенсе.

Я описывал свои затянувшиеся раскопки как идиотские, и они действительно были таковыми по цели и методу. Гроб Яна Мартенсе вскоре был извлечен — теперь в нем оставались только пыль и селитра, — но в своем стремлении эксгумировать его призрак я иррационально и неуклюже копал под тем местом, где он лежал. Бог знает, что я ожидал найти — мне казалось, что я копаю могилу человека, чей призрак бродит по ночам.

Невозможно сказать, на какую чудовищную глубину я достиг, когда моя лопата, а вскоре и мои ноги, провалились под землю. Событие, в сложившихся обстоятельствах, было ужасающим; ибо существование здесь подземного пространства ужасающе подтверждало мои безумные теории. Небольшое падение погасило фонарь, но я достал электрический карманный фонарик и увидел небольшой горизонтальный туннель, который вел вдаль, в обоих направлениях. Он был достаточно большим, чтобы человек мог протиснуться сквозь него; и хотя ни один здравомыслящий человек в то время не рискнул бы это сделать, я забыл об опасности, разуме и чистоте в своем одержимом стремлении выкопать таящийся страх. Выбрав направление к дому, я безрассудно бросился в узкую нору, слепо и быстро пробираясь вперед и лишь изредка вспыхивая фонариком, который держал перед собой.

Какой язык может описать зрелище человека, затерянного в бесконечной бездне земли; он рысью, извиваясь, задыхаясь, отчаянно пробирается сквозь затопленные извилистые лабиринты вечной черноты, не имея ни малейшего представления о времени, безопасности, направлении или определенной цели? В этом есть что-то ужасное, но именно этим я и занимался. Я делал это так долго, что жизнь отошла на второй план, и я слился с кротами и личинками ночных глубин. И действительно, лишь случайно, после бесконечных извиваний, я зажег свою забытую электрическую лампу, и она зловеще осветила нору из слипшейся почвы, которая тянулась и изгибалась впереди.

Я пробирался таким образом уже некоторое время, так что батарея почти разрядилась, когда проход внезапно резко повернул вверх, изменив мой путь. И, подняв взгляд, я неожиданно увидел вдали два зловещих отражения моей угасающей лампы; два отражения, сияющие зловещим и безошибочным блеском, пробуждающие безумно смутные воспоминания. Я остановился автоматически, хотя и не был готов отступить. Глаза приблизились, но от того, что их несло, я смог различить только коготь. Но какой коготь! Затем далеко над головой я услышал слабый грохот, который узнал. Это был дикий гром горы, доведенный до истерической ярости — я, должно быть, полз вверх уже некоторое время, так что поверхность теперь была совсем близко. И пока гремел приглушенный гром, эти глаза все еще смотрели с пустой злобой.

Слава Богу, я тогда не знал, что это было, иначе я бы погиб. Но меня спас тот самый гром, который его вызвал, ибо после ужасного ожидания из невидимого внешнего неба раздался один из тех частых ударов молнии в сторону гор, последствия которого я кое-где замечал в виде трещин в земле и фульгуритов разных размеров. С циклопической яростью он пронзил почву над этой проклятой ямой, ослепив и оглушив меня, но не совсем погрузив в кому.

В хаосе скользкой, смещающейся земли я беспомощно барахтался и цеплялся за что-то, пока дождь, хлеставший мне по голове, не успокоил меня, и я не увидел, что выбрался на поверхность в знакомом месте: крутом, безлесном участке на юго-западном склоне горы.

Повторяющиеся вспышки молний освещали перекопанную землю и остатки причудливого низкого холмика, который тянулся вниз от поросшего лесом верхнего склона, но в этом хаосе ничто не указывало на место моего выхода из смертельной катакомбы. Мой мозг был в таком же хаосе, как и земля, и когда вдалеке с юга на пейзаж вспыхнул красный отблеск, я едва осознал весь пережитый ужас.

Но когда два дня спустя скваттеры рассказали мне, что означал этот красный отблеск, я испытал больше ужаса, чем от плесени, когтей и глаз; больше ужаса из-за подавляющих последствий. В деревушке в двадцати милях отсюда после того, как меня вывело на поверхность, разразилась настоящая феерия страха, и безымянное существо упало с нависающего дерева в хижину с хлипкой крышей. Оно совершило какое-то деяние, но скваттеры в безумном порыве подожгли хижину, прежде чем оно успело сбежать. Оно совершало это деяние в тот самый момент, когда земля обрушилась на существо с когтями и глазами.

IV. Ужас в глазах

В голове человека, знающего то, что я знал об ужасах Горы Бури, не может быть ничего нормального, если он в одиночку ищет тот страх, который там таился. По крайней мере, два воплощения этого страха были уничтожены, представляя собой лишь слабую гарантию психической и физической безопасности в этом Ахероне многообразного дьявольского мира; и все же я продолжал свои поиски с еще большим рвением, по мере того как события и откровения становились все более чудовищными.

Когда через два дня после моего ужасного ползания по этому склепу глаз и когтей я узнал, что нечто злобно парило в двадцати милях отсюда в тот самый момент, когда эти глаза сверкали на меня, я испытал настоящие судороги от ужаса. Но этот ужас был настолько смешан с изумлением и манящей гротескностью, что это было почти приятным ощущением. Иногда, в муках кошмара, когда невидимые силы кружат тебя над крышами странных мертвых городов к ухмыляющейся пропасти Ниса, это облегчение и даже наслаждение — дико кричать и добровольно бросаться вместе с ужасным вихрем сновидений в любую бездонную пропасть, которая может зиять. Так было и с кошмаром наяву на Горе Бури; открытие того, что это место преследовали два чудовища, в конечном итоге вызвало у меня безумное желание погрузиться в саму землю проклятого региона и голыми руками выкопать смерть, которая ухмылялась с каждого дюйма ядовитой почвы.

Как можно скорее я посетил могилу Яна Мартенсе и тщетно копал там, где копал раньше. Обширный обвал уничтожил все следы подземного хода, а дождь смыл столько земли обратно в раскопки, что я не мог сказать, насколько глубоко я копал в тот день. Также я совершил трудную поездку в дальнюю деревушку, где было сожжено чудовище, и мои усилия были мало вознаграждены. В пепле роковой хижины я нашел несколько костей, но, по-видимому, ни одной кости чудовища. Сквоттеры сказали, что у него была только одна жертва; но я посчитал их слова неверными, поскольку, помимо целого человеческого черепа, был еще один фрагмент кости, который, несомненно, когда-то принадлежал человеческому черепу. Хотя быстрое падение чудовища было замечено, никто не мог сказать, как выглядело это существо; те, кто его видел, называли его просто дьяволом. Осмотрев большое дерево, где оно пряталось, я не смог обнаружить никаких отличительных признаков. Я попытался найти тропу в черный лес, но в этот раз не выдержал вида этих жутко огромных стволов и этих огромных, похожих на змеи, корней, которые так злобно извивались, прежде чем углубиться в землю.

Следующим шагом стало микроскопическое повторное исследование заброшенной деревушки, где смерть свирепствовала в наибольшей степени и где Артур Манро видел нечто, чего ему так и не удалось описать при жизни. Хотя мои предыдущие тщетные поиски были крайне мелкими, теперь у меня появились новые данные для проверки; мое ужасное ползание по могилам убедило меня, что по крайней мере одна из фаз чудовища была связана с подземным существом. На этот раз, четырнадцатого ноября, мои поиски в основном касались склонов горы Коун и холма Мейпл, откуда открывается вид на несчастную деревушку, и я уделил особое внимание рыхлой земле в районе оползня на последнем возвышении.

Послеобеденные поиски не принесли результатов, и наступили сумерки, когда я стоял на Кленовом холме, глядя вниз на деревушку и через долину на Гору Бури. Был великолепный закат, и вот взошла луна, почти полная, заливая серебристым светом равнину, далекий склон горы и причудливые низкие холмы, возвышающиеся тут и там. Это была мирная, идиллическая картина, но, зная, что она скрывает, я ненавидел ее. Я ненавидел насмешливую луну, лицемерную равнину, гниющую гору и эти зловещие холмы. Все казалось мне оскверненным отвратительной заразой и вдохновленным пагубным союзом с искаженными скрытыми силами.

В тот момент, когда я рассеянно смотрел на залитую лунным светом панораму, мой взгляд привлекло нечто необычное в природе и расположении одного топографического элемента. Не имея точных знаний в области геологии, я с самого начала интересовался причудливыми холмами и буграми этого региона.

Я заметил, что они довольно широко распространены вокруг горы Темпест, хотя на равнине их меньше, чем у самой вершины холма, где доисторическое оледенение, несомненно, встретило менее сильное сопротивление своим поразительным и фантастическим капризам. Теперь, в свете той низкой луны, которая отбрасывала длинные странные тени, меня резко поразило, что различные точки и линии системы курганов имеют особую связь с вершиной горы Темпест.

Эта вершина, несомненно, являлась центром, от которого линии или ряды точек расходились бесконечно и нерегулярно, словно зловещий особняк Мартенсе выпустил видимые щупальца ужаса. Мысль о таких щупальцах вызвала у меня необъяснимый трепет, и я остановился, чтобы проанализировать причины, по которым я считаю эти холмы ледниковыми образованиями.

Чем больше я анализировал, тем меньше верил, и навстречу моему новооткрытому разуму начали бить гротескные и ужасные аналогии, основанные на поверхностных аспектах и моем опыте под землей. Прежде чем я это осознал, я уже бормотал себе под нос неистовые и бессвязные слова: «Боже мой!… Кротовые норы…»

«Это проклятое место, должно быть, испещрено пчелиными сотами… сколько их было… той ночью в особняке… они сначала взяли Беннета и Тоби… по обе стороны от нас…»

Затем я отчаянно копал в насыпи, которая тянулась ближе всего ко мне; копал с ужасом, дрожа, но почти ликуя; копал и, наконец, громко закричал от необъяснимых эмоций, когда наткнулся на туннель или нору, точно такую же, как та, через которую я прополз в ту другую, одержимую демонами ночь.

После этого я помню, как бежал с лопатой в руке; ужасный бег по залитым лунным светом, изрытым холмами лугам и через зараженные, отвесные пропасти заколдованного лесного массива на склонах холмов; прыгая, крича, задыхаясь, скакая к ужасному особняку Мартенсе. Я помню, как бездумно копал во всех уголках заросшего колючками подвала; копал, чтобы найти ядро и центр этой зловещей вселенной холмов. А потом я помню, как смеялся, когда наткнулся на проход; дыру у основания старой дымовой трубы, где росли густые сорняки и отбрасывали странные тени в свете единственной свечи, которая случайно оказалась у меня с собой. Что еще оставалось внизу, в этом адском улье, таящееся и ожидающее грома, чтобы разбудить его, я не знал. Двое были убиты; возможно, это положило конец всему. Но все еще оставалось это жгучее стремление добраться до самой сокровенной тайны страха, который я снова стал считать определенным, материальным и органическим.

Мои нерешительные раздумья, стоит ли исследовать проход в одиночку и немедленно с карманным фонариком или попытаться собрать группу скваттеров для этой миссии, были прерваны через некоторое время внезапным порывом ветра снаружи, который погасил свечу и оставил меня в кромешной темноте. Луны уже не было.

Сквозь щели и отверстия надо мной просвечивали молнии, и с чувством зловещей тревоги я услышал зловещий и зловещий грохот приближающегося грома. В голове роились разные мысли, заставляя меня нащупывать путь к самому дальнему углу подвала. Однако мои глаза не отрывались от ужасного отверстия у основания дымохода; я начал замечать проблески осыпающихся кирпичей и заросшей сорняками травы, когда слабые вспышки молний проникали сквозь лес снаружи и освещали щели в верхней стене. Каждую секунду меня охватывала смесь страха и любопытства. Что вызовет буря — или что еще она сможет призвать? Направленный вспышкой молнии, я устроился за густым кустом растительности, сквозь который мог видеть отверстие, оставаясь незамеченным.

Если небеса милосердны, то однажды они сотрут из моего сознания увиденное мною зрелище и позволят мне прожить последние годы в мире. Теперь я не могу спать по ночам и вынужден принимать опиаты, когда гремит гром. Это явление возникло внезапно и без предупреждения; демон, похожий на крысу, выскочил из далеких и невообразимых ям, раздались адские хрипы и приглушенное ворчание, а затем из отверстия под дымоходом вырвалось множество прокаженных существ — отвратительный ночной поток органической гнили, более ужасающий, чем самые мрачные заклинания смертного безумия и болезненности.

Кипя, бурля, бурля, словно змеиная слизь, она вылилась из этой зияющей дыры, распространяясь подобно септической инфекции и вытекая из подвала через все выходы — вытекая, чтобы рассеяться по проклятым ночным лесам и посеять страх, безумие и смерть.

Бог знает, сколько их было — должно быть, тысячи. Видеть их поток в этих слабых, прерывистых вспышках молний было шокирующе. Когда их стало достаточно, чтобы их можно было различить как отдельные организмы, я увидел, что это были карликовые, деформированные волосатые дьяволы или обезьяны — чудовищные и дьявольские карикатуры на обезьянье племя. Они были так ужасно молчаливы; почти не раздавался писк, когда один из последних отставших с мастерством, отточенным много лет, поворачивался, как обычно, чтобы полакомиться более слабым сородичем.

Другие схватили то, что осталось, и съели с слюнявым удовольствием. Затем, несмотря на мой ужас и отвращение, мое болезненное любопытство возобладало; и когда последние чудовища в одиночестве выползли из того потустороннего мира неведомого кошмара, я выхватил свой автоматический пистолет и выстрелил под прикрытием грома.

Вопящие, скользящие, бурлящие тени красного вязкого безумия, преследующие друг друга по бесконечным, окровавленным коридорам пурпурного, ослепительно-красного неба…

Бесформенные фантомы и калейдоскопические мутации жуткой, запомнившейся сцены; леса чудовищных, перекормленных дубов со змеевидными корнями, извивающимися и высасывающими неописуемые соки из земли, зараженной миллионами паразитов.

Дьяволы-каннибалы; щупальца, похожие на холмы, выползают из подземных ядер полиповидной извращенности… безумные молнии над злобными стенами, увитыми плющом, и демоническими аркадами, заросшими грибной растительностью… Благодарю небеса за инстинкт, который в бессознательном состоянии привел меня в места, где обитают люди; в мирную деревню, спящую под спокойными звездами чистого неба.

За неделю я достаточно оправился, чтобы отправить в Олбани отряд людей взорвать особняк Мартенсе и всю вершину горы Темпест динамитом, заделать все обнаруживаемые норы-курганы и уничтожить несколько переувлажненных деревьев, само существование которых казалось оскорблением здравого смысла. После этого я немного поспал, но истинный покой никогда не придет, пока я помню эту безымянную тайну таящегося страха. Это будет преследовать меня, ибо кто может сказать, что истребление завершено и что подобных явлений нет по всему миру? Кто, обладая моими знаниями, может думать о неизвестных пещерах земли без кошмарного ужаса перед будущими возможностями? Я не могу увидеть колодец или вход в метро, не содрогаясь… почему врачи не могут дать мне что-нибудь, чтобы я уснул, или по-настоящему успокоить мой мозг, когда он гремит громом?

То, что я увидел в свете фонарика после того, как застрелил этот невообразимый, шатающийся объект, было настолько простым, что прошло почти минута, прежде чем я понял и впал в бред. Объект вызывал тошноту; грязное беловатое существо, похожее на гориллу, с острыми желтыми клыками и свалявшейся шерстью. Это был конечный продукт деградации млекопитающих; ужасающий результат изолированного размножения, каннибализма и каннибализма на поверхности и под землей; воплощение всего рычащего хаоса и ухмыляющегося страха, которые таятся за жизнью. Он смотрел на меня, умирая, и его глаза обладали тем же странным качеством, что и другие глаза, которые смотрели на меня под землей и пробуждали смутные воспоминания. Один глаз был голубым, другой — карим. Это были непохожие глаза Мартенсе из старых легенд, и я в одном всепоглощающем катаклизме безмолвного ужаса понял, что стало с той исчезнувшей семьей; ужасным и обезумевшим от грома домом Мартенсе.

Вернуться к содержанию

Крысы в стенах

(1923)

16 июля 1923 года я переехал в Эксхэмский монастырь после того, как последний рабочий закончил свою работу. Реставрация была колоссальной задачей, от заброшенного здания мало что осталось, кроме полуразрушенных руин; и все же, поскольку это было место моих предков, я не позволил никаким расходам меня остановить. Это место не было заселено со времен правления Якова I, когда трагедия ужасного, хотя и во многом необъяснимого характера, постигла хозяина, пятерых его детей и нескольких слуг; и под покровом подозрения и ужаса был изгнан третий сын, мой прямой предок и единственный выживший из ненавистного рода. После того, как этот единственный наследник был объявлен убийцей, имение перешло к короне, и обвиняемый не предпринял никаких попыток оправдаться или вернуть себе имущество. Потрясенный чем-то более ужасным, чем страх перед совестью или законом, и выразив лишь отчаянное желание стереть из памяти и из поля зрения древнее здание, Уолтер де ла Поэр, одиннадцатый барон Эксхэм, бежал в Вирджинию и там основал род, который к следующему столетию стал известен как Делапор.

Эксхэмский монастырь оставался незанятым, хотя позже был передан в собственность семьи Норрис и стал предметом многочисленных исследований из-за своей своеобразной, сложной архитектуры; архитектуры, включающей готические башни, опирающиеся на саксонскую или романскую основу, фундамент которой, в свою очередь, был еще более раннего ордера или сочетания ордеров — римского и даже друидского или местного кимрского, если верить легендам. Этот фундамент был весьма необычным, с одной стороны он был слит с массивным известняком обрыва, с края которого монастырь возвышался над пустынной долиной в трех милях к западу от деревни Анчестер.

Архитекторы и антиквары любили изучать эту странную реликвию забытых веков, но сельские жители ненавидели её. Они ненавидели её сотни лет назад, когда там жили мои предки, и ненавидят её сейчас, покрытую мхом и плесенью заброшенности. Не прошло и дня, как я понял, что попал в проклятый дом. А на этой неделе рабочие взорвали Эксхэмский монастырь и заняты уничтожением следов его фундамента.

Основные статистические данные о моей родословной я всегда знал, как и тот факт, что мой первый американский предок прибыл в колонии при странных обстоятельствах. Однако о деталях меня держали в полном неведении благодаря политике молчания, которую всегда поддерживали Делапоры. В отличие от наших соседей-плантаторов, мы редко хвастались предками-крестоносцами или другими средневековыми и ренессансными героями; и никаких традиций, кроме тех, что передавались из поколения в поколение, не было.

Возможно, это было записано в запечатанном конверте, оставленном каждым помещиком своему старшему сыну перед Гражданской войной для посмертного вскрытия. Слава, которую мы ценили, — это слава, достигнутая после миграции; слава гордого и почётного, хотя и несколько сдержанного и нелюдимого вирджинского рода.

Во время войны наше состояние было разрушено, и вся наша жизнь изменилась после пожара в Карфаксе, нашем доме на берегу реки Джеймс. Мой дед, преклонного возраста, погиб в этом поджоге, и вместе с ним — конверт, связывавший нас всех с прошлым. Я до сих пор помню этот пожар таким, каким видел его тогда, в семь лет: кричали федеральные солдаты, женщины вопили, а негры выли и молились. Мой отец служил в армии, защищая Ричмонд, и после многих формальностей меня и мою мать пропустили через линию фронта, чтобы присоединиться к нему. Когда война закончилась, мы все переехали на север, откуда приехала моя мать; и я вырос, достиг среднего возраста и в конечном итоге разбогател, оставаясь невозмутимым янки. Ни я, ни мой отец никогда не знали, что содержал наш наследственный конверт, и, погрузившись в серость деловой жизни Массачусетса, я потерял всякий интерес к тайнам, которые, очевидно, скрывались далеко в глубине моего родословного древа. Если бы я заподозрил их истинную природу, как бы я с радостью оставил Эксхэмский монастырь на произвол судьбы, в его мху, летучим мышам и паутине!

Мой отец умер в 1904 году, но так и не оставил никаких пожеланий ни мне, ни моему единственному сыну Альфреду, десятилетнему мальчику, оставшемуся без матери. Именно этот мальчик перевернул порядок семейной информации; хотя я мог лишь шутливо догадываться о прошлом, он написал мне о некоторых очень интересных родовых легендах, когда в 1917 году война забрала его в Англию в качестве офицера авиации. По-видимому, у Делапоров была красочная и, возможно, зловещая история, поскольку друг моего сына, капитан Эдвард Норрис из Королевского воздушного корпуса, жил неподалеку от родового поместья в Анчестере и рассказывал о некоторых крестьянских суевериях, которым мало кто из романистов мог бы сравниться по дикости и невероятности. Сам Норрис, конечно, не воспринимал их всерьез; но они забавляли моего сына и служили хорошим материалом для его писем ко мне. Именно эта легенда окончательно привлекла мое внимание к моему трансатлантическому наследию и заставила меня решиться на покупку и реставрацию родового поместья, которое Норрис показал Альфреду в его живописном заброшенном состоянии и предложил приобрести для него по удивительно разумной цене, поскольку его собственный дядя был нынешним владельцем.

Я купил Эксхэмский монастырь в 1918 году, но почти сразу же мои планы по реставрации были отвлечены возвращением моего сына, искалеченного инвалидом. В течение двух лет его жизни я думал только о его заботе, даже поручив управление своим бизнесом партнерам. В 1921 году, оказавшись в положении овдовевшего и потерявшего цель в жизни, будучи уже немолодым отставным производителем, я решил провести оставшиеся годы в пользе своего нового приобретения. Посещение Анчестера в

В декабре меня принимал капитан Норрис, полный, добродушный молодой человек, который очень хорошо относился к моему сыну и заручился его помощью в сборе планов и анекдотов для предстоящей реставрации. Сам Эксхэмский монастырь я осмотрел без всяких эмоций: хаотичное скопление ветхих средневековых руин, покрытых лишайниками и испещренных гнездами грачей, опасно расположенных на краю пропасти и лишенных каких-либо полов или других внутренних элементов, за исключением каменных стен отдельных башен.

Постепенно восстанавливая облик здания таким, каким он был, когда мой предок оставил его более трех столетий назад, я начал нанимать рабочих для реконструкции. В каждом случае мне приходилось выезжать за пределы непосредственной местности, поскольку жители Анчестера испытывали к этому месту почти невероятный страх и ненависть. Это чувство было настолько сильным, что иногда передавалось и сторонним рабочим, вызывая многочисленные случаи дезертирства; при этом, казалось, оно распространялось как на монастырь, так и на его древнюю семью.

Мой сын рассказывал мне, что во время своих визитов его несколько избегали, потому что он был из рода де ла Поэр, и теперь я сам оказался в некотором роде в изоляции по той же причине, пока не убедил крестьян в том, как мало я знаю о своем наследии. Даже тогда они угрюмо меня недолюбливали, так что мне пришлось собирать большую часть деревенских традиций через посредничество Норриса. Возможно, люди не могли простить мне то, что я пришел восстановить символ, столь отвратительный для них; ибо, рационально или нет, они считали Эксхэмский монастырь не чем иным, как пристанищем демонов и оборотней.

Собрав воедино рассказы, собранные для меня Норрисом, и дополнив их свидетельствами нескольких ученых, изучавших руины, я пришел к выводу, что Эксхэмский монастырь стоял на месте доисторического храма; друидического или додруидического сооружения, которое, должно быть, было современником Стоунхенджа. В том, что там совершались неописуемые обряды, мало кто сомневался; и существовали неприятные рассказы о переносе этих обрядов в культ Кибелы, введенный римлянами. Надписи, до сих пор видимые в подвале, содержали такие безошибочные буквы, как «DIV… OPS… MAGNA».

МАТ… «знак Великой Матери, чье темное поклонение когда-то тщетно запрещалось римским гражданам». Анчестер был лагерем третьего Августовского легиона, о чем свидетельствуют многочисленные находки, и говорили, что храм Кибелы был великолепен и полон верующих, которые совершали безымянные обряды по велению фригийского жреца. Рассказы добавляли, что падение старой религии не положило конец оргиям в храме, но жрецы продолжали жить в новой вере без реальных изменений. Также говорили, что обряды не исчезли с приходом римской власти, и что некоторые саксы дополнили то, что осталось от храма, и придали ему те основные очертания, которые он впоследствии приобрел.

Сохранилось, что сделало его центром культа, которого боялась половина гептархии.

Примерно в 1000 году нашей эры это место упоминается в хронике как внушительный каменный монастырь, в котором размещался странный и могущественный монашеский орден, и который был окружен обширными садами, не нуждавшимися в стенах, чтобы изолировать испуганное население.

Оно никогда не было разрушено датчанами, хотя после нормандского завоевания, должно быть, сильно пришло в упадок; поскольку этому не было никаких препятствий, когда Генрих III в 1261 году передал это место моему предку, Гильберту де ла Поэру, первому барону Эксхэму.

О моей семье до этой даты не было никаких зловещих слухов, но тогда, должно быть, произошло что-то странное. В одной хронике упоминается некий де ла Поэр, «проклятый Богом» в 1307 году, в то время как деревенские легенды рассказывали только о зле и безумном страхе, связанных с замком, возведенным на фундаменте старого храма и монастыря. Рассказы у камина отличались самым ужасающим описанием, тем более страшным из-за их испуганной сдержанности и туманной уклончивости.

Они представляли моих предков как расу потомственных демонов, рядом с которыми Жиль де Рец и маркиз де Сад казались бы настоящими новичками, и шепотом намекали на их ответственность за периодические исчезновения жителей деревень на протяжении нескольких поколений.

Самыми отвратительными персонажами, по-видимому, были бароны и их прямые наследники; по крайней мере, об этом в основном говорили шепотом. Говорили, что если у наследника были более здравые наклонности, он рано и загадочно умирал, освобождая место для другого, более типичного представителя рода. В семье, похоже, существовал некий внутренний культ, возглавляемый главой дома и иногда закрытый для всех, кроме нескольких членов.

Очевидно, что в основе этого культа лежал скорее темперамент, чем происхождение, поскольку в него вступали несколько человек, вступивших в брак с членами этой семьи. Леди Маргарет Тревор из Корнуолла, жена Годфри, второго сына пятого барона, стала любимицей детей по всей округе и героиней-демоном особенно ужасной старинной баллады, еще не утратившей своей актуальности, написанной недалеко от валлийской границы.

В балладах также сохранилась, хотя и не иллюстрирующая ту же мысль, ужасная история леди Мэри де ла Поэр, которая вскоре после замужества с графом Шрусфилдом была убита им и его матерью. Оба убийцы были прощены и благословлены священником, которому они признались в том, о чем не смели рассказать миру.

Эти мифы и баллады, типичные для грубых суеверий, вызывали у меня сильное отвращение. Их настойчивость и распространение на столь длинную линию моих предков были особенно раздражающими; а обвинения в чудовищных привычках неприятно напоминали единственный известный скандал среди моих ближайших предков — случай с моим кузеном, молодым Рэндольфом Делапором из Карфакса, который, попав в среду негров, стал жрецом вуду.

вернулся с Мексиканской войны.

Меня гораздо меньше тревожили расплывчатые рассказы о вопле и завываниях в бесплодной, продуваемой ветрами долине под известняковым утесом; о зловонии кладбищ после весенних дождей; о том, как однажды ночью на пустынном поле наступил конь сэра Джона Клейва, издавая визг. И о слуге, который сошел с ума от того, что увидел в монастыре при свете дня.

Эти истории были избитыми мифами о привидениях, и в то время я был убежденным скептиком. Рассказы об исчезнувших крестьянах вызывали меньше сомнений, хотя и не были особенно значимыми, учитывая средневековые обычаи.

Любопытство, продиктованное любопытством, означало смерть, и не одна отрубленная голова была публично выставлена на бастионах — ныне стертых с лица земли — вокруг монастыря Эксхэм.

Некоторые из рассказов были невероятно живописны и заставили меня пожалеть, что я не изучал сравнительную мифологию в юности. Например, существовало поверье о том, что легион летучих мышей-демонов каждую ночь соблюдал шабаш ведьм в монастыре — легион, чье пропитание могло бы объяснить непропорциональное обилие грубых овощей, собранных в обширных садах. И, что наиболее ярко, была драматическая эпопея о крысах — бегающей армии мерзких паразитов, вырвавшейся из замка через три месяца после трагедии, обрекшей его на дезертирство, — тощей, грязной, ненасытной армии, которая смела все на своем пути и поглотила птиц, кошек, собак, свиней, овец и даже двух несчастных людей, прежде чем ее ярость утихла. Вокруг этой незабываемой армии грызунов вращается целый отдельный цикл мифов, ибо она рассеялась по домам деревни и принесла с собой проклятия и ужасы.

Таковы были предания, которые преследовали меня, когда я с присущей мне пожилой настойчивостью доводил до конца работу по восстановлению своего родового дома. Не стоит даже думать, что эти истории составляли мою основную психологическую среду.

С другой стороны, меня постоянно хвалили и поддерживали капитан Норрис и окружавшие меня антиквары. Когда работа была завершена, спустя более двух лет после ее начала, я с гордостью, полностью компенсировавшей колоссальные затраты на реставрацию, любовался большими залами, стенами, отделанными панелями, сводчатыми потолками, окнами с переплетами и широкими лестницами. Каждый элемент Средневековья был искусно воссоздан, а новые части идеально сочетались с оригинальными стенами и фундаментом.

Родовое имение моих отцов было обустроено, и я с нетерпением ждал возможности наконец-то восстановить местную славу рода, который дошёл до меня. Я собирался поселиться здесь навсегда и доказать, что де ла Поэр (ибо я снова принял первоначальное написание фамилии) не обязательно должен быть злодеем. Моё утешение, возможно, усиливалось тем фактом, что, хотя Эксхэмский монастырь был обставлен в средневековом стиле, его интерьер был поистине совершенно новым и свободным от старых паразитов и призраков.

похожие.

Как я уже говорил, я переехал 16 июля 1923 года. В моей семье было семь слуг и девять кошек, к последним я питаю особую любовь. Моему старшему коту, «Негру-человеку», было семь лет, и он приехал со мной из моего дома в Болтоне, штат Массачусетс; остальных я собрал, живя с семьей капитана Норриса во время реставрации монастыря. Пять дней наша жизнь протекала в полном спокойствии, большую часть времени я посвящал систематизации старых семейных данных. К тому времени я получил несколько весьма косвенных свидетельств о последней трагедии и бегстве Уолтера де ла Поэра, которые, как я полагал, вероятно, содержались в наследственном документе, утраченном во время пожара в Карфаксе. По всей видимости, моего предка вполне обоснованно обвиняли в убийстве всех остальных членов своей семьи, за исключением четырех слуг-сообщников, во сне, примерно через две недели после шокирующего открытия, которое полностью изменило его поведение, но о котором он, за исключением косвенных намеков, никому не рассказал, кроме, возможно, слуг, которые ему помогали, а затем скрылся от всех.

Это преднамеренное убийство, в результате которого погибли отец, три брата и две сестры, было в значительной степени оправдано жителями деревни и настолько мягко обошлось с законом, что его виновник скрылся в Вирджинии, невредимый и без прикрас; все шепотом говорили, что он очистил землю от извечного проклятия. Что же побудило его совершить столь ужасный поступок, я едва ли могу предположить. Уолтер де ла Поэр, должно быть, годами знал зловещие истории о своей семье, так что этот материал не мог дать ему никакого нового импульса. Может быть, он стал свидетелем какого-то ужасающего древнего обряда или наткнулся на какой-то страшный и показательный символ в монастыре или его окрестностях? В Англии он был, как говорили, застенчивым, кротким юношей. В Вирджинии он казался не столько суровым или озлобленным, сколько измученным и напуганным.

В дневнике другого джентльмена-авантюриста, Фрэнсиса Харли из Беллвью, о нем говорилось как о человеке, отличавшемся непревзойденной справедливостью, честью и деликатностью.

22 июля произошёл первый инцидент, который, хотя и был тогда легкомысленно воспринят, приобретает сверхъестественное значение в связи с последующими событиями. Он был настолько простым, что его можно было почти не заметить, и в данных обстоятельствах его никак нельзя было заметить; ведь следует помнить, что я находился в здании, практически новом, за исключением стен, и окружённый хорошо укомплектованным персоналом, поэтому любые опасения были бы нелепы, несмотря на местоположение. Впоследствии я помнил лишь следующее: мой старый чёрный кот, чьё настроение мне хорошо знакомо, несомненно, был насторожен и встревожен до такой степени, которая совершенно не соответствовала его естественному характеру. Он бродил из комнаты в комнату, беспокойный и встревоженный, и постоянно обнюхивал стены,

являлась частью старой готической постройки. Я понимаю, как банально это звучит — как неизбежная собака в истории о привидениях, которая всегда рычит, прежде чем хозяин увидит фигуру, завернутую в простыню, — и все же я не могу постоянно подавлять это.

На следующий день слуга пожаловался на беспокойство среди всех кошек в доме. Он пришёл ко мне в кабинет, высокую западную комнату на втором этаже, с арочными сводами, панелями из чёрного дуба и тройным готическим окном, выходящим на известняковый утёс и пустынную долину; и как только он заговорил, я увидел, как вытянутая фигура Человека-Негра ползёт вдоль западной стены и царапает новые панели, которые покрывали древний камень. Я сказал ему, что от старой каменной кладки исходит какой-то странный запах или аромат, неуловимый для человеческих чувств, но воздействующий на нежные органы кошек даже сквозь новую деревянную кладку. В это я искренне поверил, и когда тот предположил наличие мышей или крыс, я упомянул, что крыс здесь не было уже триста лет, и что даже полевых мышей из окрестностей почти не встретишь в этих высоких стенах, куда они никогда не забредали. В тот же день после обеда я навестил капитана Норриса, и он заверил меня, что было бы совершенно невероятно, если бы полевые мыши так внезапно и беспрецедентно заполонили монастырь.

В ту ночь, как обычно, обойдясь без камердинера, я удалился в западную башню, которую выбрал себе в качестве личной комнаты. Из кабинета туда вела каменная лестница и короткая галерея — первая частично старинная, вторая полностью отреставрированная. Эта комната была круглой, очень высокой и без деревянных панелей, украшенных гобеленами, которые я сам выбрал в Лондоне. Увидев, что со мной Негр, я закрыл тяжелую готическую дверь и удалился при свете электрических лампочек, которые так искусно имитировали свечи, наконец выключив свет и опустившись на резной кровати с балдахином, с почтенным котом на его привычном месте у моих ног. Я не задернул шторы, а смотрел в узкое северное окно, напротив которого находился. В небе виднелось что-то от северного сияния, а тонкие узоры окна приятно выделялись на его фоне.

Должно быть, я тихонько уснул, потому что помню отчетливое ощущение, будто покидаю странные сны, когда кот резко вскочил со своего спокойного места. Я увидел его в слабом сиянии полярного сияния, с головой, вытянутой вперед, передними лапами на моих лодыжках и задними, вытянутыми назад. Он пристально смотрел на точку на стене несколько западнее окна, точку, которая, на мой взгляд, ничем не выделялась, но на которую теперь было направлено все мое внимание. И, наблюдая за ним, я понял, что Негр-Человек не был напрасно взволнован. Двигался ли занавес на самом деле, я не могу сказать. Думаю, двигался, совсем чуть-чуть. Но я могу поклясться, что за ним я слышал низкое, отчетливое шуршание, как у крыс или мышей.

В тот же миг кот, надавив всем телом на гобелен, уронил поврежденный участок на пол, обнажив влажную, древнюю каменную стену, кое-где залатанную реставраторами и лишенную следов грызунов. Негр-Человек бегал взад и вперед по полу у этого участка стены, царапая упавшую гобеленовую занавесь и, казалось, временами пытаясь просунуть лапу между стеной и дубовым полом. Он ничего не нашел и через некоторое время устало вернулся на свое место у моих ног. Я не двигался, но и спать той ночью больше не смог.

Утром я расспросил всех слуг и выяснил, что никто из них не заметил ничего необычного, за исключением того, что кухарка вспомнила действия кота, который отдыхал на её подоконнике. Этот кот выл в какой-то неизвестный час ночи, разбудив кухарку как раз вовремя, чтобы она увидела, как он целенаправленно выскочил из открытой двери вниз по лестнице. Я задремал в полдень, а после обеда снова навестил капитана Норриса, который проявил огромный интерес к тому, что я ему рассказал. Странные происшествия — такие незначительные, но такие любопытные — пришлись ему по вкусу и вызвали множество воспоминаний о местных привидениях. Мы были искренне озадачены присутствием крыс, и Норрис одолжил мне несколько ловушек и парижскую зелень, которую я велел слугам расставить в стратегически важных местах по возвращении.

Я рано лег спать, очень сонный, но меня мучили ужасные сны. Мне казалось, что я смотрю сверху вниз, на сумеречный грот, по колено покрытый грязью, где белобородый демон-свинопаса гонял своим посохом стадо грибовидных, дряблых тварей, вид которых вызывал у меня невыразимую ненависть. Затем, когда свинопаса остановился и кивнул, прощаясь со своей работой, на вонючую бездну обрушился огромный рой крыс, которые пожирали зверей и людей.

От этого ужасающего видения меня внезапно разбудили движения Негра-Человека, который, как обычно, спал у меня под ногами. На этот раз мне не нужно было гадать, откуда доносятся его рычание и шипение, и почему он так испуганно вонзил когти мне в лодыжку, не осознавая их воздействия; ведь со всех сторон комнаты стены были наполнены тошнотворными звуками — мерзким ползаньем прожорливых гигантских крыс. Теперь не было северного сияния, которое бы показало состояние занавеса — упавшая его часть была возвращена на место, — но я не испугался и включил свет.

Когда лампочки вспыхнули ярким светом, я увидел ужасную дрожь по всему гобелену, из-за которой несколько странные узоры исполнили своеобразный танец смерти.

Это движение почти мгновенно исчезло, а вместе с ним и звук. Вскочив с постели, я ткнул в занавеску длинной ручкой подогреваемой сковороды, которая стояла...

Я подошел поближе и приподнял один участок, чтобы посмотреть, что находится под ним. Там была только залатанная каменная стена, и даже кот перестал напряженно ощущать присутствие чего-то необычного. Когда я осмотрел круглую ловушку, установленную в комнате, я обнаружил, что все отверстия защелкнулись, хотя от пойманного и вырвавшегося наружу вещества не осталось и следа.

О дальнейшем сне не могло быть и речи, поэтому, зажегши свечу, я открыл дверь и вышел на галерею к лестнице в свой кабинет, а Негр-Человек следовал за мной по пятам. Однако, прежде чем мы дошли до каменных ступеней, кот рванулся вперед и исчез вниз по старинному лестничному пролету. Спускаясь по лестнице, я внезапно услышал звуки в большой комнате внизу; звуки, которые невозможно было спутать ни с какими. Дубовые панели стен были полны крыс, которые суетились и толпились, а Негр-Человек носился вокруг с яростью растерянного охотника. Достигнув низа, я включил свет, но на этот раз шум не утих. Крысы продолжали свой беспредел, несяся с такой силой и отчетливостью, что я наконец смог определить направление их движения. Эти существа, в количестве, казалось бы, неисчерпаемом, совершали грандиозную миграцию с невообразимых высот на какую-то глубину, возможно, или невообразимо, внизу.

В этот момент я услышал шаги в коридоре, и через мгновение двое слуг распахнули массивную дверь. Они обыскивали дом в поисках какого-то неизвестного источника шума, который поверг всех кошек в панику и заставил их стремительно спуститься по нескольким лестничным пролетам и, воя, присесть перед закрытой дверью в подвал. Я спросил их, слышали ли они крыс, но они ответили отрицательно. И когда я повернулся, чтобы обратить их внимание на звуки в дверных проемах, я понял, что шум прекратился. Вместе с двумя мужчинами я спустился к двери подвала, но обнаружил, что кошки уже разбежались. Позже я решил исследовать склеп внизу, но пока просто обошел ловушки. Все они сработали, но ни в одной не было жильцов. Убедившись, что никто, кроме кошек и меня, не слышал крыс, я сидел в своем кабинете до утра, глубоко размышляя и вспоминая каждую крупицу легенды, которую я откопал о здании, в котором жил.

Утром я немного поспал, откинувшись на спинку единственного удобного библиотечного кресла, от которого мой средневековый план обустройства никак не мог избавиться. Позже я позвонил капитану Норрису, который приехал и помог мне осмотреть подвал.

Абсолютно ничего подозрительного обнаружено не было, хотя нас не покидало волнение от мысли, что этот свод был построен руками римлян. Каждая низкая арка и массивная колонна были римскими — не деградировавший романский стиль неуклюжих саксов, а строгий и гармоничный классицизм эпохи...

Цезарей; действительно, стены были испещрены надписями, знакомыми антикварам, которые неоднократно исследовали это место, — например, «P.GETAE.

ПРОП. . . ТЕМП. . . ДОНА. . ». и «Л. ПРЭК. . . ПРОТИВ . . . ПОНТИФИ. . .

АТИС…

Упоминание Атиса вызвало у меня дрожь, поскольку я читал Катулла и кое-что знал об ужасных обрядах восточного бога, чье поклонение было так тесно связано с культом Кибелы. Мы с Норрисом при свете фонарей пытались расшифровать странные и почти стертые узоры на некоторых неправильно прямоугольных каменных блоках, которые обычно считались алтарями, но ничего не смогли понять.

Мы вспомнили, что один из узоров, своего рода лучистое солнце, по мнению студентов, указывал на неримское происхождение, предполагая, что эти алтари были просто переняты римскими жрецами из какого-то более древнего, возможно, исконного храма на том же месте. На одном из этих блоков были коричневые пятна, которые заставили меня задуматься. На самом большом, в центре комнаты, на верхней поверхности были обнаружены особенности, указывающие на его связь с огнем — вероятно, с жертвенными приношениями.

Таковы были зрелища в том склепе, перед дверью которого выли кошки, и где мы с Норрисом решили провести ночь. Слуги принесли диваны, велев не обращать внимания на ночные выходки кошек, и Негр-Человек был допущен туда не только для компании, но и для помощи.

Мы решили оставить большую дубовую дверь — современную копию с вентиляционными щелями — плотно закрытой; и, позаботившись об этом, удалились, не выключая фонари, в ожидании того, что может произойти.

Свод находился очень глубоко в фундаменте монастыря и, несомненно, далеко внизу, на отвесной известняковой скале, возвышающейся над пустынной долиной.

Я не сомневался, что именно это и было целью этих необъяснимых крыс, хотя почему — не мог сказать. Пока мы лежали там в ожидании, мое бдение время от времени смешивалось с полусформированными снами, от которых меня будили тревожные движения кошки у моих ног. Эти сны были нездоровыми, но ужасно похожи на тот, что мне приснился прошлой ночью. Я снова увидел сумеречный грот и свинопаса с его невыразимыми грибными тварями, валяющимися в грязи, и, глядя на них, я увидел, что они стали ближе и отчетливее — настолько отчетливыми, что я почти мог разглядеть их черты. Затем я заметил дряблые черты одного из них — и проснулся с таким криком, что Негр-Человек вскочил, а капитан Норрис, который не спал, громко рассмеялся. Норрис, возможно, смеялся больше — или, может быть, меньше —

Если бы он знал, что именно заставило меня закричать. Но я вспомнила об этом только позже. Ужас часто парализует память, но делает это милосердно.

Когда началось это явление, меня разбудил Норрис. Из того же ужасного сна меня позвали его лёгкое дрожание и настойчивые просьбы прислушаться к кошкам.

И действительно, слушать было о чём: за закрытой дверью у подножия каменных ступеней раздавался настоящий кошмарный гул кошачьих криков и когтей, а Негр, не обращая внимания на своих сородичей снаружи, возбужденно бегал вокруг голых каменных стен, в которых я слышал тот же гул снующих крыс, который беспокоил меня прошлой ночью.

Меня охватил острый ужас, ибо здесь происходили аномалии, которым ничто нормальное не могло бы дать адекватного объяснения. Эти крысы, если не существа, одержимые безумием, которое я разделял только с кошками, должны были рыть норы и скользить по римским стенам, которые я считал построенными из цельных известняковых блоков… если только, возможно, действие воды на протяжении более семнадцати веков не размыло извилистые туннели, которые тела грызунов протоптали до широких размеров… Но даже в этом случае ужас был не меньше; ведь если это были живые паразиты, почему Норрис не слышал их отвратительного шума? Почему он уговаривал меня наблюдать за Негром и слушать кошек снаружи, и почему он дико и смутно догадывался, что могло их разбудить?

К тому моменту, когда мне удалось, насколько это было в моих силах, объяснить ему, что, как мне казалось, я слышу, мои уши зафиксировали последний, едва различимый шорох; он всё больше стихал, удаляясь всё глубже и глубже, под этот глубочайший подвал, пока не показалось, что весь обрыв внизу кишит ищущими крысами.

Норрис оказался не столь скептически настроен, как я ожидал, а, наоборот, казался глубоко тронутым. Он жестом показал мне, что кошки у двери перестали шуметь, словно смирившись с исчезновением крыс; в то время как у Негра-Человека внезапно появилось новое беспокойство, и он отчаянно царапал основание большого каменного алтаря в центре комнаты, который находился ближе к Норрису.

Диван лучше моего.

В этот момент мой страх перед неизвестностью был очень велик. Произошло нечто поразительное, и я увидел, что капитан Норрис, более молодой, полный и, предположительно, более материалистичный человек, был затронут этим так же сильно, как и я.

Возможно, это объясняется его многолетним и глубоким знанием местных легенд. В тот момент мы могли лишь наблюдать за старым черным котом, который с уменьшающимся рвением ковырялся к подножию алтаря, время от времени поднимая на меня взгляд и мяукая той убедительной манерой, которую он использовал, когда хотел, чтобы я оказал ему какую-нибудь услугу.

Норрис взял фонарь, расположенный рядом с алтарем, и осмотрел место, где Негр-Мэн копал землю лапами; молча, опустившись на колени, он соскребал многовековой лишайник, соединявший массивный доримский блок с мозаичным полом.

Он ничего не нашел и уже собирался прекратить свои поиски, когда я заметил одну незначительную деталь, от которой меня пробрала дрожь, хотя она и не подразумевала ничего большего, чем я уже предполагал. Я рассказал ему об этом, и мы оба смотрели на это почти незаметное явление с завороженным удивлением и осознанием. Дело было лишь в том, что пламя фонаря, поставленного рядом с алтарем, слегка, но определенно мерцало от сквозняка, которого раньше не было, и который, несомненно, исходил из щели между полом и алтарем, где Норрис соскребал лишайники.

Остаток ночи мы провели в ярко освещенном кабинете, нервно обсуждая, что нам делать дальше. Открытие того, что под этим проклятым сооружением находится какой-то свод, более глубокий, чем самые глубокие известные каменные сооружения римлян — свод, о котором не подозревали любопытные антиквары трех веков, — само по себе было бы достаточно, чтобы взволновать нас, даже без каких-либо предпосылок, связанных со зловещим обликом. Однако наше любопытство удвоилось; и мы замерли в сомнении, стоит ли нам отказаться от поисков и навсегда покинуть монастырь, проявляя суеверную осторожность, или же удовлетворить свое чувство приключения и смело встретить ужасы, которые могли нас поджидать в неизвестных глубинах. К утру мы пришли к компромиссу и решили отправиться в Лондон, чтобы собрать группу археологов и ученых, способных справиться с этой тайной. Следует отметить, что перед тем, как покинуть подвал, мы тщетно пытались переместить центральный алтарь, который теперь узнали как врата в новую бездну безымянного страха. Какая тайна откроет эти врата, мудрее нас придется искать.

В течение многих дней в Лондоне капитан Норрис и я представляли наши факты, предположения и легендарные анекдоты пяти видным авторитетам, всем тем, кому можно было доверять и кто с уважением относился к любым семейным откровениям, которые могли бы появиться в ходе будущих исследований. Мы обнаружили, что большинство из них не склонны были насмехаться, а, наоборот, проявляли глубокий интерес и искреннее сочувствие. Вряд ли нужно называть их всех, но я могу сказать, что среди них был сэр Уильям Бринтон, чьи раскопки в Троаде взбудоражили большую часть мира в свое время. Когда мы все сели на поезд до Анчестера, я почувствовал себя на пороге ужасающих откровений, ощущение, символизируемое скорбью многих американцев по поводу неожиданной смерти президента на другом конце света.

Вечером 7 августа мы прибыли в монастырь Эксхэм, где слуги заверили меня, что ничего необычного не произошло. Кошки, даже старый Негр, были совершенно спокойны; и ни одна ловушка в доме не сработала.

На следующий день мы должны были начать осмотр окрестностей, и в ожидании этого я разместил всех своих гостей в хорошо оборудованных комнатах. Сам же я удалился в свою башню.

Комната, а у меня под ногами был негр. Сон наступил быстро, но меня преследовали ужасные сны. Было видение римского пира, подобного пиру Тримальхиона, с ужасом на закрытом блюде. Затем пришло это проклятое, повторяющееся видение о свинопасе и его грязном стаде в сумеречном гроте.

Однако, когда я проснулся, был полный день, и в доме внизу слышались обычные звуки.

Крысы, живые или призрачные, меня не беспокоили; и Негр-Человек спокойно спал. Спустившись вниз, я обнаружил, что такое же спокойствие царило и в другом месте; состояние, которое один из собравшихся учёных — некий Торнтон, посвятивший себя экстрасенсорике, — довольно абсурдно объяснил тем, что мне наконец-то было показано то, что хотели показать мне некие силы.

Теперь всё было готово, и в 11 часов утра вся наша группа из семи человек, неся мощные электрические прожекторы и орудия раскопок, спустилась в подвал и заперла за собой дверь. С нами был Негр-Человек, поскольку исследователи не видели повода презирать его возбудимость и действительно опасались его присутствия на случай появления каких-либо неясных грызунов. Мы лишь кратко обратили внимание на римские надписи и неизвестные изображения алтаря, поскольку трое из учёных уже видели их и знали их особенности. Главное внимание было уделено внушительному центральному алтарю, и в течение часа сэр Уильям Бринтон заставил его наклониться назад, уравновешенный каким-то неизвестным противовесом.

Теперь перед нами предстало нечто такое ужасное, что повергло бы нас в ужас, если бы мы не были к этому готовы. Через почти квадратное отверстие в кафельном полу, на лестнице из каменных ступеней, настолько изношенных, что в центре она представляла собой не более чем наклонную плоскость, лежало жуткое скопление человеческих или получеловеческих костей. Те, которые сохранились в виде скелетов, выражали панический страх, а по всей поверхности были видны следы грызунов.

Черепа означали не что иное, как полнейшую идиотию, кретинизм или примитивную полуапедомию. Над заваленными адскими обломками ступенями сводился нисходящий проход, словно высеченный из цельной скалы и пропускающий поток воздуха. Этот поток был не внезапным и ядовитым порывом, как из закрытого свода, а прохладным ветерком, полным свежести. Мы не стали долго задерживаться, а, дрожа, начали расчищать проход вниз по ступеням. Именно тогда сэр Уильям, осматривая высеченные стены, сделал странное наблюдение: судя по направлению ударов, проход, должно быть, был высечен снизу .

Сейчас мне нужно очень тщательно всё обдумать и подобрать слова.

Спустившись на несколько ступенек среди изгрызенных костей, мы увидели впереди свет; не мистическое фосфоресцентное свечение, а рассеянный дневной свет.

Это явление могло произойти только через неизвестные трещины в скале, возвышающейся над пустынной долиной. То, что эти трещины остались незамеченными извне, неудивительно, ведь долина совершенно необитаема, а скала настолько высока и отвесна, что только космонавт мог бы детально изучить её поверхность. Ещё несколько шагов, и у нас буквально перехватило дыхание от увиденного; настолько буквально, что Торнтон, экстрасенс-исследователь, упал в обморок на руках ошеломлённого человека, стоявшего позади него. Норрис, с совершенно белым и дряблым лицом, просто невнятно вскрикнул; я же, кажется, ахнул или зашипел и закрыл глаза. Человек позади меня — единственный из всей компании старше меня — прохрипел избитое «Боже мой!» самым надломленным голосом, который я когда-либо слышал. Из семи образованных мужчин только сэр Уильям Бринтон сохранил самообладание; Это еще одна его заслуга, поскольку он возглавлял партию и, должно быть, первым увидел это место.

Это был сумеречный грот огромной высоты, простирающийся вдаль, за пределы видимости; подземный мир безграничных тайн и ужасающих предчувствий.

Там были здания и другие архитектурные остатки — одним испуганным взглядом я увидел странный узор из курганов, дикий круг монолитов, римские руины с низким куполом, раскинувшееся саксонское сооружение и раннее английское деревянное строение.

Но все это меркло на фоне жуткого зрелища, представлявшего собой общую поверхность земли. На протяжении нескольких метров вокруг ступеней тянулось безумное переплетение человеческих костей, или костей, по крайней мере, столь же человеческих, как те, что лежали на ступенях. Подобно пенящемуся морю, они тянулись, некоторые рассыпались, но другие были полностью или частично сочленены в виде скелетов; последние неизменно принимали позы демонического безумия, либо отбиваясь от какой-то угрозы, либо цепляясь за другие тела с хищническими намерениями.

Когда антрополог доктор Траск приступил к классификации черепов, он обнаружил сильно деградировавшую смесь, которая его совершенно озадачила. Большинство из них находились ниже пилтдаунского человека по эволюционной шкале, но во всех случаях были определенно человеческими.

Многие из них были более высокого качества, и лишь немногие представляли собой черепа исключительно развитых и чувствительных типов. Все кости были изгрызены, в основном крысами, но отчасти и другими получеловеческими животными. Среди них было множество крошечных костей крыс — павших членов смертоносной армии, завершающей древний эпос.

Удивительно, что хоть один из нас дожил до того ужасного дня открытия и сохранил рассудок. Ни Гофман, ни Гюисманс не смогли бы представить себе сцену более невероятной, более отвратительной или более готически гротескной, чем сумеречный грот, через который мы, семеро, пробирались, натыкаясь на одно откровение за другим и стараясь на время отвлечься от мыслей о событиях, которые, должно быть, произошли там триста, тысячу, две тысячи или десять тысяч лет назад.

Прихожая ада, и бедный Торнтон снова упал в обморок, когда Траск сказал ему, что некоторые из этих скелетообразных существ, должно быть, сошли с небес в виде четвероногих существ за последние двадцать или более поколений.

Ужас нарастал по мере того, как мы начинали разбирать архитектурные остатки. Четвероногие существа — с редкими представителями двуногого класса — содержались в каменных загонах, из которых они, должно быть, вырвались в последнем приступе голода или крысиного страха. Там были огромные стада, очевидно, откормленные грубыми овощами, остатки которых можно было найти в виде ядовитого силоса на дне огромных каменных хранилищ, более древних, чем Рим. Теперь я понимал, почему у моих предков были такие огромные огороды — да здравствует мечта! О цели содержания стад мне и не нужно было спрашивать.

Сэр Уильям, стоя с прожектором в римских руинах, вслух перевел самый ужасающий ритуал, который я когда-либо знал; и рассказал о диете допотопного культа, который жрецы Кибелы обнаружили и смешали со своим собственным. Норрис, привыкший к окопам, не мог прямо идти, выйдя из английского здания. Это была мясная лавка и кухня — он этого ожидал, — но видеть знакомые английские орудия труда в таком месте и читать там знакомые английские граффити , некоторые из которых датируются 1610 годом, было для него слишком утомительно. Я не мог войти в это здание — в это здание, чья демоническая деятельность была остановлена только кинжалом моего предка Уолтера де ла Поэра.

Я все же осмелился войти в низкое саксонское здание, дубовая дверь которого обвалилась, и там обнаружил ужасный ряд из десяти каменных камер с ржавыми решетками.

У троих были жильцы, все скелеты были очень хорошо сохранившимися, а на костлявом указательном пальце одного из них я обнаружил печать с моим собственным гербом. Сэр Уильям обнаружил склеп с гораздо более древними кельями под римской часовней, но эти кельи были пусты.

Под ними находилась низкая крипта с ящиками, в которых были аккуратно уложены кости, на некоторых из которых были высечены ужасающие параллельные надписи на латыни, греческом языке и языке Фригии. Тем временем доктор Траск вскрыл один из доисторических курганов и обнаружил черепа, которые были чуть более человечными, чем у гориллы, и на которых были высечены неописуемые идеографические надписи. Сквозь весь этот ужас мой кот невозмутимо бродил. Однажды я увидел его, чудовищно восседающего на горе костей, и задумался о тайнах, которые могли скрываться за его желтыми глазами.

Смутно поняв ужасающие откровения этой сумеречной области — области, столь отвратительно предсказанной моим повторяющимся сном, — мы повернули в ту, казалось бы, безграничную глубину полуночной пещеры, куда не мог проникнуть ни один луч света со скалы. Мы никогда не узнаем, какие невидимые стигийские миры простираются за тем небольшим расстоянием, которое мы прошли, ибо было решено, что такие миры...

Тайны вредны для человечества. Но поблизости было много всего, что могло нас увлечь, ведь мы не успели далеко отойти, как прожекторы осветили эту проклятую бесконечность ям, в которых пировали крысы, и внезапное отсутствие подпитки заставило хищную армию грызунов сначала напасть на живые стада голодающих существ, а затем вырваться из монастыря в той исторической оргии опустошения, которую крестьяне никогда не забудут.

Боже! Эти черные как падаль ямы, полные распиленных, обглоданных костей и вскрытых черепов!

Эти кошмарные пропасти, забитые костями питекантропоидов, кельтов, римлян и англичан, оставшимися от бесчисленных нечестивых веков! Некоторые из них были полны, и никто не может сказать, насколько глубокими они были когда-то. Другие же оставались бездонными для наших прожекторов и населялись невыразимыми фантазиями. Что же, подумал я, с несчастными крысами, которые натыкались на такие ловушки в кромешной тьме своих поисков в этом жутком Тартаре?

Однажды моя нога поскользнулась у ужасно зияющего обрыва, и меня на мгновение охватил экстатический страх. Должно быть, я долго размышлял, потому что не видел никого из группы, кроме пухлого капитана Норриса. Затем из той чернильной, безграничной, дальней дали раздался звук, который, как мне казалось, я знал; и я увидел, как мой старый черный кот промчался мимо меня, словно крылатый египетский бог, прямо в безграничную пропасть неизвестности. Но я был недалеко позади, потому что через секунду сомнений уже не осталось. Это было жуткое шуршание этих крыс, рожденных от демонов, всегда ищущих новых ужасов и полных решимости увести меня даже в те ухмыляющиеся пещеры в центре земли, где Ньярлатотеп, безумный безликий бог, слепо воет под звуки двух бесформенных идиотов-флейтистов.

Мой прожектор погас, но я всё ещё бежал. Я слышал голоса, вопли и эхо, но над всем этим тихо поднимался этот нечестивый, коварный шорох; тихо поднимающийся, поднимающийся, как окоченевший, раздутый труп, тихо поднимающийся над маслянистой рекой, текущей под бесконечными ониксовыми мостами к чёрному, гнилостному морю. Что-то толкнуло меня.

—что-то мягкое и пухлое. Должно быть, это были крысы; эта вязкая, желеобразная, ненасытная армия, которая пирует на мертвых и живых… Почему крысы не должны съесть де ла Поэра, как де ла Поэр ест запретное?… Война съела моего мальчика, проклятые они все… а янки сожгли Карфакса пламенем и сожгли деда Делапора и тайну… Нет, нет, говорю вам, я не тот демон-свинопаса в сумеречном гроте! Это не толстое лицо Эдварда Норриса на этой дряблой, грибовидной штуке! Кто говорит, что я де ла Поэр? Он жил, а мой мальчик умер!… Разве Норрисы могут владеть землями де ла Поэра?… Это вуду, говорю вам… эта пятнистая змея… Будь ты проклят, Торнтон, я научу тебя падать в обморок от того, что делает моя семья! ... Черт возьми, ты вонючка, я научу тебя блевать...

Как ты меня обманешь? . . . Магна Матер! Магна Матер! . . .

Атис. . . Ад аоданн Dia ad aghaidh. . . агус бас дунах орт! Донас

дхолас орт, агус лит-са! . . . Унгл. . . унгл. . . рррлх. . . ччч. . .

Вот что, по их словам, я сказал, когда меня нашли в темноте спустя три часа; нашли меня, сгорбившегося в темноте над пухлым, полусъеденным телом капитана Норриса, а моя собственная кошка прыгала и рвала мне горло. Теперь они взорвали монастырь Эксхэм, забрали у меня моего «Негра» и заперли меня в этой зарешеченной комнате в Ханвелле, шепча страшные слухи о моем происхождении и опыте. Торнтон находится в соседней комнате, но они не позволяют мне с ним разговаривать. Они также пытаются скрыть большую часть фактов, касающихся монастыря. Когда я говорю о бедном Норрисе, они обвиняют меня в ужасном деле, но они должны знать, что я этого не делал. Они должны знать, что это были крысы; скользкие, снующие крысы, чье шуршание никогда не дает мне спать; демонические крысы, которые бегают за обивкой в этой комнате и манят меня вниз к еще большим ужасам, чем я когда-либо знал; крысы, которых они никогда не слышат; Крысы, крысы в стенах.

Вернуться к содержанию

Неназываемое

(1923)

Поздним осенним днем на старом кладбище в Аркхеме мы сидели на полуразрушенной гробнице XVII века и размышляли о невыразимом. Глядя на гигантскую иву в центре кладбища, ствол которой почти полностью поглотил древнюю, неразборчивую плиту, я сделал фантастическое замечание о призрачной и невыразимой пище, которую, должно быть, всасывают колоссальные корни из этой седой, погребальной земли; мой друг упрекнул меня за эту чепуху и сказал, что, поскольку там не было захоронений более века, ничто не может питать дерево иначе, чем обычным образом. Кроме того, добавил он, мои постоянные разговоры о «невыразимых» и «невыразимых» вещах были очень инфантильным приемом, вполне соответствующим моему низкому положению писателя. Я слишком любил заканчивать свои рассказы образами или звуками, которые парализовали способности моих героев и лишали их мужества, слов или ассоциаций, чтобы рассказать о том, что они пережили. «Мы познаём вещи, — сказал он, — только через наши пять чувств или наши религиозные интуиции; поэтому совершенно невозможно сослаться на какой-либо объект или зрелище, которое нельзя было бы ясно изобразить с помощью твёрдых определений фактов или правильных доктрин богословия — предпочтительно доктрин конгрегационалистов, с любыми изменениями, которые могут внести традиция и сэр Артур Конан Дойл».

С этим другом, Джоэлом Мантоном, я часто вяло спорил. Он был директором Восточной средней школы, родился и вырос в Бостоне и разделял самодовольную глухоту Новой Англии к тонким нюансам жизни. Он считал, что эстетическое значение имеют только наши обычные, объективные переживания, и что задача художника состоит не столько в том, чтобы вызывать сильные эмоции действием, экстазом и изумлением, сколько в том, чтобы поддерживать спокойный интерес и восхищение посредством точных, подробных записей повседневных событий.

Особенно его возражала моя одержимость мистическим и необъяснимым; ведь, хотя он и верил в сверхъестественное гораздо сильнее меня, он не хотел признавать, что оно достаточно обыденно для литературного описания. То, что разум может находить наибольшее удовольствие в отвлечении от повседневной рутины и в оригинальных и драматических сочетаниях образов, обычно втиснутых привычкой и усталостью в избитые схемы реального существования, было чем-то практически невероятным для его ясного, практичного и логического ума.

Для него все вещи и чувства имели фиксированные размеры, свойства, причины и следствия; и хотя он смутно знал, что разум иногда выдает видения...

И, испытывая ощущения гораздо менее геометрической, классифицируемой и применимой на практике природы, он считал себя вправе провести произвольную черту и исключить из рассмотрения все, что не может быть воспринято и понято обычным гражданином. Кроме того, он был почти уверен, что ничто не может быть по-настоящему «невыразимым». Это казалось ему неразумным.

Хотя я прекрасно понимал тщетность образных и метафизических аргументов против самодовольства ортодоксального поклонника солнца, что-то в обстановке этого послеобеденного диалога вызвало у меня необычайную полемику. Разваливающиеся шиферные плиты, величественные деревья и вековые двускатные крыши старого города, пропитанного ведьмами, — всё это вместе пробудило мой дух в защите моей работы; и вскоре я уже наносил удары в страну врага. Начать контратаку было, в самом деле, несложно, поскольку я знал, что Джоэл Мантон на самом деле наполовину придерживается многих старых прихотей.

Суеверия, от которых давно отвыкли искушенные люди; вера в появление умирающих в далеких местах и в отпечатки старых лиц на окнах, через которые они смотрели всю свою жизнь. Доверять этим шепоткам сельских бабушек, настаивал я теперь, означало верить в существование призрачных субстанций на Земле, отличных от их материальных аналогов и существующих после них. Это означало верить в явления, выходящие за рамки всех обычных представлений; ибо если мертвец может передать свой видимый или осязаемый образ через полмира или сквозь века, как может быть абсурдным предположение, что заброшенные дома полны странных одушевленных существ, или что старые кладбища кишат ужасным, бестелесным разумом поколений? И поскольку дух, чтобы вызывать все приписываемые ему проявления, не может быть ограничен ни одним из законов материи; Почему так экстравагантно представлять себе психически живых мертвецов в формах — или в отсутствии форм — которые для человеческих наблюдателей должны быть совершенно и ужасающе «неназываемыми»? «Здравый смысл» в размышлениях на эти темы, заверил я своего друга с некоторой теплотой, — это всего лишь глупое отсутствие воображения и умственной гибкости.

Наступили сумерки, но ни один из нас не испытывал желания прекращать разговор. Мантон, казалось, не был впечатлен моими доводами и стремился их опровергнуть, обладая той уверенностью в собственных мнениях, которая, несомненно, и обеспечила ему успех как преподавателю; я же был слишком уверен в своих словах, чтобы бояться поражения.

Спустились сумерки, в некоторых дальних окнах слабо мерцали огни, но мы не двигались. Наше сиденье на гробнице было очень удобным, и я знал, что мой прозаичный друг не обратит внимания на зияющую трещину в древней, потревоженной корнями кирпичной кладке неподалеку от нас, или на кромешную тьму этого места, вызванную ветхим, заброшенным домом XVII века, расположенным между нами и ближайшей освещенной дорогой. Там, в темноте, на этой расколотой гробнице...

В заброшенном доме мы продолжали говорить о «невыразимом», и после того, как мой друг закончил свои насмешки, я рассказал ему об ужасных доказательствах, подтверждающих историю, над которой он насмехался больше всего.

Мой рассказ назывался «Чердачное окно» и был опубликован в январском номере журнала « Шёпот» за 1922 год. Во многих местах, особенно на Юге и тихоокеанском побережье, журналы снимали с прилавков из-за жалоб на глупых бездарей; но Новая Англия не пришла в восторг и лишь пожала плечами, услышав о моей экстравагантности. Утверждалось, что это было биологически невозможно с самого начала; всего лишь очередная из тех безумных деревенских ворчаний, которые Коттон Мэзер был достаточно наивен, чтобы вставить в свою хаотичную «Magnalia Christi Americana», и настолько плохо подтвержденных, что даже он не осмелился назвать место, где произошел этот ужас. А что касается того, как я преувеличил простые заметки старого мистика — это было совершенно невозможно и характерно для легкомысленного и несерьезного писателя! Мэзер действительно рассказывал о том, что это существо родилось, но никому, кроме дешевого сенсатора, не пришло бы в голову, что оно вырастет, будет заглядывать в чужие окна по ночам и прятаться на чердаке дома, в плоти и в душе, пока кто-нибудь не увидит его в окне спустя столетия и не сможет описать, что именно вызвало седину. Все это было вопиющей вульгарностью, и мой друг Мантон не упустил возможности подчеркнуть этот факт. Затем я рассказал ему о том, что обнаружил в старом дневнике, который вел между 1706 и 1706 годами.

и 1723 год, обнаруженный среди семейных бумаг всего в миле от того места, где мы сидели; это, а также неоспоримая реальность шрамов на груди и спине моего предка, описанных в дневнике. Я также рассказал ему о страхах других людей в этом регионе и о том, как они передавались из поколения в поколение; и о том, что никакого мифического безумия не случилось с мальчиком, который в 1793 году вошел в заброшенный дом, чтобы исследовать следы, которые, как предполагалось, там находились.

Это было нечто потустороннее — неудивительно, что чувствительные студенты содрогаются при мысли о пуританской эпохе в Массачусетсе. Так мало известно о том, что происходило под поверхностью — так мало, но такое ужасное гниение, которое изредка всплывает на поверхность в зловещих проблесках. Ужас колдовства — это страшный луч света на то, что варилось в раздавленных умах людей, но даже это мелочь. Не было красоты; не было свободы — мы видим это по архитектурным и бытовым остаткам, а также по ядовитым проповедям тесных богословов. А внутри этой ржавой железной смирительной рубашки таилась бормочущая мерзость, извращение и дьяволизм. Здесь, поистине, был апофеоз невыразимого.

Коттон Мэзер в той демонической шестой книге, которую никто не должен читать после наступления темноты, не стеснялся в выражениях, изрекая свою анафему. Суровый, как еврейский пророк, и лаконично невозмутимый, как никто со времен его времени, он рассказывал о звере, который породил нечто большее, чем зверь, но меньшее, чем человек…

О существе с дефектным глазом — и о кричащем пьяном негодяе, которого повесили за такой глаз. Об этом он прямо сказал, но без тени сомнения о том, что было дальше. Возможно, он не знал, а может, знал, но не осмеливался рассказать. Другие знали, но не осмеливались рассказать — нет никаких публичных намеков на то, почему они шептались о замке на двери, ведущей на чердачную лестницу в доме бездетного, сломленного, озлобленного старика, который установил пустую сланцевую плиту у избегаемой могилы, хотя можно проследить достаточно уклончивых легенд, чтобы вызвать озноб.

Всё это записано в найденном мною родовом дневнике; все эти тихие намёки и украдённые рассказы о существах с изъянами, которых видели в окнах ночью или на пустынных лугах у леса. Что-то настигло моего предка на тёмной дороге в долине, оставив на его груди следы рогов, а на спине — следы обезьяноподобных когтей; а когда искали отпечатки в утрамбованной пыли, находили смешанные следы расщепленных копыт и смутно человекоподобных лап. Однажды почтальон сказал, что видел старика, преследующего и зовущего ужасное, бегущее безымянное существо на Луговом холме в тускло освещённые луной часы перед рассветом, и многие ему поверили. Конечно, были странные разговоры однажды ночью в 1710 году, когда бездетного, сломленного старика похоронили в склепе за его собственным домом, на виду у пустой шиферной плиты. Дверь на чердак так и не открыли, оставив весь дом как есть, внушающий страх и опустевший. Когда оттуда доносились звуки, они перешептывались и дрожали, надеясь, что замок на чердачной двери достаточно прочный.

Затем они перестали надеяться, когда в доме священника произошел ужасный случай, не оставивший ни одной живой или невредимой. С годами легенды приобрели призрачный характер — полагаю, если это было живое существо, то оно должно было умереть. Воспоминание ужасно преследовало — тем более ужасно, что оно было таким тайным.

Во время моего рассказа мой друг Мантон замолчал, и я понял, что мои слова произвели на него впечатление. Он не засмеялся, когда я сделал паузу, а совершенно серьезно спросил о мальчике, сошедшем с ума в 1793 году, который, по-видимому, был героем моего произведения. Я рассказал ему, почему мальчик отправился в тот заброшенный, покинутый дом, и заметил, что ему должно быть интересно, поскольку он считал, что в окнах хранятся скрытые образы тех, кто сидел у них. Мальчик пошел посмотреть на окна того ужасного чердака из-за рассказов о том, что он видел за ними, и вернулся, маниакально крича.

Мантон задумчиво слушал мои слова, но постепенно вернулся к аналитическому настроению. Он допустил, ради аргументации, что какое-то неестественное чудовище действительно существовало, но напомнил мне, что даже самое болезненное извращение природы не обязательно должно быть невыразимым или научно неописуемым. Я восхитился его ясностью и настойчивостью и добавил еще несколько своих открытий.

собрались среди стариков. Эти более поздние легенды о привидениях, как я пояснил, рассказывали о чудовищных явлениях, более ужасных, чем что-либо органическое; явлениях гигантских звериных форм, иногда видимых, а иногда лишь осязаемых, которые парили в безлунные ночи и преследовали старый дом, склеп за ним и могилу, где рядом с неразборчивой плитой пророс саженец. Независимо от того, убивали ли когда-либо люди рогами или душили их, как рассказывают неподтвержденные предания, они произвели сильное и устойчивое впечатление; и до сих пор вызывали мрачный страх у очень старых туземцев, хотя последние два поколения в значительной степени забыли об этом.

Возможно, умирает из-за недостатка внимания. Более того, если говорить об эстетической теории, то если психические проявления человеческих существ представляют собой гротескные искажения, то какое связное представление могло бы выразить или изобразить столь туманную и позорную неясность, как призрак злобной, хаотичной извращенности, сама по себе являющаяся болезненным богохульством против Природы? Разве созданный мертвым мозгом гибридного кошмара, такой туманный ужас не представлял бы собой во всей отвратительной истине изысканно, пронзительно невыразимое?

Должно быть, уже было очень поздно. Мимо меня пролетела на удивление бесшумная летучая мышь, и, кажется, она коснулась и Мэнтона, потому что, хотя я ее не видел, почувствовал, как она подняла руку. Вскоре она заговорила.

«Но тот дом с чердачным окном всё ещё стоит и заброшен?»

«Да, — ответил я. — Я это видел».

«А вы что-нибудь там нашли — на чердаке или где-нибудь ещё?»

«Под карнизом лежали какие-то кости. Возможно, это то, что видел тот мальчик — если бы он был чувствительным, ему бы не понадобилось что-то в оконном стекле, чтобы вывести его из равновесия. Если же все они принадлежали одному и тому же предмету, то это, должно быть, было истеричное, бредовое чудовище. Оставлять такие кости в мире было бы кощунством, поэтому я вернулся с мешком и отнёс их в гробницу за домом. Там было отверстие, куда я мог их сбросить. Не думайте, что я был дураком — вы бы видели этот череп. У него были четырёхдюймовые рога, но лицо и челюсть были чем-то похожи на ваши и мои».

Наконец я почувствовал, как по телу Мантона, подошедшего совсем близко, пробежала настоящая дрожь. Но его любопытство не ослабело.

«А что насчёт оконных стекол?»

«Все они исчезли. Одно окно полностью лишилось рамы, а в другом в маленьких ромбовидных проемах не осталось и следа стекла. Они были именно такими.

«Такие старые решетчатые окна, которые перестали использоваться до 1700 года. Не думаю, что в них были стекла более ста лет — может быть, мальчик их разбил, если дошел до этого; в легенде об этом не говорится».

Мэнтон снова погрузился в размышления.

«Я бы хотел увидеть этот дом, Картер. Где он находится? Со стеклом или без, я должен немного его осмотреть. И гробница, куда ты положил эти кости, и другая могила без надписи — всё это, должно быть, довольно ужасно».

«Вы это видели — пока не стемнело».

Мой друг был взволнован сильнее, чем я предполагал, потому что от этой безобидной театральности он невротически отшатнулся от меня и даже вскрикнул, издав какой-то сдавленный вздох, высвободивший напряжение, накопившееся за годы подавления. Это был странный крик, и тем более ужасный, что ему ответили. Пока он еще эхом разносился, я услышал скрип в кромешной темноте и понял, что в том проклятом старом доме рядом с нами открывается решетчатое окно. А поскольку все остальные рамы давно упали, я понял, что это жуткая, безстеклянная рама того демонического чердачного окна.

Затем со стороны того же ужасного направления обрушился ядовитый поток отвратительного, ледяного воздуха, за которым последовал пронзительный вопль прямо рядом со мной на этой ужасной, расколотой гробнице человека и чудовища. В следующее мгновение меня сбросило с моей жуткой скамьи дьявольским грохотом какого-то невидимого существа титанических размеров, но неопределенной природы; я упал, распластавшись на скрюченной корнями земле этого отвратительного кладбища, а из гробницы донесся такой приглушенный гул и жужжание, что мое воображение населило безжизненную мглу милтоновскими легионами уродливых проклятых. Возник вихрь испепеляющего, ледяного ветра, а затем грохот отвалившихся кирпичей и штукатурки; но я, к счастью, потерял сознание, прежде чем смог понять, что это значит.

Мантон, хоть и был меньше меня ростом, оказался более выносливым; мы открыли глаза почти одновременно, несмотря на его более серьезные травмы. Наши диваны стояли рядом, и через несколько секунд мы поняли, что находимся в больнице Святой Марии.

Служащие, охваченные напряженным любопытством, толпились вокруг, пытаясь помочь нам вспомнить, как мы сюда попали, и вскоре мы услышали о фермере, который нашел нас в полдень на пустынном поле за Медоу-Хилл, в миле от старого кладбища, на месте, где, как говорят, когда-то стояла древняя скотобойня. У Мантона было две злокачественные раны в груди и несколько менее серьезных порезов или царапин на спине. Я был ранен не так серьезно, но весь покрыт синяками и ушибами самого непонятного характера, включая отпечаток пальца.

Расщепленное копыто. Было очевидно, что Мэнтон знал больше меня, но он ничего не говорил озадаченным и заинтересованным врачам, пока не узнал, какие у нас травмы. Затем он сказал, что мы стали жертвами свирепого быка — хотя это животное было трудно определить и объяснить.

После того как врачи и медсестры ушли, я прошептал вопрос, полный благоговения:

«Боже мой, Мэнтон, что это было? Эти шрамы… это было похоже на это?»

И я была слишком ошеломлена, чтобы ликовать, когда он прошептал в ответ то, чего я почти ожидала…

«Нет, всё было совсем не так. Оно было повсюду — желе, слизь — и всё же имело формы, тысячи форм ужаса, превосходящих всякую память. Были глаза.

—и пятно. Это была бездна — водоворот — величайшее мерзость.

Картер, это было нечто невыразимое!

Вернуться к содержанию

Фестиваль

(1923)

«Эффективные демоны, ut quae non sunt, sic tamen quasi sint, conspicienda hominibus exhibeant».

—Лактантий.

Я был далеко от дома, и меня околдовало восточное море. В сумерках я слышал, как оно бьется о скалы, и знал, что оно лежит за холмом, где извивающиеся ивы корчатся на фоне проясняющегося неба и первых вечерних звезд. И поскольку отцы позвали меня в старый город, я двинулся дальше по неглубокому, свежевыпавшему снегу вдоль дороги, одиноко взмывшей к тому месту, где Альдебаран мерцал среди деревьев; к тому самому древнему городу, который я никогда не видел, но о котором часто мечтал.

Это было Рождество, то самое, которое люди называют Рождеством, хотя в глубине души знают, что оно старше Вифлеема и Вавилона, старше Мемфиса и человечества. Это было Рождество, и я наконец прибыл в древний приморский город, где жили и праздновали мои предки в давние времена, когда праздники были запрещены; где они также повелели своим сыновьям праздновать раз в столетие, чтобы память о первобытных тайнах не была забыта. Мои предки были древним народом, и были древними даже тогда, когда эта земля была заселена триста лет назад. И они были странными, потому что пришли как темные, скрытные люди из опиумных южных садов орхидей и говорили на другом языке, прежде чем выучили язык голубоглазых рыбаков. А теперь они рассеяны и разделяют лишь ритуалы тайн, которые никто из ныне живущих не может понять. Я был единственным, кто вернулся в ту ночь в старый рыбацкий городок, как гласила легенда, ибо только бедные и одинокие помнят его.

Затем за вершиной холма я увидел Кингспорт, раскинувшийся в морозных сумерках; заснеженный Кингспорт с его старинными флюгерами и шпилями, коньками крыш и дымоходами, причалами и небольшими мостиками, ивами и кладбищами; бесконечные лабиринты крутых, узких, извилистых улиц и головокружительный центральный пик, увенчанный церковью, которого время не осмеливалось коснуться; нескончаемые лабиринты колониальных домов, нагроможденных и разбросанных под разными углами и уровнями, словно беспорядочно сложенные кубики ребенка; древность, парящая на серых крыльях над побелевшими от зимы фронтонами и двускатными крышами; фрамуги и окна с маленькими стеклами одно за другим сверкали в холодных сумерках, чтобы присоединиться к Ориону и архаичным звездам. А у гниющих причалов билось море; таинственное, извечное море, из которого...

Люди приходили сюда ещё в давние времена.

Вдоль дороги, на её вершине, возвышалась ещё более высокая, мрачная и обдуваемая ветрами вершина, и я увидел, что это кладбище, где чёрные надгробия жутко торчали из снега, словно истлевшие ногти гигантского трупа.

Эта безлюдная дорога была очень пустынной, и порой мне казалось, что я слышу вдалеке ужасный скрип, словно виселицы, колыхающейся на ветру. В 1692 году повесили четырех моих родственников за колдовство, но я не знал, где именно.

Дорога вилась вниз по склону, обращенному к морю, и я прислушивался к веселым звукам вечерней деревни, но не услышал их. Затем я подумал о времени года и почувствовал, что у этих старых пуритан вполне могут быть рождественские обычаи, странные мне, полные безмолвных молитв у очага. Поэтому после этого я не прислушивался к веселью и не искал путников, а продолжал идти мимо тихо освещенных фермерских домов и темных каменных стен, туда, где вывески старинных лавок и морских таверн скрипели на соленом бризе, а причудливые дверные молотки колоннад блестели вдоль пустынных, немощеных переулков в свете маленьких окон, занавешенных шторами.

Я видел карты города и знал, где находится дом моих соплеменников.

Мне сказали, что меня должны знать и приветствовать, ведь деревенские легенды живут долго; поэтому я поспешил через Бэк-стрит к Серкл-Корт и по свежему снегу по единственной в городе мощеной площадке добрался до Грин-лейн, которая отходит за зданием рынка. Старые карты все еще были в порядке, и у меня не возникло никаких проблем; хотя в Аркхеме, должно быть, солгали, когда сказали, что до этого места ходят трамваи, поскольку я не увидел над головой ни одного провода. В любом случае, снег скрыл бы рельсы. Я был рад, что выбрал пеший путь, потому что белая деревня казалась очень красивой с холма; и теперь мне не терпелось постучать в дверь своих родных, седьмого дома слева на Грин-лейн, со старинной остроконечной крышей и выступающим вторым этажом, все построенные до 1650 года.

Когда я наткнулся на дом, внутри горел свет, и по ромбовидным оконным стеклам я понял, что он, должно быть, был очень хорошо сохранен в своем первозданном виде. Верхняя часть дома нависала над узкой, заросшей травой улицей и почти соприкасалась с выступающей частью дома напротив, так что я словно оказался в туннеле, а низкий каменный порог был совершенно свободен от снега. Тротуара не было, но во многих домах были высокие двери, к которым вели двойные лестничные пролеты с железными перилами. Это была странная картина, и поскольку я был чужаком для Новой Англии, я никогда раньше не видел ничего подобного. Хотя мне это и понравилось, я бы наслаждался этим еще больше, если бы на снегу были следы, на улицах — люди, а в нескольких окнах не было бы задернутых штор.

Когда я постучал старинным железным дверным молотком, меня охватил страх. Какой-то страх нарастал во мне, возможно, из-за странности моего происхождения, мрачности вечера и необычной тишины в этом старом городе со странными обычаями. А когда мне ответили, я испугался по-настоящему, потому что до того, как дверь со скрипом открылась, я не слышал никаких шагов.

Но я недолго боялась, потому что у старика в халате и тапочках в дверях было бесстрастное лицо, которое меня успокаивало; и хотя он жестами показывал, что нем, он написал причудливое и старинное приветствие стилусом и восковой табличкой, которые носил с собой.

Он жестом пригласил меня в низкую, освещенную свечами комнату с массивными открытыми стропилами и темной, жесткой, скудной мебелью семнадцатого века. Прошлое там ощущалось очень ярко, ни одна деталь не отсутствовала. Там был огромный камин и прялка, за которой, несмотря на праздничную атмосферу, сидела согнутая старуха в свободной накидке и глубоком чепце, молча прядя. Казалось, в помещении царила какая-то неопределенная сырость, и я удивлялся, почему не горел огонь. Высокая скамья была обращена к ряду занавешенных окон слева и, казалось, была занята, хотя я не был уверен. Мне не все понравилось в том, что я увидел, и я снова почувствовал тот страх, который испытывал раньше. Этот страх усиливался тем, что раньше его ослабляло, потому что чем больше я смотрел на безликое лицо старика, тем больше меня пугала его безликость. Глаза не двигались, а кожа была слишком похожа на воск. Наконец я убедился, что это вовсе не лицо, а дьявольски хитрая маска. Но дряблые руки, странно одетые в перчатки, добродушно что-то написали на табличке и сказали, что мне нужно немного подождать, прежде чем меня отведут к месту праздника.

Указав на стул, стол и стопку книг, старик вышел из комнаты; и когда я сел читать, я увидел, что книги были старые и заплесневелые, и что среди них были дикие « Чудеса науки» старого Морристера, ужасный «Триумфатский садуцим» Джозефа Гланвилла, изданный в 1681 году, шокирующая «Демонолатрея» Ремигия, напечатанная в 1595 году в Лионе, и, что хуже всего, не подлежащий упоминанию «Некрономикон» безумного араба Абдула Альхазреда в запрещенном латинском переводе Олауса Вормиуса; книга, которую я никогда не видел, но о которой слышал шепот чудовищных вещей. Никто со мной не разговаривал, но я слышал скрип вывесок на ветру снаружи и жужжание прялки, пока старуха в чепце продолжала молча прясть, прясть. Комната, книги и люди показались мне очень мрачными и тревожными, но поскольку старая традиция моих отцов призывала меня на странные пиршества, я решил ожидать чего-то еще более странного. Поэтому я попытался читать и вскоре, дрожа, погрузился в нечто, найденное в этом проклятом Некрономиконе; мысль и легенда, слишком ужасные для здравомыслия или сознания. Но мне не понравилось, когда мне показалось, что я слышу, как закрывается одно из окон, выходящих на скамью.

Словно его незаметно открыли. Казалось, что он открылся, услышав жужжание, не связанное с прялкой старухи. Впрочем, это было не слишком заметно, ведь старуха пряла очень усердно, а старые часы отбивали бой.

После этого я перестал чувствовать присутствие людей на скамье и, внимательно и с содроганием читая, вернулся старик в сапогах и в свободной старинной одежде и сел на ту самую скамью, так что я его не видел. Ожидание, безусловно, было нервным, а кощунственная книга в моих руках делала его вдвойне нервным. Однако, когда пробило одиннадцать, старик встал, подошел к массивному резному сундуку в углу и взял два плаща с капюшонами; один он надел, а другой накинул на старуху, которая прекращала свое монотонное прядение. Затем они оба направились к наружной двери; женщина хромала, крадучись, а старик, взяв ту самую книгу, которую я читал, поманил меня, натягивая капюшон на это неподвижное лицо или маску.

Мы вышли в безлунную и извилистую сеть этого невероятно древнего города; вышли, когда свет в занавешенных окнах один за другим погас, а Звезда Собаки злобно смотрела на толпу людей в капюшонах и плащах, которые бесшумно высыпали из каждого дверного проема, образуя чудовищные процессии по той или иной улице, мимо скрипящих вывесок и допотопных фронтонов, соломенных крыш и окон с ромбовидными стеклами; пробираясь по крутым переулкам, где ветшающие дома перекрывали друг друга и рушились, скользя по открытым дворам и кладбищам, где покачивающиеся фонари образовывали причудливые пьяные созвездия.

Среди этой притихшей толпы я следовал за своими безмолвными проводниками; меня толкали локти, казавшиеся неестественно мягкими, и давили груди и животы, которые казались необычайно рыхлыми; но я не видел ни одного лица и не слышал ни слова.

Вверх, вверх, вверх скользили жутковатые колонны, и я увидел, что все путники сходятся, направляясь к своего рода скоплению безумных переулков на вершине высокого холма в центре города, где возвышалась большая белая церковь. Я видел ее с вершины дороги, когда смотрел на Кингспорт в сумерках, и меня пробрала дрожь, потому что Альдебаран, казалось, на мгновение балансировал на призрачном шпиле.

Вокруг церкви простиралось открытое пространство; частично это был церковный двор с призрачными шахтами, а частично — наполовину вымощенная площадь, почти полностью очищенная от снега ветром и застроенная нездорово архаичными домами с остроконечными крышами и нависающими фронтонами. Над гробницами плясали огни смерти, открывая жуткие виды, хотя, как ни странно, не отбрасывая ни одной тени. За церковным двором, где не было домов, я мог видеть вершину холма и наблюдать за мерцанием звезд на гавани, хотя город был невидим в темноте.

Лишь изредка фонарь ужасно покачивался в извилистых переулках, направляясь, чтобы догнать толпу, которая теперь безмолвно входила в церковь. Я ждал, пока толпа не заполнит черный дверной проем, и пока все отставшие не последуют за ней. Старик дергал меня за рукав, но я был полон решимости быть последним. Наконец я вошел, передо мной были зловещий мужчина и старая прядильщица. Переступив порог этого кишащего людьми храма неведомой тьмы, я обернулся, чтобы посмотреть на внешний мир, когда фосфоресцентное свечение церковного двора отбросило болезненный свет на мостовую на вершине холма. И при этом я вздрогнул. Ибо, хотя ветер не оставил много снега, несколько пятен все же остались на тропинке у двери; и в этом мимолетном взгляде назад моим встревоженным глазам показалось, что на них нет следов проходящих ног, даже моих.

Церковь была едва освещена всеми появившимися фонарями, так как большая часть толпы уже разошлась. Они хлынули по проходу между высокими белыми скамьями к люку склепа, который отвратительно зиял перед кафедрой, и теперь бесшумно пробирались внутрь. Я тупо последовал за ними по изношенным ступеням в сырой, душный склеп. Хвост этой извилистой вереницы ночных странников казался ужасным, а когда я увидел, как они извиваются в почтенную гробницу, они показались мне еще ужаснее. Затем я заметил, что в полу гробницы есть отверстие, по которому толпа спускалась вниз, и в одно мгновение мы все спускались по зловещей лестнице из грубо обработанного камня; узкой винтовой лестнице, влажной и с необычным запахом, которая бесконечно тянулась вниз, в недра холма, мимо монотонных стен из капающих каменных блоков и осыпающегося раствора. Спуск был безмолвным, шокирующим, и спустя ужасную паузу я заметил, что стены и ступени меняются, словно высеченные из цельной скалы. Больше всего меня тревожило то, что бесчисленные шаги не издавали ни звука и не создавали эха. После еще нескольких веков спуска я увидел какие-то боковые проходы или норы, ведущие из неизвестных темных глубин в эту шахту ночной тайны. Вскоре их стало чрезмерно много, словно нечестивые катакомбы безымянной угрозы; и их едкий запах гнили стал совершенно невыносимым. Я понял, что мы спустились через гору и под землю самого Кингспорта, и меня содрогнуло от мысли, что город может быть таким старым и кишащим подземным злом.

Затем я увидел зловещее мерцание бледного света и услышал коварное плескание безсолнечных вод. Я снова содрогнулся, ибо мне не нравилось то, что принесла ночь, и я горько желал, чтобы ни один из моих предков не призвал меня к этому первобытному обряду. По мере того как ступени и проход расширялись, я услышал другой звук, тонкое, жалобное издевательство слабой флейты; и внезапно передо мной раскинулась безграничная панорама внутреннего мира — огромный грибной берег, освещенный извергающимся столбом болезненного зеленоватого пламени и омываемый широкой маслянистой рекой.

то, что вытекало из ужасных и неожиданных бездн, чтобы соединиться с самыми черными безднами извечного океана.

Обморок и дыхание перехватили, и я посмотрел на этого нечестивого Эреба из титанических грибов, прокаженного огня и скользкой воды, и увидел толпы в плащах, образовавшие полукруг вокруг пылающего столба. Это был рождественский обряд, древнее человека и обреченный пережить его; первозданный обряд солнцестояния и обещания весны за снегами; обряд огня и вечнозеленых растений, света и музыки. И в стигийском гроте я видел, как они совершали обряд, поклонялись больному огненному столбу и бросали в воду горсти, вырванные из вязкой растительности, которая зеленела в хлоротическом свете. Я видел это, и я видел нечто бесформенное, присевшее далеко от света, противно играющее на флейте; и пока это существо играло, мне показалось, что я слышу ядовитые приглушенные трепетания в зловонной темноте, где я ничего не мог видеть. Но больше всего меня пугала эта пылающая колонна; извергающаяся вулканическим образом из неведомых глубин, не отбрасывающая теней, как должно быть у здорового пламени, и покрывающая ядовитый камень над собой мерзкой, едкой патиной. Ибо во всем этом кипящем пламени не было тепла, а лишь липкость смерти и тления.

Человек, который привел меня, теперь, извиваясь, подошел к месту прямо рядом с ужасным пламенем и сделал неестественные, церемониальные жесты в сторону полукруга, перед которым он стоял.

На определенных этапах ритуала они униженно склонялись, особенно когда он держал над головой тот отвратительный Некрономикон, который взял с собой; и я разделял все эти поклоны, потому что был призван на этот праздник писаниями моих предков. Затем старик подал знак полувидимому в темноте флейтисту, который тут же сменил свой слабый гул на едва громкий гул в другой тональности, вызвав тем самым немыслимый и неожиданный ужас. От этого ужаса я почти погрузился в покрытую лишайником землю, застыв в страхе не перед этим или каким-либо другим миром, а только перед безумным пространством между звездами.

Из невообразимой тьмы за гангренозным сиянием этого холодного пламени, из татарских лиг, по которым эта маслянистая река протекала жутко, неслышно и неожиданно, ритмично плескалась орда ручных, дрессированных, гибридных крылатых существ, которых ни один здоровый глаз не мог полностью постичь, ни один здоровый мозг не мог полностью вспомнить. Это были не совсем вороны, не кроты, не канюки, не муравьи, не летучие мыши-вампиры, не разложившиеся человеческие останки; а нечто, чего я не могу и не должен вспоминать. Они вяло плелись, наполовину перепончатыми лапами, наполовину перепончатыми крыльями; и когда они достигли толпы празднующих, фигуры в капюшонах схватили их, сели на них и по очереди ускакали вдоль берегов этой неосвещенной реки, в ямы и галереи паники, где ядовитые источники питают ужасные...

невыявленная катаракта.

Старая прядильщица ушла вместе с толпой, а старик остался только потому, что я отказался, когда он жестом предложил мне схватить животное и поехать верхом, как остальные. Когда я, шатаясь, поднялся на ноги, я увидел, что бесформенный флейтист скрылся из виду, но два животных терпеливо стояли рядом. Пока я стоял, старик достал свой стилус и табличку и написал, что он истинный представитель моих отцов, основавших празднование Рождества в этом древнем месте; что было предписано мне вернуться, и что самые сокровенные тайны еще предстоит совершить. Он написал это очень древним почерком, и когда я все еще колебался, он вытащил из своей свободной одежды кольцо-печатку и часы, на которых был изображен герб моей семьи, чтобы доказать, что он тот, за кого себя выдает. Но это было ужасное доказательство, потому что я знал из старых документов, что эти часы были похоронены вместе с моим прапрапрапрадедом в 1698 году.

Вскоре старик откинул капюшон и указал на семейное сходство в своем лице, но я лишь содрогнулся, потому что был уверен, что это всего лишь дьявольская восковая маска. Болтающиеся животные теперь беспокойно царапали лишайники, и я увидел, что старик сам был почти так же беспокойен. Когда одно из этих существ начало неуклюже ковылять и отступать, он быстро повернулся, чтобы остановить его; так что внезапность его движения сдвинула восковую маску с того места, где должна была быть его голова. А затем, поскольку положение этого кошмара не позволяло мне спуститься по каменной лестнице, по которой мы спускались, я бросился в маслянистую подземную реку, которая бурлила где-то в морских пещерах; бросился в этот гнилостный сок внутренних ужасов земли, прежде чем безумие моих криков могло обрушить на меня все легионы трупов, которые могли скрываться в этих чумных безднах.

В больнице мне сказали, что меня нашли наполовину замерзшим в гавани Кингспорта на рассвете, цепляющимся за дрейфующую балку, которую прислали спасатели в результате несчастного случая.

Мне сказали, что накануне вечером я свернул не на ту развилку горной дороги и упал со скал в Оранж-Пойнт; к такому выводу они пришли по следам, найденным на снегу. Я ничего не мог сказать, потому что всё было не так.

Всё было не так: в большом окне виднелось море крыш, из которых лишь примерно каждая пятая была старой, а внизу доносился шум трамваев и моторов. Они настаивали, что это Кингспорт, и я не мог этого отрицать. Когда я пришёл в бредовое состояние, услышав, что больница находится рядом со старым церковным кладбищем на Центральном холме, меня отправили в больницу Святой Марии в Аркхеме, где мне могли оказать лучшую помощь. Мне там понравилось, потому что врачи были людьми с широкими взглядами и даже помогли мне получить тщательно оберегаемый экземпляр « Некрономикона» Альхазреда из библиотеки Мискатоникского университета. Они сказали что-то о «психозе» и согласились.

Мне лучше избавиться от всех этих навязчивых мыслей.

Я снова перечитал эту ужасную главу и содрогнулся вдвойне, потому что она действительно не была для меня новой. Я уже видел это раньше, пусть следы говорят сами за себя; и где я это видел, лучше забыть. Никто — в бодрствующем состоянии — не мог напомнить мне об этом; но мои сны полны ужаса из-за фраз, которые я не осмеливаюсь процитировать. Я осмеливаюсь процитировать только один абзац, переведённый на тот английский, на который я способен, используя неуклюжую нижнелатынь.

«Самые темные пещеры, — писал безумный араб, — недоступны для постижения зрячих глаз; ибо их чудеса странны и ужасны. Проклята земля, где мертвые мысли живут новыми и причудливо воплощенными, и зловещ разум, лишенный головы. Мудро сказал Ибн Шакабао, что счастлива могила, где не покоился ни один колдун, и счастлив город ночью, все колдуны которого превратились в пепел. Ибо ходят старые слухи, что душа купленного дьяволом не спешит из своей могилы, а откармливает и наставляет самого червя, который грызет; пока из тления не зародится ужасная жизнь, и тупые падальщики земли не станут хитрее, чтобы мучить ее, и не раздуются до чудовищных размеров, чтобы терзать ее. Тайно выкапываются огромные ямы там, где должно быть достаточно земных пор, и существа научились ходить, хотя должны ползать».

Вернуться к содержанию

Изгнанный дом

(1924)

Я.

Даже в самых ужасных ситуациях ирония редко отсутствует. Иногда она напрямую вплетается в повествование, а иногда лишь связана с их случайным расположением среди людей и мест. Последний случай прекрасно иллюстрирует пример древнего города Провиденс, где в конце сороковых годов Эдгар Аллан По часто останавливался во время своих безуспешных попыток ухаживать за талантливой поэтессой миссис Уитмен. По обычно останавливался в особняке на Бенефит-стрит — переименованной гостинице «Золотой шар», на крыше которой жили Вашингтон, Джефферсон и Лафайет, — и его любимая прогулка вела на север по той же улице к дому миссис Уитмен и соседнему кладбище на склоне холма церкви Святого Иоанна, чье скрытое пространство надгробий XVIII века вызывало у него особое очарование.

Ирония заключается в следующем. Во время этой, столь часто повторявшейся прогулки, величайший в мире мастер ужасного и причудливого был вынужден пройти мимо одного дома на восточной стороне улицы; обшарпанного, старинного строения, возвышающегося на крутом склоне холма, с большим неухоженным двором, сохранившимся со времен, когда местность была частично открытой. По всей видимости, он никогда не писал и не говорил о нем, и нет никаких доказательств того, что он вообще его замечал. И все же этот дом, по мнению двух человек, обладающих достоверной информацией, по ужасу равен или превосходит самые смелые фантазии гения, который так часто проходил мимо него, не подозревая об этом, и стоит, зловеще ухмыляясь, как символ всего невыразимо отвратительного.

Этот дом был — и, по сути, остается — своего рода зданием, привлекающим внимание любопытных. Первоначально это была ферма или полуфермерское строение, построенное в соответствии со средними колониальными линиями Новой Англии середины XVIII века — процветающие дома с остроконечной крышей, двумя этажами и мансардой без слуховых окон, с георгианским дверным проемом и внутренней отделкой, продиктованной прогрессом вкуса того времени. Он был обращен на юг, один фронтон был утоплен до нижних окон в восточно поднимающемся холме, а другой открыт к фундаменту со стороны улицы. Его строительство, более полутора веков назад, последовало за выравниванием и выпрямлением дороги в этом районе; улица Бенефит — первоначально называвшаяся Бэк-стрит — была проложена как извилистая дорожка среди кладбищ первых поселенцев и выпрямлена только тогда, когда перенос тел на Северное кладбище позволил провести приличную вырубку.

через старые семейные участки.

Вначале западная стена поднималась примерно на двадцать футов вверх по крутому склону от дороги; но расширение улицы примерно во время Революции убрало большую часть промежуточного пространства, обнажив фундамент, так что пришлось построить кирпичную стену подвала, обеспечив глубокому подвалу выход на улицу с дверью и двумя окнами над землей, близко к новой линии общественного движения. Когда столетие назад проложили тротуар, последнее промежуточное пространство было удалено; и По во время своих прогулок, должно быть, видел лишь отвесный подъем из тускло-серого кирпича, выровненного с тротуаром и увенчанного на высоте десяти футов массивным старинным домом, облицованным черепицей.

Участок, напоминающий фермерский, простирался очень далеко вверх по склону холма, почти до улицы Уитон. Пространство к югу от дома, примыкающее к улице Бенефит, конечно же, находилось значительно выше уровня существующего тротуара, образуя террасу, ограниченную высокой стеной из влажного, покрытого мхом камня, пронизанной крутой лестницей узких ступеней, которые вели внутрь, между каньонообразными поверхностями, к верхней части заросшего газона, влажных кирпичных стен и заброшенных садов, чьи разобранные цементные урны, ржавые котлы, упавшие с треног из узловатых палочек, и подобные предметы контрастировали с обветренной входной дверью с разбитым окном-фрамугой, гниющими ионическими пилястрами и покрытым червями треугольным фронтоном.

В юности я слышал о заброшенном доме лишь то, что там умирало ужасно много людей. Мне говорили, что именно поэтому первоначальные владельцы съехали примерно через двадцать лет после постройки дома. В нем явно царила антисанитария, возможно, из-за сырости и плесени в подвале, общего неприятного запаха, сквозняков в коридорах или качества воды из колодца и насоса. Этого было достаточно, и только это внушало доверие моим знакомым. Только записные книжки моего дяди-антиквари, доктора Элиху Уиппла, наконец-то раскрыли мне более мрачные и расплывчатые предположения, которые составляли подспудный фольклор среди старых слуг и простых людей; предположения, которые не распространялись далеко и были в значительной степени забыты, когда Провиденс превратился в мегаполис с постоянно меняющимся современным населением.

В целом, дом никогда не считался солидной частью общины «населенным привидениями» в каком-либо реальном смысле. Не было никаких широко распространенных рассказов о гремящих цепях, холодных потоках воздуха, погасшем свете или лицах у окна. Экстремисты иногда говорили, что дом «несчастный», но даже они на этом и останавливались. Что действительно не вызывало сомнений, так это то, что ужасающее количество людей умерло там; или, точнее, умерло там с тех пор, как...

После ряда странных событий, произошедших более шестидесяти лет назад, здание опустело из-за невозможности сдать его в аренду. Эти люди не все умерли внезапно по какой-то одной причине; скорее, казалось, что их жизненные силы постепенно иссякали, так что каждый умирал скорее от той слабости, которая была у него от природы. А те, кто выжил, в разной степени страдали от анемии или туберкулеза, а иногда и от упадка умственных способностей, что плохо говорило о благополучии здания.

Следует добавить, что соседние дома, по-видимому, были совершенно свободны от этого вредного запаха.

Это я и так знал, прежде чем мои настойчивые расспросы заставили дядю показать мне записи, которые, наконец, положили начало нашему ужасному расследованию. В моем детстве этот дом, которого все избегали, был пуст, с бесплодными, корявыми и ужасными старыми деревьями, длинной, странно бледной травой и кошмарно деформированными сорняками на высоком террасном дворе, где птицы никогда не задерживались. Мы, мальчишки, обычно заполоняли это место, и я до сих пор помню свой юношеский ужас не только от болезненной странности этой зловещей растительности, но и от потусторонней атмосферы и запаха обветшалого дома, в незапертую входную дверь которого часто входили в поисках чего-нибудь страшного. Маленькие окна были в основном разбиты, и безымянная атмосфера запустения виселла вокруг шатких панелей, облупившихся внутренних ставней, отслаивающихся обоев, осыпающейся штукатурки, шатких лестниц и тех обломков потрепанной мебели, что еще оставались. Пыль и паутина добавляли ужаса; И поистине храбрым был мальчик, который добровольно поднялся по лестнице на чердак, огромное пространство с стропилами, освещенное лишь маленькими мерцающими окнами в фронтонах и заполненное грудой обломков сундуков, стульев и прялок, которые за бесконечные годы хранения приобрели чудовищные и адские формы.

Но в конце концов, чердак был не самой ужасной частью дома. Именно сырой, влажный подвал вызывал у нас самое сильное отвращение, хотя он полностью находился над землей со стороны улицы, и от оживленного тротуара его отделяли лишь тонкая дверь и кирпичная стена с прорезями под окнами. Мы едва знали, стоит ли нам преследовать его в призрачном очаровании или избегать ради спасения души и рассудка. Во-первых, там сильнее всего пахло в доме; а во-вторых, нам не нравились белые грибковые наросты, которые иногда появлялись в дождливую летнюю погоду из твердого земляного пола. Эти грибы, гротескно похожие на растительность во дворе, были поистине ужасны по своим очертаниям; отвратительные пародии на мухоморы и индийские трубки, подобных которым мы никогда не видели ни в каком другом месте. Они быстро гнили и в какой-то момент становились слегка фосфоресцирующими; Поэтому ночные прохожие иногда рассказывали о ведьминских огнях, светящихся за разбитыми стеклами запотевших окон.

Даже в самые безумные хэллоуинские дни мы никогда не заходили в этот подвал ночью, но во время некоторых наших дневных визитов нам удавалось обнаружить фосфоресценцию, особенно когда день был темным и дождливым. Было также и нечто более тонкое, что, как нам часто казалось, мы замечали — очень странное явление, которое, однако, было лишь предположением. Я имею в виду некий мутный беловатый узор на земляном полу.

— Неясный, подвижный налет плесени или селитры, который нам иногда казалось, что мы можем проследить среди редких грибковых наростов возле огромного камина в подвальной кухне. Время от времени нас поражало, что это пятно поразительно напоминает сложенную вдвое человеческую фигуру, хотя обычно такого сходства не было, и часто никакого беловатого налета не было вообще. В один дождливый день, когда эта иллюзия казалась феноменально сильной, и когда, кроме того, мне показалось, что я мельком увидел какое-то тонкое, желтоватое, мерцающее испарение, поднимающееся от налета с селитрой к зияющему камину, я рассказал об этом своему дяде. Он улыбнулся этой странной задумке, но, казалось, в его улыбке читалась ностальгия. Позже я услышал, что подобная идея присутствовала в некоторых диких древних рассказах простого народа.

—это представление также отсылает к жутким, волчьим силуэтам, которые принимает дым из большой дымовой трубы, и странным очертаниям некоторых извилистых корней деревьев, пробивающихся в подвал сквозь неплотно прилегающие фундаментные камни.

II.

Лишь став взрослым, я узнал от своего дяди о собранных им записях и данных, касающихся этого заброшенного дома. Доктор Уиппл был здравомыслящим, консервативным врачом старой закалки, и, несмотря на весь свой интерес к этому месту, не горел желанием поощрять юношеские мысли о чем-то ненормальном. Его собственная точка зрения, предполагавшая лишь, что здание и местоположение обладают явно антисанитарными качествами, не имела ничего общего с ненормальностью; но он понимал, что та живописность, которая вызывала у него интерес, в фантазийном уме мальчика может породить всевозможные ужасающие образные ассоциации.

Доктор был холостяком; седовласый, чисто выбритый, старомодный джентльмен и известный местный историк, который часто вступал в полемику с такими противоречивыми хранителями традиций, как Сидни С. Райдер и Томас У.

Бикнелл. Он жил с одним слугой в георгианском доме с дверным молотком и железными перилами на ступенях, зловеще балансируя на крутом подъеме по Норт-Корт-стрит рядом со старинным кирпичным зданием суда и колонийским домом, где его дед — двоюродный брат знаменитого капера, капитана Уиппла, сжегшего вооруженную шхуну Его Величества «Гаспи» в 1772 году, — 4 мая 1776 года проголосовал в законодательном собрании за независимость колонии Род-Айленд.

Вокруг него, в сырой библиотеке с низким потолком, затхлыми белыми панелями, массивным резным камином и маленькими окнами, увитыми плющом, сидели...

Реликвии и записи его древней семьи, среди которых было много сомнительных упоминаний о доме, которого избегали, на Бенефит-стрит. Это проблемное место находится неподалеку — Бенефит-стрит тянется вдоль отвесного холма, на который поднималось первое поселение, прямо над зданием суда.

Когда, наконец, мои настойчивые просьбы и взросление выманили у дяди ту заветную информацию, которую я искал, передо мной предстала довольно странная хроника. Хотя некоторые её части были многословными, статистическими и уныло генеалогическими, через неё проходила непрерывная нить мрачного, цепляющего ужаса и сверхъестественной злобы, которая произвела на меня даже большее впечатление, чем на доброго доктора. Отдельные события странным образом совпадали, а, казалось бы, не имеющие отношения к делу детали таили в себе кладезь ужасных возможностей. Во мне зародилось новое, жгучее любопытство, по сравнению с которым моё юношеское любопытство казалось слабым и незрелым. Первое откровение привело к исчерпывающему исследованию, и, наконец, к тому мучительному поиску, который оказался столь губительным для меня и моих близких. В конце концов, мой дядя настоял на том, чтобы присоединиться к начатым мной поискам, и после одной ночи в том доме он не ушёл со мной. Мне одиноко без этой доброй души, чьи долгие годы были наполнены лишь честью, добродетелью, хорошим вкусом, благожелательностью и знаниями. Я воздвиг мраморную урну в его память на кладбище церкви Святого Иоанна — в том самом месте, которое любил По, — в скрытой роще гигантских ив на холме, где гробницы и надгробия тихо прижались между массивной церковью и домами и стенами банковской стены на Бенефит-стрит.

История дома, раскрывающаяся в лабиринте дат, не выявила никаких следов зловещего ни в его строительстве, ни в истории процветающей и почтенной семьи, построившей его. Однако с самого начала был очевиден оттенок бедствия, вскоре приобретший зловещий характер. Тщательно составленные моим дядей записи начинались со строительства здания в 1763 году и прослеживали эту тему с необычайной детализацией. По-видимому, первыми обитателями этого заброшенного дома были Уильям Харрис и его жена Роби Декстер с детьми: Элканой (1755), Абигейл (1757), Уильямом-младшим (1759) и Рут (1761). Харрис был крупным купцом и моряком в торговле с Вест-Индией, связанным с фирмой Обадии Брауна и его племянников. После смерти Брауна в 1761 году новая фирма Nicholas Brown & Co. назначила его капитаном брига « Пруденс», построенного в Провиденсе и рассчитанного на 120 судов.

тонны, что позволило ему построить новый дом, о котором он мечтал с момента женитьбы.

Выбранное им место — недавно выпрямленный участок новой фешенебельной улицы Бэк-стрит, которая тянулась вдоль склона холма над многолюдным Чипсайдом, — было именно таким, каким его можно было пожелать, и здание полностью оправдало ожидания.

Местоположение. Это было лучшее, что могли себе позволить люди со средним достатком, и Харрис поспешил переехать туда до рождения пятого ребенка, которого ожидала семья. Этот ребенок, мальчик, родился в декабре, но родился мертвым. И за полтора века в этом доме больше не родилось ни одного живого ребенка.

В апреле среди детей случилась еще одна болезнь, и Абигейл и Рут умерли еще до конца месяца. Доктор Джоб Айвз диагностировал это как детскую лихорадку, хотя другие утверждали, что это скорее просто истощение или упадок сил. В любом случае, болезнь, по-видимому, была заразной; Ханна Боуэн, одна из двух служанок, умерла от нее в следующем июне. Эли Лиддисон, другой слуга, постоянно жаловался на слабость и вернулся бы на ферму своего отца в Рехоботе, если бы его внезапно не наняли на место Ханны, которую заменила Мехитабель Пирс. Он умер в следующем году — действительно печальный год, поскольку он ознаменовал смерть самого Уильяма Харриса, ослабленного климатом Мартиники, где его работа удерживала его в течение значительных периодов в течение предыдущего десятилетия.

Вдова Роби Харрис так и не оправилась от шока после смерти мужа, а кончина ее первенца Элканы два года спустя стала последним ударом по ее рассудку. В 1768 году она впала в легкую форму психического расстройства и с тех пор была прикована к верхней части дома; ее старшая незамужняя сестра, Мерси Декстер, переехала туда, чтобы взять на себя заботу о семье. Мерси была простой, худощавой женщиной большой силы; но ее здоровье заметно ухудшилось с момента ее смерти. Она была очень предана своей несчастной сестре и особенно любила своего единственного выжившего племянника Уильяма, который из крепкого младенца превратился в болезненного, худощавого юношу. В этом году умерла служанка Мехитабель, а другой слуга, Пресервед Смит, ушел без внятного объяснения — или, по крайней мере, с какими-то дикими рассказами и жалобой на то, что ему не нравится запах в этом месте. Какое-то время Мерси не могла найти себе больше помощи, поскольку семь смертей и случай безумия, произошедшие в течение пяти лет, положили начало слухам у камина, которые впоследствии стали такими странными. В конце концов, однако, она наняла новых слуг из другого города: Энн Уайт, угрюмую женщину из той части Северного Кингстауна, которая теперь стала поселком Эксетер, и способного мужчину из Бостона по имени Зенас Лоу.

Именно Энн Уайт впервые придала определенную форму зловещим пустым разговорам. Мерси следовало бы быть осмотрительнее и не нанимать никого из района холмов Нуснек, ибо этот отдаленный уголок глуши был тогда, как и сейчас, рассадником самых неприятных суеверий. Еще в 1892 году одна община в Эксетере эксгумировала труп и торжественно сожгла его сердце, чтобы предотвратить предполагаемые явления, вредные для здоровья и мира населения, и можно предположить, что

Представьте себе точку зрения того же самого места событий в 1768 году. Язык Энн был крайне разговорчив, и через несколько месяцев Мерси уволила её, назначив на её место верную и любезную амазонку из Ньюпорта, Марию Роббинс.

Тем временем бедная Роби Харрис, в своем безумии, давала голос снам и фантазиям самого ужасного рода. Порой ее крики становились невыносимыми, и в течение долгих периодов она издавала ужасающие вопли, из-за которых ее сыну пришлось временно поселиться у своего кузена Пелега Харриса на Пресвитериан-лейн, недалеко от нового здания колледжа. После этих визитов мальчику, казалось, становилось лучше, и если бы Мерси была так же мудра, как и доброжелательна, она бы позволила ему жить с Пелегом постоянно. Что же, миссис...

Традиция не решается утверждать, что Харрис кричала в приступах ярости, или, скорее, приводит настолько экстравагантные рассказы, что они сводятся на нет из-за своей абсурдности. Конечно, звучит абсурдно слышать, что женщина, получившая образование лишь на уровне основ французского языка, часто часами кричала на грубом и идиоматическом диалекте этого языка, или что тот же человек, оставшись один и настороженно, дико жаловался на нечто, что пристально смотрело на неё, кусало и жевало. В 1772 году умер слуга Зенас, и когда миссис Харрис узнала об этом, она рассмеялась с шокирующим восторгом, совершенно ей незнакомым. В следующем году она сама умерла и была похоронена на Северном кладбище рядом со своим мужем.

С началом конфликта с Великобританией в 1775 году Уильям Харрис, несмотря на свой шестнадцатилетний возраст и слабое здоровье, сумел поступить на службу в Армию наблюдения под командованием генерала Грина; с тех пор его здоровье и престиж неуклонно улучшались. В 1780 году, будучи капитаном в войсках Род-Айленда в Нью-Джерси под командованием полковника Энджелла, он познакомился и женился на Фиби Хетфилд из Элизабеттауна, которую привёз в Провиденс после своего почётного увольнения в следующем году.

Возвращение молодого солдата не было поводом для безграничной радости. Дом, правда, был в хорошем состоянии; улицу расширили и переименовали с Бэк-стрит на Бенефит-стрит. Но некогда крепкая фигура Мерси Декстер претерпела печальное и странное разрушение, так что теперь она представляла собой сгорбленную и жалкую фигуру с пустым голосом и тревожной бледностью.

—качества, которыми в особой степени обладала единственная оставшаяся служанка Мария. Осенью 1782 года Фиби Харрис родила мертворожденную дочь, а пятнадцатого мая следующего года Мерси Декстер попрощалась с полезной, строгой и добродетельной жизнью.

Уильям Харрис, наконец убедившись в крайне вредном для здоровья характере своего жилища, предпринял шаги к тому, чтобы покинуть его и навсегда закрыть.

Он обеспечил себе и своей жене временное жилье в недавно открывшемся отеле.

По поручению администрации гостиницы Golden Ball Inn он организовал строительство нового, более изысканного дома на Вестминстер-стрит, в развивающемся районе города, расположенном по другую сторону Большого моста.

Там, в 1785 году, родился его сын Дути; и там семья жила до тех пор, пока наступление торговли не вынудило их вернуться через реку и через холм на улицу Энджелл, в новый жилой район Ист-Сайд, где в 1876 году покойный Арчер Харрис построил свой роскошный, но ужасный особняк с французской крышей. Уильям и Фиби оба умерли от эпидемии желтой лихорадки 1797 года, но Дути воспитывал его двоюродный брат Ратбоун Харрис, сын Пелега.

Ратбоун был практичным человеком и арендовал дом на Бенефит-стрит, несмотря на желание Уильяма оставить его пустым. Он считал своим долгом перед подопечным максимально эффективно использовать все имущество мальчика и не беспокоился о смертях и болезнях, которые приводили к стольким сменам арендаторов, или о неуклонно растущем неприятии, с которым дом в целом воспринимался. Вероятно, он испытывал лишь раздражение, когда в 1804 году городской совет приказал ему окурить дом серой, смолой и камфорной смолой из-за широко обсуждавшихся смертей четырех человек, предположительно вызванных тогдашней затухающей эпидемией лихорадки. Они сказали, что в доме стоял жаропонижающий запах.

Сам Дути невысоко ценил этот дом, поскольку вырос и стал капером, отличившись на службе на корабле «Виджилант» под командованием капитана.

Кахун участвовал в войне 1812 года. Он вернулся невредимым, женился в 1814 году и стал отцом в ту памятную ночь 23 сентября 1815 года, когда сильный шторм затопил половину города и поднял высокий шлюп далеко вверх по Вестминстерской улице, так что его мачты почти коснулись окон дома Харрисов, символически подтверждая, что новорожденный мальчик, Уэлком, был сыном моряка.

Уэлком не пережил своего отца, но дожил до славной кончины во Фредериксбурге в 1862 году. Ни он, ни его сын Арчер не знали об этом заброшенном доме иначе, как о месте, которое было почти невозможно сдать в аренду — возможно, из-за затхлости и тошнотворного запаха неухоженной старости. Действительно, после череды смертей, кульминацией которых стал 1861 год, дом так и не был сдан в аренду, и волнения войны отодвинули его на второй план. Каррингтон Харрис, последний представитель мужской линии, знал его только как заброшенный и несколько живописный центр из легенд, пока я не рассказал ему о своем опыте. Он собирался снести его и построить на этом месте многоквартирный дом, но после моего рассказа решил оставить его, провести водопровод и сдать в аренду. И до сих пор у него не было никаких трудностей с поиском арендаторов. Ужас миновал.

III.

Вполне можно представить, насколько сильно на меня повлияли летописи этого события.

Харрисы. В этих непрерывных записях мне казалось, что таится непреходящее зло, превосходящее все, что я знал в природе; зло, явно связанное с домом, а не с семьей. Это впечатление подтверждалось менее систематизированным набором разрозненных данных моего дяди — легендами, переписанными из сплетен слуг, вырезками из газет, копиями свидетельств о смерти, выданных коллегами-врачами, и тому подобным. Весь этот материал я не могу перечислить, поскольку мой дядя был неутомимым антикваром и очень глубоко интересовался этим отвергнутым домом; но я могу упомянуть несколько важных моментов, которые привлекают внимание своим повторением во многих сообщениях из различных источников. Например, сплетни слуг были практически единодушны в том, что заплесневелый и зловонный подвал дома оказывал огромное пагубное влияние. Среди слуг были те, кто отказывался пользоваться кухней в подвале, и по меньшей мере три хорошо известные легенды были связаны со странными, квазичеловеческими или дьявольскими очертаниями, которые принимали корни деревьев и пятна плесени в этом районе.

Эти последние рассказы меня глубоко заинтересовали из-за того, что я видел в детстве, но мне показалось, что большая часть их значимости в каждом случае была в значительной степени затенена дополнениями из общепринятого набора местных преданий о привидениях.

Энн Уайт, со своими эксетерскими суевериями, распространила самую невероятную и в то же время самую правдоподобную историю, утверждая, что под домом должен быть похоронен один из тех вампиров — мертвецов, которые сохраняют свою телесную форму и живут кровью или дыханием живых, — чьи ужасные легионы по ночам посылают своих хищных существ или духов. Чтобы уничтожить вампира, говорили бабушки, нужно выкопать его и сжечь его сердце, или, по крайней мере, проткнуть этот орган колом; и настойчивое требование Энн провести обыск под подвалом сыграло важную роль в ее освобождении.

Однако её рассказы пользовались широкой популярностью и были приняты с большей готовностью, поскольку дом действительно стоял на земле, когда-то использовавшейся для захоронений. На мой взгляд, их интерес зависел не столько от этого обстоятельства, сколько от того, насколько уместно они сочетались с некоторыми другими вещами.

—жалоба уходящего слуги Пресерведа Смита, который жил до Энн и никогда о ней не слышал, на то, что что-то «высасывает из него дыхание» по ночам; свидетельства о смерти жертв лихорадки 1804 года, выданные доктором Чадом Хопкинсом, в которых указано, что у четырех умерших необъяснимым образом отсутствовала кровь; и неясные отрывки бредовых излияний бедной Роби Харрис, где она жаловалась на острые зубы полупрозрачного существа со стеклянными глазами.

Несмотря на то, что я свободен от необоснованных суеверий, эти вещи вызвали во мне странное ощущение, которое усилилось из-за двух газетных вырезок, разбросанных по разным местам и касающихся смертей в доме, где царило отвращение, — одна из них была из...

Одна из публикаций — Providence Gazette and Country-Journal от 12 апреля 1815 года, другая — Daily Transcript and Chronicle от 27 октября 1845 года — подробно описывала ужасающие обстоятельства, поразительно похожие друг на друга. По-видимому, в обоих случаях умирающий человек — в 1815 году это была добрая пожилая женщина по имени Стаффорд, а в 1845 году — школьный учитель средних лет по имени Элеазар Дурфи — ужасно изменился: его глаза стали стеклянными, и он пытался перекусить горло лечащего врача. Однако ещё более загадочным был последний случай, положивший конец аренде дома — серия смертей от анемии, которым предшествовали прогрессирующие приступы безумия, когда пациент коварно пытался убить своих родственников, делая надрезы на шее или запястье.

Это было в 1860 и 1861 годах, когда мой дядя только начал свою медицинскую практику; и перед отъездом на фронт он много слышал об этом от своих старших коллег. По-настоящему необъяснимым было то, как жертвы — невежественные люди, ведь этот зловонный и широко избегаемый дом теперь нельзя было сдать никому другому — бормотали проклятия на французском языке, который они, вероятно, не могли толком изучить. Это заставило вспомнить бедного Роби Харриса почти столетие назад, и так тронуло моего дядю, что он начал собирать исторические данные о доме, выслушав, некоторое время спустя после возвращения с войны, рассказ из первых рук докторов Чейза и Уитмарша. Действительно, я видел, что мой дядя глубоко задумался над этим вопросом и был рад моему интересу — непредвзятому и сочувственному интересу, который позволил ему обсуждать со мной вещи, над которыми другие просто посмеялись бы. Его фантазия не заходила так далеко, как моя, но он считал, что это место уникально по своему воображению и заслуживает внимания как источник вдохновения в области гротеска и макабра.

Со своей стороны, я был склонен отнестись ко всему этому с глубокой серьезностью и сразу же начал не только изучать имеющиеся доказательства, но и собирать как можно больше информации. Я много раз беседовал с пожилым Арчером Харрисом, тогдашним владельцем дома, до его смерти в 1916 году; и получил от него и его все еще живой незамужней сестры Алисы достоверное подтверждение всех семейных данных, собранных моим дядей. Однако, когда я спросил их, какая связь с Францией или ее языком могла быть у этого дома, они признались, что так же откровенно озадачены и невежественны, как и я. Арчер ничего не знал, и все, что могла сказать мисс Харрис, это то, что старая аллюзия, о которой слышал ее дед, Дути Харрис, могла бы немного пролить свет на ситуацию. Старый моряк, переживший смерть своего сына Уэлком в бою на два года, сам не знал этой легенды; но вспомнил, что его первая няня, престарелая Мария Роббинс, казалось, смутно понимала что-то, что могло бы...

Это придало странное значение французским бредням Роби Харрис, которые она так часто слышала в последние дни жизни этой несчастной женщины. Мария находилась в этом отвергнутом доме с 1769 года до переезда семьи в 1783 году и видела смерть Мерси Декстер. Однажды она намекнула юному Дути на несколько странное обстоятельство в последние минуты жизни Мерси, но он вскоре забыл об этом, кроме того, что это было что-то странное. Внучка, кроме того, с трудом вспоминала даже это. Она и ее брат не так сильно интересовались домом, как сын Арчера, Каррингтон, нынешний владелец, с которым я беседовал после пережитого.

Исчерпав всю доступную информацию у семьи Харрис, я с большим рвением, чем мой дядя в той же работе, обратил свое внимание на ранние городские записи и документы. Мне хотелось получить полную историю этого места с момента его основания в 1636 году — или даже раньше, если удастся найти какие-либо легенды индейцев наррагансетт, которые могли бы послужить источником данных. Вначале я обнаружил, что эта земля была частью длинной полосы земельных участков, первоначально предоставленных Джону Трокмортону; одной из многих подобных полос, начинающихся от Таун-стрит у реки и простирающихся вверх по холму до линии, примерно соответствующей современной Хоуп-стрит. Участок Трокмортона, конечно же, позже был значительно разделен на более мелкие участки; и я очень тщательно проследил тот участок, через который позже проходила Бэк-стрит или Бенефит-стрит. Ходили слухи, что это было кладбище Трокмортона; Однако, более внимательно изучив записи, я обнаружил, что все могилы были перенесены на более ранний период на Северное кладбище на дороге Паутакет-Уэст.

И вдруг — по редкой случайности, поскольку этого не было в основной части записей и легко могло остаться незамеченным — я наткнулся на нечто, что вызвало у меня сильнейшее любопытство, так как это соответствовало нескольким самым странным аспектам этого дела. Это была запись об аренде в 1697 году небольшого участка земли Этьену Руле и его жене. Наконец-то появился французский элемент — это, а также другой, более глубокий элемент ужаса, который это имя вызвало в самых темных уголках моего странного и разнородного чтения.

—и я лихорадочно изучал план местности, каким он был до того, как Бэк-стрит была частично выпрямлена и перестроена между 1747 и 1758 годами. Я обнаружил то, чего отчасти и ожидал: там, где сейчас стоял заброшенный дом, Руле разбили свое кладбище за одноэтажным коттеджем с чердаком, и никаких записей о переносе могил не сохранилось. Документ, действительно, закончился большой путаницей; и мне пришлось перерыть и Историческое общество Род-Айленда, и библиотеку Шепли, прежде чем я смог найти местную дверь, которую открыло бы имя Этьена Руле. В конце концов я нашел кое-что; нечто настолько смутное, но чудовищно важное, что я принялся за дело…

однажды, чтобы с новой, волнующей внимательностью осмотреть подвал самого заброшенного дома.

По всей видимости, Рулеты прибыли в 1696 году из Ист-Гринвича, расположенного на западном берегу залива Наррагансетт. Они были гугенотами из Кода и столкнулись с большим сопротивлением, прежде чем городские власти Провиденса разрешили им поселиться в городе. Непопулярность преследовала их в Ист-Гринвиче, куда они прибыли в 1686 году после отмены Нантского эдикта, и ходили слухи, что причина неприязни выходила за рамки простых расовых и национальных предрассудков или земельных споров, в которых участвовали другие французские поселенцы и англичане, и даже губернатор Андрос не мог их уладить.

Но их пылкий протестантизм — слишком пылкий, как шептали некоторые, — и их явное горе, когда их практически выгнали из деревни вниз по заливу, вызвали сочувствие городских властей. Здесь чужестранцам было предоставлено убежище; а смуглый Этьен Руле, менее склонный к сельскому хозяйству, чем к чтению странных книг и рисованию странных схем, получил должность канцелярии на складе на пристани Пардона Тиллингхаста, далеко на юге, на Таун-стрит. Однако позже, возможно, сорок лет спустя, после смерти старого Руле, произошли какие-то беспорядки, и после этого о семье, казалось, никто ничего не слышал.

На протяжении столетия и более, как оказалось, история семьи Рулетов хорошо помнилась и часто обсуждалась как яркие эпизоды тихой жизни новоанглийского портового города. Сын Этьена, Поль, угрюмый парень, чье непредсказуемое поведение, вероятно, спровоцировало бунт, уничтоживший семью, был особенно предметом спекуляций; и хотя Провидение никогда не разделяло паники по поводу колдовства своих пуританских соседей, старухи свободно намекали, что его молитвы не были произнесены ни в надлежащее время, ни направлены на надлежащий объект. Все это, несомненно, легло в основу легенды, известной старой Марии Роббинс. Какова была ее связь с французскими бреднями Роби Харриса и других обитателей отвергнутого дома, покажет лишь воображение или будущее открытие. Мне было интересно, сколько из тех, кто знал эти легенды, осознавали эту дополнительную связь с ужасным, которую мне открыло мое обширное чтение; Эта зловещая запись в летописи мрачного ужаса повествует о существе по имени Жак Руле из Кода, который в 1598 году был приговорен к смерти как демоническое чудовище, но впоследствии спасен от костра парижским парламентом и заключен в сумасшедший дом. Его нашли в лесу, покрытого кровью и клочками плоти, вскоре после того, как пара волков убила и растерзала мальчика. Один из волков, как видели, убежал невредимым. Конечно, это милая семейная история со странным значением имени и места; но я решил, что сплетники Провиденса вряд ли знали об этом. Если бы они знали, совпадение имен вызвало бы какие-то решительные и пугающие действия — и, возможно, даже этот скупо шепотом ускорил бы финал.

Бунт, который стер клуб «Рулетки» из истории города?

Теперь я посещал это проклятое место с возрастающей частотой; изучал мерзкую растительность сада, осматривал все стены здания и внимательно изучал каждый сантиметр земляного пола подвала. Наконец, с разрешения Кэррингтона Харриса, я вставил ключ в заброшенную дверь, выходящую из подвала прямо на улицу Бенефит, предпочитая иметь более прямой доступ к внешнему миру, чем могли обеспечить темная лестница, холл на первом этаже и входная дверь. Там, где мрачная атмосфера царила наиболее густо, я искал и тыкал в долгие послеполуденные часы, когда солнечный свет проникал сквозь запачканные паутиной окна надземной части здания, а чувство безопасности исходило от незапертой двери, которая находилась всего в нескольких футах от спокойного тротуара снаружи. Ничто новое не вознаградило мои усилия — только та же гнетущая затхлость и слабые намеки на отвратительные запахи и следы азота на полу, — и я думаю, что многие пешеходы с любопытством наблюдали за мной сквозь разбитые стекла.

Наконец, по предложению дяди, я решил попробовать посетить это место ночью; и в одну бурную полночь лучи электрического фонаря осветили заплесневелый пол с его причудливыми формами и искаженными, полуфосфоресцентными грибами. Это место странным образом деморализовало меня в тот вечер, и я был почти готов, когда увидел — или мне показалось, что я увидел — среди беловатых отложений особенно четкое изображение «сгруппировавшейся фигуры», которую я подозревал еще с детства. Ее ясность была поразительной и беспрецедентной — и, наблюдая, я, казалось, снова увидел тонкий, желтоватый, мерцающий испарений, которые так поразили меня в тот дождливый день много лет назад.

Над антропоморфным пятном плесени у камина поднимался тонкий, болезненный, почти светящийся пар, который, дрожа в сырости, словно приобретал смутные и шокирующие очертания, постепенно угасая в туманном разложении и поднимаясь в черноту огромной дымовой трубы, оставляя за собой запах. Это было поистине ужасно, и тем более ужасно для меня из-за того, что я знал об этом месте. Отказываясь убегать, я смотрел, как он исчезает, — и, наблюдая, я чувствовал, что он, в свою очередь, жадно смотрит на меня глазами, которые скорее воображаемы, чем видимы. Когда я рассказал об этом дяде, он был сильно взволнован; и после напряженного часа размышлений принял определенное и радикальное решение. Взвесив в уме важность этого дела и значение нашей связи с ним, он настоял на том, чтобы мы оба проверили — и, если возможно, уничтожили — ужас дома, проведя вместе ночь или несколько ночей агрессивного бдения в этом затхлом и проклятом грибком подвале.

IV.

В среду, 25 июня 1919 года, после надлежащего уведомления Кэррингтона Харриса, в котором не содержалось предположений о том, что мы ожидаем найти, мой дядя и я доставили в дом, который мы избегали, два походных стула и складную походную койку, а также некий научный механизм, более тяжелый и сложный по конструкции.

Днём мы оставляли их в подвале, закрывая окна бумагой и планируя вернуться вечером для первого бдения. Мы заперли дверь из подвала на первый этаж; и, имея ключ от наружной двери подвала, мы были готовы оставить там наше дорогостоящее и хрупкое оборудование.

которые мы получили тайно и ценой больших затрат — на столько дней, сколько потребуется для продолжительности наших бдений. Мы планировали бодрствовать вместе до поздней ночи, а затем бодрствовать поодиночке до рассвета двухчасовыми отрезками: сначала я, затем мой напарник; неактивный член группы будет отдыхать на койке.

Природное лидерство, с которым мой дядя раздобыл инструменты в лабораториях Брауновского университета и Оружейной палаты на Крэнстон-стрит и инстинктивно взял на себя руководство нашим предприятием, было удивительным свидетельством потенциальной жизненной силы и стойкости человека в возрасте восьмидесяти одного года. Элиху Уиппл жил в соответствии с гигиеническими законами, которые он проповедовал как врач, и если бы не то, что произошло позже, он был бы сегодня здесь в полном здравии. Только двое подозревают, что произошло — Кэррингтон Харрис и я. Мне пришлось рассказать Харрису, потому что он владел домом и заслуживал знать, что из него вышло. К тому же, мы поговорили с ним заранее, перед началом нашего путешествия; и после отъезда дяди я почувствовал, что он поймет меня и поможет мне в некоторых крайне необходимых публичных объяснениях. Он очень побледнел, но согласился помочь мне и решил, что теперь можно безопасно сдать дом в аренду.

Утверждать, что мы не нервничали в ту дождливую ночь наблюдения, было бы грубым и нелепым преувеличением. Мы, как я уже говорил, ни в коем случае не были по-детски суеверны, но научные исследования и размышления научили нас, что известная трехмерная вселенная охватывает лишь ничтожную долю всего космоса, состоящего из субстанции и энергии. В данном случае подавляющее большинство свидетельств из многочисленных достоверных источников указывало на устойчивое существование определенных сил огромной мощи и, с точки зрения человека, исключительной злобы. Сказать, что мы действительно верили в вампиров или оборотней, было бы неосторожным обобщением. Скорее следует сказать, что мы не были готовы отрицать возможность существования некоторых незнакомых и неклассифицированных модификаций жизненной силы и ослабленной материи; существующих очень редко в трехмерном пространстве из-за его более тесной связи с другими пространственными единицами, но достаточно близких к границе нашего собственного, чтобы время от времени давать нам проявления, которые мы, за неимением надлежащей точки зрения, возможно, никогда не сможем понять.

Короче говоря, нам с дядей казалось, что неопровержимый ряд фактов указывает на какое-то сохраняющееся влияние в этом отвергнутом доме; его истоки восходят к одному или другому из неблагосклонных французских поселенцев двухвековой давности, и оно до сих пор действует благодаря редким и неизвестным законам атомного и электронного движения.

Семья Руле обладала аномальной склонностью к внешним кругам сущностей — темным сферам, которые вызывают у обычных людей лишь отвращение и ужас.

—что, казалось, подтверждала их зафиксированная история. Разве тогда беспорядки тридцатых годов прошлого века не заложили определенные кинетические закономерности в болезненном мозгу одного или нескольких из них — в частности, зловещего Поля Руле, — которые, смутно сохранившись после тел, убитых и похороненных толпой, и продолжали функционировать в каком-то многомерном пространстве вдоль первоначальных силовых линий, определяемых безумной ненавистью к наступающему сообществу?

В свете современной науки, включающей теории относительности и внутриатомного взаимодействия, подобное явление, безусловно, не является физическим или биохимическим недостижимым. Легко представить себе инопланетное ядро из субстанции или энергии, бесформенное или иное, поддерживаемое в живом состоянии за счет незаметных или нематериальных отщеплений от жизненной силы или тканей и жидкостей других, более ощутимо живых существ, в которые оно проникает и с тканью которых иногда полностью сливается. Оно может быть активно враждебным, или же его действия могут быть продиктованы лишь слепым стремлением к самосохранению. В любом случае, такое чудовище в нашей системе координат неизбежно должно быть аномалией и пришельцем, уничтожение которого является первостепенной обязанностью каждого человека, а не врагом жизни, здоровья и здравомыслия мира.

Нас поражало полное невежество относительно того, в каком виде мы могли бы столкнуться с этим явлением. Ни один здравомыслящий человек даже не видел его, и лишь немногие могли ощутить его в полной мере. Это могла быть чистая энергия — форма эфирная, находящаяся за пределами субстанции, — или же частично материальная; некая неизвестная и неоднозначная масса пластичности, способная по желанию изменяться, принимая туманные формы твердого, жидкого, газообразного или слабо выраженного состояния. Антропоморфное пятно плесени на полу, форма желтоватого пара и изгиб корней деревьев в некоторых старых рассказах — все это указывало, по крайней мере, на отдаленную и напоминающую связь с человеческой формой; но насколько репрезентативным или постоянным может быть это сходство, никто не мог сказать с уверенностью.

Мы разработали два вида оружия для борьбы с ним: большую, специально оборудованную трубу Крукса, работающую от мощных аккумуляторных батарей и снабженную особыми экранами и отражателями на случай, если он окажется неосязаемым и сможет противостоять только разрушительному эфирному излучению, и пару военных огнеметов, подобных тем, что использовались во время Первой мировой войны, на случай, если он окажется частично материальным и поддающимся механическому разрушению — подобно суеверному Эксетеру.

Мы, деревенские жители, были готовы выжечь сердце этого существа, если бы сердце вообще существовало, чтобы гореть.

Весь этот агрессивный механизм мы разместили в подвале, тщательно расставив его относительно кровати и стульев, а также места перед камином, где плесень приняла странные формы. Этот, кстати, весьма примечательный участок был едва различим, когда мы расставляли мебель и инструменты, и когда вернулись вечером на саму бдение. На мгновение я усомнился, что когда-либо видел его в более четко очерченном виде, — но потом вспомнил легенды.

Наше бдение в подвале началось в 10 вечера, по летнему времени, и, продолжаясь, мы не обнаружили никаких признаков каких-либо существенных изменений. Слабый, рассеянный свет уличных фонарей снаружи, измученных дождем, и слабое фосфоресцентное свечение отвратительных грибков внутри обнажали капающий камень стен, с которых исчезли все следы побелки; сырой, зловонный и покрытый плесенью твердый земляной пол с мерзкими грибками; гниющие остатки бывших табуретов, стульев, столов и другой бесформенной мебели; тяжелые доски и массивные балки первого этажа над головой; обветшалая дощатая дверь, ведущая в мусорные баки и камеры под другими частями дома; разрушающаяся каменная лестница с испорченными деревянными перилами; а также грубый и глубокий камин из почерневшего кирпича, где ржавые железные фрагменты выдавали прошлое присутствие крюков, подставок для дров, вертела, крана и дверцы голландской печи — все это, а также наша аскетичная койка и походные стулья, и тяжелая и сложная разрушительная техника, которую мы привезли с собой.

Как и в моих прежних исследованиях, мы оставили дверь на улицу незапертой, чтобы в случае появления явлений, неподвластных нашей власти, оставался прямой и удобный путь к отступлению. Мы полагали, что наше постоянное ночное присутствие призовет любое злобное существо, скрывающееся там; и что, будучи подготовленными, мы сможем избавиться от него тем или иным из предоставленных нам средств, как только достаточно хорошо его распознаем и изучим. Сколько времени потребуется, чтобы призвать и уничтожить это существо, мы не имели ни малейшего представления. Нам также приходило в голову, что наше предприятие далеко не безопасно; никто не мог сказать, в какой силе оно может появиться. Но мы посчитали, что игра стоит риска, и отправились в нее в одиночку и без колебаний, осознавая, что обращение за помощью извне лишь выставит нас на посмешище и, возможно, сведет на нет всю нашу цель. Таково было наше состояние души, когда мы разговаривали.

—долго до ночи, пока нарастающая сонливость моего дяди не заставила меня напомнить ему лечь и поспать два часа.

Сидя там в предрассветные часы в полном одиночестве, меня пробирала дрожь, словно от страха — я говорю «в одиночестве», потому что тот, кто сидит рядом с спящим, действительно одинок; возможно, даже больше, чем может себе представить. Мой дядя тяжело дышал, его глубокие вдохи...

Выдох, сопровождаемый шумом дождя за окном, прерывался еще одним раздражающим звуком — далеким капанием воды внутри дома, — ведь дом был отвратительно сырым даже в сухую погоду, а в эту бурю — настоящим болотом. Я рассматривал рыхлую, старинную каменную кладку стен в плесневом свете и слабых лучах, проникавших с улицы сквозь затененные окна; и однажды, когда отвратительная атмосфера этого места, казалось, вот-вот вызовет у меня тошноту, я открыл дверь и оглядел улицу, наслаждаясь знакомыми видами и вдыхая свежий воздух. Но ничего не произошло, что могло бы оправдать мои наблюдения; и я зевал снова и снова, усталость брала верх над тревогой.

Затем мое внимание привлекло шевеление моего дяди во сне. В течение второй половины первого часа он несколько раз беспокойно ворочался на койке, но теперь дышал с необычной неровностью, изредка издавая вздохи, в которых чувствовались признаки удушающего стона. Я направил на него электрический фонарик и обнаружил, что его лицо отвернуто. Поднявшись и перейдя на другую сторону койки, я снова посветил фонариком, чтобы посмотреть, не испытывает ли он боли. Увиденное меня крайне встревожило, учитывая его относительную незначительность. Должно быть, это было просто сочетание странных обстоятельств со зловещей природой нашего местоположения и миссии, ведь само по себе это обстоятельство не было ужасным или противоестественным. Просто выражение лица моего дяди, несомненно, встревоженное странными снами, которые вызывала наша ситуация, выдавало значительное волнение и казалось совершенно нехарактерным для него. Обычно он выражал доброе и воспитанное спокойствие, тогда как сейчас в нем, казалось, боролись самые разные эмоции. В целом, мне кажется, именно это разнообразие больше всего меня беспокоило. Мой дядя, задыхаясь и ворочаясь в тревоге, с глазами, которые теперь вдруг открылись, казался не одним, а несколькими людьми, и в его поведении чувствовалась странная отчужденность от самого себя.

Внезапно он начал бормотать, и мне не понравился вид его рта и зубов во время разговора. Слова сначала были неразборчивы, а затем…

С невероятной силой я узнал в них что-то такое, что наполнило меня ледяным страхом, пока я не вспомнил о широте образования моего дяди и о бесконечных переводах, которые он делал из антропологических и антикварных статей в « Revue des Deux Mondes». Ведь почтенный Элиху Уиппл бормотал что-то по-французски, и те немногие фразы, которые я смог различить, казались связанными с самыми мрачными мифами, которые он когда-либо адаптировал из знаменитого парижского журнала.

Внезапно на лбу спящего выступил пот, и он резко вскочил, полусонный. Раздавшийся на французском языке крик сменился английским.

И хриплый голос возбужденно закричал: «Мое дыхание, мое дыхание!» Затем пробуждение завершилось, и, когда выражение лица вернулось в нормальное состояние, мой дядя схватил меня за руку и начал рассказывать сон, суть которого я мог лишь догадываться с каким-то благоговейным трепетом.

Он, по его словам, словно вырвался из самой обыденной череды сновидений в сцену, странность которой не имела ничего общего ни с чем из того, что он когда-либо читал. Она была из этого мира, и в то же время не из него — призрачная геометрическая неразбериха, в которой можно было увидеть элементы знакомых вещей в самых непривычных и тревожных сочетаниях. Было ощущение странного беспорядка, наложенного один на другой; расположение, в котором основные понятия времени и пространства, казалось, растворялись и смешивались самым нелогичным образом. В этом калейдоскопическом вихре призрачных образов изредка встречались, если можно так выразиться, снимки удивительной ясности, но необъяснимой неоднородности.

Однажды моему дяде показалось, что он лежит в небрежно вырытой яме, а на него сверху вниз смотрят толпа сердитых лиц, обрамленных торчащими прядями волос и треугольными шляпами. Затем он снова оказался внутри дома — старого дома, по-видимому, — но детали и обитатели постоянно менялись, и он никогда не мог быть уверен в лицах, мебели или даже в самой комнате, поскольку двери и окна, казалось, находились в таком же состоянии изменчивости, как и более предположительно подвижные предметы. Это было странно — чертовски странно — и мой дядя говорил почти смущенно, словно ожидая, что ему не поверят, когда заявил, что многие из странных лиц безошибочно носили черты семьи Харрис. И все это время его преследовало ощущение удушья, как будто какая-то всепроникающая сила распространилась по его телу и стремилась завладеть его жизненными процессами. Меня ужаснула мысль о том, что эти жизненно важные процессы, изношенные восемьдесят одним годом непрерывной работы, могут вступить в конфликт с неизвестными силами, которых даже самая молодая и сильная система могла бы позавидовать; но в другой момент я подумал, что сны — это всего лишь сны, и что эти неприятные видения могут быть, в лучшем случае, не более чем реакцией моего дяди на исследования и ожидания, которые в последнее время заполнили наши умы, вытеснив все остальное.

Разговоры также вскоре рассеяли мое чувство странности; и со временем я поддался зевоте и тоже уснул. Мой дядя, казалось, теперь бодрствовал и с радостью принял свой час наблюдения, хотя кошмар разбудил его намного раньше положенных двух часов. Сон быстро одолел меня, и меня тут же начали преследовать сны самого тревожного рода. В своих видениях я чувствовал космическое и бездонное одиночество; враждебность со всех сторон обрушивалась на какую-то тюрьму, где я лежал в заключении. Мне казалось, что я

Связанный и с кляпом во рту, преследуемый эхом криков далеких толп, жаждавших моей крови. Лицо моего дяди вызывало у меня менее приятные ассоциации, чем в бодрствующем состоянии, и я помню множество тщетных попыток вырваться и закричать. Это был неприятный сон, и на секунду я не пожалел об эхе крика, прорвавшегося сквозь преграды сна и резко и внезапно пробудившего меня, когда каждый реальный объект перед моими глазами выделялся с большей, чем от природы, четкостью и реалистичностью.

В.

Я лежал, отвернувшись от кресла дяди, поэтому в этот внезапный приступ пробуждения я увидел только дверь на улицу, окно, выходящее на север, и стену, пол и потолок в северной части комнаты — всё это запечатлелось в моей памяти с болезненной яркостью в свете, ярче, чем свечение грибов или лучи с улицы. Свет был не очень сильным и даже не достаточно сильным; уж точно недостаточно сильным, чтобы читать обычную книгу. Но он отбрасывал тень на меня и кроватку на полу и обладал желтоватой, пронзительной силой, намекающей на нечто более могущественное, чем просто свет. Я воспринял это с нездоровой остротой, несмотря на то, что два других моих чувства были сильно поражены. В моих ушах звенели отголоски этого ужасного крика, а ноздри отвращались от зловония, наполнявшего помещение. Мой разум, столь же бдительный, как и мои чувства, распознал нечто крайне необычное; И почти автоматически я вскочил и повернулся, чтобы схватить орудия разрушения, которые мы оставили нацеленными на заплесневелое место перед камином. Повернувшись, я с ужасом увидел то, что мне предстояло увидеть; ведь крик был голосом моего дяди, и я не знал, от какой угрозы мне придется защищать его и себя.

Однако, в конце концов, зрелище оказалось хуже, чем я опасался. Существуют ужасы, превосходящие все ужасы, и это было одно из тех ядер, которые космос приберегает, чтобы уничтожить немногих проклятых и несчастных. Из покрытой грибком земли поднимался пар, похожий на трупный свет, желтый и больной, который пузырился и поднимался на гигантскую высоту, образуя смутные очертания, наполовину человеческие, наполовину чудовищные, сквозь которые я мог видеть дымоход и камин вдалеке.

Всё было покрыто глазами — волчьими и насмешливыми — а морщинистая, похожая на голову насекомого голова растворялась наверху в тонкой струйке тумана, которая гнилостно извивалась и, наконец, исчезла в дымоходе. Я говорю, что видел это существо, но только в осознанном ретроспективном анализе я смог окончательно проследить его проклятое приближение к форме. В то время это было для меня лишь бурлящим, тускло фосфоресцирующим облаком грибковой отвратительности, окутывающим и растворяющимся в отвратительной пластичности единственным объектом, на котором было сосредоточено всё моё внимание. Этим объектом был мой дядя — почтенный Элиху Уиппл, — который с почернением и гниением

Эти существа злобно смотрели на меня, извиваясь и бормоча, и протянули мокрые когти, чтобы растерзать меня в ярости, вызванной этим ужасом.

Именно чувство рутины не давало мне сойти с ума. Я тренировался, готовясь к решающему моменту, и тренировки вслепую меня спасли.

Понимая, что кипящее зло не является субстанцией, достижимой для материи или материальной химии, и поэтому игнорируя огнемёт, маячивший слева от меня, я включил ток в трубчатом аппарате Крукса и сфокусировал на этой сцене бессмертного кощунства сильнейшие эфирные излучения, которые человеческое искусство может извлечь из пространств и жидкостей природы. Появилась голубоватая дымка и бешеное потрескивание, а желтоватое фосфоресценция становилась всё тусклее для моих глаз. Но я понял, что эта тусклость была лишь контрастом, и что волны от аппарата не оказывали никакого эффекта.

Затем, посреди этого демонического зрелища, я увидел новый ужас, который заставил меня закричать и, спотыкаясь и шатаясь, направился к незапертой двери на тихую улицу, не заботясь о том, какие ненормальные ужасы я выпущу на мир или какие мысли и суждения о людях обрушу на свою голову. В этом тусклом сочетании синего и желтого форма моего дяди начала отвратительное разжижение, сущность которого ускользает от всякого описания, и в котором на его исчезающем лице происходили такие изменения личности, какие может представить только безумие. Он был одновременно дьяволом и толпой, склепом и зрелищем. Освещенное смешанными и неопределенными лучами, это желеобразное лицо приняло дюжину — двадцать — сотню — выражений; ухмыляясь, оно опускалось на землю на теле, которое таяло, как сало, в карикатурном подобии легионов странных и в то же время не странных.

Я увидел черты линии Харриса: мужские и женские, взрослые и детские, а также другие черты: старые и молодые, грубые и утонченные, знакомые и незнакомые. На мгновение мелькнула деградировавшая подделка миниатюры бедного безумного Роби Харриса, которую я видел в Музее Школы дизайна, а в другой раз мне показалось, что я уловил костлявый образ Мерси Декстер, который я помнил по картине в доме Кэррингтона Харриса. Это было ужасно до невозможности; ближе к концу, когда странное сочетание лиц служанки и младенца мелькнуло рядом с заплесневелым полом, где растекалась лужа зеленоватого жира, казалось, будто меняющиеся черты боролись сами с собой и стремились сформировать контуры, подобные контурам доброго лица моего дяди. Мне нравится думать, что он существовал в тот момент и пытался попрощаться со мной. Кажется, я икнул на прощание из собственного пересохшего горла, когда, шатаясь, вышел на улицу; Тонкая струйка смазки следовала за мной от двери до залитого дождем тротуара.

Остальное было мрачным и чудовищным. На промокшей улице никого не было, и во всем мире не было никого, кому бы я осмелился рассказать. Я бесцельно бродил на юг мимо Колледж-Хилл и Атенейского театра, вниз по Хопкинс-стрит и через мост в деловой район, где высокие здания, казалось, охраняли меня, как современные материальные вещи охраняют мир от древних и нездоровых чудес. Затем с востока развернулся серый рассвет, окутывая силуэтом архаичный холм и его почтенные шпили, и манил меня к месту, где моя ужасная работа еще не была закончена. И в конце концов я пошел, мокрый, без шляпы и ошеломленный утренним светом, и вошел в ту ужасную дверь на Бенефит-стрит, которую я оставил приоткрытой и которая все еще загадочно распахивалась на виду у первых домовладельцев, с которыми я не осмеливался заговорить.

Жир исчез, потому что заплесневелый пол был пористым. А перед камином не осталось и следа гигантской, сложенной вдвое фигуры в селитре. Я посмотрел на койку, стулья, инструменты, свою заброшенную шляпу и пожелтевшую соломенную шляпу дяди. Меня охватило оцепенение, и я с трудом мог вспомнить, что было сном, а что реальностью. Затем мысли вернулись, и я понял, что стал свидетелем чего-то гораздо более ужасного, чем мне приснилось. Сев, я попытался, насколько позволяло здравомыслие, предположить, что произошло и как я мог бы положить конец этому ужасу, если бы он действительно был реальным. Казалось, это была не материя, не эфир и не что-либо еще, что мог бы постичь смертный разум. Что же тогда, как не какое-то экзотическое излучение; какой-то вампирский пар, о котором рассказывают жители Эксетера, утверждающие, что он таится над некоторыми кладбищами? Мне показалось, что это ключ, и я снова посмотрел на пол перед камином, где плесень и селитра приняли странные формы. Через десять минут я принял решение, взял шляпу и отправился домой, где принял душ, поел и по телефону заказал кирку, лопату, военный противогаз и шесть бутылей серной кислоты, которые должны были быть доставлены на следующее утро к подвалу дома, который боялись видеть на улице Бенефит. После этого я попытался заснуть; а когда не смог, проводил время за чтением и сочинением бессмысленных стихов, чтобы развеять своё настроение.

На следующий день в 11 часов утра я приступил к раскопкам. Погода была солнечная, и я был этому рад. Я по-прежнему был один, потому что, как бы сильно я ни боялся неведомого ужаса, который искал, больше всего меня пугала мысль о том, чтобы рассказать кому-нибудь. Позже я рассказал Харрису только по крайней необходимости и потому, что он слышал странные истории от стариков, которые совсем не располагали его к вере. Когда я перекапывал вонючую черную землю перед камином, моя лопата вызывала выделение вязкой желтой жидкости из белых грибов, которые она срезала, я дрожал от сомнительных мыслей о том, что могу обнаружить. Некоторые тайны недр земли вредны для человечества, и это казалось мне одной из них.

Моя рука заметно дрожала, но я все равно продолжал; спустя некоторое время, стоя в...

Я вырыл огромную яму. По мере углубления ямы, которая была примерно шесть футов в квадрате, зловещий запах усиливался; и я потерял всякое сомнение в скором контакте с адской тварью, чьи испарения проклинали дом более полутора веков. Я гадал, как она будет выглядеть — какой будет её форма и сущность, и насколько большой она могла вырасти за долгие века, высасывая жизнь. Наконец я выбрался из ямы и разбросал наваленную землю, затем расставил большие канистры с кислотой по обеим сторонам, чтобы при необходимости быстро вылить их все в отверстие. После этого я насыпал землю только вдоль двух других сторон, работая медленнее и надевая противогаз по мере усиления запаха. Меня почти пугала близость к безымянному существу на дне ямы.

Внезапно моя лопата наткнулась на что-то мягче земли. Я вздрогнул и сделал движение, словно собираясь выбраться из ямы, которая теперь была глубиной по шею.

Затем ко мне вернулась смелость, и я, освещая поверхность электрическим фонариком, соскребал еще больше грязи. Обнаруженная поверхность была покрыта рыбьим налетом и была похожа на стекло.

Что-то вроде полугнилого застывшего желе с едва заметными прожилками. Я поскреб дальше и увидел, что оно приняло форму. Там была трещина, где часть вещества была сложена. Открытая область была огромной и приблизительно цилиндрической; как гигантская мягкая сине-белая дымоходная труба, сложенная пополам, самая большая часть которой имела диаметр около двух футов. Я поскреб еще дальше, а затем резко выскочил из ямы и убежал от этой грязной штуковины; в панике отцепляя и наклоняя тяжелые канистры, выливая их едкое содержимое одну за другой в эту бездну погребения на немыслимую аномалию, чей титанический изгиб я и видел.

Ослепительный вихрь зеленовато-желтых паров, который бурно вырывался из этой дыры по мере того, как вниз спускались потоки кислоты, навсегда останется в моей памяти. Вдоль всего холма люди рассказывают о том желтом дне, когда ядовитые и ужасные пары поднимались от отходов завода, сбрасываемых в реку Провиденс, но я знаю, как сильно они ошибаются относительно источника. Они также рассказывают об отвратительном реве, который одновременно доносился из какой-то неисправной водопроводной трубы или газопровода под землей — но я мог бы их поправить, если бы осмелился. Это было невыразимо ужасно, и я не понимаю, как я это пережил. Я потерял сознание после того, как опустошил четвертую бутыль, которую мне пришлось брать в руки, когда пары начали проникать сквозь мою маску; но когда я пришел в себя, я увидел, что из дыры не выходит новых паров.

Две оставшиеся канистры я опустошил без особого результата, и через некоторое время почувствовал, что можно спокойно засыпать яму землей. Закончил я только в сумерках, но страх исчез. Влага стала менее зловонной, и все странные грибы засохли, приобретя безобидный сероватый оттенок.

Порошок, похожий на пепел, разносился по полу. Один из самых ужасных ужасов земли навсегда исчез; и если ад существует, то он наконец-то принял демоническую душу нечестивого существа. И, отгребая последнюю лопату плесени, я пролил первую из многих слез, которыми я беззастенчиво отдавал дань памяти моему любимому дяде.

Следующей весной в террасном саду отвергнутого дома больше не росла бледная трава и странные сорняки, и вскоре после этого Кэррингтон Харрис арендовал это место. Оно по-прежнему кажется призрачным, но его странность завораживает меня, и я буду испытывать смешанное с облегчением странное сожаление, когда его снесут, чтобы освободить место для вульгарного магазина или вульгарного многоквартирного дома. На голых старых деревьях во дворе начали плодоносить маленькие сладкие яблоки, а в прошлом году птицы свили гнезда на их корявых ветвях.

Вернуться к содержанию

Ужас в Ред-Хуке

(1925)

«В нас есть как таинства зла, так и добра, и мы живем и движемся в соответствии с моей верой в неведомый мир, место, где есть пещеры, тени и обитатели в сумерках. Возможно, человек иногда вернется на путь эволюции, и я верю, что ужасающая легенда еще не умерла».

Артур Макен.

Я.

Несколько недель назад на углу улицы в деревне Паскоаг, штат Род-Айленд, высокий, крепкого телосложения и внешне вполне здоровый пешеход вызвал множество предположений своим необычным поведением. По всей видимости, он спускался с холма по дороге из Чепачета и, увидев узкий участок, повернул налево на главную улицу, где несколько скромных коммерческих зданий создают ощущение городской застройки. В этот момент, без видимой причины, он совершил свой поразительный поступок: на секунду он странно уставился на самое высокое здание перед собой, а затем, с серией испуганных, истерических криков, бросился в отчаянный бег, который закончился падением на следующем переходе. Его подняли и отряхнули, после чего выяснилось, что он в сознании, не получил никаких повреждений и, очевидно, вылечился от внезапного нервного приступа. Он смущенно пробормотал какие-то объяснения, касающиеся перенесенной травмы, и, опустив взгляд, повернул обратно на дорогу в Чепачет, медленно скрывшись из виду, ни разу не оглянувшись. Это был странный случай для такого крупного, крепкого, с обычными чертами лица и внушительным видом человека, и странность ситуации не уменьшилась от замечаний прохожего, узнавшего в нем квартиранта известного молочника на окраине Чепачета.

Как выяснилось, это был детектив полиции Нью-Йорка по имени Томас Ф. Мэлоун, находившийся в длительном отпуске по состоянию здоровья после чрезвычайно тяжелой работы над ужасным местным делом, которое из-за несчастного случая приобрело драматический характер. Во время рейда, в котором он принимал участие, обрушилось несколько старых кирпичных зданий, и что-то в массовой гибели людей, как заключенных, так и его товарищей, особенно его ужаснуло.

В результате у него развился острый и аномальный ужас перед любыми зданиями, даже отдаленно напоминающими обрушившиеся, так что в конце концов

Специалисты-психиатры запретили ему видеть подобные вещи на неопределенный срок. Полицейский врач, имевший родственников в Чепачете, предложил этот живописный посёлок с деревянными колониальными домами как идеальное место для психологического восстановления; и туда отправился страдающий, пообещав никогда не ступать на мощеные кирпичом улицы больших деревень, пока ему не дадут соответствующие рекомендации специалист из Вунсокета, с которым его связали. Эта прогулка в Паскоаг за журналами была ошибкой, и пациент поплатился за свое непослушание испугом, синяками и унижением.

Об этом знали сплетники из Чепачета и Паскоага; и в это верили также самые учёные специалисты. Но Мэлоун поначалу рассказывал специалистам гораздо больше, прекратив это делать только тогда, когда понял, что его ждёт полное недоверие.

После этого он молчал, не протестуя, когда все согласились, что обрушение нескольких ветхих кирпичных домов в районе Ред-Хук в Бруклине и последовавшая за этим гибель многих храбрых офицеров подорвали его нервное равновесие. В конце концов, он слишком много работал, пытаясь навести порядок в этих рассадниках беспорядка и насилия; некоторые вещи были достаточно шокирующими, по совести, а неожиданная трагедия стала последней каплей. Это было простое объяснение, понятное каждому, и поскольку Малоун не был простым человеком, он понимал, что лучше будет ограничиться им. Намекать недальновидным людям на ужас, превосходящий всякое человеческое понимание — ужас домов, кварталов и городов, пораженных и зараженных злом, вырванным из древних миров, — означало бы лишь приглашать в палату вместо спокойной жизни в сельской местности, а Малоун был человеком здравого смысла, несмотря на свой мистицизм. У него было кельтское видение странных и скрытых вещей, но и проницательный взгляд логика на внешне неубедительное; Это сочетание факторов за сорок два года его жизни привело его в самые разные места и заставило оказаться в неожиданных ситуациях для человека, родившегося в георгианской вилле недалеко от Феникс-парка и окончившего Дублинский университет.

И теперь, переосмысливая увиденное, почувствованное и воспринятое, Мэлоун был доволен тем, что хранил в тайне секрет того, что могло превратить бесстрашного бойца в дрожащего невротика; что могло превратить старые кирпичные трущобы и моря темных, тонких лиц в кошмар и зловещее предзнаменование. Это был не первый раз, когда его ощущениям приходилось оставаться без объяснения — ведь разве сам его поступок, погружение в многоязычную бездну нью-йоркского преступного мира, не был чем-то необъяснимым и не поддающимся здравому смыслу? Что он мог сказать прозаическим из древних колдовских кругов и гротескным чудесам, различимым для чутких глаз в ядовитом котле, где все разнообразные отбросы нездоровых веков смешивают свой яд и увековечивают свои отвратительные ужасы? Он видел адское зеленое пламя тайного чуда в этом откровенном, ускользающем водовороте внешней жадности и внутреннего богохульства и мягко улыбался, когда

Все знакомые ему нью-йоркцы насмехались над его экспериментом в полиции. Они были очень остроумны и циничны, высмеивая его фантастическое стремление к постижимым тайнам и уверяя его, что в наши дни Нью-Йорк — это сплошная дешевизна и вульгарность. Один из них поспорил с ним на крупную сумму, что он не сможет этого сделать — несмотря на множество трогательных статей в « Дублинском обзоре ».

даже написать по-настоящему интересную историю о нью-йоркской низшей прослойке общества; и теперь, оглядываясь назад, он понял, что космическая ирония оправдала слова пророка, тайно опровергая их легкомысленный смысл. Ужас, наконец-то увиденный, не мог стать сюжетом — ибо, подобно книге, цитируемой немецким авторитетом в творчестве По,

«es lässt sich nicht lesen — оно не позволяет себя читать».

II.

Для Мэлоуна ощущение скрытой тайны бытия всегда присутствовало. В юности он ощущал сокровенную красоту и восторг вещей и был поэтом; но бедность, горе и изгнание обратили его в более темные стороны, и его ужасали обвинения в зле в окружающем мире.

Повседневная жизнь для него превратилась в фантасмагорию мрачных теней; то сверкающих и зловещих, скрывающих гниль, как в лучших образцах творчества Бердсли, то намекающих на ужасы, скрывающиеся за самыми обычными формами и предметами, как в более тонких и менее очевидных работах Гюстава Доре. Он часто считал милосердным, что большинство людей с высоким интеллектом насмехаются над сокровенными тайнами; ибо, утверждал он, если выдающиеся умы когда-либо вступят в полный контакт с секретами, хранящимися в древних и низших культах, возникшие в результате аномалии вскоре не только разрушат мир, но и поставят под угрозу саму целостность Вселенной. Все эти размышления, несомненно, были болезненными, но острая логика и глубокое чувство юмора умело компенсировали их. Малоун довольствовался тем, что его представления оставались полузагадочными и запретными видениями, с которыми можно было легко играть; и истерика наступала только тогда, когда долг бросал его в ад откровений, слишком внезапных и коварных, чтобы из него выбраться.

Он некоторое время служил в участке Батлер-стрит в Бруклине, когда до его сведения дошло дело Ред-Хука. Ред-Хук — это лабиринт смешанной нищеты недалеко от старинной набережной напротив острова Губернатора, с грязными шоссе, поднимающимися по холму от причалов к возвышенности, где обветшалые участки улиц Клинтон и Корт ведут к зданию мэрии. Дома здесь в основном кирпичные, построенные в период с первой четверти до середины XIX века, а некоторые из малоизвестных переулков и закоулков обладают тем манящим старинным колоритом, который, как подсказывает нам традиционный взгляд, можно назвать...

«Диккенсовская» атмосфера. Население представляет собой безнадежный клубок и загадку; сирийские, испанские, итальянские и негритянские элементы накладываются друг на друга, а фрагменты скандинавского и американского регионов находятся неподалеку. Это...

Здесь царит хаос звуков и грязи, и в ответ на плеск маслянистых волн о грязные пирсы и чудовищные органные литании портовых свистков раздаются странные крики. Давным-давно здесь царила более светлая картина: на нижних улицах бродили моряки с ясными глазами, а на холме, где выстроились более крупные дома, стояли дома со вкусом и солидностью. Остатки этого былого счастья можно проследить в изящных формах зданий, изредка встречающихся грациозных церквях и свидетельствах оригинального искусства и прошлого в отдельных деталях — изношенная лестница, покосившийся дверной проем, потрепанная парой декоративных колонн или пилястр, или фрагмент некогда зеленого пространства с погнутыми и ржавыми железными перилами. Дома, как правило, представляют собой сплошные блоки, и время от времени многооконный купол напоминает о тех временах, когда дома капитанов и судовладельцев наблюдали за морем.

Из этого клубка материального и духовного гниения с неба обрушиваются богохульства сотен диалектов. Толпы бродяг, крича и распевая песни, ходят по переулкам и улицам, время от времени украдкой гасят свет и опускают занавески, а смуглые, покрытые грехами лица исчезают из окон, когда посетители пробираются внутрь. Полицейские отчаиваются в попытках навести порядок или провести реформы и стремятся скорее возвести барьеры, защищающие внешний мир от заразы. На звон патрулей отвечает какая-то призрачная тишина, а задержанные никогда не общаются. Видимые преступления столь же разнообразны, как и местные диалекты, и охватывают весь спектр от контрабанды рома и запрещенных мигрантов через различные стадии беззакония и порока до убийств и увечий в их самых отвратительных обличиях. То, что эти видимые преступления не происходят чаще, не говорит в пользу района, если только умение скрывать правду не является искусством, заслуживающим похвалы. В Ред-Хук приезжает больше людей, чем уезжает оттуда — или, по крайней мере, больше, чем покидает его со стороны суши, — и те, кто не разговорчив, с наибольшей вероятностью уезжают.

В таком положении вещей Мэлоун находил слабый смрад тайн, более ужасный, чем любые грехи, осуждаемые гражданами и оплакиваемые священниками и филантропами. Он, как человек, объединяющий воображение с научными знаниями, осознавал, что современные люди в условиях беззакония странным образом склонны повторять самые мрачные инстинктивные модели первобытной полуобезьяньей дикости в своей повседневной жизни и ритуальных обрядах; и он часто с содроганием антрополога наблюдал за песнопениями и проклятиями шествия молодых людей с затуманенными глазами и оспинами, которые медленно двигались в темные предрассветные часы. Группы этих юношей можно было видеть постоянно: иногда в похотливых бдениях на углах улиц, иногда в дверях, зловеще играя на дешевых музыкальных инструментах, иногда в оцепенелых дремотах или непристойных диалогах за столиками в кафетерии возле мэрии, а иногда

Они шепотом беседовали в обшарпанных такси, припаркованных у высоких крыльцов ветхих старых домов с плотно закрытыми ставнями. Они пугали и завораживали его больше, чем он осмеливался признаться своим коллегам по полиции, потому что ему казалось, что он видит в них какую-то чудовищную нить тайной преемственности; некую дьявольскую, загадочную и древнюю закономерность, совершенно выходящую за рамки и скрывающуюся под грязной массой фактов, привычек и мест, которые полиция так тщательно и скрупулезно перечисляет.

Он внутренне чувствовал, что они, должно быть, наследники какой-то ужасной и первобытной традиции; носители искаженных и обрывочных фрагментов культов и церемоний, более древних, чем человечество. Их целостность и определенность наводили на эту мысль, и это проявлялось в странном недоверии к порядку, которое скрывалось под их убогой неразберихой. Он не зря читал такие трактаты, как « Культ ведьм» мисс Мюррей. в Западной Европе; и знали, что до недавнего времени среди крестьян и скрытных людей, несомненно, сохранялась ужасающая и тайная система собраний и оргий, происходящая от темных религий, существовавших до арийского мира и фигурирующих в народных легендах как черные мессы и ведьминские обряды.

Субботы. Он ни на секунду не мог предположить, что эти адские пережитки древней туранско-азиатской магии и культов плодородия полностью исчезли, и часто задавался вопросом, насколько они древнее и мрачнее самых ужасных из тех, что доносились из уст других людей.

III.

Дело Роберта Суйдама привело Мэлоуна в самое сердце Ред-Хука. Суйдам был образованным отшельником из старинной голландской семьи, изначально обладавшим едва самостоятельными средствами и проживавшим в просторном, но плохо сохранившемся особняке, построенном его дедом во Флэтбуше, когда эта деревня представляла собой не более чем приятную группу колониальных коттеджей, окружающих увитую плющом реформатскую церковь со шпилем и железным ограждением двора с нидерландскими надгробиями. В своем уединенном доме, расположенном в стороне от улицы Мартенсе, среди двора с почтенными деревьями, Суйдам читал и размышлял около шести десятилетий, за исключением периода поколением ранее, когда он уплыл в Старый Свет и оставался там вдали от глаз восемь лет. Он не мог позволить себе слуг и пускал в свое абсолютное уединение лишь немногих посетителей; Он избегал близких дружеских отношений и принимал редких знакомых в одной из трех комнат на первом этаже, которые содержал в порядке, — огромной библиотеке с высокими потолками, стены которой были плотно заставлены потрепанными книгами громоздкого, архаичного и смутно отталкивающего вида. Рост города и его окончательное поглощение Бруклинским районом ничего не значили для Суйдама, и он сам становился все менее значимым для города. Пожилые люди по-прежнему указывали на него на улицах, но для большинства нынешнего населения он был всего лишь странным, тучным стариком, чьи неопрятные седые волосы, щетина, блестящая черная одежда и трость с золотым набалдашником вызывали лишь насмешливый взгляд и ничего больше. Мэлоун

Я не знал его лично, пока долг не позвал его к этому делу, но слышал о нем косвенно как о действительно глубоком знатоке средневековых суеверий и однажды вскользь хотел найти его вышедшую из печати брошюру о Каббале и легенде о Фаусте, которую друг процитировал по памяти.

Суйдам стал «делом», когда его дальние и единственные родственники обратились в суд с просьбой вынести решение о его вменяемости. Их действия казались внезапными для внешнего мира, но на самом деле были предприняты лишь после длительного наблюдения и печальных дебатов. Они основывались на некоторых странных изменениях в его речи и привычках; диких отсылках к грядущим чудесам и необъяснимых визитах в сомнительные бруклинские кварталы. С годами он становился всё более и более обветшалым и теперь бродил, словно настоящий нищий; его изредка видели униженные друзья на станциях метро, или он слонялся по скамейкам вокруг Боро-Холла, беседуя с группами смуглых, злобно выглядящих незнакомцев. Когда он говорил, то бормотал о безграничных силах, почти находящихся в его власти, и с многозначительными ухмылками повторял такие мистические слова или имена, как «Сефирот», «Ашмодай» и «Самаэль». В ходе судебного разбирательства выяснилось, что он тратил свой доход и основной капитал на покупку странных томов, импортированных из Лондона и Парижа, а также на содержание убогой подвальной квартиры в районе Ред-Хук, где он проводил почти каждую ночь, принимая странные делегации из хулиганов и иностранцев, и, по-видимому, проводя какие-то церемониальные службы за зелеными жалюзи таинственных окон. Детективы, которым было поручено следить за ним, сообщали о странных криках, песнопениях и топоте ног, доносившихся из этих ночных ритуалов, и содрогались от их своеобразного экстаза и разгула, несмотря на распространенность странных оргий в этом пропитанном влагой районе. Однако, когда дело дошло до слушания, Суйдаму удалось сохранить свою свободу. Перед судьей его манеры стали более утонченными и рассудительными, и он откровенно признал странность своего поведения и экстравагантный стиль речи, в которые он впал из-за чрезмерного увлечения учебой и исследованиями. Он, по его словам, занимался расследованием некоторых деталей европейских традиций, что требовало тесного контакта с иностранными группами, их песнями и народными танцами. Мысль о том, что какое-то тайное общество охотится на него, как намекали его родственники, была явно абсурдна и показывала, насколько ограниченным было их понимание его самого и его работы. Торжественно изложив свои спокойные объяснения, он получил разрешение беспрепятственно уйти; а платные детективы Суйдамов, Корлиров и Ван Брунтов были с отвращением и смирением отозваны.

Именно здесь в дело вступил союз федеральных инспекторов и полиции, а вместе с ними и Мэлоун. Правоохранительные органы с интересом следили за действиями Суйдама и во многих случаях привлекались к работе с частными детективами. В ходе этой работы выяснилось, что новые сообщники Суйдама были одними из самых отъявленных негодяев.

и самых отъявленных преступников из коварных переулков Ред-Хука, и по меньшей мере треть из них были известными и неоднократными нарушителями, занимавшимися воровством, нарушением общественного порядка и ввозом нелегальных иммигрантов. Действительно, можно было бы сказать, что круг общения старого ученого почти идеально совпадал с худшими из организованных группировок, которые тайно вывозили на берег неких безымянных и неклассифицированных азиатских отбросов, мудро вернувшихся обратно на остров Эллис. В кишащих трущобах Паркер-Плейс — ныне переименованного — где у Суйдама была подвальная квартира, выросла весьма необычная колония неклассифицированных раскосоглазых людей, которые использовали арабский алфавит, но были красноречиво отвергнуты огромной массой сирийцев на Атлантической авеню и вокруг нее. Всех их могли депортировать за отсутствие документов, но законничество — дело медленное, и Ред-Хук не стоит беспокоить, если этого не требует огласка.

Эти существа посещали полуразрушенную каменную церковь, которая по средам использовалась как танцевальный зал и возвышалась своими готическими контрфорсами у самой неприглядной части набережной. Номинально она была католической; но священники по всему Бруклину отрицали её подлинность и значимость, и полицейские соглашались с ними, слушая шумы, которые она издавала по ночам. Мэлоун вообразил, что слышит ужасные треск басовых нот из скрытого органа глубоко под землёй, когда церковь стоит пустая и неосвещённая, в то время как все наблюдатели боялись визга и барабанного боя, сопровождавших богослужения. Суйдам, когда его спросили об этом, сказал, что, по его мнению, ритуал был неким пережитком несторианского христианства, смешанным с шаманизмом Тибета. Большинство людей, предположил он, были монголоидного происхождения, происходящие откуда-то из Курдистана или рядом с ним, — и Мэлоун не мог не вспомнить, что Курдистан — это земля езидов, последних выживших после персидских сатанистов. Как бы то ни было, шумиха вокруг расследования дела Суйдама ясно показала, что эти нелегальные иммигранты в Ред-Хуке в значительном количестве проникали туда через некий морской заговор, недоступный сотрудникам налоговой службы и портовой полиции, захватывали Паркер-Плейс и быстро распространялись вверх по холму, встречаемые с любопытным братским почтением другими жителями региона. Их приземистые фигуры и характерные прищуренные черты лица, гротескно сочетавшиеся с броской американской одеждой, все чаще появлялись среди бездельников и кочевых гангстеров района Боро-Холл; пока наконец не возникла необходимость подсчитать их численность, установить их происхождение и род занятий, а также, если возможно, найти способ собрать их и передать соответствующим иммиграционным властям. По соглашению федеральных и городских войск Мэлоуну было поручено выполнить эту задачу, и, начав обследование Ред-Хука, он чувствовал себя на пороге безымянных ужасов, где потрепанная, неопрятная фигура Роберта Суйдама выступала в роли заклятого врага и противника.

IV.

Методы полиции разнообразны и изобретательны. Мэлоун, благодаря непринужденным прогулкам, тщательно выстроенным неформальным беседам, своевременным предложениям спиртного из кармана и взвешенным диалогам с испуганными заключенными, узнал множество отдельных фактов о движении, облик которого стал столь угрожающим.

Прибывшие действительно были курдами, но говорили на диалекте, малопонятном и трудно поддающемся точному филологическому пониманию. Те из них, кто работал, жили в основном как портовые рабочие и нелицензированные торговцы, хотя часто подрабатывали в греческих ресторанах и торговали газетами в уличных киосках. Однако у большинства из них не было видимых источников дохода; и они явно были связаны с преступным миром, из которых контрабанда и бутлегерство были наименее неописуемыми. Они прибыли на пароходах, по-видимому, на грузовых судах, и были тайно выгружены в безлунные ночи в гребных лодках, которые пробирались под некий причал и следовали по скрытому каналу к секретному подземному бассейну под домом. Этот причал, канал и дом Малоун не смог найти, поскольку воспоминания его информаторов были крайне спутанными, а их речь в значительной степени была недоступна даже для самых опытных переводчиков; он также не смог получить никаких достоверных данных о причинах их систематического ввоза. Они неохотно называли точное место своего прибытия и никогда не были настолько насторожены, чтобы раскрыть, какие организации их разыскали и направляли. Более того, когда их спрашивали о причинах их присутствия, они испытывали что-то вроде острого страха.

Гангстеры других мастей были столь же немногословны, и максимум, что удалось понять, это то, что какой-то бог или великое жречество обещали им неслыханную силу, сверхъестественную славу и власть в чужой стране.

На тщательно охраняемые ночные встречи Суйдама регулярно приходили как новички, так и старые гангстеры, и полиция вскоре узнала, что бывший отшельник арендовал дополнительные квартиры для размещения гостей, знавших его пароль; в итоге он занял три целых дома и постоянно приютил многих своих странных сообщников. Теперь он проводил в своем доме во Флэтбуше совсем немного времени, видимо, приходя и уходя только за книгами; а его лицо и манеры приобрели ужасающую дикость. Мэлоун дважды допрашивал его, но каждый раз получал резкое отторжение. Он сказал, что ничего не знает о каких-либо таинственных заговорах или действиях; и понятия не имеет, как курды могли проникнуть сюда или чего они хотели. Его задачей было спокойно изучать фольклор всех иммигрантов округа; дело, к которому полицейские не имели никакого законного отношения. Мэлоун упомянул о своем восхищении старой брошюрой Суйдама о Каббале и других мифах, но смягчение старика было лишь мимолетным. Он почувствовал незваного гостя и без обиняков отверг его, после чего Мэлоун с отвращением удалился и обратился к другим источникам информации.

Что бы обнаружил Мэлоун, если бы он непрерывно работал над этим делом, мы никогда не узнаем. В итоге, глупый конфликт между городскими и федеральными властями приостановил расследование на несколько месяцев, в течение которых детектив был занят другими заданиями. Но он ни разу не потерял интереса и не перестал удивляться тому, что начало происходить с Робертом Суйдамом. Как раз в тот момент, когда волна похищений и исчезновений прокатилась по Нью-Йорку, неопрятный ученый начал метаморфозу, столь же поразительную, сколь и абсурдную. Однажды его видели возле Боро-холла с чисто выбритым лицом, аккуратно подстриженными волосами и безупречной одеждой, и с тех пор каждый день в нем наблюдалось какое-то незаметное улучшение. Он сохранял свою новую аккуратность без перерыва, к ней добавился необычный блеск в глазах и четкость речи, и постепенно начал избавляться от тучности, которая так долго его уродовала. Теперь его часто принимали за человека моложе своего возраста, и он обрел гибкость походки и жизнерадостность, соответствующие новой традиции, а также продемонстрировал любопытное потемнение волос, которое почему-то не указывало на окрашивание. Шли месяцы, и он стал одеваться все менее консервативно, и, наконец, удивил своих новых друзей, отремонтировав и заново украсив свой особняк во Флэтбуше, который он открыл для всех знакомых, которых мог вспомнить, и оказав особый прием полностью прощенным родственникам, которые так недавно искали у него сдержанности. Некоторые пришли из любопытства, другие — из чувства долга; но все были внезапно очарованы зарождающейся грацией и учтивостью бывшего отшельника. Он утверждал, что выполнил большую часть своей работы; и, только что унаследовав имущество от полузабытого европейского друга, собирался провести оставшиеся годы в более светлой второй молодости, которую ему обеспечили комфорт, забота и правильное питание. Его все реже видели в Ред-Хуке, и все чаще он вращался в обществе, в котором родился. Полицейские заметили тенденцию гангстеров собираться в старой каменной церкви и танцевальном зале, а не в подвальной квартире на Паркер-Плейс, хотя последняя и ее новые пристройки по-прежнему кишели отвратительной жизнью.

Затем произошли два инцидента — достаточно отдаленные друг от друга, но оба вызвали огромный интерес к делу, как его представлял Малоун. Один из них — тихое объявление в газете « Орёл» о помолвке Роберта Суйдама с мисс Корнелией Герритсен из Бейсайда, молодой женщиной высокого положения, дальней родственницей пожилого жениха; другой — рейд городской полиции на церковь-танцпол после сообщения о том, что в одном из подвальных окон на секунду было замечено лицо похищенного ребенка. Малоун участвовал в этом рейде и внимательно осмотрел здание, находясь внутри. Ничего не было найдено — фактически, здание было совершенно пустым, когда его посетили, — но чувствительного кельта смутно встревожило многое в его интерьере. Там были грубо...

Он писал картины, которые ему не нравились — картины, изображавшие священные лица с особенно мирскими и саркастическими выражениями, и в которых порой допускались вольности, которые едва ли могли быть допустимы даже для обывателя, обладающего чувством приличия.

Кроме того, его не радовала греческая надпись на стене над кафедрой; древнее заклинание, на которое он однажды наткнулся во время учебы в Дублинском колледже, и которое в дословном переводе гласило:

«О друг и спутник ночи, ты, радующийся воплям псов и пролитой крови, скитающийся среди теней у гробниц, жаждущий крови и внушающий ужас смертным, Горго, Мормо, тысячеликая луна, взгляни благосклонно на наши жертвы!»

Прочитав это, он содрогнулся и смутно вспомнил треск органа, который, как ему показалось, он слышал под церковью по ночам. Он снова содрогнулся при виде ржавчины на ободке металлического таза, стоявшего на алтаре, и нервно замер, когда его ноздри, казалось, уловили странный и ужасный смрад откуда-то поблизости. Это воспоминание об органе преследовало его, и он с особой тщательностью исследовал подвал, прежде чем уйти. Это место вызывало у него отвращение; но, в конце концов, были ли эти кощунственные надписи и панно чем-то большим, чем просто грубостью, созданной невежественными людьми?

К моменту свадьбы Суйдама эпидемия похищений превратилась в популярный газетный скандал. Большинство жертв были маленькими детьми из низших слоёв общества, но растущее число исчезновений вызвало волну ярости. Журналисты требовали от полиции действий, и снова отделение на Батлер-стрит отправило своих сотрудников в Ред-Хук за уликами, находками и преступниками. Мэлоун был рад снова оказаться на следе и гордился рейдом на один из домов Суйдама на Паркер-Плейс. Там, действительно, не было найдено ни одного похищенного ребёнка, несмотря на рассказы о криках и красной ленте, найденной в подъезде; но картины и грубые надписи на облупившихся стенах большинства комнат, а также примитивная химическая лаборатория на чердаке, помогли убедить детектива в том, что он на пути чего-то ужасного. Картины были ужасающими — отвратительные монстры всех форм и размеров, пародии на человеческие очертания, которые невозможно описать. Надпись была сделана красным цветом и включала в себя арабские, греческие, римские и еврейские буквы. Малоун не мог разобрать большую часть текста, но то, что ему удалось расшифровать, было достаточно зловещим и каббалистическим. Один из часто повторяющихся девизов был написан на своего рода гебраизированном эллинистическом греческом языке и вызывал самые ужасные ассоциации с демонами, характерные для александрийской декадентской эпохи:

ХЕЛЬ • ХЕЛОЙМ • СЕСТР • ЭММАНВЕЛ • САВАОФ • АГЛА •

ТЕТРАГРАММАТОН • АГИРОС • ОТЕОС • ИСХИРОС •

АТАНАТОС • ИЕХОВА • ВА • АДОНАЙ • САДАЙ • ХОМОВСИОН •

МЕССИЙ • ЭШЕРЕХЕЙ.

Круги и пентаграммы виднелись повсюду, несомненно, рассказывая о странных верованиях и стремлениях тех, кто жил здесь в такой убогий обстановке. Однако в подвале была обнаружена самая странная вещь — груда настоящих золотых слитков, небрежно прикрытых куском мешковины, на блестящих поверхностях которых были видны те же причудливые иероглифы, что и на стенах. Во время обыска полиция столкнулась лишь с пассивным сопротивлением со стороны прищуренных восточных людей, которые толпами толпились у каждой двери. Не найдя ничего существенного, им пришлось оставить все как есть; но начальник участка написал Суйдаму записку, советуя ему внимательно изучить характер своих арендаторов и подопечных ввиду растущего общественного недовольства.

В.

Затем наступила июньская свадьба и настоящий ажиотаж. Примерно в полдень в Флэтбуше царила оживленная атмосфера, улицы возле старой голландской церкви, где навес тянулся от дома до шоссе, были заполнены автомобилями с вымпелами. Ни одно местное событие не превзошло по размаху и масштабу свадьбу Суйдама-Герритсена, а свадебная процессия, сопровождавшая жениха и невесту к пирсу Кунард, если и не была самой нарядной, то, по крайней мере, достойно заслуживала места в светской хронике. В пять часов прощальные махали рукой, и громоздкий лайнер отошел от длинного пирса, медленно повернул нос к морю, оставил буксир и направился к расширяющимся водным просторам, ведущим к чудесам старого света. К ночи внешняя гавань опустела, и поздние пассажиры наблюдали за мерцанием звезд над чистым океаном.

Никто не может сказать, что первым привлекло внимание: грузовой пароход или крик. Вероятно, это произошло одновременно, но рассчитывать бесполезно. Крик доносился из каюты «Суйдама», и матрос, выломавший дверь, мог бы рассказать ужасные вещи, если бы сразу же не сошёл с ума — а так он кричал громче первых жертв, а затем бегал по судну, жеманничая, пока его не поймали и не заковали в кандалы. Судовой врач, вошедший в каюту и включивший свет мгновение спустя, не сошёл с ума, но никому не рассказал о том, что видел, пока не связался с Мэлоуном в Чепачете. Это было убийство — удушение, — но нет необходимости говорить, что след от когтей на горле госпожи Суйдам не мог быть оставлен рукой ее мужа или любого другого человека, или что на белой стене на мгновение вспыхнула ненавистно-красная надпись, которая, позже скопированная по памяти, кажется, представляла собой не что иное, как устрашающие халдейские буквы слова «ЛИЛИТ». Нет необходимости упоминать об этом, потому что

Они исчезли так быстро — что касается Суйдама, то можно было хотя бы не пускать других в комнату, пока сам не поймешь, что думать. Доктор недвусмысленно заверил Мэлоуна, что он этого не видел. Открытый иллюминатор, непосредственно перед тем, как он включил свет, на секунду окутал какое-то фосфоресцентное свечение, и на мгновение в ночи снаружи послышалось едва различимое, адское хихиканье; но никаких реальных очертаний не было видно.

В качестве доказательства врач указывает на то, что он по-прежнему в здравом уме.

Затем все внимание переключилось на грузовой пароход. Отчалил шлюпка, и толпа смуглых, наглых головорезов в офицерской форме хлынула на временно остановившийся «Кунардер». Им нужен был Суйдам или его тело — они знали о его путешествии и по некоторым причинам были уверены, что он умрет. На капитанской палубе царил настоящий хаос; в тот момент, между заключением врача из каюты и требованиями моряков с грузового парохода, даже самый мудрый и серьезный моряк не мог придумать, что делать. Внезапно предводитель прибывших моряков, араб с отвратительно негроидным ртом, вытащил грязную, смятую бумагу и передал ее капитану. Она была подписана Робертом Суйдамом и содержала следующее странное послание:

«В случае внезапного или необъяснимого несчастного случая или смерти с моей стороны, пожалуйста, безоговорочно передайте меня или мое тело в руки предъявителя и его сообщников. Все, для меня, а возможно, и для вас, зависит от абсолютного подчинения. Объяснения могут последовать позже — не подведите меня сейчас».

РОБЕРТ СУЙДАМ.

Капитан и врач переглянулись, и последний что-то прошептал первому. Наконец они беспомощно кивнули и повели в каюту Суйдама. Врач отвел взгляд капитана, отпирая дверь и впуская незнакомых моряков, и ему было трудно дышать, пока они не вышли со своей ношей после необъяснимо долгой подготовки. Она была завернута в постельное белье с кают, и врач был рад, что очертания были не слишком заметны. Каким-то образом моряки перенесли ее за борт и на свой грузовой пароход, не открывая ее. «Кунардер» снова тронулся с места, и врач с корабельным гробовщиком отправились в каюту Суйдама, чтобы оказать последние посильные услуги. Врач снова был вынужден молчать и даже лгать, ибо случилось нечто ужасное. Когда гробовщик спросил его, почему он слил всю кровь госпожи Суйдам, он не стал подтверждать, что не делал этого; Он не указал ни на пустые места для бутылок на полке, ни на запах в раковине, который свидетельствовал о поспешной утилизации первоначального содержимого бутылок. Карманы этих мужчин — если это вообще были мужчины — были ужасно набиты, когда они

покинули корабль. Два часа спустя мир узнал по радио всё, что ему следовало знать об этом ужасном событии.

VI.

В тот же июньский вечер, не получив ни слова с моря, Мэлоун отчаянно трудился в переулках Ред-Хука. Внезапно по округе прокатилась какая-то суматоха, и, словно получив «слуховой телеграф» о чем-то необычном, жители с ожиданием собрались вокруг церкви, где проходили танцы, и домов на Паркер-Плейс. Только что пропали трое детей — голубоглазые норвежцы с улиц в сторону Говануса, — и ходили слухи о том, что среди крепких викингов этого района собирается толпа. Мэлоун несколько недель убеждал своих коллег попытаться провести генеральную уборку; и наконец, движимые обстоятельствами, более очевидными для их здравого смысла, чем догадки дублинского мечтателя, они договорились о последнем шаге. Беспорядки и угроза этого вечера стали решающим фактором, и около полуночи отряд, набранный из трех станций, обрушился на Паркер-Плейс и его окрестности. Двери выламывали, отставших арестовывали, а в освещенные свечами комнаты высыпали невероятные толпы иностранцев смешанного происхождения в узорчатых одеждах, митрах и других непонятных нарядах. В этой суматохе многое было потеряно, предметы бросали в неожиданные шахты, а выдающие их запахи приглушались внезапным вспышкой едкого благовония. Но повсюду была кровь, и Мэлоун содрогался всякий раз, когда видел жаровню или алтарь, из которых все еще поднимался дым.

Ему хотелось побывать в нескольких местах одновременно, и он выбрал подвальную квартиру Суйдама только после того, как посыльный сообщил о полной пустоте обветшалой церкви, где раньше располагался танцевальный зал. Квартира, подумал он, должна содержать какие-то ключи к культу, центром и лидером которого, очевидно, стал этот оккультист; и с настоящим ожиданием он обыскал затхлые комнаты, отметил их смутный запах могилы и осмотрел странные книги, инструменты, золотые слитки и бутылки со стеклянными пробками, небрежно разбросанные тут и там. Однажды худой черно-белый кот проскользнул между его ног и споткнул его, одновременно опрокинув стакан, наполовину наполненный красной жидкостью.

Шок был сильным, и до сих пор Малоун не уверен, что именно он видел; но во снах он до сих пор представляет себе того кота, убегающего прочь с какими-то чудовищными изменениями и странностями. Затем появилась запертая дверь подвала, и начались поиски чего-нибудь, чтобы её взломать. Рядом стоял тяжёлый табурет, и его прочного сиденья было более чем достаточно для старинных панелей. Образовалась и расширилась трещина, и вся дверь поддалась — но с другой стороны ; оттуда вырвался завывающий поток ледяного ветра со всеми зловониями бездонной пропасти, и оттуда исходила засасывающая сила, не земная и не небесная.

которое, обвиваясь вокруг парализованного детектива, протащило его через отверстие в бескрайние пространства, наполненные шепотом, воплями и порывами насмешливого смеха.

Конечно, это был сон. Все специалисты ему это подтвердили, и у него нет доказательств обратного. Более того, он предпочел бы, чтобы так и было; тогда вид старых кирпичных трущоб и темных чужеземных лиц не так глубоко разъедал бы его душу. Но тогда все это было ужасно реально, и ничто не сможет стереть из памяти воспоминания о тех ночных склепах, тех гигантских аркадах и тех полусформированных адских твари, которые гигантски шагали в молчании, держа в руках полусъеденные существа, чьи еще сохранившиеся части молили о пощаде или безумно смеялись. Запахи ладана и тления сливались в отвратительный сон, а черный воздух был наполнен мутной, полупрозрачной массой бесформенных элементарных существ с глазами. Где-то темная, липкая вода плескалась у ониксовых причалов, и однажды дрожащий звон хриплых маленьких колокольчиков раздался, приветствуя безумное хихиканье голого фосфоресцирующего существа, которое появилось в поле зрения, выползло на берег и, пригнувшись, ухмыльно забралось на резной золотой постамент на заднем плане.

Казалось, во все стороны расходились просторы безграничной ночи, и можно было представить, что именно здесь зародилась зараза, обреченная поразить и поглотить города, а народы — окутать зловонием гибридной чумы. Здесь вошел космический грех, и, разъеденный нечестивыми обрядами, начал зловещий марш смерти, который должен был превратить нас всех в грибковые аномалии, слишком отвратительные для могилы. Здесь Сатана держал свой вавилонский двор, и кровью безупречного детства омывались прокаженные конечности фосфоресцирующей Лилит.

Инкубы и суккубы вопили хвалу Гекате, а безголовые лунные тельцы блеяли Великой Матери. Козы прыгали под звуки тонких проклятых флейт, а эгипаны бесконечно гонялись за уродливыми фавнами по скалам, извивающимся, словно раздутые жабы. Молох и Астарота тоже присутствовали; ибо в этой квинтэссенции всего проклятия границы сознания были сброшены, и человеческая фантазия открылась для видов всех царств ужаса и всех запретных измерений, которые зло имело власть изменять. Мир и Природа были бессильны против таких нападений из незапечатанных колодцев ночи, и никакие знаки или молитвы не могли остановить Вальпургиев буйство ужаса, которое обрушилось, когда мудрец с ненавистным ключом наткнулся на орду с запертым и переполненным сундуком, полным переданных знаний о демонах.

Внезапно сквозь эти фантомы пронзил луч физического света, и Мэлоун услышал шелест весел среди кощунств существ, которые должны были быть мертвы.

В поле зрения показалась лодка с фонарем на носу, пришвартованная к железному кольцу на скользком каменном пирсе, и из нее вырвалось несколько темноволосых мужчин, несущих длинные...

Груз, завернутый в постельное белье. Они поднесли его к голому светящемуся существу на резном золотом постаменте, и это существо захихикало и поцарапало подстилку.

Затем они развернули его и поставили вертикально перед постаментом гангренозный труп тучного старика с щетиной на бороде и неухоженными седыми волосами. Светящееся существо снова захихикало, и мужчины достали из карманов бутылки и помазали его ноги красной краской, а затем дали бутылочки существу, чтобы оно напилось.

Внезапно из бесконечной аркадной аллеи донесся демонический грохот и свист кощунственного органа, извергавшего отвратительные, сардонические звуки ада в трещащем, мрачном басу. В одно мгновение каждое движущееся существо было электризовано; и, тут же выстроившись в торжественную процессию, орда кошмаров скользнула в поисках звука — козел, сатир и эгипан, инкуб, суккуба и лемур, искривленная жаба и бесформенный элементаль, воющий с собачьей мордой и безмолвный бормотающий в темноте — все во главе с отвратительным голым фосфоресцирующим существом, которое сидело на резном золотом троне и теперь дерзко шагало, неся на руках труп тучного старика со стеклянными глазами. Странные темные люди танцевали позади, и вся колонна прыгала и скакала в дионисийской ярости. Мэлоун, шатаясь, сделал несколько шагов вслед за ними, в бреду и полубессознательном состоянии, сомневаясь в своем месте в этом или в любом другом мире. Затем он повернулся, пошатнулся и опустился на холодный влажный камень, задыхаясь и дрожа от хриплого звучания демонического органа, а вой, барабанный бой и звон безумной процессии становились все тише и тише.

Он смутно осознавал, как издалека раздавались ужасающие крики и шокирующие карканья.

Время от времени сквозь темную аркаду до него доносились стоны или жалобные возгласы, а затем, наконец, раздавалось ужасное греческое заклинание, текст которого он читал над кафедрой той церкви, которая служила танцевальным залом.

«О друг и спутник ночи, ты, радующийся воплю собак ( здесь раздался ужасный вой ) и пролитой крови ( здесь соперничали безымянные звуки)» с болезненными воплями ), бродящий среди теней среди гробниц ( здесь раздался свистящий вздох ), жаждущий крови и внушающий ужас смертным ( короткие, резкие крики из бесчисленных глоток ), Горго ( повторяется как ответ ), Мормо ( повторяется с экстазом ), тысячеликая луна ( вздыхает и (звуки флейты ) благосклонно относятся к нашим жертвам!

Когда песнопение закончилось, раздался всеобщий крик, и шипение почти заглушило хрип треснувшего басового органа. Затем раздался вздох, словно из множества глоток, и вой лающих и блеющих слов: «Лилит, Великая Лилит, вот Жених!» Снова крики, шум буйства и резкие,

Слышались цокающие шаги бегущей фигуры. Шаги приближались, и Мэлоун приподнялся на локоть, чтобы посмотреть.

Свет склепа, некогда потускневший, теперь немного усилился; и в этом дьявольском свете появилась убегающая фигура того, что не должно было убегать, чувствовать или дышать — стеклянный, гангренозный труп тучного старика, теперь не нуждавшийся в опоре, но оживленный какой-то адской магией только что завершившегося обряда. За ним помчалось голое, хихикающее, фосфоресцирующее существо, которому принадлежало резное помосты, а еще дальше, задыхаясь, шли темные люди и вся ужасная толпа разумных отвратительных созданий. Труп догонял преследователей и, казалось, был нацелен на определенную цель, напрягая каждую гниющую мышцу, чтобы добраться до резного золотого помоста, некромантическое значение которого, очевидно, было столь велико. Еще мгновение, и он достиг своей цели, в то время как следовавшая за ним толпа продолжала двигаться с еще большей бешеной скоростью. Но было уже слишком поздно, ибо в последнем рывке силы, который разорвал сухожилия и заставил его мерзкую массу рухнуть на пол в состоянии желеобразного растворения, застывший труп, которым был Роберт Суйдам, достиг своей цели и одержал победу. Толчок был огромным, но сила выдержала; и когда толкающий превратился в грязное пятно разложения, пьедестал, который он толкнул, покачнулся, опрокинулся и, наконец, сорвался со своего ониксового основания в густые воды внизу, выпустив на прощание проблеск резного золота, тяжело опускаясь в невообразимые бездны нижнего Тартара. В тот же миг вся сцена ужаса исчезла перед глазами Мэлоуна; и он потерял сознание среди оглушительного грохота, который, казалось, затмил всю злую вселенную.

VII.

Сон Мэлоуна, полностью увиденный им еще до того, как он узнал о смерти Суйдама и его переводе в море, был странным образом дополнен некоторыми необычными обстоятельствами дела; хотя это не повод кому-либо верить ему. Три старых дома на Паркер-Плейс, несомненно, давно прогнившие от самой коварной формы разрушения, рухнули без видимой причины, когда внутри находилась половина нападавших и большинство заключенных; и большая часть из них погибла мгновенно.

Спасение жизни удавалось лишь в подвалах и погребах, и Мэлоуну повезло оказаться глубоко под домом Роберта Суйдама. Ведь он действительно был там, чего никто не станет отрицать. Его нашли без сознания на краю темной как ночь лужи, в нескольких футах от которой, благодаря стоматологическим снимкам, можно было опознать тело Суйдама. Дело было очевидным, ведь именно сюда вел подземный канал контрабандистов; и люди, которые забрали Суйдама с корабля, доставили его домой. Сами они так и не были найдены, или, по крайней мере, не были опознаны;

Судовой врач пока не удовлетворен простыми утверждениями полиции.

Суйдам, очевидно, был одним из лидеров масштабных операций по контрабанде людей, поскольку канал к его дому был лишь одним из нескольких подземных каналов и туннелей в окрестностях. Из этого дома вел туннель в склеп под церковью, где проходили танцы; склеп, доступный из церкви только через узкий тайный проход в северной стене, и в камерах которого были обнаружены некоторые странные и ужасные вещи. Там находился скрипучий орган, а также огромная арочная часовня с деревянными скамьями и алтарем странной формы. Стены были усеяны небольшими кельями, в семнадцати из которых…

Ужасно рассказывать — были найдены прикованные цепями одиночные заключенные в состоянии полного идиотизма, в том числе четыре матери с младенцами пугающе странной внешности. Эти младенцы умерли вскоре после воздействия света; обстоятельство, которое врачи сочли довольно милосердным. Никто, кроме Мэлоуна, из тех, кто их осматривал, не помнил мрачного вопроса старого Дельрио: «An sint unquam daemones incubi et succubae, et an ex tali congressu proles nasci queat?”

Перед засыпкой каналы были тщательно углублены, и из них было извлечено сенсационное множество распиленных и расщепленных костей всех размеров. Эпидемия похищений, совершенно очевидно, была прослежена до самого места преступления; хотя только двое из выживших заключенных могли быть связаны с ней юридическими основаниями. Эти люди сейчас находятся в тюрьме, поскольку их не признали соучастниками самих убийств. Резной золотой постамент или трон, который Мэлоун так часто упоминал как имеющий первостепенное оккультное значение, так и не был обнаружен, хотя в одном месте под домом Суйдама было замечено, что канал провалился в колодец, слишком глубокий для углубления. Устье канала было забито и забетонировано при строительстве подвалов новых домов, но Мэлоун часто размышляет о том, что находится под землей. Полиция, убедившись, что им удалось разгромить опасную банду маньяков и контрабандистов, передала федеральным властям не осужденных курдов, которые перед депортацией были однозначно отнесены к езидскому клану сатанистов. Судно-бродяга и его экипаж остаются неуловимой загадкой, хотя циничные детективы снова готовы бороться с его контрабандой и незаконной торговлей спиртным. Мэлоун считает, что эти детективы демонстрируют печально ограниченный кругозор, не удивляясь множеству необъяснимых деталей и загадочной неясности всего дела; хотя он столь же критичен и к газетам, которые увидели лишь болезненную сенсацию и злорадствовали по поводу мелкого садистского культа, который они могли бы провозгласить ужасом из самого сердца Вселенной. Но он доволен тем, что может молча отдыхать в Чепачете, успокаивая свою нервную систему и молясь о том, чтобы время постепенно перенесло его ужасный опыт из сферы нынешней реальности в область живописной и полумифической отстраненности.

Роберт Суйдам покоится рядом со своей невестой на кладбище Гринвуд. Похороны по поводу странно извлеченных костей не проводились, и родственники благодарны за быстрое забвение, постигшее это дело в целом. Связь ученого с ужасами Ред-Хука, по сути, так и не была подтверждена юридическими доказательствами, поскольку его смерть предотвратила расследование, с которым он иначе бы столкнулся. О его собственной смерти мало что говорится, и Суйдамы надеются, что потомки будут помнить его только как кроткого отшельника, увлекавшегося безобидной магией и фольклором.

Что касается Ред-Хука — всё всегда одно и то же. Суйдам приходил и уходил; ужас накапливался и угасал; но злой дух тьмы и нищеты продолжает бродить среди дворняг в старых кирпичных домах, и бродячие банды всё ещё шествуют по неизвестным делам мимо окон, где свет и искажённые лица необъяснимым образом появляются и исчезают. Вечный ужас — это гидра с тысячью голов, а культы тьмы коренятся в богохульствах, более глубоких, чем колодец Демокрита. Душа зверя вездесуща и торжествует, и легионы бледных, покрытых оспинами юношей Ред-Хука всё ещё поют, проклинают и воют, проходя от бездны к бездне, никто не знает откуда и куда, движимые слепыми законами биологии, которые они, возможно, никогда не поймут. Как и прежде, в Ред-Хук въезжает больше людей, чем выезжает с суши, и уже ходят слухи о новых каналах, проложенных под землей к определенным центрам торговли спиртными напитками и другими менее обсуждаемыми товарами.

Церковь, в которой раньше располагался танцевальный зал, теперь в основном превратилась в танцевальный зал, а по ночам у окон стали появляться лица нетрадиционной ориентации. Недавно один полицейский высказал предположение, что засыпанный склеп снова раскопан, и без какой-либо простой причины. Кто мы такие, чтобы бороться с ядами, более древними, чем история и человечество?

В Азии обезьяны танцевали под эти ужасы, а раковая опухоль таится в безопасности и распространяется там, где скрытность прячется в рядах гниющих кирпичных стен.

Мэлоун содрогается не без причины — буквально на днях офицер подслушал, как смуглая, прищурившаяся старуха учила маленького ребенка шепотом диалекту в тени здания. Он послушал и счел очень странным, когда услышал, как она повторяет это снова и снова.

«О друг и спутник ночи, ты, радующийся воплям псов и пролитой крови, скитающийся среди теней у гробниц, жаждущий крови и внушающий ужас смертным, Горго, Мормо, тысячеликая луна, взгляни благосклонно на наши жертвы!»

Вернуться к содержанию

Он

(1925)

Я увидел его бессонной ночью, когда отчаянно пытался спасти свою душу и зрение. Мой приезд в Нью-Йорк был ошибкой; ибо, если я искал трогательного чуда и вдохновения в кишащих лабиринтах древних улиц, бесконечно извивающихся от забытых дворов, площадей и набережных к таким же забытым дворам, площадям и набережным, и в циклопических современных башнях и шпилях, возвышающихся мрачно-вавилонскими под убывающей луной, то вместо этого я обнаружил лишь чувство ужаса и угнетения, которое грозило овладеть мной, парализовать и уничтожить.

Разочарование наступало постепенно. Впервые оказавшись в этом городе, я увидел его на закате с моста, величественно возвышающегося над водной гладью, с его невероятными вершинами и пирамидами, поднимающимися, словно цветы, из фиолетового тумана, играя с пылающими золотыми облаками и первыми вечерними звездами. Затем он осветил окно за окном над мерцающими волнами, где фонари покачивались и скользили, а глубокие трубы выкрикивали причудливые гармонии, и сам превратился в звездное небосклон мечты, наполненное сказочной музыкой, слившееся с чудесами Каркассона, Самарканда, Эльдорадо и всех великолепных и полусказочных городов. Вскоре после этого меня провели по тем старинным улочкам, столь дорогим моей фантазии — узким, извилистым переулкам и проходам, где ряды красного георгианского кирпича мерцали маленькими мансардными окнами над колоннадами, которые когда-то смотрели на позолоченные седаны и отделанные панелями кареты, — и в первом же порыве осознания этих давно желанных вещей я подумал, что действительно обрел такие сокровища, которые со временем сделают меня поэтом.

Но успеху и счастью не суждено было сбыться. Яркий дневной свет высвечивал лишь нищету и отчужденность, а также отвратительную слоновость вьющихся, раскидистых камней там, где луна намекала на красоту и древнюю магию; и толпы людей, бурлявшие по похожим на водоотводы улицам, состояли из приземистых, смуглых незнакомцев с суровыми лицами и узкими глазами, проницательных незнакомцев без мечтаний и без чувства родства с окружающим миром, которые никогда не могли ничего значить для голубоглазого старика, питающего в сердце любовь к прекрасным зеленым улочкам и белым колокольням новоанглийских деревень.

Вместо стихов, на которые я надеялся, я увидел лишь содрогающуюся пустоту и невыразимое одиночество; и наконец я увидел ужасную правду, которую никто прежде не осмеливался произнести вслух, — невыразимую тайну тайн.

Тот факт, что этот каменный город, полный смятения, не является одушевленным продолжением старого Нью-Йорка, как Лондон — старого Лондона, а Париж — старого Парижа, а на самом деле он совершенно мертв, его раскинувшееся тело несовершенно забальзамировано и кишит странными одушевленными существами, которые не имеют к нему никакого отношения, каким он был при жизни. Сделав это открытие, я перестал спать спокойно; хотя что-то от смиренного спокойствия вернулось, когда я постепенно выработал привычку избегать улиц днем и выходить на улицу только ночью, когда тьма призывает то немногое из прошлого, что еще витает призрачно, и старые белые дверные проемы помнят стойкие фигуры, которые когда-то проходили сквозь них. С таким облегчением я даже написал несколько стихотворений и все еще воздерживался от возвращения домой к своим людям, чтобы не показаться бесславным и побежденным.

Затем, во время бессонной ночной прогулки, я встретил этого человека. Это произошло в причудливом, скрытом дворике Гринвичского района, ибо там, по незнанию, я обосновался, услышав, что это место является естественным домом для поэтов и художников. Архаичные переулки, дома и неожиданные участки площадей и дворов действительно восхитили меня, и когда я обнаружил, что поэты и художники — это крикливые самозванцы, чья причудливость — всего лишь мишура, а чья жизнь — отрицание всей той чистой красоты, которая есть поэзия и искусство, я остался из любви к этим почтенным созданиям. Я представлял их такими, какими они были в расцвете сил, когда Гринвич был тихой деревней, еще не поглощенной городом; и в предрассветные часы, когда все гуляки разошлись, я обычно бродил в одиночестве среди их загадочных переулков и размышлял над любопытными тайнами, которые, должно быть, хранили там поколения. Это поддерживало жизнь в моей душе и дарило мне несколько тех снов и видений, о которых взывал поэт, живущий глубоко внутри меня.

Этот человек наткнулся на меня около двух часов утра в пасмурный августовский день, когда я пробирался сквозь ряд отдельных двориков; теперь доступ к ним осуществлялся только через неосвещенные коридоры промежуточных зданий, но когда-то они составляли часть непрерывной сети живописных переулков. Я слышал о них смутные слухи и понимал, что их не может быть ни на одной современной карте; но тот факт, что о них забыли, только усилил мою симпатию к ним, так что я стал искать их с удвоенным обычным рвением. Теперь, когда я их нашел, мое рвение снова удвоилось; ибо что-то в их расположении смутно намекало на то, что это могут быть лишь немногие из многих подобных мест, с темными, немыми аналогами, незаметно зажатыми между высокими глухими стенами и заброшенными задними домами, или скрывающимися без фонарей за арками, не выдаваемые толпами говорящих по-иностранному или охраняемые скрытными и неразговорчивыми художниками, чья деятельность не привлекает внимания общественности или дневного света.

Он заговорил со мной без приглашения, отмечая мое настроение и взгляды, когда я рассматривала дверные проемы с дверными молотками над ступенями с железными перилами, в бледном свете которых...

Резные фрамуги слабо освещали мое лицо. Его собственное лицо было в тени, и на нем была широкополая шляпа, которая каким-то образом идеально сочеталась с устаревшим плащом, который он надел; но я почувствовала едва уловимое беспокойство еще до того, как он обратился ко мне. Его фигура была очень худой, почти трупообразной; а голос оказался феноменально мягким и глухим, хотя и не особенно глубоким.

Он сказал, что несколько раз замечал меня во время моих странствий и сделал вывод, что я похож на него в любви к пережиткам прошлых лет. Не хотел бы я получить наставления от человека, давно практикующего подобные исследования и обладающего гораздо более глубокими знаниями о местности, чем те, которые мог бы получить очевидный новичок?

Пока он говорил, я мельком увидел его лицо в желтом луче света из одинокого чердачного окна. Это было благородное, даже красивое, пожилое лицо; на нем были видны признаки родословной и утонченности, необычные для той эпохи и места. И все же какое-то качество в нем тревожило меня почти так же сильно, как и его черты нравились.

Возможно, он был слишком белым, или слишком бесстрастным, или слишком не соответствовал окружающей местности, чтобы я чувствовал себя комфортно. Тем не менее, я последовал за ним; ибо в те мрачные дни мое стремление к античной красоте и тайне было единственным, что поддерживало мою душу, и я считал редкой милостью судьбы встретить того, чьи родственные поиски, казалось, проникали гораздо дальше, чем мои.

Что-то в ночи заставило человека в плаще замолчать, и долгий час он вел меня вперед без лишних слов, лишь кратко упоминая древние имена, даты и изменения, и направляя мое продвижение в основном жестами, пока мы протискивались через щели, крадучись по коридорам, перелезая через кирпичные стены и однажды ползком на четвереньках через низкий арочный каменный проход, чья огромная длина и извилистые повороты в конце концов стерли все намеки на географическое местоположение, которые мне удалось сохранить. То, что мы видели, было очень древним и удивительным, или, по крайней мере, так казалось в тех немногих проблесках света, в которые я их рассматривал, и я никогда не забуду шатающиеся ионические колонны, рифленые пилястры, железные столбы ограды с урнами, окна с выступающими перемычками и декоративные фрамуги, которые становились все более причудливыми и странными по мере нашего продвижения в этот неисчерпаемый лабиринт неизвестной древности.

Мы никого не встретили, и с течением времени освещенных окон становилось все меньше и меньше. Первые уличные фонари, которые нам попались, были масляными и имели старинный ромбовидный узор. Позже я заметил несколько фонарей со свечами; и наконец, пройдя через ужасный неосвещенный двор, где моему проводнику пришлось вести рукой в перчатке сквозь кромешную тьму к узким деревянным воротам в высокой стене, мы наткнулись на фрагмент переулка, освещенный только фонарями перед каждым из них.

Седьмой дом — невероятно старинные жестяные фонари в колониальном стиле с коническими верхушками и проделанными по бокам отверстиями. Этот переулок круто поднимался вверх — круче, чем я мог себе представить в этой части Нью-Йорка, — и верхний конец был полностью скрыт увитой плющом стеной частного поместья, за которой я мог видеть бледный купол и верхушки деревьев, колышущиеся на фоне смутной легкости в небе.

В этой стене находилась небольшая, низкая арочная калитка из черного дуба, усеянная гвоздями, которую мужчина принялся отпирать тяжелым ключом. Проведя меня внутрь, он направился в кромешной темноте по тому, что казалось гравийной тропинкой, и, наконец, поднялся по каменным ступеням к двери дома, которую он отпер и открыл для меня.

Мы вошли, и, войдя, я почувствовал слабость от невыносимого запаха затхлости, который, должно быть, был плодом многовекового разложения. Мой хозяин, казалось, этого не заметил, и из вежливости я молчал, пока он вел меня по изогнутой лестнице, через коридор, в комнату, дверь которой, как я слышал, он запер за нами. Затем я увидел, как он задернул занавески на трех маленьких окнах, едва видневшихся на фоне молниеносного неба; после чего он подошел к камину, ударил по кремню и стали, зажег две свечи из двенадцати бра и жестом призвал говорить тихим голосом.

В этом слабом свете я увидел, что мы находимся в просторной, хорошо обставленной и отделанной панелями библиотеке, датируемой первой четвертью восемнадцатого века, с великолепными фронтонами дверных проемов, восхитительным дорическим карнизом и великолепно резным камином с резным верхом в виде завитков и урны. Над переполненными книжными полками вдоль стен через каждые несколько сантиметров висели искусно выполненные семейные портреты; все они потускнели до загадочной тусклости и имели безошибочное сходство с человеком, который теперь жестом пригласил меня сесть на стул рядом с изящным столом в стиле Чиппендейл.

Прежде чем сесть напротив меня за стол, мой хозяин на мгновение замер, словно смущенный; затем, с опозданием сняв перчатки, широкополую шляпу и плащ, он театрально предстал передо мной в полном костюме середины георгианской эпохи: от завитых волос и воротника с оборками до бриджей до колен, шелковых чулок и туфель с пряжками, которые я раньше не замечал. Медленно опускаясь в кресло с лирообразной спинкой, он начал пристально разглядывать меня.

Без шляпы он приобрел черты крайнего возраста, которые раньше были едва заметны, и я подумал, не является ли этот незаметный признак необычайного долголетия одной из причин моего первоначального беспокойства. Когда он наконец заговорил, его мягкий, глухой и тщательно приглушенный голос нередко дрожал; и время от времени мне было очень трудно следить за ним, слушая с трепетом изумления и полускрытой тревоги, которая нарастала с каждой секундой.

«Вот, сэр, — начал мой хозяин, — человек весьма эксцентричных привычек, за одежду которого не нужно извиняться перед человеком с вашим остроумием и наклонностями. Размышляя о лучших временах, я не утруждал себя тем, чтобы узнать их обычаи и перенять их одежду и манеры; это снисхождение никого не оскорбит, если практиковать его без показной роскоши. Мне посчастливилось сохранить загородное поместье моих предков, хотя оно и было поглощено двумя городами: сначала Гринвичем, который возник здесь после 1800 года, а затем Нью-Йорком, который присоединился к нему около 1830 года. Было много причин для того, чтобы это место оставалось в строжайшей тайне моей семьи, и я не пренебрегал этими обязанностями. Поместье, унаследовавшее его в 1768 году, изучало определённые искусства и делало определённые открытия, все связанные с влияниями, обитающими на этом конкретном участке земли и в высшей степени заслуживающими самой тщательной охраны. Некоторые любопытные следы О некоторых из этих искусств и открытий я намерен вам сейчас рассказать в условиях строжайшей секретности; и я верю, что могу полагаться на свой здравый смысл в отношении людей, чтобы не сомневаться ни в ваших интересах, ни в вашей верности».

Он замолчал, но я мог лишь кивнуть. Я уже говорил, что был встревожен, но для моей души ничто не было опаснее материального дневного мира Нью-Йорка, и независимо от того, был ли этот человек безобидным чудаком или мастером опасных искусств, у меня не было другого выбора, кроме как следовать за ним и утолить свое любопытство, что бы он ни предложил. Поэтому я слушал.

«У моего предка… — тихо продолжил он, — казалось, были весьма примечательные качества воли человека; качества, обладающие маловероятным господством не только над собственными действиями и действиями других, но и над всеми видами сил и субстанций в Природе, а также над многими элементами и измерениями, считающимися более одномерными, чем сама Природа. Могу ли я сказать, что он пренебрег святостью таких великих вещей, как пространство и время, и что он странным образом использовал обряды некоторых полукровок-индейцев, когда-то расположившихся лагерем на этом холме? Эти индейцы проявляли гнев, когда было построено это место, и были назойливы, требуя разрешения посетить территорию в полнолуние. Годами они каждый месяц, когда могли, перелезали через стену и тайком совершали некоторые деяния. Затем, в 1968 году, новый помещик застал их за этим занятием и замер, увидев это. После этого он заключил с ними сделку и обменял свободный доступ к своей территории на точную сумму…» Внутреннее понимание того, что они делали; знание того, что их деды переняли часть своих обычаев от краснокожих предков, а часть — от старого голландца времен Генеральных штатов.

И пусть ему будет проклято, боюсь, сквайр, должно быть, угощал их ужасно плохим ромом — намеренно или нет — целую неделю после того, как узнал секрет, — он был единственным живым человеком, знавшим его. Вы, сэр, первый посторонний, кому рассказали о секрете, и меня бы это разорвало, если бы я рискнул так сильно вмешиваться в это…

«Власть имущие — если бы вы не были так озабочены прошлыми событиями».

Я содрогнулся, когда мужчина перешел на разговорный язык — и на знакомые фразы, которые звучали уже давно. Он продолжал говорить.

«Но вы должны знать, сэр, что то, что этот сквайр получил от этих жалких находок, было лишь малой частью его знаний. Он не зря учился в Оксфорде и не зря беседовал со старым химиком и астрологом в Париже. В конце концов, ему стало ясно, что весь мир — это лишь дым наших умов; он неподвластен воле простолюдинов, но мудрецы могут его выдувать и втягивать, как облако отборного вирджинского табака. Чего нам нужно, мы можем создать вокруг себя; а чего нам не нужно, мы можем смести. Я не скажу, что всё это полностью правда, но этого достаточно, чтобы время от времени представлять собой очень красивое зрелище. Думаю, в другие годы вас бы позабавило зрелище чего-то более изысканного, чем то, что может предложить ваше воображение; поэтому, пожалуйста, сдержите свой испуг перед тем, что я собираюсь показать. Подойдите к окну и молчите».

Мой хозяин взял меня за руку и потянул к одному из двух окон на длинной стороне зловонной комнаты, и от первого прикосновения его пальцев без перчаток я похолодел. Его кожа, хотя и сухая и упругая, была ледяной; и я чуть не отшатнулся от его прикосновения. Но я снова подумал о пустоте и ужасе реальности и смело приготовился следовать за ним, куда бы он меня ни повёл. Добравшись до окна, мужчина раздвинул жёлтые шёлковые занавески и направил мой взгляд в темноту за окном. На мгновение я увидел лишь бесчисленное множество крошечных танцующих огоньков, далеко-далеко передо мной. Затем, словно в ответ на коварное движение руки хозяина, на сцене сверкнула молния, и я увидел море пышной листвы — чистой листвы, а не море крыш, которое можно было бы ожидать от человека со здравым смыслом. Справа от меня зловеще сверкал Гудзон, а вдали впереди я увидел нездоровое мерцание огромного солончака, усеянного пугливыми светлячками.

Вспышка погасла, и зловещая улыбка озарила восковое лицо престарелого некроманта.

«Это было до моего времени — до времени нового помещика. Пожалуйста, давайте попробуем еще раз».

Я чувствовала слабость, даже сильную, сильнее, чем от отвратительной современности этого проклятого города.

«Боже мой!» — прошептала я, — «ты можешь так делать хоть какое-то время?» И когда он кивнул и обнажил черные обрубки некогда желтых клыков, я вцепилась в занавески, чтобы не упасть. Но он удержал меня своим ужасным, ледяным когтем и снова сделал свой коварный жест.

Снова сверкнула молния — но на этот раз над не совсем странным местом. Это был Гринвич, тот Гринвич, каким он был раньше, с кое-где крышами или рядами домов, как мы видим его сейчас, но с прекрасными зелеными дорожками, полями и кусочками травянистых лугов. Болото все еще сверкало вдалеке, но вдали я увидел шпили того, что тогда было всем Нью-Йорком: Троицкой церкви и церкви Святого...

Церковь Святого Павла и Кирпичная церковь возвышались над соседними, а над всем этим висел легкий дым от костра. Я тяжело дышал, но не столько от самого зрелища, сколько от ужасающих фантазий, которые возникли в моем воображении.

«Ты осмелишься ли ты зайти так далеко?» — спросил я с благоговением, и, кажется, он ответил мне тем же на секунду, но зловещая ухмылка вернулась.

«Далеко? То, что я видел, превратило бы тебя в безумную каменную статую! Назад, назад!»

—Вперед, вперед! —Смотрите, вы, тупые идиоты!

И, прорычав эту фразу себе под нос, он снова сделал жест, и в небе вспыхнула вспышка, ослепляющая сильнее обеих предыдущих. Целых три секунды я мог видеть это чудовищное зрелище, и за эти секунды я увидел пейзаж, который навсегда будет мучить меня во снах. Я видел небеса, кишащие странными летающими существами, а под ними адский черный город из гигантских каменных террас с нечестивыми пирамидами, дико бросаемыми к луне, и дьявольские огни, горящие из бесчисленных окон. И, отвратительно толпясь на воздушных галереях, я увидел желтоватых, косоглазых жителей этого города, ужасно одетых в оранжевые и красные одежды, безумно танцующих под грохот лихорадочных литавр, лязг непристойных кроталь и маниакальное стонание приглушенных рогов, чьи непрестанные похоронные песни волнообразно поднимались и опускались, подобно волнам нечестивого океана битума.

Я увидел этот пейзаж, говорю я, и услышал, словно мысленным ухом, кощунственный какофонический грохот, сопровождавший его. Это было пронзительное воплощение всего ужаса, который этот город-трупы когда-либо пробуждал в моей душе, и, забыв обо всех заповедях молчания, я кричал, кричал и кричал, пока мои нервы не сдавались, а стены вокруг меня дрожали.

Затем, когда вспышка утихла, я увидел, что мой хозяин тоже дрожит; выражение ужасающего страха наполовину скрывало с его лица змеевидное искажение ярости, которое вызвали мои крики. Он пошатнулся, вцепившись в занавески, как и я прежде, и дико дергал головой, словно загнанный зверь. Бог знает, у него были на то основания, потому что, когда эхо моих криков затихло, раздался другой звук, настолько адски зловещий, что только притупленные эмоции поддерживали меня в здравом уме и сознании. Это был размеренный, незаметный скрип лестницы за запертой дверью, словно поднимающаяся босая или босоногий толпа; и наконец...

Осторожное, целенаправленное дребезжание латунной защелки, светившейся в слабом свете свечи. Старик царапал и плевался в меня сквозь затхлый воздух, издавая какие-то звуки в горле, покачиваясь на желтой занавеске, за которую держался.

«Полная луна — проклятие вам — вы… вы, визжащая собака — вы их позвали, и они пришли за мной! Ноги в мокасинах — мертвецы — Боже, потопите вас, красные дьяволы, но я не отравил ваш ром — разве я не сохранил вашу оспину и гниль в безопасности? — вы напились до тошноты, проклятие вам, и вы должны винить сквайра — отпустите, вы! Отпустите эту защелку — у меня здесь для вас ничего нет…»

В этот момент три медленных и очень размеренных стука сотрясли дверные полотна, и белая пена собралась у рта обезумевшего мага. Его страх, переросший в стальное отчаяние, дал выход его ярости против меня; и он, пошатываясь, сделал шаг к столу, на краю которого я держался. Занавески, все еще сжатые в его правой руке, в то время как левая тянулась ко мне, натянулись и, наконец, рухнули с высоких застежек, впуская в комнату поток полного лунного света, который предвещало посветлевшее небо. В этих зеленоватых лучах потускнели свечи, и новое подобие упадка распространилось по пропахшей мускусом комнате с ее червивыми панелями, провисшим полом, потрепанным камином, шаткой мебелью и рваными драпировками. Это чувство распространилось и на старика, то ли из того же источника, то ли из-за его страха и ярости, и я видел, как он съёжился и почернел, когда, шатаясь, приблизился и попытался растерзать меня когтями стервятника. Только глаза у него остались целыми, и они сверкали мощным, расширенным сиянием, которое усиливалось по мере того, как лицо вокруг них обугливалось и увядало.

Стук повторился с большей настойчивостью, и на этот раз в нем слышался металлический привкус. Черное существо, стоявшее передо мной, превратилось лишь в голову с глазами, бессильно пытавшуюся проползти по проседающему полу в мою сторону и время от времени извергающую слабые струйки бессмертной злобы. Теперь быстрые и сокрушительные удары обрушились на болезненные панели, и я увидел блеск томагавка, рассекающего рвущееся дерево. Я не двигался, потому что не мог; но ошеломленно наблюдал, как дверь разлетается на куски, впуская колоссальный, бесформенный поток чернильной субстанции, усеянной сияющими, злобными глазами. Она хлынула густо, как поток масла, прорывающийся через прогнившую перегородку, опрокинула стул, распространяясь, и, наконец, потекла под стол и через комнату туда, где почерневшая голова с глазами все еще смотрела на меня. Вокруг этой головы она сомкнулась, полностью поглотив ее, и в следующее мгновение начала отступать; Она унесла с собой невидимую ношу, не коснувшись меня, и снова вытекла из того черного дверного проема вниз по невидимой лестнице, которая, как и прежде, скрипела, только в обратном порядке.

Наконец пол провалился, и я, задыхаясь, сполз вниз в залитую ночью комнату, задыхаясь от паутины и почти падая в обморок от ужаса. Зелёная луна, светящая сквозь разбитые окна, показала мне полуоткрытую дверь в холл; и, поднявшись с заваленного штукатуркой пола и вырвавшись из провисшего потолка, я увидел, как мимо пронесся ужасный поток тьмы с множеством зловещих глаз, светящихся в нём. Он искал дверь в подвал, и, найдя её, исчез там. Теперь я почувствовал, как пол этой нижней комнаты провалился, как и пол верхней, и как после обрушения сверху последовало падение чего-то мимо западного окна, что, должно быть, было куполом. Освободившись на мгновение от обломков, я бросился через холл к входной двери; Обнаружив, что открыть его не удается, я схватил стул, разбил окно и в панике вылез на неухоженную лужайку, где лунный свет играл на высокой траве и сорняках. Стена была высокой, и все ворота были заперты; но, отодвигая кучу коробок в углу, мне удалось добраться до вершины и ухватиться за большую каменную урну, установленную там.

Вокруг себя, измученный усталостью, я видел лишь странные стены, окна и старые двускатные крыши. Крутая улица, по которой я шел, нигде не была видна, а то немногое, что я видел, быстро скрылось в тумане, наплывшем с реки, несмотря на яркий лунный свет. Внезапно урна, за которую я держался, начала дрожать, словно разделяя со мной смертельное головокружение; и в следующее мгновение мое тело стремительно рухнуло вниз, к неизвестно какой судьбе.

Человек, который меня нашел, сказал, что, несмотря на сломанные кости, я, должно быть, долго полз, потому что кровавый след тянулся насколько хватало глаз. Однако надвигающийся дождь вскоре стер эту связь с местом моего происшествия, и в сообщениях говорилось лишь о том, что я появился из неизвестного места у входа в небольшой черный дворик на Перри-стрит.

Я никогда не стремился вернуться в эти мрачные лабиринты и не стал бы направлять туда ни одного здравомыслящего человека, даже если бы мог. Кто или что было этим древним существом, я понятия не имею; но я повторяю, что город мертв и полон неожиданных ужасов.

Куда он делся, я не знаю; но я вернулась домой, в живописные новоанглийские улочки, по вечерам вдоль которых дует благоухающий морской ветер.

Вернуться к содержанию

В хранилище

(1925)

Посвящается К. У. Смиту, по предложению которого и определена основная ситуация. взятый.

На мой взгляд, нет ничего абсурднее, чем устоявшаяся ассоциация простоты и благопристойности, которая, кажется, пронизывает психологию большинства. Упомяните идиллическую американскую обстановку, неуклюжего и недалёкого деревенского гробовщика и неосторожное происшествие в могиле, и ни один среднестатистический читатель не может ожидать чего-то большего, чем добродушный, хотя и гротескный, комедийный эпизод. Бог знает, однако, что в прозаической истории, которую мне позволила рассказать смерть Джорджа Берча, есть аспекты, на фоне которых некоторые из наших самых мрачных трагедий кажутся светлыми.

В 1881 году Берч получил обременение и сменил сферу деятельности, но никогда не обсуждал это дело, когда мог этого избежать. Его старый врач, доктор Берч, тоже этого не делал.

Дэвис, который умер много лет назад. Обычно говорили, что болезнь и шок были результатом несчастного случая, когда Берч заперся на девять часов в приемной могиле кладбища Пек-Вэлли, выбравшись оттуда лишь с помощью примитивных и катастрофических механических средств; но хотя это, несомненно, было правдой, были и другие, более мрачные вещи, которые этот человек шептал мне в своем пьяном бреду под конец. Он доверялся мне, потому что я был его врачом, и потому что, вероятно, чувствовал потребность поделиться своими переживаниями с кем-то еще после смерти Дэвиса. Он был холостяком, совершенно без родственников.

До 1881 года Берч был деревенским гробовщиком в Пек-Вэлли; и даже по меркам таких людей он был весьма огрубевшим и примитивным человеком. Приписываемые ему методы показались бы сегодня невероятными, по крайней мере, в городе; и даже жители Пек-Вэлли содрогнулись бы, узнав о снисходительной этике своего гробовщика в таких спорных вопросах, как право собственности на дорогостоящую одежду для «подготовки» тел, невидимую под крышкой гроба, и степень достоинства, которую необходимо сохранять при позировании и размещении невидимых частей тел умерших в гробах, размеры которых не всегда рассчитываются с предельной точностью.

Наиболее очевидными чертами Берча были небрежность, бесчувственность и профессиональная непривлекательность; тем не менее, я всё ещё считаю, что он не был злым человеком. Он просто был груб в своих принципах и функционировании.

—безрассудный, небрежный и пьяный, как доказывает его легко предотвратимый несчастный случай, и лишенный той крупицы воображения, которая удерживает среднестатистического гражданина в определенных рамках, установленных вкусом.

С чего бы начать рассказ о Берче, я с трудом могу решить, поскольку я не опытный рассказчик. Полагаю, следует начать с холодного декабря 1880 года, когда земля замерзла, и кладбищные рабочие обнаружили, что не смогут копать могилы до весны. К счастью, деревня была небольшой, а смертность низкой, поэтому все неодушевленные предметы, принадлежавшие Берчу, могли временно разместиться в единственной старинной приемной гробнице. В суровую погоду гробовщик стал вдвойне вялым и, казалось, превзошел даже самого себя в небрежности. Никогда прежде он не сколачивал более хлипкие и неуклюжие гробы и не игнорировал так вопиющим образом ржавый замок на дверце гробницы, которую он с такой беззаботной небрежностью открывал и закрывал.

Наконец наступила весенняя оттепель, и с большим трудом были подготовлены могилы для девяти безмолвных жатв мрачного жнеца, ожидавших в гробнице. Берч, хотя и боялся хлопот, связанных с переносом и погребением, начал свою работу по переносу гробницы одним неприятным апрельским утром, но прекратил её до полудня из-за сильного дождя, который, казалось, раздражал его лошадь, после того как он похоронил лишь одного человека. Это был Дариус Пек, девяностолетний старик, чья могила находилась недалеко от гробницы. Берч решил начать на следующий день с маленького старика Мэтью Феннера, чья могила также была неподалеку; но фактически отложил это дело на три дня, приступив к работе только в Страстную пятницу, 15-го числа. Будучи не суеверным, он совершенно не обратил внимания на этот день; хотя с тех пор он всегда отказывался делать что-либо важное в тот роковой шестой день недели. Безусловно, события того вечера сильно изменили Джорджа Берча.

В пятницу, 15 апреля, после обеда Берч отправился к гробнице на лошади и повозке, чтобы перевезти тело Мэтью Феннера. Он признался, что был не совсем трезв, хотя тогда еще не пристрастился к пьянству, которым позже пытался забыть некоторые вещи. Он был достаточно пьян и неосторожен, чтобы раздражать свою чувствительную лошадь, которая, когда он яростно тянул ее к гробнице, ржала, бил копытами и трясла головой, как и в тот раз, когда ее донимал дождь. День был ясный, но поднялся сильный ветер; и Берч обрадовался, что смог укрыться от непогоды, отперев железную дверь и войдя в склеп на склоне холма. Другому бы не понравилась сырая, зловонная камера с восемью небрежно поставленными гробами; но Берч в те дни был бесчувственным и заботился только о том, чтобы найти подходящий гроб для подходящей могилы. Он не забыл критику, которая вызвала ситуация, когда родственники Ханны Биксби, желая перевезти ее тело на кладбище в городе, куда они переехали, обнаружили под ее надгробием гроб судьи Кэпвелла.

Свет был тусклым, но зрение у Берча было хорошим, и он не поймал Асафа.

Гроб Сойера был изготовлен по ошибке, хотя и очень похож. Действительно, он сделал этот гроб для Мэтью Феннера, но в конце концов отбросил его, посчитав слишком неуклюжим и хлипким, в приступе странной сентиментальности, вызванной воспоминаниями о том, как добрый и щедрый был к нему этот маленький старик во время его банкротства пять лет назад. Он отдал старому Мэтту все лучшее, на что было способно его мастерство, но был достаточно бережлив, чтобы сохранить отбракованный экземпляр и использовать его, когда Асаф Сойер умер от злокачественной лихорадки. Сойер не был приятным человеком, и о его почти бесчеловечной мстительности и цепкой памяти на обиды, реальные или мнимые, рассказывали множество историй. Берч не испытывал угрызений совести, поручив ему небрежно сделанный гроб, который он теперь отодвинул в сторону в поисках гроба Феннера.

Как только он узнал гроб старого Мэтта, дверь с грохотом захлопнулась на ветру, оставив его в еще более глубокой темноте. Узкая фрамуга пропускала лишь слабые лучи света, а верхняя вентиляция практически ничего не пропускала; поэтому он, неуверенно пробираясь между длинными ящиками к защелке, начал неистово шаркать. В этих погребальных сумерках он гремел ржавыми ручками, толкал железные панели и удивлялся, почему массивный портал вдруг стал таким непокорным. В этих сумерках он тоже начал осознавать правду и громко кричать, словно его лошадь снаружи могла сделать что-то большее, чем просто заржать в ответ. Ведь давно заброшенная защелка явно была сломана, оставив небрежного гробовщика запертым в склепе, жертвой собственной невнимательности.

Это произошло примерно в три тридцать дня. Берч, будучи по натуре флегматичным и практичным человеком, недолго кричал, а затем принялся шарить в поисках инструментов, которые, как ему показалось, он видел в углу гробницы. Сомнительно, что его хоть сколько-нибудь тронула ужасная и отвратительная странность его положения, но сама мысль о заключении вдали от повседневной жизни была достаточной, чтобы окончательно вывести его из себя. Его дневная работа была печально прервана, и если бы случай вскоре не привел сюда какого-нибудь странника, ему, возможно, пришлось бы остаться здесь на всю ночь или дольше. Вскоре, дойдя до груды инструментов и выбрав молоток и зубило, Берч вернулся через гробы к двери. Воздух стал крайне неприятным; но он не обращал на это внимания, трудясь, полуна ощупь, над тяжелым и проржавевшим металлом защелки. Он бы многое отдал за фонарь или свечку; но, не имея всего этого, он, как мог, почти неумело все делал.

Поняв, что защелка безнадежно не поддается, по крайней мере, для таких скудных инструментов и в таких мрачных условиях, Берч огляделся в поисках других возможных путей к спасению. Склеп был вырыт в склоне холма, так что узкая вентиляционная воронка наверху проходила через несколько

Земля глубиной в несколько футов делала это направление совершенно бесполезным. Однако над дверью высокий щелевидный фрамуга в кирпичном фасаде обещала возможность расширения для прилежного работника; поэтому его взгляд долго задерживался на этом, пока он ломал голову, как бы добраться до него. В гробнице не было ничего похожего на лестницу, а ниши для гробов по бокам и сзади — которыми Берч редко пользовался — не позволяли подняться в пространство над дверью. Оставались только сами гробы как потенциальные ступеньки, и, рассматривая их, он размышлял о наилучшем способе их размещения.

Он рассчитал, что трех ящиков высотой в один гроб будет достаточно, чтобы дотянуться до фрамуги; но с четырьмя было бы лучше. Ящики были довольно ровными и могли складываться как блоки; поэтому он начал вычислять, как наиболее устойчиво использовать восемь ящиков, чтобы возвести платформу в четыре ряда, на которую можно было бы взбираться. Как он и планировал, он не мог не пожалеть, что элементы его задуманной лестницы не были сделаны более надежно. Сомневаюсь, что у него хватило воображения пожелать, чтобы они были пустыми.

Наконец он решил уложить основание из трех блоков параллельно стене, разместить на нем два слоя по два блока каждый, а на них — один ящик, который служил бы платформой. Такая конструкция позволяла бы подниматься с минимальными неудобствами и обеспечивала бы желаемую высоту. Еще лучше было бы использовать для поддержки надстройки только два ящика основания, оставив один свободным для установки сверху на случай, если для побега потребуется еще большая высота. И вот заключенный трудился в сумерках, без лишних церемоний поднимая безжизненные остатки смерти, пока его миниатюрная Вавилонская башня поднималась шаг за шагом. Несколько гробов начали трескаться от напряжения при переноске, и он решил оставить прочный гроб маленького Мэтью Феннера наверху, чтобы его ноги имели как можно более надежную опору. В полумраке он полагался в основном на прикосновение, чтобы выбрать нужный предмет, и действительно наткнулся на него почти случайно, поскольку тот выпал ему в руки, словно по какой-то странной воле, после того как он неосознанно положил его рядом с другим предметом на третьем ярусе.

Башня наконец была достроена, и, немного отдохнув после паузы, во время которой он присел на нижнюю ступеньку своего мрачного сооружения, Берч осторожно поднялся со своими инструментами и встал напротив узкой перекладины. Границы пространства были полностью выложены кирпичом, и, казалось, не было никаких сомнений в том, что он вскоре сможет отколоть достаточно кирпича, чтобы его тело могло пройти. Когда он начал наносить удары молотком, лошадь снаружи заржала, и этот заржал мог быть как ободряющим, так и насмешливым. В любом случае, это было бы уместно; ведь неожиданная прочность, казалось бы, простой кирпичной кладки, несомненно, была саркастическим комментарием к тщетности смертных надежд и источником задачи, выполнение которой заслуживало всяческих усилий.

С наступлением сумерек Берч всё ещё трудился. Теперь он работал в основном на ощупь, поскольку новообразовавшиеся облака скрывали луну; и хотя продвижение всё ещё было медленным, его воодушевляло то, насколько далеко он продвинулся в освоении верхней и нижней части проёма. Он был уверен, что сможет выбраться к полуночи — хотя для него было характерно, что эта мысль не была окрашена зловещими оттенками.

Не отвлекаясь на гнетущие размышления о времени, месте и людях под ногами, он философски откалывал каменные кирпичи, проклиная их, когда осколок попадал ему в лицо, и смеясь, когда один из них ударял всё более возбуждённую лошадь, которая копытами шла возле кипариса. Со временем яма стала настолько большой, что он время от времени осмеливался опускать в неё своё тело, передвигаясь так, что гробы под ним качались и скрипели. Он обнаружил, что ему не придётся добавлять ещё один гроб на свою платформу, чтобы достичь нужной высоты; ведь яма была точно на нужном уровне, чтобы её можно было использовать, как только её размеры позволят это сделать.

Наверное, было не меньше полуночи, когда Берч решил, что сможет пролезть через фрамугу. Уставший и вспотевший, несмотря на многочисленные передышки, он спустился на пол и немного посидел на нижнем ящике, чтобы набраться сил для последнего рывка и прыжка на землю снаружи. Голодный конь ржал снова и снова, почти неестественно, и Берч смутно желал, чтобы это прекратилось. Он был на удивление не рад предстоящему побегу и почти боялся усилий, поскольку его тело обладало ленивой тучностью человека раннего среднего возраста. Когда он снова забирался на раскалывающиеся гробы, он очень остро ощущал свой вес; особенно когда, достигнув самого верхнего, услышал этот раздражающий треск, свидетельствующий о полном разрыве дерева. По-видимому, он напрасно планировал, выбирая самый прочный гроб для платформы; потому что, едва он снова оказался на нем во всей своей полноте, как гниющая крышка поддалась, сбросив его на полметра вниз на поверхность, которую он даже не хотел себе представлять. Обезумевшая от звука или от зловония, которое поднималось даже в открытый воздух, ожидающая лошадь издала крик, слишком сильный для ржания, и в безумном порыве помчалась сквозь ночь, а повозка бешено грохотела позади нее.

Берч, оказавшись в ужасном положении, теперь не мог легко выбраться из расширенной кормовой части лодки; но он собрал силы для решительной попытки.

Вцепившись в края отверстия, он попытался подтянуться, когда заметил странную заторможенность в виде заметного волочения обеих лодыжек.

В другой миг он впервые за эту ночь испытал страх; как бы он ни старался, он не мог вырваться из неведомой хватки, которая держала его ноги в безжалостном плену. Ужасные боли, словно от жестоких ран, пронзили его икры; и в его сознании бушевал вихрь страха, смешанный с неутолимым материализмом, который наводил на мысль о занозах, расшатанных гвоздях или каких-то других признаках разбивающегося деревянного ящика. Возможно, он закричал. Во всяком случае, он отчаянно и автоматически брыкался и извивался, в то время как его сознание почти...

погрузилась в полуобморок.

Инстинкт вел его сквозь фрамугу и ползти после резкого удара о влажную землю. Он, по-видимому, не мог идти, и восходящая луна, должно быть, стала свидетелем ужасного зрелища, когда он, волоча окровавленные лодыжки, тащился к сторожке кладбища; его пальцы в бездумной спешке вцеплялись в черную плесень, а тело реагировало с той безумной медлительностью, от которой страдает человек, преследуемый призраками кошмаров. Однако преследователя явно не было; он был один и жив, когда Армингтон, смотритель сторожки, открыл ему дверь, когда он слабо царапал ее.

Армингтон помог Берчу выбраться из свободной кровати и послал своего маленького сына Эдвина за доктором Дэвисом. Больной был в полном сознании, но не говорил ничего существенного, лишь бормотал что-то вроде: «О, мои лодыжки!», «Отпустите!» или «Заперт в могиле». Затем пришел доктор со своим аптечным чемоданчиком, задал четкие вопросы и снял с пациента верхнюю одежду, обувь и носки. Раны — обе лодыжки были ужасно разорваны в области ахилловых сухожилий — сильно озадачили старого врача, а в конце концов почти напугали его. Его вопросы стали более напряженными, чем просто медицинскими, и его руки дрожали, когда он перевязывал изувеченные конечности, связывая их так, словно хотел как можно быстрее скрыть раны.

Для беспристрастного врача зловещий и благоговейный перекрестный допрос Дэвиса стал действительно очень странным, поскольку он пытался вытянуть из ослабленного гробовщика каждую мельчайшую деталь его ужасного переживания. Он странным образом беспокоился о том, уверен ли Берч — абсолютно уверен — в личности того самого верхнего гроба в груде обломков; как он его выбрал, как он был уверен, что это гроб Феннера в сумерках, и как он отличил его от менее качественного гроба-копии гроба злобного Асафа Сойера. Неужели прочный гроб Феннера так легко провалился бы? Дэвис, старый деревенский врач, конечно же, видел обоих на соответствующих похоронах, поскольку он действительно присутствовал на последних болезнях как Феннера, так и Сойера. Он даже задавался вопросом на похоронах Сойера, как мстительному фермеру удалось лежать прямо в ящике, так похожем на ящик миниатюрного Феннера.

Спустя целых два часа доктор Дэвис ушел, настоятельно призвав Берча настаивать на том, что его раны были вызваны исключительно расшатанными гвоздями и щепками. Что еще, добавил он, можно было бы доказать или поверить? Но лучше было бы говорить как можно меньше и не позволять другим врачам лечить эти раны.

Берч следовал этому совету всю оставшуюся жизнь, пока не рассказал мне свою историю;

Когда я увидел эти шрамы — старые и побелевшие, — я согласился, что он поступил мудро. Он всегда оставался хромым, потому что его большие сухожилия были перерезаны; но я думаю, что самая большая хромота была в его душе. Его мыслительные процессы, некогда такие флегматичные и логичные, стали неизгладимо израненными; и было жалко наблюдать за его реакцией на некоторые случайные намеки, такие как…

«Пятница», «гробница», «гроб» и слова, менее очевидные по смыслу, связанные между собой. Его испуганная лошадь убежала домой, но его испуганный разум так и не смог этого сделать.

Он сменил сферу деятельности, но что-то всегда его мучило. Возможно, это был просто страх, а возможно, страх, смешанный со странным, запоздалым раскаянием за прошлые грубости. Его пристрастие к алкоголю, конечно же, только усугубляло то, что он должен был облегчить.

Когда доктор Дэвис покинул Берча той ночью, он взял фонарь и отправился к старой приемной гробнице. Луна освещала разбросанные обломки кирпича и поврежденный фасад, а защелка большой двери легко поддавалась прикосновению снаружи. Закаленный старыми испытаниями в анатомических кабинетах, доктор вошел и огляделся, подавляя тошноту, которую вызывало все вокруг. Он один раз громко вскрикнул, а чуть позже издал вздох, который был страшнее крика. Затем он убежал обратно в ложу и нарушил все правила своей профессии, разбудив и потряся своего пациента и обрушив на него череду дрожащих шепотов, которые врезались в растерянные уши, как шипение едкого вещества.

«Это был гроб Асафа, Берч, как я и думал! Я знал его зубы, особенно передние, которых не хватало на верхней челюсти — ради Бога, никогда не показывай эти раны! Тело было сильно изуродовано, но если я когда-либо и видел мстительность на чьем-либо лице — или на бывшем лице… Ты же знаешь, каким он был одержим местью…»

Как он испортил жизнь старому Реймонду спустя тридцать лет после их судебного разбирательства по поводу границ, и как он наступил на щенка, который укусил его год назад, в августе... Он был воплощением дьявола, Берч, и я верю, что его ярость по принципу «око за око» могла бы победить самого старого Отца Смерти. Боже, какая ярость! Я бы не хотел, чтобы она была направлена на меня!

«Зачем ты это сделал, Берч? Он был негодяем, и я не виню тебя за то, что ты дал ему брошенный гроб, но ты всегда заходил слишком далеко! Ну, ты и сэкономил на нем, но ты же знал, каким маленьким человеком был старик Феннер».

«Я никогда не выброшу эту картину из головы, пока живу. Ты сильно пнул, потому что гроб Асафа лежал на полу. Его голова была разбита, и всё вокруг валялось. Я и раньше видел такое, но здесь было уже слишком. Око за око! Боже мой, Берч, но ты получил по заслугам. Череп вызывал у меня тошноту, но другой был ещё хуже — эти…»

«Локотьки аккуратно отрезаны, чтобы поместиться в отброшенный гроб Мэтта Феннера!»

Вернуться к содержанию

Потомок

(1926)

В Лондоне живёт человек, который кричит, когда звонят церковные колокола. Он живёт совсем один со своим полосатым котом в Грейс-Инн, и люди называют его безобидно сумасшедшим. Его комната заполнена книгами самого безобидного и инфантильного рода, и час за часом он пытается погрузиться в их хилые страницы. Всё, чего он хочет от жизни, — это не думать. По какой-то причине мысль для него ужасна, и всё, что будоражит воображение, он избегает как чумы. Он очень худой, седой и морщинистый, но есть те, кто утверждает, что он далеко не так стар, как выглядит. Страх вцепился в него своими жуткими когтями, и любой звук заставляет его вздрогнуть, с выпученными глазами и вспотевшим лбом. Друзья и товарищи он избегает, потому что не желает отвечать ни на какие вопросы. Те, кто когда-то знал его как учёного и эстета, говорят, что сейчас на него очень жаль. Он бросил их всех много лет назад, и никто не уверен, покинул ли он страну или просто исчез из виду в какой-нибудь укромной улочке. Прошло уже десять лет с тех пор, как он переехал в Грейс-Инн, и о том, где он жил раньше, он ничего не говорил до той ночи, когда молодой Уильямс купил « Некрономикон».

Уильямс был мечтателем, ему было всего двадцать три года, и, переехав в старинный дом, он почувствовал странность и дуновение космического ветра вокруг седовласого, иссохшего мужчины в соседней комнате. Он навязывал свою дружбу там, где старые друзья не смели навязывать свою, и поражался ужасу, который охватывал этого худощавого, изможденного наблюдателя и слушателя. В этом никто не мог сомневаться. Он наблюдал и слушал скорее разумом, чем глазами и ушами, и каждую минуту стремился заглушить что-то в своем неустанном чтении веселых, пресных романов. А когда звонили церковные колокола, он затыкал уши и кричал, и серый кот, живший с ним, выл в унисон, пока последний звон не затихал с глухим эхом.

Но как ни старался Уильямс, ему не удавалось заставить соседа говорить о чем-то глубоком или сокровенном. Старик не соответствовал своему облику и манерам, а лишь притворялся, улыбался и говорил легким тоном, лихорадочно и неистово болтая о веселых пустяках; его голос с каждым мгновением повышался и становился все гуще, пока наконец не раскалывался на пронзительный и бессвязный фальцет. Глубокие и основательные знания Уильямса были очевидны даже по самым пустяковым замечаниям; и Уильямс не удивился, узнав, что тот учился в Харроу и Оксфорде.

Позже выяснилось, что это был не кто иной, как лорд Нортам, о древнем наследственном замке которого на побережье Йоркшира рассказывалось так много странных вещей; но когда Уильямс попытался рассказать о замке и о его предполагаемом римском происхождении,

Он отказывался признать, что в этом есть что-то необычное. Он даже пронзительно хихикнул, когда зашла речь о предполагаемых подземных склепах, высеченных в массивной скале, возвышающейся над Северным морем.

Так продолжалось до той ночи, когда Уильямс принес домой печально известный «Некрономикон» безумного араба Абдула Альхазреда. Он знал об этом ужасном томе с шестнадцати лет, когда его зарождающаяся любовь ко всему странному привела его к странным вопросам к скрюченному старому книготорговцу на Чандос-стрит; и он всегда удивлялся, почему люди бледнеют, когда говорят о нем. Старый книготорговец сказал ему, что, как известно, сохранилось всего пять экземпляров, несмотря на потрясенные указы священников и законодателей, запрещавшие его, и что все они были с испугом заперты хранителями, которые осмелились начать чтение этого ненавистного черного готического текста. Но теперь, наконец, он не только нашел доступный экземпляр, но и приобрёл его по смехотворно низкой цене. Это произошло в еврейской лавке в убогом районе Клэр-Маркет, где он часто покупал странные вещи раньше, и ему почти показалось, что старый левит с скрюченной бородой улыбнулся, когда было сделано это великое открытие. Громоздкий кожаный переплет с латунной застежкой был так хорошо виден, а цена была такой абсурдно низкой.

Одного лишь взгляда на название было достаточно, чтобы повергнуть его в восторг, а некоторые диаграммы, вставленные в расплывчатый латинский текст, вызвали в его голове самые напряженные и тревожные воспоминания. Он почувствовал острую необходимость донести эту громоздкую книгу домой и начать расшифровывать её, и вынес её из магазина с такой поспешностью, что старый еврей тревожно усмехнулся позади него. Но когда наконец книга оказалась в безопасности в его комнате, он обнаружил, что сочетание готического шрифта и извращенного языка слишком сложно для его лингвистических способностей, и неохотно обратился за помощью к своему странному, испуганному другу, чтобы разобраться с запутанной средневековой латынью. Лорд Нортам бормотал бессмыслицы своему полосатому коту и резко вздрогнул, когда вошёл молодой человек. Затем он увидел книгу и дико содрогнулся, а когда Уильямс произнёс название, упал в обморок. Только придя в себя, он рассказал свою историю; Он рассказывал свою невероятную, безумную фантазию в отчаянном шепоте, опасаясь, что его друг поспешит сжечь проклятую книгу и развеять ее пепел.


* * *

Лорд Нортам прошептал, что вначале что-то пошло не так; но до такой степени, как сейчас, дело бы не дошло, если бы он не зашёл слишком далеко в своих исследованиях.


Он был девятнадцатым бароном рода, чьи корни уходили неприятно далеко в прошлое — невероятно далеко, если верить смутным преданиям, ведь в семье ходили предания о происхождении из досаксонских времен, когда некий...

Гней Габиний Капитон, военный трибун Третьего Августовского легиона, дислоцированного в то время в Линдуме в римской Британии, был немедленно отстранен от командования за участие в определенных обрядах, не связанных ни с какой известной религией. Ходили слухи, что Габиний наткнулся на пещеру на скале, где в темноте собирались странные люди и совершали знак Старейшины; странные люди, которых бритты знали лишь из страха, и которые были последними выжившими из великой западной земли, затонувшей, оставившей после себя лишь острова с ратами, кругами и святилищами, из которых Стоунхендж был самым большим. Конечно, не было никакой уверенности в легенде о том, что Габиний построил неприступную крепость над запретной пещерой и основал род, который пикты, саксы, датчане и норманны были не в силах уничтожить; или в молчаливом предположении, что из этого рода произошел смелый соратник и лейтенант Черного Принца, которого Эдуард III возвел в ранг барона Нортама. Эти вещи не были достоверны, но о них часто рассказывали; и, по правде говоря, каменная кладка крепости Нортама действительно пугающе напоминала кладку Адрианова вала. В детстве лорду Нортаму снились странные сны, когда он спал в старых частях замка, и у него появилась постоянная привычка искать в своей памяти полубесформенные сцены, узоры и впечатления, которые не являлись частью его бодрствующего опыта. Он стал мечтателем, который находил жизнь скучной и неудовлетворительной; искателем странных миров и взаимоотношений, некогда знакомых, но не имеющих никакого отношения к видимым областям земли.

Преисполненный ощущением того, что наш материальный мир — лишь атом в огромной и зловещей ткани, и что неизвестные области простираются и пронизывают сферу известного во всех ее точках, Нортам в юности и молодости поочередно истощал источники формальной религии и оккультных тайн. Однако нигде он не мог найти покоя и удовлетворения; и с возрастом застой и ограниченность жизни становились для него все более и более невыносимыми.

В девяностые годы он увлекался сатанизмом и постоянно жадно поглощал любые доктрины или теории, которые, казалось, обещали вырваться из замкнутых просторов науки и скучных, неизменных законов природы. Книги, подобные химерическому рассказу Игнатия Доннелли об Атлантиде, он читал с энтузиазмом, а дюжина малоизвестных предшественников Чарльза Форта очаровывала его своей причудливостью. Он путешествовал на большие расстояния, чтобы проверить тайную деревенскую историю о необычном чуде, и однажды отправился в пустыню Аравии, чтобы найти Безымянный город, о котором смутно слышали, но который никто никогда не видел. В нем зародилась манящая вера в то, что где-то существуют легкие врата, которые, если их найти, свободно откроют ему путь в те внешние глубины, отголоски которых так смутно звучали в глубине его памяти. Возможно, это в видимом мире, а возможно, только в его уме и душе. Возможно, в его полуисследованном мозгу хранилась та загадочная связь, которая пробудит его к более ранним и будущим жизням в забытых измерениях; которая свяжет его со звёздами, с бесконечностью и вечностью за пределами этого мира.

их.

Вернуться к содержанию

Прохладный воздух

(1926)

Вы просите меня объяснить, почему я боюсь сквозняка; почему я дрожу сильнее других, входя в холодную комнату, и почему меня тошнит и отталкивает, когда вечерняя прохлада проступает сквозь жаркий осенний день. Есть те, кто говорит, что я реагирую на холод так же, как другие на неприятный запах, и я ни за что не стану отрицать это впечатление. Что я сделаю, так это расскажу о самом ужасном случае, с которым мне когда-либо приходилось сталкиваться, и предоставлю вам право судить, является ли это подходящим объяснением моей странности.

Ошибочно полагать, что ужас неразрывно связан с тьмой, тишиной и одиночеством. Я находил его в свете полуденного солнца, в грохоте мегаполиса и в шумной, заурядной пансионе, где рядом со мной были прозаичная хозяйка и двое крепких мужчин. Весной 1923 года я устроился на скучную и невыгодную работу в журнале в Нью-Йорке; и, не имея возможности платить за аренду, начал скитаться из одного дешевого пансиона в другой в поисках комнаты, которая сочетала бы в себе приличную чистоту, прочную мебель и очень разумную цену. Вскоре стало ясно, что у меня есть выбор между двумя золами, но через некоторое время я наткнулся на дом на Вест-Четырнадцатой улице, который вызывал у меня гораздо меньше отвращения, чем другие, которые я осматривал.

Это был четырехэтажный особняк из коричневого песчаника, построенный, судя по всему, в конце сороковых годов, с деревянной и мраморной отделкой, чье потрепанное и запятнанное великолепие свидетельствовало о его ниспадающем происхождении из высшего общества, отличавшегося изысканной роскошью. В комнатах, больших и просторных, украшенных нелепыми обоями и смехотворно вычурными лепными карнизами, царила гнетущая затхлость и намек на сомнительную кулинарию; но полы были чистыми, постельное белье – вполне регулярным, а горячая вода не слишком часто была холодной или выключенной, так что я стал считать это место, по крайней мере, терпимым для зимней спячки, пока не смогу снова по-настоящему жить. Хозяйка, неряшливая, почти бородатая испанка по имени Эрреро, не докучала мне сплетнями или критикой поздно горящего электрического света в моей комнате в холле на третьем этаже; а мои соседи по комнате были такими же тихими и немногословными, какими только можно пожелать, в основном испанцами, немного выше самых грубых и невоспитанных слоев общества. Серьезным источником раздражения был лишь шум трамваев на проезжей части внизу.

Я пробыл там около трех недель, когда произошел первый странный инцидент. Один из них.

Вечером, около восьми, я услышал шорох на полу и внезапно осознал, что уже некоторое время чувствую резкий запах аммиака.

Оглядевшись, я увидел, что потолок мокрый и с него капает вода; по всей видимости, вода просачивалась из угла со стороны, обращенной к улице. Стремясь остановить проблему в самом источнике, я поспешил в подвал, чтобы сообщить об этом хозяйке; она заверила меня, что проблема быстро будет решена.

«Доктор Муньос, — воскликнула она, бросившись наверх впереди меня, — у него есть химикаты. Он слишком занят, постоянно ищет себе врача, но у него нет другой помощи. Он очень странный в своей истощённости — весь день принимает ванны с неприятным запахом, и ему не становится ни жарко, ни горячо. Всю работу по дому он делает сам — его маленькая комната полна бутылок и машин, и он не работает врачом. Но когда-то он был великим — мой отец в Барселоне слышал о нём — и только сейчас он чувствует, что рука сантехника может внезапно пораниться. Он никогда не выходит на улицу, только на крышу, и мой сын Эстебан ест ему еду, стирает белье, покупает лекарства и химикаты. Боже мой, этот соленый аммиак, который люди используют, чтобы им было прохладно!»

Миссис Эрреро скрылась на лестнице, ведущей на четвертый этаж, а я вернулся в свою комнату. Капли аммиака перестали капать, и, убирая пролитое и открывая окно, я услышал тяжелые шаги хозяйки надо мной. Доктора Муньоса я никогда раньше не слышал, разве что слышал какие-то звуки, похожие на работу бензинового механизма; его шаг был мягким и нежным. На мгновение я задумался, что же это за странное заболевание у этого человека и не является ли его упорный отказ от внешней помощи результатом довольно беспочвенной эксцентричности. В состоянии выдающейся личности, которая упала в пропасть, — подумал я банально, — бесконечно много сострадания.

Я бы, наверное, никогда не познакомился с доктором Муньосом, если бы не сердечный приступ, внезапно настигший меня однажды утром, когда я сидел и писал в своей комнате. Врачи предупреждали меня об опасности таких приступов, и я понимал, что нельзя терять время; поэтому, вспомнив слова хозяйки о помощи инвалида пострадавшему рабочему, я поднялся наверх и слабо постучал в дверь над моей. На мой стук ответил любопытный голос на хорошем английском языке, донесшийся немного правее. Голос спросил мое имя и, по сути, чем я хочу заняться; после этого открылась дверь рядом с той, которую я искал.

Меня встретил порыв прохладного воздуха; и хотя день был одним из самых жарких в конце июня, я дрожал, переступая порог большой квартиры, чье богатое и со вкусом оформленное убранство удивило меня в этом гнезде нищеты и обшарпанности.

Теперь складной диван занял свое повседневное место дивана, а красное дерево...

Мебель, роскошные занавески, старинные картины и уютные книжные полки — все это говорило скорее о кабинете джентльмена, чем о спальне в пансионе. Теперь я понял, что комната над моей — та самая «маленькая комната» с бутылками и приборами, о которой упоминала госпожа Эрреро, — была всего лишь лабораторией доктора; а его основные жилые помещения находились в просторной смежной комнате, удобные ниши и большая ванная комната которой позволяли ему прятать все комоды и громоздкие утилитарные приборы. Доктор Муньос, несомненно, был человеком благородного происхождения, образованным и разборчивым.

Передо мной предстала невысокая, но изысканно сложенная фигура в несколько формальном платье идеального кроя и посадки. Высокомерное лицо с властным, но не высокомерным выражением было украшено короткой седой густой бородой, а старомодный пенсне прикрывал полные темные глаза и венчал орлиный нос, придававший мавританские черты внешности, в остальном преимущественно кельтиберской. Густые, аккуратно подстриженные волосы, словно вызывавшие внимание парикмахера, были изящно разделены пробором над высоким лбом; и в целом картина производила впечатление поразительного интеллекта, превосходного происхождения и воспитания.

Тем не менее, увидев доктора Муньоса в этом потоке прохладного воздуха, я почувствовал отвращение, которое ничто в его внешности не могло оправдать. Только его побледневший цвет лица и холодность прикосновений могли служить физической основой для этого чувства, и даже эти вещи были бы простительны, учитывая известную инвалидность этого человека. Возможно, меня оттолкнула и эта необычная холодность; ведь такая озноб была ненормальной в такой жаркий день, а ненормальное всегда вызывает отвращение, недоверие и страх.

Но отвращение вскоре сменилось восхищением, ибо, несмотря на ледяную холодность и дрожь его бесцветных рук, сразу же проявилось исключительное мастерство странного врача. Он с первого взгляда понял мои потребности и оказал мне помощь с мастерской ловкостью, одновременно успокаивая меня тонким, хотя и странно пустым и беззвучным голосом, что он был заклятым врагом смерти, растратил всё своё состояние и потерял всех друзей за жизнь, полную странных экспериментов, посвящённых её разгадке и искоренению. Казалось, в нём жило что-то от доброжелательного фанатика, и он почти болтливо бормотал, ощупывая мою грудь и смешивая подходящую смесь лекарств, принесённых из небольшой лаборатории. Очевидно, общество знатного человека было для него редкой диковинкой в этой мрачной обстановке, и он непривычно заговорил, когда на него нахлынули воспоминания о лучших временах.

Его голос, хоть и странный, по крайней мере, был успокаивающим; и я даже не мог заметить, как он дышит, когда плавные, изысканные предложения слетали с него. Он стремился отвлечь внимание.

Он вывел меня из состояния шока, рассказывая о своих теориях и экспериментах; и я помню, как он тактично утешал меня по поводу моего слабого сердца, настаивая на том, что воля и сознание сильнее самой органической жизни, так что если тело изначально здорово и тщательно сохранено, то благодаря научному улучшению этих качеств оно может сохранять своего рода нервную активность, несмотря на самые серьезные нарушения, дефекты или даже отсутствие определенных органов. Он, полушутя, сказал он, может когда-нибудь научить меня жить.

—или, по крайней мере, обладать хоть каким-то сознательным существованием — без всякого сердца! Что касается него, то он страдал от целого ряда недугов, требующих очень строгого режима, включавшего постоянное пребывание на холоде. Любое заметное повышение температуры, если оно было длительным, могло привести к летальному исходу; а холод в его жилище — около 55 или 56 градусов по Фаренгейту — поддерживался абсорбционной системой охлаждения на основе аммиака, шум бензинового двигателя насосов которой я часто слышал в своей комнате этажом ниже.

Избавившись от приступа в удивительно короткие сроки, я покинул это дрожащее место учеником и преданным последователем одаренного отшельника. После этого я часто навещал его, надев пальто; слушал, как он рассказывал о тайных исследованиях и почти ужасающих результатах, и немного дрожал, когда рассматривал необычные и удивительно древние тома на его полках. В конце концов, добавлю я, благодаря его умелым методам, почти навсегда излечился от своей болезни. По-видимому, он не презирал заклинания средневековых мыслителей, поскольку считал, что эти загадочные формулы содержат редкие психологические стимулы, которые могли бы оказать необычайное воздействие на нервную систему, из которой исчезли органические пульсации. Меня тронул его рассказ о престарелом докторе Торресе из Валенсии, который делился с ним своими ранними экспериментами во время тяжелой болезни восемнадцатилетней давности, от которой и произошли его нынешние расстройства. Не успел почтенный врач спасти своего коллегу, как сам пал жертвой злобного врага, с которым боролся.

Возможно, напряжение было слишком велико; ведь доктор Муньос шепотом, хотя и не вдаваясь в подробности, дал понять, что методы лечения были весьма необычными, включавшими сцены и процессы, которые не приветствовались пожилыми и консервативными Галенами.

Шли недели, и я с сожалением заметил, что мой новый друг действительно медленно, но недвусмысленно теряет в физическом плане силы, как и предполагала госпожа Эрреро. Его лицо побледнело, голос стал более глухим и невнятным, движения мышц — менее скоординированными, а ум и воля — менее выносливыми и инициативными. Он, казалось, не был неосведомлен об этих печальных изменениях, и постепенно его выражение лица и речь приобрели жуткую иронию, которая вновь вызвала во мне то едва уловимое отвращение, которое я испытывал изначально.

У него развились странные прихоти: он пристрастился к экзотическим специям и египетскому благовонию, и его комната пропахла как склеп фараона в Долине царей. Одновременно с этим возросла его потребность в холодном воздухе, и с моей помощью он усилил аммиачную систему в своей комнате и модифицировал насосы и подачу воздуха в холодильную машину, так что теперь мог поддерживать температуру на уровне 34–40°, а затем даже 28°; ванная комната и лаборатория, конечно же, были охлаждены меньше, чтобы вода не замерзала и химические процессы не прерывались. Соседняя квартирантка жаловалась на ледяной воздух вокруг соединяющей двери, поэтому я помог ей повесить тяжелые занавески, чтобы решить эту проблему. Казалось, его охватил какой-то нарастающий ужас, какой-то экстравагантный и болезненный. Он постоянно говорил о смерти, но глухо смеялся, когда ему мягко намекали на похороны или организацию погребения.

В общем, он стал неприятным и даже ужасным собеседником; и все же, испытывая благодарность за его выздоровление, я не могла оставить его на произвол судьбы, и каждый день тщательно вытирала пыль в его комнате и заботилась о его нуждах, укутавшись в плотную ульстеру, которую специально для этого купила. Я также много покупала для него продукты и с недоумением рассматривала некоторые химикаты, которые он заказывал в аптеках и магазинах лабораторного оборудования.

В его квартире, казалось, нарастала необъяснимая атмосфера паники. Весь дом, как я уже говорил, был пропитан затхлым запахом; но в его комнате запах был ещё хуже — и это несмотря на все специи, благовония и едкие химические вещества в тех самых ваннах, которые он настаивал принимать без посторонней помощи. Я понял, что это должно быть связано с его недугом, и содрогнулся, когда подумал о том, что это за недуг. Госпожа Эрреро перекрестилась, глядя на него, и безоговорочно отдала его мне, даже не позволив своему сыну Эстебану продолжать выполнять для него поручения. Когда я предлагал других врачей, страдалец впадал в такую ярость, на какую, казалось, осмеливался. Он явно боялся физических последствий сильных эмоций, но его воля и движущая сила не ослабевали, а, наоборот, усиливались, и он отказывался лежать в постели. Усталость, унаследованная от прежних болезней, сменилась возвращением пламенной решимости, так что казалось, он вот-вот бросит вызов демону смерти, даже когда этот древний враг овладел им. Он практически отказался от притворства, что ест, которое всегда казалось ему формальностью; и, похоже, только душевные силы удерживали его от полного краха.

У него вошло в привычку писать длинные документы, которые он тщательно запечатывал и заполнял распоряжениями о том, чтобы я передал их после его смерти определенным лицам, которых он называл — в основном образованным выходцам из Восточной Индии, но включая некогда известного французского врача, которого сейчас обычно считают умершим.

И о ком шептались самые немыслимые вещи. Так случилось, что я сжег все эти бумаги, не доставив их и не открыв. Его вид и голос стали совершенно ужасающими, а его присутствие — почти невыносимым. В один сентябрьский день неожиданный взгляд на него вызвал эпилептический припадок у человека, пришедшего починить свою настольную электрическую лампу; припадок, от которого он эффективно лечился лекарствами, держась подальше от посторонних глаз. Этот человек, как ни странно, пережил ужасы Первой мировой войны, не испытав при этом столь сильного страха.

Затем, в середине октября, с ошеломляющей внезапностью обрушилось ужасное событие. Однажды ночью, около одиннадцати, сломался насос холодильной машины, так что через три часа процесс охлаждения аммиаком стал невозможен. Доктор Муньос позвал меня, стуча по полу, и я отчаянно пытался починить поврежденный насос, пока мой хозяин ругался, и его безжизненная, дребезжащая пустота была неописуема. Однако мои любительские попытки оказались тщетными; и когда я вызвал механика из соседней круглосуточной автомастерской, мы узнали, что ничего нельзя сделать до утра, когда придется достать новый поршень. Ярость и страх умирающего отшельника, разрастаясь до гротескных размеров, казалось, вот-вот разрушат остатки его ослабевшего тела; однажды судорога заставила его закрыть глаза руками и броситься в ванную. Он выбрался оттуда с туго перевязанным лицом, и я больше никогда не видел его глаз.

Холод в квартире заметно стихал, и примерно в 5 часов вечера

Доктор удалился в ванную, веля мне снабжать его всем льдом, который я смогу достать в круглосуточных аптеках и кафетериях. Когда я возвращался из своих порой удручающих поездок и раскладывал добычу перед закрытой дверью ванной, я слышал внутри беспокойное плескание и хриплый голос, выкрикивающий приказ: «Ещё — ещё!» Наконец, выдался тёплый день, и магазины открылись один за другим. Я попросил Эстебана либо помочь с льдом, пока я достану поршень насоса, либо заказать поршень, пока я продолжу с льдом; но по указанию матери он категорически отказался.

Наконец я нанял потрепанного вида бездельника, которого встретил на углу Восьмой авеню, чтобы тот снабжал пациента льдом из маленького магазинчика, где я его и познакомил, и усердно принялся за поиски поршня насоса и поиск квалифицированных рабочих для его установки. Задача казалась бесконечной, и я негодовал почти так же сильно, как отшельник, когда видел, как часы пролетают в запыхавшемся, без еды круговороте тщетных телефонных звонков и в суматошных поисках с места на место, туда и обратно на метро и трамвае.

Примерно в полдень я нашел подходящий склад в центре города и около 13:30 прибыл в место своего посадки с необходимым снаряжением.

снаряжение и два крепких и сообразительных механика. Я сделал все, что мог, и надеялся, что успею вовремя.

Однако меня опередил ужас. В доме царил полный хаос, и сквозь щебетание благоговейных голосов я услышал, как мужчина молится низким басом.

В воздухе витало что-то зловещее, и постояльцы перебирали четки, улавливая запах из-под закрытой двери кабинета доктора. По-видимому, тот, кого я снял, сбежал с криками и безумным взглядом вскоре после второй доставки льда; возможно, из-за чрезмерного любопытства. Он, конечно, не мог запереть дверь за собой; однако теперь она была заперта, предположительно изнутри. Внутри не было слышно ничего, кроме какого-то безымянного медленного, густого капания.

Несмотря на терзающий меня страх, я, недолго посоветовавшись с миссис Эрреро и рабочими, посоветовал взломать дверь; но хозяйка нашла способ повернуть ключ снаружи с помощью какого-то проволочного устройства.

Мы предварительно открыли двери всех остальных комнат в этом коридоре и распахнули все окна до самого верха. Теперь, прикрыв носы платками, мы дрожащими руками ворвались в проклятую южную комнату, которая пылала теплым солнцем раннего послеполуденного дня.

От открытой двери ванной комнаты к двери в коридор, а оттуда к столу, тянулся какой-то темный, скользкий след, где скопилась ужасная маленькая лужица.

Там что-то было нацарапано карандашом ужасной, слепой рукой на клочке бумаги, отвратительно размазанном, словно когтями, которые выцарапали последние слова. Затем след привел к дивану и оборвался невыразимо.

Что было или есть на диване, я не могу и не смею здесь рассказывать. Но вот что я, дрожа от холода, пытался понять на липкой, испачканной бумаге, прежде чем достать спичку и сжечь её дотла; вот что я пытался понять в ужасе, когда хозяйка и два механика в панике бросились из этого адского места, чтобы пробормотать свои бессвязные истории в ближайшем полицейском участке. Эти тошнотворные слова казались почти невероятными в этом желтом солнечном свете, под грохот машин и грузовиков, доносившийся с переполненной Четырнадцатой улицы, и всё же я признаюсь, что тогда поверил им. Верю ли я им сейчас, честно говоря, не знаю. Есть вещи, о которых лучше не гадать, и всё, что я могу сказать, это то, что я ненавижу запах аммиака и падаю в обморок от сквозняка необычно прохладного воздуха.

«Конец, — гласила эта отвратительная надпись, — настал. Больше нет льда, — мужчина посмотрел и убежал. С каждой минутой становится теплее, а салфетки не выдержат. Полагаю, вы понимаете, что я говорил о воле, нервах и законсервированном теле после этого».

Органы перестали работать. Теория была хороша, но она не могла длиться бесконечно. Началось постепенное ухудшение состояния, которого я не предвидела. Доктор Торрес знал об этом, но шок убил его. Он не мог вынести того, что ему пришлось сделать — ему пришлось перенести меня в странное, темное место, когда он читал мое письмо и ухаживал за мной. И органы больше никогда не будут работать. Это нужно было сделать по-моему…

искусственное сохранение — ведь я умер тогда восемнадцать лет назад».

Вернуться к содержанию

Зов Ктулху

(1926)

(Найден среди бумаг покойного Фрэнсиса Уэйленда Тёрстона из Бостона)

«Вполне возможно, что от таких великих сил или существ сохранились… остатки чрезвычайно далекого периода, когда… сознание проявлялось, возможно, в формах, давно исчезнувших под натиском прогрессирующего человечества… формах, от которых лишь поэзия и легенды уловили мимолетную память и называли их богами, чудовищами, мифическими существами всех мастей…»

—Алджернон Блэквуд.

I. Ужас в глине.

Самое милосердное в мире, я думаю, это неспособность человеческого разума сопоставить все свои составляющие. Мы живем на спокойном острове невежества посреди черных морей бесконечности, и нам не суждено было отправиться в дальние путешествия. Науки, каждая из которых стремится в своем направлении, до сих пор причиняли нам мало вреда; но однажды объединение разрозненных знаний откроет такие ужасающие перспективы реальности и нашего ужасающего положения в ней, что мы либо сойдем с ума от откровения, либо убежим от смертоносного света в мир и безопасность нового темного века.

Теософы догадывались о грандиозном величии космического цикла, в котором наш мир и человечество представляют собой преходящие явления. Они намекали на странные проявления, используя выражения, от которых кровь застыла бы в жилах, если бы они не были замаскированы мягким оптимизмом. Но не от них исходил тот единственный проблеск запретных эонов, от которого меня пробирает дрожь, когда я думаю о нем, и сводит с ума, когда я о нем мечтаю. Этот проблеск, как и все ужасные проблески истины, возник в результате случайного соединения разрозненных вещей — в данном случае старой газетной статьи и записей умершего профессора. Я надеюсь, что никто другой не сможет этого сделать; конечно, если я доживу, я никогда сознательно не добавлю звено в столь ужасную цепь. Я думаю, что профессор тоже намеревался промолчать о той части, которую он знал, и что он уничтожил бы свои записи, если бы его не настигла внезапная смерть.

Мои познания в этой области начались зимой 1926–27 годов со смерти моего двоюродного деда Джорджа Гаммелла Энджелла, почетного профессора семитской химии.

Профессор Энджелл преподавал языки в Браунском университете, Провиденс, Род-Айленд. Он был широко известен как авторитет в области древних надписей и часто приглашался руководителями известных музеев; поэтому многие помнят его кончину в возрасте девяноста двух лет. В местном масштабе интерес к его смерти усилился из-за неясности причины смерти. Профессора сразила болезнь, когда он возвращался с парома из Ньюпорта; как утверждают свидетели, он внезапно упал после того, как его толкнул негр морской внешности, пришедший из одного из странных темных дворов на крутом склоне холма, который служил короткой дорогой от набережной к дому покойного на улице Уильямс. Врачи не смогли обнаружить никаких видимых повреждений, но после долгих споров пришли к выводу, что причиной смерти стало какое-то неясное поражение сердца, вызванное быстрым подъемом на столь крутой холм столь пожилого человека.

В то время я не видел причин не соглашаться с этим утверждением, но в последнее время я склонен задуматься — и не просто задуматься.

Как наследник и душеприказчик моего двоюродного деда, поскольку он умер бездетным вдовцом, я должен был тщательно изучить его бумаги; и с этой целью я перевез весь его комплект папок и коробок в свою квартиру в Бостоне. Большая часть собранных мной материалов будет впоследствии опубликована Американским археологическим обществом, но одна коробка меня крайне озадачила, и я очень не хотел показывать её другим. Она была заперта, и я не нашёл ключ, пока мне не пришло в голову осмотреть личное кольцо, которое профессор всегда носил в кармане. Тогда мне действительно удалось её открыть, но, когда я это сделал, я, казалось, столкнулся лишь с ещё большей и более плотно запертой преградой. Что же означали странный глиняный барельеф и разрозненные заметки, рассуждения и вырезки, которые я обнаружил? Неужели мой дядя в последние годы жизни стал доверчив к самым поверхностным обманам? Я решил разыскать эксцентричного скульптора, ответственного за это, по всей видимости, нарушение душевного покоя пожилого человека.

Барельеф представлял собой грубый прямоугольник толщиной менее дюйма и площадью примерно пять на шесть дюймов; очевидно, современного происхождения. Однако его узоры были далеки от современных по атмосфере и смыслу; ибо, хотя причуды кубизма и футуризма многочисленны и непредсказуемы, они редко воспроизводят ту загадочную закономерность, которая скрывается в доисторической письменности. А большая часть этих узоров, по-видимому, определенно была написана каким-то видом письма; хотя моя память, несмотря на хорошее знакомство с бумагами и коллекциями моего дяди, никак не могла идентифицировать этот конкретный вид или даже намекнуть на его малейшую связь с чем-либо подобным.

Над этими, казалось бы, иероглифами располагалась фигура, явно созданная с живописным замыслом, хотя её импрессионистское исполнение не позволяло составить чёткое представление о её природе.

Казалось, это было некое чудовище или символ, представляющий чудовище, форма которого могла возникнуть лишь извращенная фантазия. Если я скажу, что мое несколько экстравагантное воображение одновременно породило образы осьминога, дракона и человеческой карикатуры, я не буду неверен духу этого явления. Мясистая, щупальцеобразная голова венчала гротескное чешуйчатое тело с рудиментарными крыльями; но именно общие очертания всего этого делали его по-настоящему ужасающим. За фигурой смутно прослеживался намек на циклопический архитектурный фон.

Сопроводительный текст к этому странному документу, за исключением стопки газетных вырезок, был написан почерком профессора Энджелла совсем недавно и не претендовал на литературный стиль. Основной документ, по-видимому, был озаглавлен

Надпись «КУЛЬТ КТУЛХУ» была напечатана тщательно, чтобы избежать ошибочного прочтения этого малоизвестного слова. Рукопись была разделена на две части: первая озаглавлена «1925 — Сны и сновидения Х. А. Уилкокса, 7 Томас-стрит, Провиденс, Род-Айленд», а вторая — «Рассказ инспектора Джона Р. Леграсса, 121 Бьенвиль-стрит, Новый Орлеан, Луизиана, в 1908 году».

Заседание Американского астрономического общества — Заметки о нем и отчет профессора Уэбба. Остальные рукописные документы представляли собой краткие заметки, некоторые из которых описывали странные сны разных людей, некоторые содержали цитаты из теософских книг и журналов (в частности, « Атлантида и потерянная Лемурия» У. Скотта-Эллиота ), а остальные — комментарии о давно существующих тайных обществах и скрытых культах со ссылками на отрывки из таких мифологических и антропологических источников, как «Золотая ветвь» Фрейзера и «Культ ведьм в Западной Европе» мисс Мюррей .

В вырезках в основном упоминались экстравагантные психические заболевания и вспышки группового безумия или мании весной 1925 года.

Первая половина основного рукописного текста рассказывала весьма необычную историю. Оказывается, 1 марта 1925 года худой, темноволосый молодой человек с невротичным и возбужденным видом посетил профессора Энджелла, неся с собой странный глиняный барельеф, который в то время был чрезвычайно влажным и свежим. На его визитке было указано имя Генри Энтони Уилкокс, и мой дядя узнал в нем младшего сына из прекрасной семьи, малоизвестной ему, который в последнее время изучал скульптуру в Род-Айлендской школе дизайна и жил один в здании «Флер-де-Лис» неподалеку от этого учебного заведения. Уилкокс был одаренным юношей, известным своим гением, но отличавшимся большой эксцентричностью, и с детства привлекал внимание странными историями и необычными снами, которые он имел обыкновение рассказывать. Он называл себя «психически гиперчувствительным», но чопорные жители старого торгового города считали его просто «странным». Никогда особо не общаясь с себе подобными, он постепенно исчез из поля зрения общества и теперь был известен лишь небольшой группе эстетов из других городов. Даже Провиденсский художественный клуб, стремясь сохранить свой консерватизм, счёл его совершенно безнадёжным.

В ходе визита, как гласила рукопись профессора, скульптор внезапно попросил своего хозяина поделиться своими археологическими знаниями для идентификации иероглифов на барельефе. Он говорил мечтательным, неестественным тоном, который намекал на позу и отчужденное сочувствие; и мой дядя проявил некоторую резкость в ответе, поскольку очевидная свежесть таблички подразумевала родство с чем угодно, только не с археологией. Ответ молодого Уилкокса, который настолько впечатлил моего дядю, что тот вспомнил и записал его дословно, но носил фантастически поэтический оттенок, который, должно быть, был характерен для всего его разговора и который, как я впоследствии обнаружил, весьма свойственен ему. Он сказал: «Это действительно что-то новое, ибо я создал это прошлой ночью во сне о странных городах; а сны старше, чем мрачный Тир, или созерцательный Сфинкс, или опоясанный садами Вавилон».

Именно тогда он начал этот сумбурный рассказ, который внезапно пробудил дремлющее воспоминание и привлёк пристальное внимание моего дяди. Накануне ночью произошло небольшое землетрясение, самое сильное за последние несколько лет в Новой Англии; и воображение Уилкокса было сильно затронуто.

Уйдя на покой, он увидел во сне нечто неслыханное: огромные циклопические города из титанических блоков и возвышающихся до небес монолитов, все они были покрыты зеленой слизью и зловеще наполнялись скрытым ужасом. Стены и колонны были покрыты иероглифами, а из какой-то неопределенной точки внизу доносился голос, который не был голосом; хаотическое ощущение, которое лишь фантазия могла преобразовать в звук, но которое он попытался передать почти непроизносимой мешаниной букв: « Ктулху фтагн ».

Эта словесная неразбериха стала ключом к воспоминанию, которое взволновало и встревожило профессора Энджелла. Он досконально расспрашивал скульптора и с почти безумной интенсивностью изучал барельеф, над которым юноша работал, замерзший и одетый только в ночную одежду, когда его внезапно настигло пробуждение. Мой дядя винил свой преклонный возраст, как позже сказал Уилкокс, в своей медлительности в распознавании иероглифов и изобразительных форм. Многие из его вопросов казались посетителю совершенно неуместными, особенно те, которые пытались связать последние со странными культами или обществами; и Уилкокс не мог понять неоднократные обещания молчания, которые ему предлагали в обмен на вступление в какое-то широко распространенное мистическое или языческое религиозное сообщество. Когда профессор Энджелл убедился, что скульптор действительно ничего не знает ни о каком культе или системе таинственных знаний, он засыпал посетителя требованиями о будущих рассказах о своих снах. Это приносило свои плоды, поскольку после первого интервью в рукописи зафиксированы ежедневные звонки молодого человека, во время которых он рассказывал поразительные фрагменты ночных образов, которые всегда представляли собой ужасающий циклопический пейзаж из темных, покрытых каплями камней, сопровождаемый подземным голосом или

Интеллект, монотонно кричащий загадочным образом, воздействует на невыразимые звуки, кроме как тарабарщина. Два наиболее часто повторяющихся звука — это звуки, передаваемые буквами « Ктулху » и « Р'лье ».

23 марта, как продолжалось в рукописи, Уилкокс не явился; расспросы в его квартире показали, что его поразила какая-то непонятная лихорадка, и его отвезли в дом его семьи на Уотерман-стрит. Ночью он кричал, разбудив нескольких других художников в здании, и с тех пор у него наблюдались лишь чередования бессознательного состояния и бреда. Мой дядя немедленно позвонил семье и с тех пор внимательно следил за ситуацией, часто навещая офис доктора Тобея на Тейер-стрит, который, как он узнал, был ответственным за дело. Лихорадочный ум юноши, по-видимому, был занят странными вещами; и доктор время от времени содрогался, когда говорил о них. Среди них было не только повторение того, что ему снилось раньше, но и дикое упоминание о гигантском существе «высотой в мили», которое ходило или тяжело передвигалось. Он так и не описал этот объект полностью, но отдельные лихорадочные слова, повторяемые доктором Тобеем, убедили профессора в том, что это должно быть то же самое безымянное чудовище, которое он пытался изобразить в своей скульптуре-сне. Упоминание этого объекта, добавил доктор, неизменно предшествовало впадению молодого человека в летаргию. Его температура, как ни странно, не сильно превышала норму; но в остальном его состояние указывало скорее на настоящую лихорадку, чем на психическое расстройство.

2 апреля около 15:00 все признаки недомогания Уилкокса внезапно исчезли.

Он выпрямился в постели, пораженный тем, что оказался дома и совершенно не помнил, что происходило во сне или в реальности с ночи 22 марта. Врач признал его здоровым, и через три дня он вернулся в свою комнату; но профессору Энджеллу он больше ничем не помог. Все следы странных снов исчезли с его выздоровлением, и мой дядя не вел записей о своих ночных мыслях после недели бессмысленных и не имеющих отношения к делу рассказов о совершенно обычных видениях.

На этом первая часть рукописи закончилась, но ссылки на некоторые разрозненные заметки дали мне много материала для размышлений — настолько много, что только укоренившийся тогда скептицизм, сформировавший мою философию, может объяснить мое неизменное недоверие к художнику. Речь шла о заметках, описывающих сны различных людей за тот же период, что и странные явления, которые были у молодого Уилкокса. Мой дядя, по-видимому, быстро организовал масштабное расследование среди почти всех друзей, которых он мог опросить без дерзости, с просьбой ежедневно сообщать о своих снах и датах любых примечательных видений за последнее время. Реакция на его просьбу, кажется, была неоднозначной; но он должен был, по крайней мере,

По меньшей мере, я получил больше ответов, чем любой обычный человек смог бы обработать без секретаря. Оригинальная переписка не сохранилась, но его заметки представляли собой подробный и действительно значимый обзор.

Обычные люди из общества и деловых кругов — традиционная «соль земли» Новой Англии — дали почти исключительно отрицательный результат, хотя кое-где встречаются отдельные случаи тревожных, но бесформенных ночных впечатлений, всегда в период с 23 марта по 2 апреля — период бреда у молодого Уилкокса.

Учёных это затронуло не сильнее, хотя четыре случая смутного описания предполагают мимолетные наблюдения странных пейзажей, а в одном случае упоминается страх перед чем-то аномальным.

Ответы на важные вопросы пришли от художников и поэтов, и я знаю, что паника бы разразилась, если бы они смогли обменяться мнениями. Поскольку оригиналы их писем отсутствовали, я подозревал составителя в том, что он задавал наводящие вопросы или редактировал переписку, чтобы подтвердить то, что он тайно решил увидеть. Именно поэтому я продолжал чувствовать, что Уилкокс, каким-то образом зная о старых данных, которыми обладал мой дядя, навязывал их опытному учёному. Ответы эстетов рассказывали тревожную историю. С 28 февраля по 2 апреля значительная часть из них видела очень странные сны, интенсивность которых была неизмеримо выше в период бреда скульптора. Более четверти тех, кто что-либо сообщал, описывали сцены и полузвуки, не сильно отличающиеся от тех, которые описывал Уилкокс; а некоторые из сновидцев признавались в остром страхе перед гигантским безымянным объектом, видимым ближе к концу сновидения. Один случай, который в примечании описан с особым акцентом, был очень печальным. Его жертвой стал широко известный архитектор, склонный к теософии и оккультизму, который впал в безумие в день приступа у молодого Уилкокса и скончался несколько месяцев спустя после непрекращающихся криков с мольбами о спасении от какого-то сбежавшего обитателя ада. Если бы мой дядя упомянул эти случаи по именам, а не просто по номерам, я бы попытался подтвердить информацию и провести личное расследование; но в итоге мне удалось найти лишь несколько таких случаев.

Однако всё это полностью подтвердило выводы заметок. Я часто задавался вопросом, испытывали ли все, кого допрашивал профессор, такое же недоумение, как и эта часть. Хорошо, что им так и не будет дано никакого объяснения.

Как я уже намекнул, вырезки из прессы затрагивали случаи паники, мании и эксцентричности в указанный период. Профессору Энджеллу, должно быть, приходилось пользоваться услугами бюро вырезок, поскольку количество материалов было огромным, а источники разбросаны по всему миру. Вот, например, ночное самоубийство в Лондоне, когда одинокий спящий выпрыгнул из окна после ужасающего крика. А вот и бессвязное письмо редактору газеты в Южной Америке, где фанатик делает выводы о мрачном будущем, основываясь на увиденных им видениях. Депеша из

В Калифорнии описывают колонию теософов, массово облачающихся в белые одежды в ожидании некоего «славного исполнения», которое так и не наступает, в то время как сообщения из Индии осторожно говорят о серьезных волнениях среди коренного населения в конце марта. В Гаити множатся оргии вуду, а африканские форпосты сообщают о зловещих бормотаниях. Американские офицеры на Филиппинах находят некоторые племена надоедливыми примерно в это время, а нью-йоркских полицейских в ночь с 22 на 23 марта осаждают истеричные левантийцы. Запад Ирландии тоже полон диких слухов и легенд, а фантастический художник по имени Ардуа-Бонно вывешивает кощунственную «Пейзаж снов» в парижском весеннем салоне 1926 года. И зафиксированных проблем в психиатрических лечебницах так много, что только чудо могло остановить медицинское сообщество от того, чтобы заметить странные параллели и сделать мистифицированные выводы. В общем, странная подборка вырезок из газет; И сейчас я с трудом могу представить себе тот бессердечный рационализм, с которым я их отверг. Но тогда я был убежден, что молодой Уилкокс знал о более ранних вопросах, упомянутых профессором.

II. История инспектора Леграсса.

Более ранние обстоятельства, которые сделали сон скульптора и барельеф столь значимыми для моего дяди, легли в основу второй половины его обширной рукописи. По-видимому, профессор Энджелл когда-то видел адские очертания безымянного чудовища, ломал голову над неизвестными иероглифами и слышал зловещие слоги, которые можно перевести только как

« Ктулху »; и все это в столь волнующей и ужасающей связи, что неудивительно, что он преследовал молодого Уилкокса вопросами и требованиями предоставить данные.

Предыдущий опыт был получен в 1908 году, за семнадцать лет до этого, когда Американское археологическое общество проводило свою ежегодную конференцию в Сент-Луисе.

Профессор Энджелл, как и подобало человеку с таким авторитетом и достижениями, принимал активное участие во всех обсуждениях и был одним из первых, к кому обращались многочисленные посторонние лица, воспользовавшиеся возможностью задать вопросы для получения правильных ответов и предложить проблемы для экспертного решения.

Главным из этих посторонних, и вскоре центром внимания всей встречи, был обычный на вид мужчина средних лет, приехавший из Нового Орлеана за важной информацией, недоступной из местных источников. Его звали Джон Раймонд Леграсс, и по профессии он был инспектором полиции. С собой он привёз предмет своего визита — гротескную, отвратительную и, по-видимому, очень древнюю каменную статуэтку, происхождение которой он не мог определить. Не следует думать, что инспектор Леграсс хоть сколько-нибудь интересовался археологией. Напротив, его стремление к просвещению было продиктовано исключительно профессиональными соображениями.

Статуэтка, идол, фетиш или что бы это ни было, были захвачены несколькими месяцами ранее в лесистых болотах к югу от Нового Орлеана во время рейда на предполагаемое собрание вуду; и обряды, связанные с ней, были настолько странными и ужасными, что полиция не могла не понять, что они наткнулись на темный культ, совершенно им неизвестный и бесконечно более дьявольский, чем даже самые черные африканские круги вуду. О его происхождении, кроме бессвязных и невероятных рассказов, вырванных у захваченных членов, абсолютно ничего не удалось обнаружить; отсюда и беспокойство полиции по поводу любых антикварных сведений, которые могли бы помочь им установить местонахождение этого ужасного символа и с его помощью проследить культ до его истока.

Инспектор Леграсс едва ли был готов к тому сенсационному эффекту, который произвело его творение. Одного взгляда было достаточно, чтобы привести собравшихся ученых в состояние напряженного возбуждения, и они, не теряя времени, окружили его, чтобы полюбоваться на миниатюрную фигурку, чья абсолютная странность и вид поистине бездонной древности так сильно намекали на неизведанные и архаичные просторы. Ни одна признанная школа скульптуры не оживила этот ужасающий объект, однако столетия и даже тысячи лет, казалось, были запечатлены на его тусклой и зеленоватой поверхности из непонятного камня.

Фигура, которую, наконец, медленно передавали от одного человека к другому для тщательного и внимательного изучения, имела высоту от семи до восьми дюймов и отличалась изысканным художественным исполнением. Она представляла собой чудовище смутно человекоподобных очертаний, но с головой, похожей на голову осьминога, лицо которой представляло собой массу усиков, чешуйчатым, похожим на резину телом, огромными когтями на передних и задних лапах и длинными узкими крыльями сзади. Это существо, казалось, наделенное ужасающей и неестественной злобой, было несколько раздутым и злобно сидело на прямоугольном блоке или постаменте, покрытом неразборчивыми надписями. Кончики крыльев касались заднего края блока, сиденье занимало центр, а длинные изогнутые когти согнутых, присевших задних лап цеплялись за передний край и простирались на четверть длины до основания постамента. Голова головоногого моллюска была наклонена вперед, так что концы лицевых усиков касались тыльной стороны огромных передних лап, которые обхватывали поднятые колени присевшего существа. Внешний вид всего сооружения был необычайно реалистичным и тем более пугающим, что его происхождение было совершенно неизвестно. Его огромный, внушающий благоговение и неисчислимый возраст был очевиден; однако он не имел ни малейшей связи ни с одним известным видом искусства, относящимся к юности цивилизации — или, собственно, к какой-либо другой эпохе. Совершенно отдельный и обособленный, сам его материал оставался загадкой; ибо мыльный, зеленовато-черный камень с золотистыми или переливающимися вкраплениями и полосами не напоминал ничего знакомого с геологией или минералогией. Надписи вдоль основания были столь же загадочными; и ни одного из них не было обнаружено, несмотря на изображение половины.

Всемирно признанные специалисты в этой области могли лишь отдаленно напоминать о своем языковом родстве. Они, как и предмет исследования, принадлежали к чему-то ужасно далекому и отличному от человечества, каким мы его знаем; к чему-то пугающе напоминающему древние и нечестивые циклы жизни, в которых наш мир и наши представления не имеют никакого отношения.

И все же, пока члены собрания по очереди качали головами и признавали поражение в решении задачи инспектора, один человек заподозрил некую странную знакомость в чудовищной форме и почерке и тут же с некоторой робостью рассказал о странной мелочи, которую он знал. Этим человеком был покойный Уильям Ченнинг Уэбб, профессор антропологии Принстонского университета и известный исследователь. За сорок восемь лет до этого профессор Уэбб совершил поездку по Гренландии и Исландии в поисках рунических надписей, которые ему не удалось обнаружить; и, находясь высоко на западном побережье Гренландии, он столкнулся с необычным племенем или культом выродившихся эскимосов, чья религия, странная форма поклонения дьяволу, ужасала его своей преднамеренной кровожадностью и отвращением. Другие эскимосы мало что знали об этой вере и упоминали о ней лишь содрогаясь, говоря, что она дошла до нас из ужасно древних времен, еще до сотворения мира. Помимо безымянных обрядов и человеческих жертвоприношений существовали и странные наследственные ритуалы, посвященные верховному древнему дьяволу или торнасуку; профессор Уэбб тщательно скопировал фонетический текст с этого ритуала у престарелого ангекока, или жреца-волшебника, передав звуки латинскими буквами, как мог. Но сейчас первостепенное значение имел фетиш, который этот культ лелеял и вокруг которого они танцевали, когда северное сияние взмывало высоко над ледяными скалами. Это был, как заявил профессор, очень грубый каменный барельеф, состоящий из отвратительного изображения и какой-то загадочной надписи. И, насколько он мог судить, он был приблизительной копией во всех существенных чертах того звериного существа, которое сейчас лежало перед собранием.

Эти данные, воспринятые собравшимися с напряжением и изумлением, оказались вдвойне волнующими для инспектора Леграсса; и он тут же начал засыпать своего информатора вопросами. Записав и скопировав устный ритуал среди последователей болотного культа, арестованных его людьми, он попросил профессора вспомнить как можно лучше слоги, записанные среди эскимосов-диаболистов. Затем последовало исчерпывающее сравнение деталей и момент поистине благоговейного молчания, когда и детектив, и ученый сошлись во мнении о практически идентичности фразы, общей для двух адских ритуалов, находящихся на таком огромном расстоянии друг от друга. По сути, и эскимосские колдуны, и луизианские болотные жрецы воспевали своим родственным идолам нечто очень похожее на это — деление слов было определено по традиционным паузам в произнесенной вслух фразе:

«Пхнглуи мглвнаф Ктулху Р'льех вгах'нагл фхтагн».

Леграсс опережал профессора Уэбба на одно очко, поскольку несколько из его пленных-метисов повторили ему, что, по словам старших участников церемонии, означали эти слова. Приведенный текст звучал примерно так:

«В своем доме в Р'лиехе мертвый Ктулху ждет и видит сны».

И вот, в ответ на всеобщий и настоятельный запрос, инспектор Леграсс как можно подробнее рассказал о своем опыте общения с поклонниками болот; он поведал историю, которой, как я понимал, мой дядя придавал глубокое значение. Она отдавала духом самых смелых фантазий мифотворца и теософа и раскрывала поразительную степень космического воображения среди таких метисов и изгоев, от которых можно было ожидать его наличия.

1 ноября 1907 года в полицию Нового Орлеана поступил отчаянный вызов из болотистой и лагунной местности на юге. Жители этих мест, в основном примитивные, но добродушные потомки людей Лафитта, были охвачены ужасом от чего-то неведомого, что напало на них ночью. Это было, по-видимому, вуду, но вуду гораздо более ужасного рода, чем они когда-либо знали; некоторые из их женщин и детей исчезли с тех пор, как зловещий барабан начал свой непрестанный бой в темных, зловещих лесах, куда никто не осмеливался заходить. Раздавались безумные крики и душераздирающие вопли, леденящие душу заклинания и танцующее дьявольское пламя; и, добавил испуганный посланник, люди больше не могли этого выносить.

Итак, отряд из двадцати полицейских, заполнивших две кареты и автомобиль, отправился в путь поздним вечером, следуя за дрожащим от холода скваттером. В конце проходимой дороги они вышли и на протяжении многих миль молча плескались в ужасных кипарисовых лесах, где никогда не наступал день. Их окружали уродливые корни и зловещие свисающие петли испанского мха, а время от времени груды сырых камней или обломки гниющей стены, намекая на мрачное поселение, усиливали ощущение углубления, которое создавали каждое деформированное дерево и каждый грибной островок. Наконец, в поле зрения показалось поселение скваттеров, жалкое скопление хижин; и истеричные жители выбежали, чтобы собраться вокруг группы покачивающихся фонарей. Приглушенный бой барабанов теперь едва слышен был далеко-далеко впереди; а с редкими перерывами, когда менялся ветер, раздавался душераздирающий вопль. Красноватый отблеск, казалось, тоже пробивался сквозь бледный подлесок за бесконечными лесными аллеями ночи. Не желая оставаться в одиночестве, каждый из запуганных скваттеров наотрез отказывался продвинуться ни на дюйм к месту нечестивого поклонения, поэтому инспектор Леграсс и его девятнадцать коллег беспрепятственно двинулись в темные аркады ужаса, которые никто из них не мог контролировать.

Они никогда прежде не ступали на эту землю.

Регион, в который сейчас вошла полиция, традиционно имел зловещую репутацию, был практически неизвестен и не посещался белыми людьми. Существовали легенды о скрытом озере, невидимом смертным, в котором обитало огромное, бесформенное белое полиповидное существо со светящимися глазами; а скваттеры шептали, что летучие мышиные дьяволы вылетают из пещер во внутренней части земли, чтобы поклоняться ему в полночь.

Говорили, что это место существовало здесь ещё до Д'Ибервиля, до Ла Салля, до индейцев и даже до здоровых лесных зверей и птиц. Это был настоящий кошмар, и увидеть его означало умереть. Но оно заставляло людей видеть сны, поэтому они знали, что лучше держаться подальше. Нынешняя оргия вуду действительно находилась на самой окраине этого отвратительного места, но и это место было достаточно ужасным; возможно, именно само место поклонения больше пугало скваттеров, чем шокирующие звуки и события.

Только поэзия или безумие могли бы описать звуки, которые слышали люди Леграсса, пробираясь сквозь темное болото к красному отблеску и приглушенному звучанию барабанов. Существуют голосовые особенности, свойственные людям, и голосовые особенности, свойственные животным; и ужасно слышать одно, когда источник должен был бы дать другое. Животная ярость и оргиастическая распущенность здесь достигали демонических высот в вопле и визгливых экстазах, которые разрывали и эхом разносились по темным лесам, словно чумные бури из адских глубин. Время от времени менее организованное вой прекращалось, и из того, что казалось хорошо подготовленным хором хриплых голосов, поднимался нараспев этот ужасный песнопение или ритуал:

«Пхнглуи мглвнаф Ктулху Р'льех вгах'нагл фхтагн».

Затем мужчины, добравшись до места, где деревья были реже, внезапно стали свидетелями этого зрелища. Четверо из них пошатнулись, один упал в обморок, а двое разразились отчаянным криком, который, к счастью, заглушила безумная какофония оргии. Леграсс плеснул болотной водой на лицо падавшего в обморок человека, и все, дрожа, словно загипнотизированные ужасом, замерли.

В естественной поляне болота возвышался травянистый островок площадью, возможно, в акр, свободный от деревьев и относительно сухой. На нем теперь прыгала и извивалась более неописуемая орда человеческих аномалий, чем кто-либо, кроме Симе или Ангаролы, мог бы изобразить. Эти гибридные отродья, лишенные одежды, ревели, рычали и извивались вокруг чудовищного кольцеобразного костра; в центре которого, сквозь редкие трещины в завесе пламени, возвышался огромный гранитный монолит высотой около восьми футов; на вершине которого, несоответствуя его миниатюрности, покоилась отвратительная резная статуэтка. Из широкого круга...

Десять эшафотов, установленных через равные промежутки, с объятым пламенем монолитом в центре, свисали вниз, странно изуродованные тела беспомощных скваттеров, которые исчезли. Именно внутри этого круга толпа верующих прыгала и ревела, общее направление движения массы было слева направо, в бесконечном вакханалии между кольцом тел и кольцом огня.

Возможно, это было лишь воображение, а может быть, и просто отголоски, которые заставили одного из мужчин, возбужденного испанца, вообразить, что он слышит ответные реплики на ритуал из какого-то далекого и неосвещенного места в глубине леса древних легенд и ужасов. Этого человека, Джозефа Д. Гальвеса, я позже встретил и расспросил; и он оказался поразительно изобретательным. Он даже намекнул на слабое биение огромных крыльев, на проблеск сияющих глаз и на огромную белую массу за самыми отдаленными деревьями — но, полагаю, он слишком много слышал о местных суевериях.

На самом деле, испуганная пауза мужчин была сравнительно недолгой.

Долг был на первом месте; и хотя в толпе, должно быть, было около сотни разношерстных участников празднования, полиция, полагаясь на огнестрельное оружие, решительно бросилась в эту тошнотворную давку. В течение пяти минут возникший шум и хаос были неописуемы. Раздавались яростные удары, стреляли, совершались побеги; но в конце концов Леграсс смог насчитать около сорока семи угрюмых заключенных, которых он заставил поспешно одеться и выстроиться в шеренгу между двумя рядами полицейских. Пятеро из верующих лежали мертвыми, а двоих тяжелораненых унесли на импровизированных носилках их сокамерники. Изображение на монолите, конечно же, было аккуратно снято и отнесено обратно Леграссом.

После напряженной и изнурительной поездки в штаб-квартиру были допрошены все заключенные, которые оказались людьми очень низкого происхождения, смешанной крови и с психическими отклонениями. Большинство из них были моряками, а небольшое количество негров и мулатов, в основном выходцев из Вест-Индии или португальцев с островов Кабо-Верде, придавало этой разнородной секте оттенок вудуизма. Но прежде чем были заданы многочисленные вопросы, стало ясно, что здесь замешано нечто гораздо более глубокое и древнее, чем негритянский фетишизм. Будучи деградировавшими и невежественными, эти существа с удивительной последовательностью придерживались центральной идеи своей отвратительной веры.

Они, как они говорили, поклонялись Великим Древним, жившим задолго до появления людей и пришедшим в молодой мир с неба. Эти Древние теперь исчезли, они находятся под землей и под водой; но их мертвые тела рассказали свои тайны во снах первым людям, которые образовали культ.

который никогда не умирал. Это был тот самый культ, и заключенные говорили, что он всегда существовал и всегда будет существовать, скрытый в далеких пустошах и темных местах по всему миру, пока великий жрец Ктулху из своего темного дома в могущественном городе Р'лиех под водами не восстанет и не подчинит землю своей власти. Однажды он призовет, когда звезды будут готовы, и тайный культ всегда будет ждать, чтобы освободить его.

Между тем, больше ничего рассказывать не нужно. Существовала тайна, которую не могли раскрыть даже пытки. Человечество не было абсолютно одиноким среди сознательных существ на земле, ибо из тьмы появлялись образы, чтобы навестить немногих верных. Но это были не Великие Древние. Никто никогда не видел Древних. Вырезанный идол был великим Ктулху, но никто не мог сказать, были ли другие точно такими же, как он. Никто не мог теперь прочитать древние письмена, но о них говорили из уст в уста. Ритуал, исполняемый с помощью заклинаний, не был тайной — об этом никогда не говорили вслух, только шепотом. Заклинание означало лишь одно: «В своем доме в Р'лиех мертвый Ктулху ждет, предаваясь сну».

Только двоих из заключенных признали достаточно вменяемыми для повешения, а остальных поместили в различные исправительные учреждения. Все отрицали свою причастность к ритуальным убийствам и утверждали, что убийства совершили Чернокрылые, пришедшие к ним из их извечного места встречи в заколдованном лесу. Но от этих таинственных союзников так и не удалось получить внятного объяснения. То, что удалось выведать полиции, в основном исходило от очень пожилого метиса по имени Кастро, который утверждал, что плавал в странные порты и беседовал с бессмертными лидерами культа в горах Китая.

Старый Кастро помнил обрывки ужасных легенд, которые затмевали рассуждения теософов и заставляли человека и мир казаться действительно недавними и преходящими.

Прошли целые эоны, когда на земле правили другие Существа, и у Него были великие города. Остатки Их, как он сказал, рассказывали ему бессмертные китайцы, до сих пор можно найти в виде циклопических камней на островах в Тихом океане. Все Они умерли задолго до появления людей, но существовали искусства, способные возродить Их, когда звёзды снова займут правильные позиции в цикле вечности. Они, поистине, сами пришли со звёзд и принесли с собой Свои образы.

Эти Великие Древние, продолжал Кастро, состояли не только из плоти и крови. У них была форма — разве это звездное изображение не доказывает это? — но эта форма не была создана из материи. Когда звезды были расположены правильно, они могли перемещаться с мира на мир по небу; но когда звезды были неправильно расположены, они не могли жить. Но хотя они больше не жили, они никогда по-настоящему не умирали. Все они покоились в каменных домах в своем великом городе Р'льех,

Сохраненные заклинаниями могущественного Ктулху для славного воскрешения, когда звезды и земля снова будут готовы принять Их. Но в то время какая-то внешняя сила должна была освободить Их тела. Заклинания, сохранившие Их целостность, также не позволяли Им сделать ни одного движения, и Они могли лишь лежать без сна в темноте и думать, пока проходили бесчисленные миллионы лет. Они знали всё, что происходило во Вселенной, но Их речь передавалась посредством мысли. Даже сейчас Они говорили в Своих гробницах. Когда после бесконечного хаоса пришли первые люди, Великие Древние говорили с чувствительными из них, формируя их сны; ибо только так Их язык мог достичь телесных умов млекопитающих.

Затем, прошептал Кастро, первые люди создали культ вокруг маленьких идолов, которые им показали Великие; идолов, принесенных в тусклые области из темных звезд. Этот культ никогда не умрет, пока звезды не встанут на свои места, и тайные жрецы не извлекут великого Ктулху из Его гробницы, чтобы оживить Его подданных и возобновить Его правление на земле. Время будет легко определить, ибо тогда человечество станет подобным Великим Древним: свободным, диким, выше добра и зла, с отброшенными законами и моралью, и все люди будут кричать, убивать и ликовать. Тогда освобожденные Древние научат их новым способам кричать, убивать, ликовать и наслаждаться жизнью, и вся земля вспыхнет холокостом экстаза и свободы. Тем временем культ, посредством соответствующих обрядов, должен будет поддерживать память об этих древних обычаях и проецировать пророчество об их возвращении.

В древние времена избранные мужи общались с погребенными Древними во снах, но затем произошло нечто неожиданное. Великий каменный город Р'лиех с его монолитами и гробницами затонул; и глубокие воды, полные той самой первозданной тайны, через которую не может пройти даже мысль, прервали призрачное общение. Но память никогда не умирала, и верховные жрецы говорили, что город восстанет, когда звезды сойдутся. Тогда из земли вышли черные духи земли, заплесневелые и призрачные, полные смутных слухов, собранных в пещерах под забытым морским дном. Но о них старый Кастро не осмеливался много говорить. Он поспешно обрывал разговор, и никакие уговоры или хитрости не могли вывести его из себя. Размеры Древних он тоже, как ни странно, отказался упоминать. О культе он говорил, что, по его мнению, его центр находится посреди безлюдных пустынь Аравии, где Ирем, Город Столпов, хранит скрытые и нетронутые сны. Он не был связан с европейским культом ведьм и был практически неизвестен за пределами своих членов. Ни в одной книге о нем не упоминалось, хотя бессмертные китайцы говорили, что в «Некрономиконе» безумного араба Абдула Альхазреда есть двойные смыслы, которые посвященные могут читать по своему усмотрению, особенно широко обсуждаемое двустишие:

«Не мертво то, что может вечно лежать, и даже смерть может умереть с течением странных эонов».

Леграсс, глубоко впечатленный и немало озадаченный, тщетно пытался выяснить исторические связи культа. Кастро, по-видимому, сказал правду, когда заявил, что это совершенно секретно. Власти Тулейнского университета не смогли пролить свет ни на культ, ни на его образ, и теперь детектив обратился к высшим инстанциям страны и получил лишь рассказ о гренландской истории профессора Уэбба.

Лихорадочный интерес, вызванный на встрече рассказом Леграсса, подтвержденным статуэткой, находит отражение в последующей переписке участников; хотя в официальных публикациях общества об этом упоминается крайне мало. Осторожность – первостепенная задача для тех, кто привык сталкиваться с шарлатанством и обманом. Леграсс некоторое время одалживал статую профессору Уэббу, но после смерти последнего она была ему возвращена и до сих пор находится в его владении, где я и видел её недавно. Это поистине ужасная вещь, несомненно, похожая на скульптуру-сновидение молодого Уилкокса.

Я не удивлялся тому, что моего дядю взволновала история скульптора, ведь какие мысли должны возникать, услышав, после того как Леграсс узнал о культе, о чувствительном молодом человеке, которому приснились не только фигура и точные иероглифы найденного в болоте изображения и таблички с гренландским дьяволом, но и по меньшей мере три из точных слов формулы, произносимой как эскимосскими диаболистами, так и помесями из Луизианы? Мгновенное начало профессора Энджелла с предельной тщательностью было вполне естественным; хотя втайне я подозревал молодого Уилкокса, что он каким-то косвенным образом слышал о культе и выдумал серию снов, чтобы усилить и продолжить тайну за счет моего дяди. Сновидения и вырезки, собранные профессором, конечно, были убедительным подтверждением; но рационализм моего ума и экстравагантность всей этой темы привели меня к, как мне казалось, наиболее разумным выводам. Итак, после тщательного повторного изучения рукописи и сопоставления теософских и антропологических заметок с культовым повествованием о Леграссе, я отправился в Провиденс, чтобы увидеть скульптора и вынести ему, как мне показалось, должное порицание за столь дерзкое навязывание своей работы учёному и пожилому человеку.

Уилкокс по-прежнему жил один в здании «Флер-де-Лис» на Томас-стрит, отвратительной викторианской имитации бретонской архитектуры XVII века, которая выставляет напоказ свой оштукатуренный фасад среди прекрасных колониальных домов на старинном холме и в самой тени лучшего в Америке георгианского шпиля. Я застал его за работой в его комнатах и сразу же, глядя на разбросанные экспонаты, признал, что...

о том, что его гений действительно глубок и подлинн. Я верю, что когда-нибудь о нем заговорят как об одном из великих декадентов; ибо он зародился в глине и однажды отразит в мраморе те кошмары и фантазии, которые Артур Макен вызывает в прозе, а Кларк Эштон Смит делает видимыми в стихах и живописи.

Темноволосый, хрупкий и несколько неопрятный на вид, он лениво повернулся на мой стук и, не вставая, спросил, чем я занимаюсь. Когда я сказал ему, кто я, он проявил некоторый интерес; ведь мой дядя пробудил в нем любопытство, исследуя свои странные сны, но так и не объяснил причину этого исследования. Я не стал расширять его знания в этом отношении, но с некоторой тонкостью попытался выведать его. Вскоре я убедился в его абсолютной искренности, ибо он говорил о снах так, как никто не мог ошибиться. Они и их подсознательные остатки оказали глубокое влияние на его искусство, и он показал мне мрачную статую, контуры которой почти заставили меня содрогнуться от силы ее черного оттенка. Он не мог вспомнить, чтобы видел оригинал этой вещи, кроме как в своем собственном барельефе из сна, но очертания незримо сформировались под его руками. Это, несомненно, был тот гигантский силуэт, о котором он бредил в бреду. Он вскоре ясно дал понять, что на самом деле ничего не знал о тайном культе, кроме того, что ему рассказал мой дядя в ходе своих неустанных проповедей; и я снова попытался придумать, как он мог получить эти странные впечатления.

Он рассказывал о своих снах в странно поэтической манере, заставляя меня с ужасающей яркостью увидеть влажный циклопический город из скользкого зеленого камня, геометрия которого, как он странно заметил, была совершенно неправильной , и с испуганным ожиданием услышать непрекращающийся, полусознательный зов из-под земли: « Ктулху фтагн »,

« Ктулху фтагн ». Эти слова были частью того ужасного ритуала, повествующего о бдении мертвого Ктулху во сне в его каменном склепе в Р'лие, и я был глубоко тронут, несмотря на свои рациональные убеждения. Уилкокс, я был уверен, слышал об этом культе каким-то мимолетным образом и вскоре забыл о нем среди множества своих столь же странных чтений и фантазий. Позже, в силу своей невероятной впечатляющей силы, он нашел подсознательное выражение в снах, в барельефе и в ужасной статуе, которую я сейчас видел; так что его обман моего дяди был совершенно невинным. Юноша был из того типа, одновременно слегка жеманный и слегка невоспитанный, который мне никогда не нравился; но теперь я был достаточно готов признать и его гениальность, и его честность. Я попрощался с ним дружелюбно и пожелал ему всяческих успехов, которые обещает его талант.

Вопрос о культе по-прежнему оставался для меня предметом пристального внимания, и временами мне снились видения личной славы, которую я мог бы обрести, исследуя его происхождение и связи с ним. Я посетил Новый Орлеан, поговорил с Леграссом и другими о тех старых временах, когда совершались набеги...

Я, как и многие другие участники вечеринки, увидел ужасающую картину и даже расспросил тех из оставшихся в живых пленных-метисов. Старый Кастро, к сожалению, умер несколько лет назад. То, что я теперь услышал так наглядно из первых рук, хотя это было не более чем подробным подтверждением того, что написал мой дядя, вновь взволновало меня; я был уверен, что иду по следу очень реальной, очень тайной и очень древней религии, открытие которой сделает меня известным антропологом. Мое отношение по-прежнему оставалось абсолютным материализмом, как бы мне хотелось, чтобы оно оставалось таковым, и я с почти необъяснимой извращенностью отверг совпадение записей снов и странных вырезок, собранных профессором Энджеллом.

Одно из моих подозрений, которое, как мне теперь кажется, я теперь точно знаю, заключалось в том, что смерть моего дяди была далеко не естественной. Он упал на узкой холмистой улочке, ведущей от старинной набережной, кишащей иностранцами, после неосторожного толчка со стороны чернокожего моряка. Я не забыл о смешанном происхождении и морских увлечениях членов культа в Луизиане и не удивился бы, узнав о тайных методах и отравленных иглах, столь же безжалостных и древних, как загадочные обряды и верования. Леграсс и его люди, правда, остались в покое; но в Норвегии умер некий моряк, который видел нечто подобное. Возможно, более глубокие исследования моего дяди после ознакомления с данными скульптора дошли до зловещих ушей? Думаю, профессор Энджелл умер, потому что знал слишком много, или потому что, вероятно, мог узнать слишком много. Уйду ли я так же, как он, покажет время, ведь я уже многому научился.

III. Безумие моря.

Если небеса когда-нибудь и пожелают мне благосклонности, то это будет полное стирание результатов случайности, которая привлекла мое внимание к одному затерянному клочку бумаги. Я бы вряд ли наткнулся на него в ходе своих ежедневных дел, ведь это был старый номер австралийского журнала, « Сидней Бюллетень» , от 18 апреля 1925 года. Он ускользнул даже от отдела вырезок, который в то время усердно собирал материалы для исследования моего дяди.

Я в значительной степени посвятил себя исследованиям того, что профессор Энджелл называл...

Я был в гостях у учёного друга в Патерсоне, штат Нью-Джерси, который был куратором местного музея и известным минералогом. Однажды, рассматривая образцы, небрежно расставленные на полках в задней комнате музея, я обратил внимание на странное изображение в одной из старых газет, разложенных под камнями. Это был тот самый « Сиднейский бюллетень», о котором я упоминал, поскольку у моего друга обширные связи во всех мыслимых зарубежных странах; и это была полутоновая гравюра с ужасного каменного изображения, почти идентичного тому, которое Леграсс нашёл в болоте.

С нетерпением очищая лист от ценного содержимого, я внимательно просмотрел его и, к моему разочарованию, обнаружил, что он имеет лишь умеренную длину. Однако то, что в нем говорилось, имело важное значение для моих ослабевших поисков, и я осторожно вырвал его для немедленных действий. Текст гласил: « В МОРЕ НАЙДЕНА ЗАГАДОЧНАЯ БРОШЕННАЯ КОРАБЛЬ. Прибывает спасатель с беспомощными». Вооруженная новозеландская яхта на буксире. Найден один выживший и погибший. На борту. История отчаянной битвы и гибели людей в море. Спасенный моряк отказывается. Подробности странного происшествия. Странный идол, найденный у него.

Последующее расследование.

Грузовое судно компании Morrison Co. , Vigilant, следовавшее из Вальпараисо, прибыло сегодня утром к своему причалу в Дарлинг-Харборе, буксируя поврежденную, но хорошо вооруженную паровую яхту Alert из Данидина, Новая Зеландия, которая была замечена 12 апреля в южной широте 34° 21', западной долготе 152° 17' с одним живым и одним погибшим человеком на борту.

Судно «Виджилант» вышло из Вальпараисо 25 марта, а 2 апреля было значительно отклонено от курса из-за исключительно сильных штормов и гигантских волн. 12 апреля заброшенное судно было замечено; и, хотя оно, по-видимому, было покинуто, при посадке на борт был обнаружен один выживший в полубредовом состоянии и один мужчина, который, очевидно, был мертв уже более недели.

Живой мужчина держал в руках ужасного каменного идола неизвестного происхождения, высотой около фута, природа которого вызывает полное недоумение у властей Сиднейского университета, Королевского общества и музея на Колледж-стрит, и который, по словам выжившего, он обнаружил в каюте яхты, в небольшом резном алтаре обычного образца.

Этот человек, придя в себя, рассказал невероятно странную историю о пиратстве и резне. Это Густаф Йохансен, норвежец, обладающий неплохим интеллектом, и он был вторым помощником капитана двухмачтовой шхуны «Эмма» из Окленда, которая 20 февраля отплыла в Кальяо с экипажем из одиннадцати человек. По его словам, « Эмма» задержалась и была сильно отклонена от курса сильным штормом 1 марта, а 22 марта – на южной широте 49°.

На 51-й минуте западной долготы (128° 34') мы встретили « Алерт», экипаж которого состоял из странных и зловещих на вид канаков и метисов. Капитан Коллинз, получив строгий приказ вернуться, отказался; после чего странный экипаж без предупреждения открыл по шхуне яростный огонь из необычайно тяжелой батареи латунных пушек, входивших в состав оборудования яхты. Люди « Эммы » оказали сопротивление, говорит выживший, и хотя шхуна начала тонуть от попаданий ниже ватерлинии, им удалось пришвартоваться к врагу и взять ее на абордаж, сражаясь с диким экипажем на палубе яхты.

их всех пришлось убить, поскольку их численность была несколько выше, из-за их особенно отвратительного и отчаянного, хотя и довольно неуклюжего способа ведения боя.

Трое из экипажа « Эммы », включая капитана Коллинза и первого помощника Грина, погибли; оставшиеся восемь человек под командованием второго помощника Йохансена продолжили навигацию на захваченной яхте, двигаясь в первоначальном направлении, чтобы выяснить, были ли какие-либо основания для их возвращения. На следующий день, по-видимому, они поднялись на берег и высадились на небольшом острове, хотя о существовании таких островов в этой части океана ничего не известно; и шестеро из экипажа каким-то образом погибли на берегу, хотя Йохансен весьма сдержан в отношении этой части своей истории и говорит только о том, что они упали в скалистую пропасть. Позже, по-видимому, он и один из его спутников поднялись на борт яхты и попытались управлять ею, но их сильно трясло во время шторма 2 апреля.

С того времени и до своего спасения 12-го числа мужчина мало что помнит и даже не помнит, когда умер его спутник, Уильям Брайден. Причина смерти Брайдена неизвестна, вероятно, она была вызвана волнением или переохлаждением. Телеграммы из Данидина сообщают, что судно « Алерт» было хорошо известно там как островной торговец и имело дурную репутацию на набережной. Оно принадлежало странной группе метисов, чьи частые встречи и ночные поездки в лес вызывали немалое любопытство; и оно отплыло в большой спешке сразу после шторма и землетрясений 1 марта. Наш корреспондент из Окленда дает « Эмме» и ее экипажу отличную репутацию, а Йохансен описывается как трезвый и достойный человек. Адмиралтейство начнет расследование по этому делу завтра, и на нем будут предприняты все усилия, чтобы побудить Йохансена говорить более свободно, чем он говорил до сих пор.

Всё это, вместе с изображением адского образа, вызвало у меня целую цепочку мыслей! Здесь же обнаружились новые сокровищницы данных о культе Ктулху и свидетельства его странных интересов как на море, так и на суше. Какой мотив побудил команду гибридов отдать приказ вернуть «Эмму » , когда они плавали со своим ужасным идолом? Что это за неизвестный остров, на котором погибли шесть членов экипажа «Эммы », и о котором помощник капитана Йохансен так тщательно скрывал?

Что выявило расследование вице-адмиралтейства и что стало известно о пагубном культе в Данидине? И самое удивительное, какая глубокая и более чем естественная связь дат придала зловещий и теперь неоспоримый смысл различным поворотам событий, столь тщательно отмеченным моим дядей?

1 марта — по данным Международной линии смены дат, это было 28 февраля — произошло землетрясение и разразилась буря. Из Данидина корабль « Алерт» со своей зловещей командой стремительно вылетел, словно по властному призыву, а на другом конце земли поэты и художники начали мечтать о странном, сыром месте.

В то время как молодой скульптор во сне вылепил образ ужасного Ктулху, 23 марта экипаж «Эммы » высадился на неизвестном острове, оставив шестерых погибших; и в этот день сны чувствительных людей приобрели особую яркость и потемнели от страха перед злобным преследованием гигантского чудовища, в то время как архитектор сошел с ума, а скульптор внезапно впал в бред! А что насчет этой бури 2 апреля — даты, когда все сны о сыром городе прекратились, и Уилкокс вышел невредимым из плена странной лихорадки? Что насчет всего этого — и тех намеков старого Кастро о затонувших, рожденных от звезд Древних и их грядущем правлении; их верном культе и их господстве над снами? Неужели я балансирую на грани космических ужасов, неподвластных человеческой силе? Если это так, то это должны быть ужасы, порожденные лишь разумом, ибо каким-то образом второе апреля положило конец той чудовищной угрозе, которая начала осаду душ человечества.

В тот вечер, после дня, проведенного в спешке за обзвоном и организацией, я попрощался с хозяином и сел на поезд до Сан-Франциско. Менее чем через месяц я был в Данидине; однако там я обнаружил, что о странных членах культа, которые задержались в старых морских тавернах, известно очень мало. Прибрежная мразь была слишком распространена, чтобы о ней специально упоминать; хотя и ходили смутные слухи об одной поездке этих мерзавцев вглубь страны, во время которой на далеких холмах были замечены слабые барабанные ритмы и красное пламя. В Окленде я узнал, что Йохансен вернулся с седыми желтыми волосами после поверхностного и безрезультатного допроса в Сиднее, после чего продал свой коттедж на Вест-стрит и вместе с женой отплыл в свой старый дом в Осло. О своем волнующем событии он не рассказал друзьям ничего больше, чем рассказал чиновникам Адмиралтейства, и все, что они смогли сделать, это дать мне его адрес в Осло.

После этого я отправился в Сидней и бесполезно беседовал с моряками и членами вице-адмиралтейского суда. Я увидел « Алерт», теперь проданный и используемый в коммерческих целях, на Сиркулар-Куэй в Сиднейской бухте, но ничего не почерпнул из его невзрачных размеров. Изображение в присевшей позе с головой каракатицы, телом дракона, чешуйчатыми крыльями и иероглифическим постаментом хранилось в музее в Гайд-парке; я долго и тщательно изучал его, обнаружив, что это произведение зловеще изысканного мастерства, обладающее той же абсолютной загадочностью, ужасающей древностью и неземной странностью материала, которую я заметил в меньшем экземпляре Леграсса. Геологи, как сказал мне куратор, сочли его чудовищной загадкой; ибо они поклялись, что в мире нет подобного камня. Затем я с содроганием вспомнил, что старый Кастро говорил Леграссу о первозданных Великих: «Они пришли со звезд и принесли с собой Свои изображения».

Потрясенный таким душевным потрясением, какого я никогда прежде не испытывал, я решил навестить Мате Йохансена в Осло. Отплыв в Лондон, я снова сел на корабль в

Однажды я отправился в норвежскую столицу, а в один осенний день приземлился на аккуратных причалах в тени горы Эгеберг. Я обнаружил, что адрес Йохансена находится в Старом городе короля Харольда Хардрады, который поддерживал название Осло на протяжении всех веков, пока этот большой город скрывался под видом...

«Кристиана». Я совершила короткую поездку на такси и с учащенным сердцебиением постучала в дверь аккуратного старинного здания с оштукатуренным фасадом. На мой зов ответила женщина с печальным лицом в черном, и меня постигло разочарование, когда она на ломаном английском сообщила мне, что Густафа Йохансена больше нет.

Жена сказала, что он не пережил своего возвращения, потому что события в море в 1925 году сломили его. Он не рассказал ей больше, чем говорил публике, но оставил длинную рукопись — «технические вопросы», как он выразился, — написанную на английском языке, очевидно, чтобы уберечь ее от опасности случайного прочтения. Во время прогулки по узкой улочке возле дока Гётеборга его сбила с ног пачка бумаг, упавшая с чердачного окна. Двое моряков-ласкаров тут же помогли ему подняться, но прежде чем скорая помощь успела прибыть, он умер. Врачи не нашли адекватной причины смерти и объяснили ее проблемами с сердцем и ослабленным здоровьем.

Теперь я чувствовал, как меня терзает тот мрачный ужас, который не покинет меня, пока я сам не обрету покой; «случайно» или нет. Убедив вдову, что моя связь с «техническими делами» ее мужа достаточна для того, чтобы получить его рукопись, я унес документ и начал читать его на лондонском корабле. Это было простое, бессвязное произведение — наивная попытка моряка вести дневник задним числом — и я изо всех сил старался день за днем вспоминать то последнее ужасное путешествие. Я не могу попытаться переписать его дословно во всей его туманности и избыточности, но я расскажу достаточно, чтобы показать, почему звук воды, бьющейся о борта судна, стал для меня настолько невыносимым, что я заткнул уши ватой.

Слава Богу, Йохансен не знал всего, хотя и видел город и Существо, но я никогда больше не смогу спокойно спать, думая об ужасах, которые неустанно таятся за жизнью во времени и пространстве, и о тех нечестивых кощунствах древних звезд, которые спят под водой, известных и почитаемых кошмарным культом, готовым и жаждущим выпустить их на мир всякий раз, когда очередное землетрясение снова поднимет их чудовищный каменный город к солнцу и воздуху.

Путешествие Йохансена началось именно так, как он рассказал вице-адмиралтейству. « Эмма», находившаяся в балласте, покинула Окленд 20 февраля и ощутила на себе всю мощь той бури, порожденной землетрясением, которая, должно быть, налетела из...

Дно моря, ужасы, наполнявшие сны людей. Корабль, вновь взятый под контроль, успешно продвигался вперед, когда 22 марта его остановил «Алерт» , и я чувствовал сожаление помощника капитана, когда он писал о бомбардировке и затоплении корабля. О смуглых культистах на « Алерте» он говорит с явным ужасом. В них было что-то особенно отвратительное, что заставляло их уничтожение казаться почти долгом, и Йохансен с наивным удивлением относится к обвинению в безжалостности, выдвинутому против его группы во время разбирательства в следственном суде. Затем, движимые любопытством на захваченной яхте под командованием Йохансена, мужчины замечают огромный каменный столб, торчащий из моря, и на южной широте 47° 9' и западной долготе 126° 43' выходят на береговую линию, покрытую смесью грязи, ила и заросшей сорняками циклопической кладки, которая может быть не чем иным, как осязаемой субстанцией высшего ужаса земли — кошмарным городом-трупом Р'лие, построенным в бесчисленные эоны за пределами истории огромными, отвратительными существами, спускавшимися с темных звезд. Там лежали великий Ктулху и его полчища, скрытые в зеленых слизистых сводах и, наконец, после неисчислимых циклов, извергающие мысли, вселяющие страх в сны чувствительных и властно призывающие верующих отправиться в паломничество к освобождению и восстановлению. Всего этого Йохансен не подозревал, но, как говорится, Бог знает, чего он вскоре увидел!

Полагаю, из вод выступала лишь одна вершина горы, отвратительная цитадель, увенчанная монолитом, на которой был погребен великий Ктулху.

Когда я думаю о масштабах всего того, что может там скрываться, мне почти хочется немедленно покончить с собой. Йохансен и его люди были поражены космическим величием этого источающего благоговение Вавилона древних демонов и, должно быть, без всякого руководства догадывались, что это не что иное, как эта или любая другая здравомыслящая планета. Благоговение перед невероятными размерами зеленоватых каменных блоков, перед головокружительной высотой огромного резного монолита и перед ошеломляющим сходством колоссальных статуй и барельефов со странным изображением, найденным в святилище на «Алерте », пронзительно прослеживается в каждой строке испуганного описания помощника капитана.

Не зная, что такое футуризм, Йохансен, говоря о городе, достиг чего-то очень близкого к нему; вместо описания какой-либо конкретной структуры или здания, он останавливается лишь на общих впечатлениях от огромных углов и каменных поверхностей — поверхностей, слишком больших, чтобы принадлежать чему-либо правильному или уместному на этой земле, и нечестивых, наполненных ужасными изображениями и иероглифами. Я упоминаю его рассуждения об углах, потому что это напоминает мне то, о чем мне рассказывал Уилкокс в своих ужасных снах. Он говорил, что геометрия места во сне, которое он видел, была ненормальной, неевклидовой и отвратительно напоминала сферы и измерения, отличные от наших. Теперь же неграмотный моряк испытывал то же самое, глядя на ужасную реальность.

Йохансен и его люди высадились на покатом илистом склоне этого чудовищного Акрополя и скользко взобрались по огромным, покрытым грязью блокам, которые никак не могли быть лестницей для смертных. Само небесное солнце казалось искаженным, если смотреть на него сквозь поляризующую дымку, исходящую от этого пропитанного морем извращения, а извращенная угроза и напряжение зловеще таились в этих безумно неуловимых углах высеченной скалы, где второй взгляд показывал вогнутость за первым — выпуклость.

Еще до того, как увидели что-то более определенное, чем камни, ил и водоросли, всех исследователей охватил страх. Каждый из них убежал бы, если бы не боялся презрения остальных, и они лишь с неохотой — как оказалось, тщетно — искали какой-нибудь переносной сувенир, чтобы увезти его с собой.

Именно португалец Родригес поднялся к подножию монолита и крикнул о своей находке. Остальные последовали за ним и с любопытством разглядывали огромную резную дверь с уже знакомым барельефом, изображающим кальмара и дракона. По словам Йохансена, она была похожа на большую дверь сарая; и все они чувствовали, что это дверь из-за богато украшенной перемычки, порога и косяков вокруг нее, хотя и не могли решить, лежит ли она плоско, как люк, или наклонно, как наружная дверь подвала. Как сказал бы Уилкокс, геометрия этого места была совершенно неправильной. Нельзя было быть уверенным, что море и земля горизонтальны, поэтому относительное положение всего остального казалось призрачно изменчивым.

Бриден несколько раз безрезультатно надавил на камень. Затем Донован осторожно ощупал его по краю, надавливая на каждую точку отдельно.

Он бесконечно карабкался по гротескному каменному карнизу — то есть, это можно было бы назвать карабканием, если бы он не был горизонтальным, — и мужчины удивлялись, как вообще какая-либо дверь во Вселенной может быть такой огромной. Затем, очень мягко и медленно, огромная панель начала прогибаться внутрь сверху; и они увидели, что она находится в равновесии. Донован скользнул или каким-то образом переместился вниз или вдоль косяка и присоединился к своим товарищам, и все наблюдали за странным уменьшением чудовищно вырезанного портала. В этой фантазии призматического искажения он двигался аномально по диагонали, так что все правила материи и перспективы, казалось, были нарушены.

Отверстие было черным, почти материальным. Эта мрачность, несомненно, была положительным качеством; она скрывала те части внутренних стен, которые должны были быть видны, и фактически вырвалась наружу, словно дым, из своего многовекового заточения, заметно затемняя солнце, когда оно, хлопая перепончатыми крыльями, ускользало в сморщенное и убывающее небо. Запах, исходящий из только что открывшихся глубин, был невыносимым, и наконец быстроухий

Хокинсу показалось, что он услышал там внизу какой-то отвратительный, хлюпающий звук. Все прислушались, и все продолжали прислушиваться, когда оно, тяжело ступая, показалось в поле зрения и, нащупывая, протиснуло свою желеобразную зеленую массу сквозь черный дверной проем в отравленный воздух этого ядовитого города безумия.

Почерк бедного Йохансена чуть не иссяк, когда он писал об этом. Из шести человек, так и не добравшихся до корабля, он считает, что двое погибли от чистого ужаса в тот проклятый миг. Это Существо невозможно описать — нет языка для таких бездн воплей и извечного безумия, таких потусторонних противоречий всей материи, силы и космического порядка. Гора шла или спотыкалась. Боже! Что удивительного, что на другом конце земли сошел с ума великий архитектор, а бедный Уилкокс в тот телепатический миг блевал от лихорадки? Существо идолов, зеленое, липкое отродье звезд, пробудилось, чтобы забрать свое. Звезды снова сошлись, и то, что древний культ не смог сделать по замыслу, группа невинных моряков сделала случайно. После вигинтиллионов лет великий Ктулху снова вырвался на свободу и жаждал наслаждения.

Троих мужчин подхватили дряблые когти, прежде чем кто-либо обернулся. Да упокоит их Бог, если во Вселенной вообще есть покой. Это были Донован, Геррера и Ангстром. Паркер поскользнулся, когда остальные трое в бешеном темпе мчались к лодке по бескрайним просторам покрытых зеленью скал, а Йохансен клянется, что его поглотил угол каменной кладки, которого там быть не должно; угол был острым, но вел себя так, словно был тупым. Так что только Бриден и Йохансен добрались до лодки и отчаянно гребли к « Алерту» , когда это горное чудовище плюхнулось на скользкие камни и, барахтаясь, замерло у кромки воды.

Несмотря на то, что весь экипаж отправился на берег, пар не успел полностью выйти из строя; и лишь несколько мгновений лихорадочной работы за штурвалом и двигателями позволили « Алерту» двинуться в путь.

Медленно, среди искаженных ужасов этой неописуемой сцены, она начала взбалтывать смертоносные воды; в то время как на каменной кладке того гробового берега, который не был от земли, титаническое существо со звезд, истекая слюной и бормоча, подобно Полифему, проклинающему спасающийся корабль Одиссея. Затем, смелее, чем легендарный циклоп, великий Ктулху скользнул в воду и начал преследовать его, нанося огромные, поднимающие волны удары космической мощи. Бриден оглянулся и обезумел, пронзительно смеясь, и продолжал смеяться время от времени, пока смерть не настигла его однажды ночью в хижине, когда Йохансен блуждал в бреду.

Но Йохансен еще не сдался. Зная, что «Вещь» наверняка сможет обогнать « Алерт» , пока пар не наберет полную мощность, он решил рискнуть; и, включив двигатель на полную скорость, молниеносно помчался по палубе и

Штурвал повернул назад. В зловонной воде поднялись мощные водовороты и пена, и по мере того, как пар набирал всё большую высоту, храбрый норвежец направил своё судно прямо на преследующую его желеобразную массу, которая поднималась над грязной пеной, словно корма демонического галеона. Ужасная голова кальмара с извивающимися усами почти подошла к бушприту крепкой яхты, но Йохансен неустанно продолжал движение. Раздавался треск, словно лопающийся мочевой пузырь, отвратительная жижа, словно от раздвоенной рыбы-солнца, вонь, словно от тысячи открытых могил, и звук, который летописец не захотел бы записать. На мгновение корабль окутал едкое и ослепительно зелёное облако, а затем позади послышалось лишь ядовитое бурление; где — Боже мой! — разрозненная пластичность этого безымянного небесного порождения туманно рекомбинировала в своей ненавистной первоначальной форме, в то время как расстояние между ними увеличивалось с каждой секундой, поскольку « Бдительность» набирала обороты благодаря нарастающему потоку пара.

Вот и всё. После этого Йохансен лишь размышлял над идолом в каюте и занимался несколькими делами, связанными с едой для себя и смеющегося маньяка рядом с ним. После первого смелого полёта он не пытался управлять самолётом, потому что эта реакция отняла у него что-то в душе. Затем налетела буря 2 апреля, и облака сгустились вокруг его сознания. Возникает ощущение призрачного вихря в жидких безднах бесконечности, головокружительных полётов по вращающимся вселенным на хвосте кометы и истерических падений из бездны на Луну и обратно с Луны в бездну, всё это оживляется хихикающим хором искажённых, уморительных древних богов и зелёных, летучих, насмешливых бесов Тартара.

Из этого сна пришло спасение — Вигилант, вице-адмиралтейский суд, улицы Данидина и долгое путешествие домой, в старый дом у Эгеберга. Он не мог рассказать — они бы сочли его сумасшедшим. Он напишет о том, что знал до смерти, но его жена не должна была догадываться. Смерть была бы благом, если бы только она могла стереть воспоминания.

Это был документ, который я прочитал, и теперь я положил его в жестяную коробку рядом с барельефом и бумагами профессора Энджелла. Вместе с ним будет и эта моя запись — это испытание моего собственного здравомыслия, в котором собрано то, что, я надеюсь, никогда больше не будет собрано воедино. Я взглянул на все ужасы, которые может вместить Вселенная, и даже весеннее небо и летние цветы навсегда останутся для меня ядом. Но я не думаю, что моя жизнь будет долгой. Как ушел мой дядя, как ушел бедный Йохансен, так уйду и я. Я слишком много знаю, и культ все еще жив.

Полагаю, Ктулху тоже всё ещё жив, опять же в той каменной пропасти, которая защищала его с тех пор, как солнце было молодым. Его проклятый город снова затонул.

Ведь после апрельского шторма «Бдительный» проплыл над этим местом; но его служители на земле по-прежнему режут, резвятся и убивают вокруг увенчанных идолами монолитов в уединенных местах. Должно быть, он оказался в ловушке во время затопления, находясь в своей черной бездне, иначе мир уже кричал бы от ужаса и безумия.

Кто знает, чем всё закончится? Что поднялось, то может и утонуть, а что утонуло, то может и подняться.

Отвращение таится и грезит в глубинах, и разложение распространяется по шатающимся городам людей. Время придёт — но я не должен и не могу думать!

Позвольте мне помолиться о том, чтобы, если я не переживу эту рукопись, мои душеприказчики проявили осторожность, а не дерзость, и позаботились о том, чтобы она не попала в поле зрения других.

Вернуться к содержанию

Модель Пикмана

(1926)

Не думай, что я сумасшедший, Элиот — у многих других предрассудки гораздо страннее. Почему бы тебе не посмеяться над дедушкой Оливера, который отказывается ездить на машине? Если мне не нравится это проклятое метро, это мое личное дело; к тому же, на такси мы добрались сюда быстрее. Если бы мы поехали на машине, нам пришлось бы идти пешком в гору от Парк-стрит.

Я знаю, что нервничаю больше, чем когда вы виделись со мной в прошлом году, но вам не нужно устраивать из-за этого скандал. На то есть множество причин, одному Богу известно, и я думаю, мне повезло, что я вообще в здравом уме. Зачем допрос с присягой? Вы раньше не были такими любопытными.

Что ж, если вам так хочется это услышать, я не понимаю, почему бы и нет. Хотя, может быть, и стоило бы, ведь вы писали мне, как скорбящий родитель, когда узнали, что я начала закрывать художественный кружок и держаться подальше от Пикмана. Теперь, когда он исчез, я иногда бываю в кружке, но мои нервы уже не те, что раньше.

Нет, я не знаю, что стало с Пикманом, и не люблю гадать. Вы, наверное, догадались, что у меня была какая-то инсайдерская информация, когда я его подвёз, — поэтому я и не хочу думать, куда он делся. Пусть полиция найдёт всё, что сможет — судя по тому, что они до сих пор ничего не знают о старом доме в Норт-Энде, который он арендовал на имя Питерса, это будет немного. Я не уверен, что смог бы сам его найти — да и не стал бы пытаться, даже средь бела дня! Да, я знаю, или боюсь, что знаю, почему он его содержал. Я к этому сейчас перейду. И думаю, вы поймёте, прежде чем я закончу, почему я не говорю полиции. Они бы попросили меня проводить их, но я не смог бы вернуться туда, даже если бы знал дорогу. Там что-то было — и теперь я не могу пользоваться метро или (и вы можете посмеяться над этим) спускаться в подвалы.

Думаю, вы бы знали, что я бросил Пикмана не по тем же глупым причинам, что и придирчивые старушки вроде доктора Рида, Джо Минота или Босворта.

Меня не шокирует мрачное искусство, и когда у человека есть гений, подобный тому, что был у Пикмана, я считаю за честь знать его, независимо от того, в каком направлении будет развиваться его творчество.

В Бостоне никогда не было более великого художника, чем Ричард Аптон Пикман. Я говорил это сначала и говорю до сих пор, и ни на йоту не колебался, когда он показал свою картину «Кормление упыря». Помните, тогда Минот его и уволил.

Знаете, чтобы создавать что-то подобное работам Пикмана, нужны глубокое искусство и глубокое понимание природы. Любой художник, пишущий для обложек журналов, может разбрызгивать краску как попало и называть это кошмаром, шабашем ведьм или портретом дьявола, но только великий живописец может заставить такое по-настоящему испугаться или почувствовать себя правдоподобно. Потому что только настоящий художник знает истинную анатомию ужасного или физиологию страха — точные линии и пропорции, которые связаны со скрытыми инстинктами или наследственными воспоминаниями об ужасе, а также правильные цветовые контрасты и световые эффекты, чтобы пробудить дремлющее чувство странности. Мне не нужно объяснять вам, почему работы Фузели действительно вызывают дрожь, в то время как дешевая иллюстрация к рассказу о привидениях лишь смешит нас. В этих ребятах есть что-то, что они улавливают…

Это выходит за рамки жизни — то, что они способны заставить нас замереть на секунду. У Доре это было.

У Сайма это есть. У Ангаролы из Чикаго это есть. А у Пикмана это было так, как ни у кого не было до этого и — я надеюсь, ради всего святого — никогда больше не будет.

Не спрашивайте меня, что они видят. Знаете, в обычном искусстве разница между живыми, дышащими вещами, заимствованными из природы или моделей, и искусственным творением, которое коммерческие мелкие сошки, по правилам, создают в пустой студии. Ну, я бы сказал, что у действительно странного художника есть своего рода видение, которое создает модели или вызывает в воображении то, что можно назвать реальными сценами из призрачного мира, в котором он живет. В любом случае, ему удается создавать результаты, которые отличаются от призрачных фантазий подражателя примерно так же, как результаты живописца с натуры отличаются от творений художника-карикатуриста, обучающегося заочно. Если бы я когда-нибудь увидел то, что видел Пикман… но нет! Давайте выпьем, прежде чем углубляться. Боже, я бы не был жив, если бы когда-нибудь увидел то, что видел этот человек — если он был человеком!

Вы помните, что Пикман специализировался на изображении лиц. Я не верю, что кто-либо со времен Гойи мог вложить столько сил в проработку черт лица или выражения лица.

А до Гойи нужно вернуться к средневековым мастерам, которые создавали горгулий и химер на Нотр-Даме и Мон-Сен-Мишеле. Они верили во всякое — и, возможно, видели всякое, ведь в Средневековье были свои странные периоды. Помню, ты сам однажды, за год до отъезда, спрашивал Пикмана, откуда у него взялись такие идеи и видения. Разве он не злобно на тебя рассмеялся? Отчасти из-за этого смеха Рейд от него и отказался. Рейд, знаешь ли, только что занялся сравнительной патологией и был полон напыщенных «внутренних штучек» о биологическом или эволюционном значении того или иного психического или физического симптома. Он говорил, что Пикман с каждым днем все больше отталкивал его, а к концу почти пугал — что черты лица и выражение этого человека постепенно развивались так, как ему не нравилось; так, как будто это было не по-человечески. Он много говорил о диете и сказал, что Пикман, должно быть, ненормальный и эксцентричный до крайности. Полагаю, вы рассказали об этом Рейду, если вы и

Он говорил, что картины Пикмана действуют ему на нервы или будоражат его воображение. Я знаю, что и сам ему тогда это говорил.

Но имейте в виду, что я не бросил Пикмана из-за чего-то подобного. Напротив, мое восхищение им продолжало расти; ведь эта картина «Кормление упыря» была огромным достижением. Как вы знаете, клуб отказался ее выставлять, а Музей изящных искусств не принял ее в дар; и я могу добавить, что никто не хотел ее покупать, поэтому Пикман хранил ее у себя дома до самой своей смерти. Теперь она находится у его отца в Салеме — вы знаете, что Пикман происходит из старинного салемского рода, и у него был предок-ведьма, повешенный в 1692 году.

Я довольно часто навещал Пикмана, особенно после того, как начал делать заметки для монографии о странном искусстве. Вероятно, именно его работы натолкнули меня на эту идею, и в любом случае, когда я приступил к её развитию, я обнаружил в нём кладезь данных и предложений. Он показал мне все свои картины и рисунки, включая несколько эскизов пером и чернилами, которые, я искренне верю, выгнали бы его из клуба, если бы многие из его членов их увидели. Вскоре я стал почти его поклонником и часами, как школьник, слушал его рассуждения об искусствоведческих теориях и философских спекуляциях, настолько диких, что его можно было бы отправить в психиатрическую лечебницу в Дэнверсе. Моё обожание, в сочетании с тем фактом, что люди в целом стали всё меньше с ним общаться, заставило его стать очень доверенным лицом для меня; и однажды вечером он намекнул, что если я буду достаточно немногословен и не слишком брезглив, он мог бы показать мне что-то довольно необычное — что-то немного более впечатляющее, чем всё, что у него было дома.

«Знаете ли, — сказал он, — есть вещи, которые не подойдут для Ньюбери-стрит…»

Вещи, которые здесь неуместны и которые здесь никак не могут быть представлены.

Моя задача — уловить отголоски души, а вы не найдете их в вычурных искусственных улочках на искусственно созданной земле. Бэк-Бэй — это не Бостон, это пока ничто, потому что у него не было времени, чтобы собрать воспоминания и привлечь местных духов. Если здесь и есть призраки, то это прирученные призраки солончака и мелководной бухты; а мне нужны человеческие призраки — призраки существ, достаточно организованных, чтобы взглянуть на ад и понять смысл увиденного.

«Лучшее место для жизни художника — это Норт-Энд. Если бы хоть один эстет был искренен, он бы смирился с трущобами ради сохранения традиционных традиций. Боже мой!»

Разве вы не понимаете, что такие места не просто создавались, а действительно развивались? Поколение за поколением жили, чувствовали и умирали там, в те времена, когда люди не боялись жить, чувствовать и умирать. Разве вы не знаете, что на Коппс-Хилле в 1632 году была мельница, и что половина нынешних улиц была проложена именно там?

Что можно считать разрушенным к 1650 году? Я могу показать вам дома, которые простояли два с половиной века и более; дома, которые стали свидетелями того, что заставило бы современный дом рассыпаться в прах. Что же знают современные люди о жизни и силах, стоящих за ней?

Вы называете салемское колдовство вымыслом, но я готов поспорить, что моя прапрапрабабушка могла бы вам кое-что рассказать. Её повесили на Виселице, а Коттон Мэзер с благочестивым видом наблюдал за этим. Чёрт возьми, Мэзер боялся, что кто-то сможет вырваться из этой проклятой клетки монотонности — как бы мне хотелось, чтобы кто-нибудь наложил на него заклятие или высосал его кровь ночью!

«Я могу показать вам дом, в котором он жил, и я могу показать вам другой, в который он боялся войти, несмотря на все свои красивые и дерзкие речи. Он знал вещи, которые не смел вкладывать в эту глупую «Магналию» или в эти инфантильные «Чудеса невидимого мира».

Послушайте, знаете ли вы, что когда-то весь Норт-Энд был окружен туннелями, которые позволяли некоторым людям поддерживать связь друг с другом: с домами, с кладбищем и с морем? Пусть преследуют и гонят на поверхности — каждый день происходили вещи, до которых они не могли дотянуться, и по ночам смеялись голоса, которые они не могли понять!

«Да ладно, из десяти сохранившихся домов, построенных до 1700 года и с тех пор не снесенных, я готов поспорить, что в восьми из них я смогу показать тебе кое-что странное в подвале».

Едва ли найдется месяц, чтобы вы не читали о том, как рабочие находят замурованные арки и колодцы, ведущие в никуда, в том или ином старом здании, которое сносят.

В прошлом году одну из таких картин можно было увидеть с эстакады возле Хенчман-стрит. Там были ведьмы и то, что вызывали их заклинания; пираты и то, что они привозили с моря; контрабандисты; каперы — и, поверьте, люди знали, как жить и как расширять границы жизни в старые времена! Это был не единственный мир, который мог знать смелый и мудрый человек — фу! А подумайте о сегодняшнем дне в сравнении, с такими бледными мозгами, что даже клуб так называемых художников содрогается и приходит в ужас, если картина выходит за рамки чувств, которые можно услышать за чайным столиком на Бикон-стрит!

«Единственное спасение настоящего в том, что оно чертовски глупо, чтобы внимательно изучать прошлое. Что на самом деле говорят карты, записи и путеводители о Норт-Энде? Фу! Я гарантирую, что найду тридцать или сорок переулков и сетей переулков к северу от Принс-стрит, о которых не подозревают десять живых существ, кроме иностранцев, которые их кишат. И что эти итальянцы знают об их значении? Нет, Тёрбер, эти древние места прекрасно фантазируют, переполнены чудесами, ужасом и возможностью отвлечься от обыденности, и всё же нет ни одной живой души, которая могла бы понять их или извлечь из них пользу. Или, скорее, есть только одна живая душа — ведь я не зря копался в прошлом!»

«Видите, вас это интересует. А что, если я скажу вам, что у меня там есть еще одна студия, где я могу уловить ночную атмосферу антикварного ужаса и писать картины, о которых я даже не мог подумать на Ньюбери-стрит?»

Естественно, я не рассказываю об этом этим проклятым старухам в клубе — да и Рейд, будь он проклят, шепчет, что я своего рода чудовище, спускающееся по саням обратной эволюции. Да, Тёрбер, я давно решил, что нужно изображать не только красоту, но и ужас, поэтому я отправился на поиски в места, где, как мне казалось, ужас и процветает.

«У меня есть место, которое, я думаю, никто из ныне живущих нордических мужчин, кроме меня, никогда не видел. Оно находится не так уж далеко от возвышенностей, если говорить о расстоянии, но если говорить о душевном смысле, то это на целые столетия дальше. Я взял его из-за странного старого кирпичного колодца в подвале — такого, о каком я вам рассказывал. Хижина почти разваливается, так что там больше никто не будет жить, и мне бы не хотелось говорить вам, как мало я за неё плачу. Окна заколочены, но мне это только нравится, потому что мне не нужен дневной свет для того, чем я занимаюсь. Я пишу картины в подвале, где вдохновение наиболее сильное, но у меня есть и другие комнаты на первом этаже. Она принадлежит сицилийцу, и я арендовал её на имя Питерса».

«Если ты не против, я отведу тебя туда сегодня вечером. Думаю, тебе понравятся фотографии, потому что, как я уже говорил, я немного расслабился. Это не длинная экскурсия — иногда я хожу пешком, потому что не хочу привлекать внимание такси в таком месте. Мы можем сесть на маршрутку на Южном вокзале до Баттери-стрит, а дальше идти совсем недалеко».

Что ж, Элиот, после этой тирады мне оставалось лишь сдерживаться, чтобы не бежать вместо того, чтобы идти к первому попавшемуся свободному такси. Мы пересели на надземный поезд на Южном вокзале, и примерно в двенадцать часов спустились по ступенькам на Баттери-стрит и направились вдоль старой набережной мимо Конститьюшн-Уорф. Я не следил за пересекающимися улицами и пока не могу сказать, на какой именно мы свернули, но точно знаю, что это была не Гриноу-Лейн.

Когда мы наконец свернули, то оказались в пустынном переулке, самом старом и грязном из всех, что я когда-либо видел, с обветшалыми фронтонами, разбитыми окнами с мелкими стеклами и архаичными дымоходами, которые полуразрушенно выделялись на фоне лунного неба. Не думаю, что в поле зрения было хотя бы три дома, которые не стояли бы во времена Коттона Мэзера — я точно мельком увидел как минимум два с навесом, а однажды мне показалось, что я увидел остроконечную крышу почти забытого до-гамбрельного типа, хотя антиквары говорят, что в Бостоне таких уже не осталось.

Из того тусклого переулка мы свернули налево в такой же тихий и еще более узкий переулок, где совсем не было света; и через минуту сделали, как мне кажется, тупой поворот направо в темноте. Вскоре после этого Пикман достал фонарик и показал мне старинную десятипанельную дверь, которая выглядела ужасно изъеденной червями. Отперев ее, он провел меня в пустой коридор с некогда великолепными темными дубовыми панелями — простыми, конечно, но захватывающе напоминающими о временах Андроса, Фиппса и колдовства. Затем он провел меня через дверь слева, зажег масляную лампу и сказал, чтобы я чувствовал себя как дома.

Элиот, я, как сказали бы обычные люди, довольно «закалённый», но признаюсь, то, что я увидел на стенах той комнаты, меня сильно встревожило.

Это были его картины, понимаете — те, которые он не мог ни написать сам, ни даже показать на Ньюбери-стрит, — и он был прав, когда сказал, что «запустил себя».

Вот, выпей еще — мне все равно нужно выпить!

Бессмысленно пытаться описать, какими они были, потому что ужас, кощунственный кошмар, невероятная отвратительность и моральный сквернословие исходили от простых деталей, которые невозможно описать словами. Там не было экзотических техник, которые можно увидеть у Сидни Сайма, не было транссатурнианских пейзажей и лунных грибов, которые Кларк Эштон Смит использует, чтобы заморозить кровь. Фоном служили в основном старые кладбища, густые леса, скалы у моря, кирпичные туннели, старинные комнаты с деревянной отделкой или простые каменные своды.

Кладбище Коппс-Хилл, расположенное всего в нескольких кварталах от этого дома, было одним из моих любимых мест.

Безумие и чудовищность заключались в фигурах на переднем плане — ведь мрачное искусство Пикмана было преимущественно демоническим портретом. Эти фигуры редко были полностью человеческими, но часто в разной степени приближались к человечности. Большинство тел, хотя и были приблизительно двуногими, имели сутулую осанку и смутно напоминающую собаку. Текстура большинства была какой-то неприятной резиноподобной. Фу! Я прямо вижу их! Их занятия — ну, не просите меня быть слишком точным. Обычно они питались — я не скажу, чем именно. Иногда их изображали группами на кладбищах или в подземных ходах, и часто казалось, что они сражаются за свою добычу — или, скорее, за свои сокровища. И какую же проклятую выразительность Пикман иногда наделял слепые лица этой кровавой добычи! Иногда этих тварей изображали прыгающими через открытые окна ночью или сидящими на груди спящих, сжимая им горло. На одном из полотен было изображено кольцо из них, воющих над повешенной ведьмой на Виселичной горе, чье мертвое лицо было очень похоже на их собственные.

Но не думайте, что всё это было какой-то ужасной затеей с темой и местом действия.

Меня это поразило до глубины души. Я не трёхлетний ребёнок, и я уже видел нечто подобное раньше. Это были лица, Элиот, эти проклятые лица, которые, ухмыляясь и истекая слюной, вырывались из холста с самим дыханием жизни! Клянусь Богом, я искренне верю, что они были живыми! Этот мерзкий волшебник пробудил адское пламя красками, а его кисть была палочкой, порождающей кошмары. Отдай мне этот графин, Элиот!

Было одно такое, что называлось «Урок» — бедняга, что я его вообще когда-либо видел!

Послушай, ты можешь себе представить, как на церковном кладбище сидит круг из безымянных существ, похожих на собак, и учит маленького ребенка, как есть, как они сами? Цена подменыша, полагаю, – ты же знаешь старый миф о том, как странные люди оставляют своих отпрысков в колыбелях в обмен на похищенных ими человеческих младенцев.

Пикман показывал, что происходит с этими украденными младенцами — как они растут, — и тут я начал видеть ужасную взаимосвязь в лицах человеческих и нечеловеческих фигур. Он, во всех своих градациях болезненности между откровенно нечеловеческим и деградировавшим человеческим, устанавливал сардоническую связь и эволюцию. Собакоподобные существа произошли от смертных!

И едва я успел задуматься о том, что он думает об их собственных детях, оставленных человечеству в виде подменышей, как мой взгляд упал на картину, воплощающую именно эту мысль. Это был старинный пуританский интерьер — комната с массивными балками, решетчатыми окнами, скамьей и неуклюжей мебелью XVII века, где семья сидела, а отец читал Священное Писание. Каждое лицо, кроме одного, выражало благородство и благоговение, но это лицо отражало насмешку над бездной. Это был молодой человек, и, несомненно, он принадлежал предполагаемому сыну того благочестивого отца, но по сути это был родственник нечистых существ. Это был их подменыш — и в духе высшей иронии Пикман наделил его черты очень заметным сходством со своими собственными.

К этому времени Пикман зажег лампу в соседней комнате и вежливо придерживал для меня дверь, спрашивая, не хочу ли я увидеться с ним.

«Современные исследования». Я не смогла подробно рассказать ему о своих впечатлениях — я была слишком потрясена и возмущена, — но, думаю, он всё понял и был очень польщён. И теперь я хочу ещё раз заверить тебя, Элиот, что я не из тех, кто будет кричать на всё, что хоть немного отклоняется от нормы. Я в среднем возрасте и достаточно утончёна, и, полагаю, ты достаточно видел меня во Франции, чтобы знать, что меня не так-то легко вывести из себя. Помни также, что я только-только пришла в себя и привыкла к этим ужасающим картинам, которые превратили колониальную Новую Англию в своего рода адское пристанище.

Ну, несмотря на всё это, следующая комната заставила меня по-настоящему закричать, и мне пришлось вцепиться в дверной проём, чтобы не упасть замертво. Другая комната

Раньше показывали целую стаю упырей и ведьм, захвативших мир наших предков, но эта история перенесла ужас прямо в нашу повседневную жизнь!

Боже, как же этот человек умел рисовать! Была одна картина под названием «Авария в метро», на которой стая мерзких тварей карабкалась из каких-то неизвестных катакомб через трещину в полу метро на Бойлстон-стрит и нападала на толпу людей на платформе. На другой картине был изображен танец на Коппс-Хилл среди гробниц на фоне современных пейзажей. А еще было множество видов подвалов, где чудовища пробирались сквозь дыры и трещины в каменной кладке и ухмылялись, присев за бочками или печами и ожидая, пока их первая жертва спустится по лестнице.

На одном отвратительном полотне, казалось, был изображен огромный поперечный разрез Бикон-Хилла, где похожие на муравьев армии ядовитых чудовищ протискивались сквозь норы, испещренные сотами в земле. Танцы на современных кладбищах были изображены свободно, а другое представление почему-то шокировало меня больше всего — сцена в неизвестном склепе, где десятки чудовищ толпились вокруг одного, державшего в руках известный бостонский путеводитель и явно читавшего вслух. Все указывали на определенный отрывок, и каждое лицо казалось настолько искаженным от эпилептического и эхом отдававшегося смеха, что мне почти показалось, будто я слышу дьявольское эхо. Название картины было: «Холмс, Лоуэлл и Лонгфелло похоронены на горе Оберн».

Постепенно приходя в себя и привыкая к этой второй комнате дьявольщины и мрачности, я начал анализировать некоторые моменты своей тошнотворной ненависти. Во-первых, сказал я себе, эти вещи отталкивали меня из-за абсолютной бесчеловечности и бессердечной жестокости, которые они демонстрировали в Пикмане. Этот человек, должно быть, был заклятым врагом всего человечества, раз он получал такое удовольствие от пыток мозга и плоти и унижения смертных. Во-вторых, они внушали ужас своей собственной величественностью. Их искусство было тем искусством, которое убеждало — когда мы видели эти картины, мы видели самих демонов и боялись их. И самое странное было то, что Пикман не черпал свою силу из избирательности или причудливости. Ничто не было размыто, искажено или условно; контуры были четкими и реалистичными, а детали — почти мучительно проработанными. А лица!

Мы видели не просто интерпретацию художника; это был настоящий хаос, кристально чистый и объективный. Вот и всё, ей-богу! Этот человек вовсе не был фантазёром или романтиком — он даже не пытался показать нам бурлящие, призматические эфемерные образы снов, а холодно и саркастически отражал некий стабильный, механистичный и устоявшийся мир ужасов, который он видел во всей полноте, блестяще, прямо и непоколебимо. Бог знает, на что способен этот мир.

Он никогда не видел и не замечал кощунственных силуэтов, которые скакали, рысили и ползали по нему; но каким бы ни был загадочный источник его образов, одно было ясно. Пикман был во всех смыслах — как в замысле, так и в исполнении — дотошным, скрупулезным и почти научным реалистом.

Мой хозяин вёл меня вниз по подвалу в свою мастерскую, и я приготовился к ужасающим зрелищам среди незаконченных полотен. Когда мы спустились по сырой лестнице, он направил фонарик на угол большого открытого пространства, осветив круглый кирпичный бордюр, который, очевидно, представлял собой большой колодец в земляном полу. Мы подошли ближе, и я увидел, что его диаметр составляет около полутора метров, а толщина стен — примерно 30 сантиметров, и он находится примерно в 15 сантиметрах от уровня земли — солидная работа XVII века, или я сильно ошибался. Пикман сказал, что это именно то, о чём он говорил.

—отверстие в сети туннелей, которые когда-то подмывали холм. Я рассеянно заметил, что оно, похоже, не замуровано, и что кажущаяся крышка сделана из тяжелого деревянного диска. Подумав о том, с чем, должно быть, был связан этот колодец, если бы дикие намеки Пикмана не были всего лишь риторикой, я слегка вздрогнул; затем повернулся, чтобы последовать за ним на ступеньку и пройти через узкую дверь в довольно просторную комнату с деревянным полом, обставленную как мастерская. Для работы использовалась установка для подачи ацетилена.

Незаконченные картины на мольбертах или прислоненные к стенам были такими же ужасными, как и законченные наверху, и свидетельствовали о кропотливой работе художника. Сцены были намечены с предельной тщательностью, а карандашные линии указывали на мельчайшую точность, с которой Пикман добивался правильной перспективы и пропорций. Этот человек был великим — я говорю это даже сейчас, зная это наверняка. Большой фотоаппарат на столе привлек мое внимание, и Пикман рассказал мне, что использовал его для съемки фонов, чтобы писать их по фотографиям в студии, вместо того чтобы возить свою одежду по городу в поисках того или иного вида. Он считал фотографию столь же хорошей, как и реальный пейзаж или модель, для длительной работы и заявлял, что использует их регулярно.

В этих тошнотворных эскизах и полузаконченных чудовищах, которые злобно смотрели со всех сторон комнаты, было что-то очень тревожное, и когда Пикман внезапно открыл огромное полотно на стороне, противоположной свету, я не смог сдержать громкий крик — второй, который я издал в ту ночь. Он эхом разносился по тусклым сводам этого древнего и пропитанного азотом подвала, и мне пришлось сдерживать поток эмоций, который грозил вылиться в истерический смех. Милосердный Творец! Элиот, но я не знаю, сколько в этом было реального, а сколько лихорадочной фантазии. Мне кажется, на Земле не может существовать такая мечта!

Это было колоссальное и безымянное кощунство с ослепительно красными глазами, в костлявых когтях державшее существо, некогда бывшее человеком, грызло голову, как ребенок грызет леденец. Оно сидело на корточках, и, глядя на него, чувствовалось, что в любой момент оно может бросить свою добычу и поискать более сочный кусочек. Но, черт возьми, даже не дьявольский образ сделал его бессмертным источником паники — ни это, ни собачья морда с заостренными ушами, налитыми кровью глазами, плоским носом и слюнявыми губами. Не чешуйчатые когти, ни покрытое плесенью тело, ни полукопыта — ничто из этого, хотя любой из этих факторов вполне мог бы довести до безумия возбудимого человека.

Дело было в технике, Элиот — проклятой, нечестивой, противоестественной технике!

Поскольку я живое существо, я нигде больше не видел подлинного дыхания жизни, так органично вплетенного в холст. Чудовище было там — оно смотрело, грызло, грызло и смотрело — и я знал, что только приостановка законов Природы могла позволить человеку написать нечто подобное без модели — без хотя бы проблеска потустороннего мира, которого не было ни у одного смертного, не преданного Демону.

К свободному месту на холсте был прикреплен канцелярской кнопкой кусок бумаги, сильно свернутый — вероятно, подумал я, это была фотография, с которой Пикман намеревался нарисовать фон, столь же ужасный, как и кошмар, который он должен был подчеркнуть. Я протянул руку, чтобы развернуть его и посмотреть, как вдруг увидел, как Пикман вздрогнул, словно его подстрелили. Он слушал с необычайной напряженностью с тех пор, как мой потрясенный крик разбудил непривычные отголоски в темном подвале, и теперь, казалось, его охватил ужас, который, хотя и не сравним с моим, был скорее физическим, чем духовным. Он вытащил револьвер и жестом приказал мне замолчать, затем вышел в главный подвал и закрыл за собой дверь.

Мне показалось, что на мгновение я был парализован. Подражая Пикману, я вообразил, что слышу где-то слабое шуршание и серию визгов или блеяний в каком-то направлении, которое я не мог определить. Я подумал о гигантских крысах и содрогнулся. Затем раздался приглушенный грохот, от которого у меня почему-то по коже пробежали мурашки.

—какой-то украдкой, нащупывая что-то, хотя я не могу передать словами, что имею в виду. Это было похоже на падение тяжелых деревянных брусков на камень или кирпич — дерева на кирпич — что это мне напомнило?

Это повторилось, и стало громче. Появилась вибрация, словно дерево упало дальше, чем прежде. Затем последовал резкий скрежет, крик Пикмана и оглушительный выстрел из всех шести патронников револьвера, произведенный с таким же эффектом, как дрессировщик львов стреляет в воздух. Приглушенный визг или крик, и глухой удар. Затем снова дерево и

Кирпичная решетка, пауза и открытие двери — при виде которой, признаюсь, я вздрогнул. Пикман появился снова со своим дымящимся оружием, проклиная раздутых крыс, кишащих древним колодцем.

«Этот мерзавец знает, чем они питаются, Тёрбер, — усмехнулся он, — ведь эти архаичные туннели граничили с кладбищем, колдовской берлогой и морским побережьем. Но что бы это ни было, им, должно быть, не хватило еды, потому что они дьявольски стремились выбраться наружу. Полагаю, твои крики их взбудоражили. Лучше быть осторожным в этих старых местах — наши друзья-грызуны — единственный недостаток, хотя иногда мне кажется, что они даже полезны с точки зрения атмосферы и колорита».

Что ж, Элиот, на этом наше ночное приключение закончилось. Пикман обещал показать мне это место, и, ей-богу, он это сделал. Он вывел меня из этого лабиринта переулков в другом направлении, как оказалось, потому что, когда мы увидели фонарный столб, мы оказались на полузнакомой улице с монотонными рядами перемешанных многоквартирных домов и старых построек. Оказалось, это была улица Чартер, но я был слишком взволнован, чтобы заметить, куда мы попали. Мы опоздали на эстакаду и пошли обратно в центр города по улице Хановер. Я помню эту прогулку.

Мы пересели с Тремонта на Бикон, и Пикман оставил меня на углу Джой, где я и свернула. Больше я с ним не разговаривала.

Почему я его бросила? Не будь такой нетерпеливой. Подожди, пока я позвоню, чтобы заказать кофе. С остальным уже достаточно, но мне лично что-то нужно. Нет, дело было не в картинах, которые я видела в том месте; хотя, клянусь, их было достаточно, чтобы его изгнали из девяти десятых домов и клубов Бостона, и, думаю, теперь ты не будешь удивляться, почему я должна держаться подальше от метро и подвалов. Дело было…

На следующее утро я нашла кое-что в своем пальто. Знаете, ту свернувшуюся бумагу, прикрепленную к тому ужасному холсту в подвале; я подумала, что это фотография какой-то сцены, которую он собирался использовать в качестве фона для этого монстра.

Последний испуг случился, когда я пытался развернуть его, и, кажется, я рассеянно засунул его в карман. Но вот кофе — пей его чёрным, Элиот, если ты мудр.

Да, именно эта газета стала причиной того, что я бросил читать Пикмана; Ричард Аптон Пикман, величайший художник, которого я когда-либо знал, — и самое мерзкое существо, когда-либо переступавшее границы жизни в пучину мифов и безумия. Элиот — старина Рид был прав. Он не был в чистом виде человеком. Либо он родился в странной тени, либо нашел способ открыть запретные врата. Теперь все равно, ведь его нет.

—обратно в ту сказочную тьму, в которой он так любил бродить. А теперь давайте включим люстру.

Не просите меня объяснять или даже строить предположения о том, что я сжег. Не спрашивайте.

Мне тоже, ведь за этими похожими на кротов, суетливыми движениями Пикмана так охотно скрывались крысы. Знаете, есть секреты, которые могли дойти до нас еще со времен старого Салема, а Коттон Мэзер рассказывает еще более странные вещи. Вы же знаете, насколько реалистичными были картины Пикмана — как мы все удивлялись, откуда он берет эти лица.

Ну что ж, в конце концов, на этом листе бумаги не было фотографии какого-либо фона. На нем было изображено лишь чудовищное существо, которое он рисовал на этом ужасном холсте. Это была модель, которую он использовал, а на заднем плане виднелась лишь стена подвальной мастерской в мельчайших деталях. Но, ей-богу, Элиот, это было… Фотография из жизни.

Вернуться к содержанию

Серебряный ключ

(1926)

Когда Рэндольфу Картеру исполнилось тридцать, он потерял ключ от врат снов. До этого он компенсировал беззаботность жизни ночными экскурсиями в странные и древние города за пределами космоса и в прекрасные, невероятные сады за эфирными морями; но с наступлением среднего возраста он почувствовал, как эти свободы постепенно ускользают от него, пока, наконец, не были полностью отрезаны. Его галеры больше не могли плыть вверх по реке Укранос мимо позолоченных шпилей Трана, а его караваны слонов — бродить по благоухающим джунглям Кледа, где забытые дворцы с колоннами из слоновой кости с прожилками покоятся в нетронутом виде под луной.

Он много читал о том, как обстоят дела на самом деле, и общался со слишком многими людьми.

Философы с благими намерениями научили его вникать в логические взаимосвязи вещей и анализировать процессы, формирующие его мысли и фантазии.

Чудо исчезло, и он забыл, что вся жизнь — это всего лишь набор образов в мозгу, среди которых нет разницы между теми, что рождены реальными вещами, и теми, что рождены внутренними мечтами, и нет причин ценить одни выше других. Обычай внушил ему суеверное благоговение перед тем, что существует в материальном и физическом мире, и заставил его втайне стыдиться пребывать в видениях. Мудрецы говорили ему, что его простые фантазии бессмысленны и ребячны, и он верил этому, потому что понимал, что так оно и может быть. Чего он не помнил, так это того, что деяния реальности столь же бессмысленны и ребячны, и даже более абсурдны, потому что их действующие лица упорно воображают их наполненными смыслом и целью, подобно тому как слепой космос бесцельно движется от ничего к чему-то и от чего-то обратно к ничему, не обращая внимания и не зная желаний или существования умов, которые время от времени мерцают во тьме.

Они приковали его к существующему порядку вещей, а затем объясняли их устройство до тех пор, пока тайна не исчезла из мира. Когда он жаловался и жаждал сбежать в сумеречные царства, где магия превращала бы все маленькие яркие фрагменты и драгоценные ассоциации его разума в просторы захватывающего ожидания и неутолимой радости, они вместо этого обратили его к новооткрытым чудесам науки, веля ему найти чудо в атомном вихре и тайну в небесных измерениях. А когда он не смог найти эти дары в вещах, законы которых известны и измеримы, они сказали ему, что ему не хватает воображения и что он незрел, потому что предпочитает иллюзии сновидений иллюзиям нашего физического творения.

Картер пытался поступать так же, как и другие, и делал вид, что обычные события и эмоции земных умов важнее фантазий редких и тонких душ. Он не возражал, когда ему говорили, что животная боль зарезанной свиньи или страдающего диспепсией пахаря в реальной жизни — это нечто большее, чем несравненная красота Нарата с его сотней резных ворот и куполами из халцедона, которую он смутно помнил из своих снов; и под их руководством он развил в себе кропотливое чувство сострадания и трагедии.

Однако время от времени он не мог не замечать, насколько поверхностны, непостоянны и бессмысленны все человеческие устремления, и как пусто контрастируют наши истинные побуждения с теми напыщенными идеалами, которые мы якобы разделяем. Тогда он прибегал к вежливому смеху, которому его научили противостоять экстравагантности и искусственности мечтаний; ибо он видел, что повседневная жизнь нашего мира столь же экстравагантна и искусственна, и гораздо менее достойна уважения из-за своей бедности в красоте и глупого нежелания признать собственное отсутствие разума и цели. Таким образом он стал своего рода юмористом, ибо не понимал, что даже юмор пуст в бездумном мире, лишенном каких-либо истинных стандартов последовательности или непоследовательности.

В первые дни своего рабства он обратился к мягкой церковной вере, дарованной ему наивным доверием отцов, ибо оттуда простирались мистические пути, которые, казалось, обещали побег от жизни. Лишь при ближайшем рассмотрении он заметил истощенную фантазию и красоту, заезженную и прозаическую банальность, совиную серьезность и гротескные притязания на неоспоримую истину, которые скучно и подавляюще господствовали среди большинства ее приверженцев; или в полной мере ощутил неуклюжесть, с которой она пыталась сохранить в качестве буквального факта застарелые страхи и догадки первобытной расы, столкнувшейся с неизвестным. Картера утомляло видеть, как торжественно люди пытались сделать земную реальность из старых мифов, которые опровергались каждым шагом их хвастливой науки, и эта неуместная серьезность убила привязанность, которую он мог бы сохранить к древним вероучениям, если бы они довольствовались звучными обрядами и эмоциональными выходами в их истинном обличье эфирной фантазии.

Но когда он приступил к изучению тех, кто отбросил старые мифы, он обнаружил, что они еще более уродливы, чем те, кто этого не сделал. Они не знали, что красота заключается в гармонии, и что прелесть жизни не имеет критериев в бесцельном космосе, кроме ее гармонии с мечтами и чувствами, которые существовали прежде и слепо формировали наши маленькие сферы из остального хаоса.

Они не понимали, что добро и зло, красота и безобразие — всего лишь декоративные плоды мировоззрения, единственная ценность которых заключается в их связи с тем, что случайность заставляла думать и чувствовать наших отцов, и чьи более тонкие детали различны для каждой расы и культуры. Вместо этого они либо вовсе отрицали эти вещи.

или же перенесли их на путь грубых, смутных инстинктов, которые они разделяли со зверями и крестьянами; так что их жизнь была пронизана зловонием, болью, уродством и несоразмерностью, но при этом наполнена нелепой гордостью за то, что они вырвались из чего-то не более нездорового, чем то, что все еще их удерживало. Они променяли ложных богов страха и слепой набожности на богов вседозволенности и анархии.

Картер не в полной мере ощутил вкус этих современных свобод; ибо их дешевизна и нищета вызывали отвращение у духа, любящего только красоту, а его разум восставал против хлипкой логики, которой их защитники пытались придать грубому импульсу святость, отнятую у отверженных ими идолов. Он видел, что большинство из них, как и их отвергнутое жречество, не могли избавиться от заблуждения, что жизнь имеет смысл вне того, что люди в нее вкладывают; и не могли отбросить грубое представление об этике и обязанностях, выходящих за рамки красоты, даже когда вся Природа кричала о своей бессознательности и безличной безнравственности в свете их научных открытий. Искаженные и фанатичные, с предвзятыми иллюзиями справедливости, свободы и последовательности, они отбрасывали старые знания и старые обычаи вместе со старыми убеждениями; и никогда не задумывались о том, что эти знания и эти обычаи являются единственными создателями их нынешних мыслей и суждений, и единственными ориентирами и стандартами в бессмысленной вселенной без фиксированных целей или стабильных точек отсчета. Потеряв эти искусственные рамки, их жизнь лишилась направления и драматического интереса; пока, наконец, они не стали пытаться утопить свою тоску в суете и мнимой полезности, шуме и возбуждении, варварской показухе и животных ощущениях. Когда все это притупляло чувства, разочаровывало или вызывало тошноту от отвращения, они культивировали иронию и горечь, находили недостатки в общественном порядке. Они никогда не могли осознать, что их грубые основы были столь же изменчивы и противоречивы, как боги их предков, и что удовлетворение одного момента — это проклятие следующего. Спокойная, непреходящая красота приходит только во сне, и это утешение мир отбросил, когда, поклоняясь реальности, он отбросил тайны детства и невинности.

В этом хаосе пустоты и беспокойства Картер пытался жить так, как подобает человеку с острым умом и хорошим происхождением. Его мечты угасали под насмешками времени, и он не мог верить ни во что, но любовь к гармонии удерживала его в рамках его расы и положения. Он бесстрастно бродил по городам, населенным людьми, и вздыхал, потому что ни один пейзаж не казался по-настоящему реальным; потому что каждая вспышка желтого солнечного света на высоких крышах и каждый проблеск балюстрадных площадей в первых лучах вечернего солнца лишь напоминали ему о мечтах, которые он когда-то знал, и вызывали тоску по эфемерным землям, которые он больше не знал, как найти. Путешествия были лишь насмешкой; и даже Первая мировая война мало его волновала, хотя он с самого начала служил во Французском Иностранном легионе. Какое-то время он искал друзей, но вскоре устал от них.

грубость их эмоций, однообразие и приземленность их взглядов.

Он испытывал смутное облегчение от того, что все его родственники были далеки от него и не поддерживали с ним связь, потому что они не могли понять его внутренний мир. То есть, никто, кроме его деда и двоюродного деда Кристофера, не мог этого понять, а ведь они давно умерли.

Затем он снова начал писать книги, что и прекратил, когда его мечты впервые покинули его. Но и здесь не было ни удовлетворения, ни исполнения; ибо его разум был пропитан земными мотивами, и он не мог думать о прекрасных вещах, как прежде. Иронический юмор низверг все сумеречные минареты, которые он воздвиг, а земной страх перед невероятностью погубил все нежные и удивительные цветы в его сказочных садах. Условность предполагаемой жалости изливала сентиментальность на его персонажей, в то время как миф о важной реальности, значимых человеческих событиях и эмоциях низводил всю его высокую фантазию до тонко завуалированной аллегории и дешевой социальной сатиры. Его новые романы имели такой успех, какого никогда не имели старые; и, зная, насколько пустыми они должны быть, чтобы угодить пустой публике, он сжег их и прекратил писать. Это были очень изящные романы, в которых он утонченно смеялся над мечтами, которые он легко набрасывал; но он понимал, что их утонченность лишила их всей жизни.

После этого он начал культивировать намеренную иллюзию и увлекался идеями странного и эксцентричного как противоядием от обыденности.

Однако большинство из них вскоре показали свою бедность и бесплодность; и он увидел, что популярные доктрины оккультизма столь же сухие и негибкие, как и доктрины науки, но при этом лишены даже слабого средства истины, способного их искупить.

Грубая глупость, ложь и путаница в мышлении — это не сон; и они не являются выходом из жизни для ума, развитого выше их уровня. Поэтому Картер покупал более странные книги и искал более глубоких и ужасающих людей с фантастической эрудицией; он погружался в тайны сознания, в которые мало кто ступал, и узнавал о тайных глубинах жизни, легенд и древней древности, которые с тех пор его тревожили. Он решил жить на более редком уровне и обставил свой бостонский дом в соответствии со своим меняющимся настроением; по одной комнате на каждого, оформленной в соответствующих цветах, обставленной соответствующими книгами и предметами, и обеспеченной источниками соответствующих ощущений света, тепла, звука, вкуса и запаха.

Однажды он услышал о человеке на Юге, которого избегали и боялись за кощунственные вещи, прочитанные им в доисторических книгах и на глиняных табличках, тайно ввезенных из Индии и Аравии. Он навестил его, жил с ним и делился своими знаниями в течение семи лет, пока однажды ночью их не настиг ужас на неизвестном и древнем кладбище, и оттуда вышел только один, хотя двое уже вошли. Затем он вернулся в Аркхэм, ужасный, населенный ведьмами старый город его предков в Новой Англии, и пережил в темноте, среди седых ив и шатких двускатных крыш, что заставило его навсегда запечатлеть некоторые страницы в своей памяти.

Дневник предка с буйным нравом. Но эти ужасы лишь приблизили его к грани реальности и не были частью той истинной страны грёз, которую он знал в юности; поэтому в пятьдесят лет он отчаялся обрести покой и удовлетворение в мире, слишком суетливом для красоты и слишком хитром для мечтаний.

Осознав наконец пустоту и тщетность реальных вещей, Картер провел свои дни в уединении, погружаясь в тоскливые, обрывочные воспоминания о своей наполненной мечтами юности. Он считал довольно глупым сам факт продолжения жизни и раздобыл у знакомого из Южной Америки весьма странную жидкость, которая должна была увести его в забвение без страданий. Однако инерция и сила привычки заставили его отложить действия; и он нерешительно пребывал в мыслях о былых временах, снимая со стен странные занавеси и переделывая дом так, как он выглядел в его раннем детстве — с пурпурными стеклами, викторианской мебелью и всем прочим.

С течением времени он почти радовался, что задержался, ибо остатки его молодости и отрыв от мира делали жизнь и утонченность очень далекими и нереальными; настолько, что в его ночные сны возвращалось волшебство и предвкушение. Долгие годы эти сны были полны лишь искаженных отражений повседневных вещей, каких не знает самый обычный сон, но теперь вернулось мерцание чего-то более странного и дикого; чего-то смутно внушающего трепет, что приняло форму напряженно четких картин из его детства и заставило его вспомнить мелкие, незначительные вещи, которые он давно забыл. Он часто просыпался, зовя свою мать и деда, которые оба были в могилах четверть века.

Однажды ночью дед напомнил ему о ключе. Седовласый старый учёный, живой, как и при жизни, долго и серьёзно рассказывал об их древнем роде и о странных видениях утончённых и чувствительных людей, составлявших его. Он говорил о крестоносце с пламенными глазами, который узнал дикие секреты сарацинов, державших его в плену; и о первом сэре Рэндольфе Картере, изучавшем магию во времена правления Елизаветы. Он также говорил о том Эдмунде Картере, который только что избежал повешения во время салемской колдовской войны и который положил в старинную шкатулку большой серебряный ключ, переданный ему предками. Прежде чем Картер проснулся, добрый гость указал ему, где найти эту шкатулку; эту резную дубовую шкатулку архаичного чуда, чью гротескную крышку никто не поднимал два столетия.

В пыли и тенях большого чердака он нашел его, забытый и спрятанный в глубине ящика высокого сундука. Он был примерно фут в квадрате, а его готическая резьба была настолько устрашающей, что он не удивлялся никому с тех пор, как Эдмунд Картер осмелился его открыть. При встряхивании он не издавал ни звука, но был окутан мистическим ароматом забытых пряностей. То, что в нем хранился ключ, было всего лишь смутной легендой, и отец Рэндольфа Картера никогда не видел подобной шкатулки.

Она существовала. Она была обшита ржавым железом, и никаких средств для открывания этого внушительного замка не было. Картер смутно понимал, что найдет внутри какой-то ключ к затерянным вратам снов, но о том, где и как его использовать, дед ему ничего не сказал.

Старый слуга силой открыл резную крышку, дрожа при этом от ужасных лиц, ухмыляющихся на почерневшем дереве, и от какой-то непонятной знакомости. Внутри, завернутый в потускневший пергамент, лежал огромный ключ из потускневшего серебра, покрытый загадочными арабесками; но никакого внятного объяснения не было. Пергамент был объемным и содержал лишь странные иероглифы неизвестного языка, написанные старинным тростником. Картер узнал эти символы как те, которые он видел на одном папирусном свитке, принадлежавшем тому ужасному южанину, который исчез однажды ночью на безымянном кладбище. Этот человек всегда дрожал, читая этот свиток, и Картер тоже дрожал сейчас.

Но он почистил ключ и каждую ночь хранил его при себе в ароматной шкатулке из старого дуба. Тем временем его сны становились все ярче, и хотя в них не было ни странных городов, ни невероятных садов прошлых лет, они приобретали определенный оттенок, цель которого нельзя было не определить. С годами они звали его обратно, и, смешиваясь с волей всех его отцов, тянули его к какому-то скрытому, родовому источнику. Тогда он понял, что должен отправиться в прошлое и слиться со старыми вещами, и день за днем он думал о холмах на севере, где находились Аркхэм, где бушевала река Мискатоник и одинокая сельская усадьба его народа.

В мрачном осеннем пламени Картер ехал по старой, знакомой дороге, мимо изящных линий холмов и обнесенных каменными стенами лугов, далекой долины и висячего леса, извилистой дороги и уютно расположившейся усадьбы, а также кристально чистых извилистых берегов Мискатоникской реки, пересекаемой тут и там деревенскими мостиками из дерева или камня. На одном из поворотов он увидел группу гигантских вязов, среди которых полтора века назад странным образом исчез предок, и вздрогнул, когда ветер многозначительно пронесся сквозь них. Затем показался разрушающийся фермерский дом старой ведьмы Гуди Фаулер с его маленькими зловещими окнами и огромной крышей, почти спускающейся до земли с северной стороны. Он ускорил ход машины, проезжая мимо, и не сбавлял скорость, пока не поднялся на холм, где родились его мать и ее отцы до нее, и где старый белый дом все еще гордо смотрел через дорогу на захватывающую дух панораму скалистого склона и зеленой долины, с далекими шпилями Кингспорта на горизонте и намеками на архаичное, наполненное мечтами море на самом дальнем плане.

Затем начался более крутой склон, на котором находилось старое поместье Картеров, которого он раньше не видел.

Более сорока лет. Полдень уже давно прошел, когда он достиг подножия горы, и на повороте на полпути он остановился, чтобы осмотреть раскинувшуюся сельскую местность, золотистую и сияющую в косых потоках волшебной энергии, изливаемых западным солнцем. Вся странность и предвкушение его недавних снов, казалось, присутствовали в этом тихом и неземном пейзаже, и он думал о неведомых уединениях других планет, когда его взгляд скользил по бархатистым и пустынным лужайкам, мерцающим между их обветшалыми стенами, по зарослям сказочного леса, отражающим далекие линии фиолетовых холмов, и по призрачной лесистой долине, спускающейся в тень к сырым лощинам, где журчащие воды напевали и журчали среди разбухших и деформированных корней.

Что-то подсказывало ему, что моторы не место в том мире, который он искал, поэтому он оставил машину на опушке леса и, положив большой ключ в карман пальто, поднялся на холм. Лес теперь полностью поглотил его, хотя он знал, что дом находится на высоком холме, который был виден только с севера, за исключением окрестностей. Он задавался вопросом, как он будет выглядеть, ведь дом пустовал и был заброшен из-за его небрежности после смерти его странного двоюродного деда Кристофера тридцать лет назад. В детстве он наслаждался долгими визитами туда и находил странные чудеса в лесу за фруктовым садом.

Тени вокруг него сгущались, ведь приближалась ночь. Внезапно справа в деревьях образовался просвет, и он увидел сквозь бескрайние сумеречные луга старую колокольню конгрегационалистов на Центральном холме в Кингспорте; розовая от последних лучей заходящего солнца, стекла маленьких круглых окон пылали отраженным огнем. Затем, когда он снова оказался в глубокой тени, он вздрогнул, вспомнив, что этот образ, должно быть, возник лишь в детских воспоминаниях, поскольку старую белую церковь давно снесли, чтобы освободить место для конгрегационалистской больницы. Он читал об этом с интересом, так как в газете писали о каких-то странных норах или проходах, обнаруженных в скалистом холме внизу.

Сквозь недоумение раздался голос, и он снова, спустя долгие годы, узнал его. Старый Бениджа Кори был наемным работником у его дяди Кристофера и был уже немолод даже в те далекие времена, когда он приезжал к ним в детстве. Сейчас ему, должно быть, далеко за сто, но этот звонкий голос не мог принадлежать никому другому. Он не мог различить ни слова, но тон был завораживающим и безошибочно узнаваемым. Подумать только, «Старый Бениджа» все еще жив!

«Мистер Рэнди! Мистер Рэнди! Где ты? Хочешь до смерти напугать свою тетю Марти? Разве она не говорила тебе держаться поближе к дому днем и возвращаться в темноту? Рэнди! Убежал… ди!… Он самый грубый мальчишка, которого я когда-либо видел, убегающий из леса; часто сидит и зевает…»

Вокруг той змеиной норы в верхнем лесном массиве! ... Эй, тис, Ран... ди!

Рэндольф Картер остановился в кромешной темноте и потер глаза. Что-то было не так. Он оказался там, где ему не следовало быть; заблудился очень далеко, в местах, где ему не место, и теперь непростительно опоздал. Он не обратил внимания на время на колокольне Кингспорта, хотя легко мог бы определить его с помощью своего карманного телескопа; но он понимал, что его опоздание – нечто очень странное и беспрецедентное. Он не был уверен, что у него с собой маленький телескоп, и засунул руку в карман блузки, чтобы посмотреть.

Нет, его там не было, но там лежал большой серебряный ключ, который он где-то нашел в коробке. Дядя Крис однажды рассказал ему что-то странное о старой нераскрытой коробке с ключом, но тетя Марта резко прервала рассказ, сказав, что это не то, что стоит рассказывать ребенку, чья голова и так полна странных фантазий. Он попытался вспомнить, где именно нашел ключ, но что-то показалось ему очень странным. Он предположил, что он на чердаке дома в Бостоне, и смутно вспомнил, как подкупил Паркса половиной своего недельного пособия, чтобы тот помог ему открыть коробку и ничего не сказал; но когда он вспомнил об этом, лицо Паркса изменилось очень странно, как будто морщины долгих лет легли на этого бодрого маленького кокни.

«Ран…ди! Ран…ди! Привет! Привет! Рэнди!»

Покачивающийся фонарь показался из-за темного поворота, и старый Бения набросился на молчаливую и растерянную фигуру паломника.

«Черт возьми, парень, вот ты где! У тебя что, язык за горами, раз ты никому не отвечаешь? Я уже полчаса говорю, а ты, должно быть, меня давно услышал!»

Разве ты не знаешь, что твоя тетя Марти вся взволнована тем, что ты пропала после наступления темноты?

Подожди, пока я расскажу твоему дяде Крису, когда он его достанет! Ты же знаешь, что эти леса — не самое подходящее место для прогулок в это время! Здесь творится всякая ерунда, которая никому не принесет пользы, как знала моя бабушка. Пойдем, мистер Рэнди, а то Ханна больше не сможет готовить ужин!»

Итак, Рэндольфа Картера повели по дороге, где сквозь высокие осенние ветви мерцали звёзды. Собаки лаяли, когда на дальнем повороте засиял жёлтый свет маленьких окон, а Плеяды мерцали на открытом холме, где большая двускатная крыша чёрным цветом выделялась на фоне тусклого запада. Тётя Марта стояла в дверях и не стала слишком сильно ругать Бениджа, когда тот затолкал прогульщика внутрь. Она достаточно хорошо знала дядю Криса, чтобы ожидать подобных вещей от семьи Картеров. Рэндольф не показал свой ключ, а молча поужинал и протестовал только тогда, когда пришло время ложиться спать. Иногда ему снились лучшие сны наяву, и он хотел воспользоваться этим ключом.

Утром Рэндольф встал рано и убежал бы на верхний лесопилочный участок, если бы дядя Крис не поймал его и не заставил сесть за стол у завтрака. Он нетерпеливо оглядел низкую комнату с ковром из лоскутков, открытыми балками и угловыми столбами и улыбнулся лишь тогда, когда ветви фруктового сада заскрежетали по свинцовым стеклам заднего окна. Деревья и холмы были совсем рядом и представляли собой врата в то вневременное царство, которое было его истинной родиной.

Затем, освободившись, он пошарил в кармане блузки в поисках ключа; успокоившись, он поскакал через фруктовый сад к возвышенности вдалеке, где лесистый холм снова поднимался на высоту, возвышающуюся даже над безлесным холмом. Лесная подстилка была покрыта мхом и таинственна, а огромные покрытые лишайником скалы смутно возвышались тут и там в тусклом свете, словно друидские монолиты, среди раздутых и искривленных стволов священной рощи. Однажды во время подъема Рэндольф пересек бурлящий ручей, водопады которого неподалеку пели рунические заклинания, обращаясь к скрывающимся фавнам, эгипанам и дриадам.

Затем он добрался до странной пещеры на склоне леса, до ужасного «змеиного логова».

которое избегали сельские жители, и от которого Бениджа снова и снова его предупреждал. Оно было глубоким; гораздо глубже, чем кто-либо, кроме Рэндольфа, подозревал, ибо мальчик обнаружил трещину в самом дальнем темном углу, ведущую в более высокий грот — зловещее погребальное место, гранитные стены которого создавали странную иллюзию сознательного искусственного замысла. В этот раз он, как обычно, заполз внутрь, освещая себе путь спичками, украденными из спичечного коробка в гостиной, и пробираясь через последнюю щель с таким рвением, которое трудно было объяснить даже самому себе. Он не мог понять, почему так уверенно приближается к дальней стене или почему инстинктивно вытаскивает большой серебряный ключ. Но он шел дальше, и когда той ночью, танцуя, вернулся в дом, он не стал оправдываться за опоздание и ничуть не обратил внимания на упреки, которые получил за то, что полностью проигнорировал полуденный рожок.

—

Теперь все дальние родственники Рэндольфа Картера сходятся во мнении, что в десятый год его жизни произошло нечто, что обострило его воображение. Его двоюродный брат, Эрнест Б.

Аспинволл, эсквайр из Чикаго, на целых десять лет старше его и отчетливо помнит перемену в мальчике после осени 1883 года. Рэндольф наблюдал фантастические сцены, которые мало кто мог когда-либо увидеть, и еще более странными были некоторые качества, которые он проявлял по отношению к очень обыденным вещам. Казалось, в конце концов, он обрел странный дар пророчества и необычным образом реагировал на вещи, которые, хотя в то время и не имели смысла, позже оказались оправданными для этих необычных впечатлений. В последующие десятилетия он стал новым

Изобретения, новые имена и новые события появлялись одно за другим в книге истории, и люди время от времени с удивлением вспоминали, как много лет назад Картер неосторожно произнес какое-то слово, несомненно связанное с тем, что тогда было еще очень далеко в будущем. Сам он не понимал этих слов и не знал, почему определенные вещи вызывали у него определенные эмоции; но полагал, что виной тому должен быть какой-то забытый сон. Еще в 1897 году он побледнел, когда какой-то путешественник упомянул французский город Беллуа-ан-Сантер, и друзья вспоминали его, когда он был почти смертельно ранен там в 1916 году, служа в Иностранном легионе во время Первой мировой войны.

Родственники Картера много говорят об этом, потому что он недавно исчез.

Его маленький старый слуга Паркс, который годами терпеливо терпел его капризы, в последний раз видел его утром, когда тот уехал один на своей машине с недавно найденным ключом. Паркс помог ему достать ключ из старой шкатулки, в которой он хранился, и был странно тронут гротескными резными изображениями на шкатулке, а также какой-то другой странной особенностью, которую он не мог назвать. Когда Картер уезжал, он сказал, что собирается посетить свои старые родовые земли в окрестностях Аркхема.

На полпути к вершине горы Вяз, по дороге к руинам старого дома Картеров, они обнаружили его мотор, аккуратно поставленный у обочины дороги; в нём находился ящик с ароматным деревом и резьбой, которая напугала сельских жителей, наткнувшихся на него. В ящике находился лишь странный пергамент, символы которого ни один лингвист или палеограф не смог расшифровать или идентифицировать. Дождь давно стёр все возможные следы, хотя бостонские исследователи кое-что сказали о признаках повреждений среди упавших деревьев дома Картеров.

Они утверждали, что казалось, будто кто-то давно ощупывал руины. Обычный белый платок, найденный среди лесных камней на склоне холма, невозможно идентифицировать как принадлежащий пропавшему без вести.

Ходят разговоры о распределении имущества Рэндольфа Картера между его наследниками, но я твердо выступлю против этого, потому что не верю, что он умер.

Существуют искажения времени и пространства, видения и реальности, которые может разгадать только мечтатель; и, судя по тому, что я знаю о Картере, я думаю, он просто нашел способ пройти через эти лабиринты. Вернется ли он когда-нибудь, я сказать не могу.

Он жаждал вернуть утраченные земли своей мечты и тосковал по дням детства. Затем он нашел ключ, и я почему-то верю, что он смог использовать его с удивительной выгодой.

Я спрошу его, когда увижу, ведь я рассчитываю вскоре встретиться с ним в одном городе-сновидении, где мы оба когда-то бывали. В Ултаре, за рекой Скай, ходят слухи, что в Илек-Ваде, этом сказочном городе с башнями на вершине полых стеклянных скал, возвышающихся над сумеречным морем, на опаловом троне восседает новый король.

Бородатые и чешуйчатые гнорри строят свои причудливые лабиринты, и я думаю, что знаю, как истолковать этот слух. Конечно, я с нетерпением жду появления этого большого серебряного ключа, ибо в его загадочных арабесках могут быть символически воплощены все цели и тайны слепо безличного космоса.

Вернуться к содержанию

Странный высокий дом в тумане (1926)

По утрам туман поднимается с моря у скал за Кингспортом.

Белое и перистое оно приходит из глубин к своим собратьям — облакам, полным снов о сырых пастбищах и пещерах левиафанов. А позже, в тихих летних дождях на крутых крышах поэтов, облака разбрасывают обрывки этих снов, чтобы люди не жили без слухов о древних, странных тайнах и чудесах, которые планеты рассказывают планетам в одиночестве ночью. Когда в гротах тритонов густо летят рассказы, а раковины в городах из морских водорослей трубят дикие мелодии, выученные у Старейшин, тогда великие жаждущие туманы стекаются на небеса, полные знаний, и взоры, устремленные к океану, видят на скалах лишь мистическую белизну, как будто край утеса — это край всей земли, а торжественные колокола буев свободно звонят в эфире фей.

Теперь к северу от древнего Кингспорта скалы взбираются все выше и выше, терраса за террасой, пока самая северная из них не висит в небе, словно серое застывшее облако, окутанное ветром.

Это уединенное место, суровый мыс, вдающийся в безграничное пространство, ибо там берег резко меняет направление, когда великая река Мискатоник вытекает из равнин мимо Аркхема, неся с собой лесные легенды и милые воспоминания о холмах Новой Англии.

Жители Кингспорта смотрят на этот утес так же, как другие жители смотрят на Полярную звезду, и отсчитывают время ночных вахт по тому, как она скрывает или показывает Большую Медведицу, Кассиопею и Дракона. Для них она едина с небесным сводом, и поистине, она скрыта от них, когда туман закрывает звезды или солнце.

Некоторые скалы они любят, например, ту, чей гротескный профиль они называют Отцом Нептуном, или ту, чьи ступени с колоннами они называют Дорогой; но эту они боятся, потому что она так близко к небу. Португальские моряки, возвращающиеся из плавания, крестятся, когда впервые видят её, а старые янки считают, что взобраться на неё было бы гораздо серьёзнее смерти, если бы это вообще было возможно. Тем не менее, на этой скале есть старинный дом, и по вечерам люди видят свет в маленьких окнах.

Древний дом всегда был здесь, и говорят, что в нем обитает Тот, кто разговаривает с утренними туманами, поднимающимися из глубин, и, возможно, видит странные вещи в сторону океана в те моменты, когда край утеса становится краем всей земли, и торжественные буи бесплатно звонят в белом эфире фей.

Об этом рассказывают по слухам, ведь этот неприступный утес всегда остается необитаемым, и местные жители не любят направлять на него телескопы. Летние постояльцы действительно осматривали его в изящные бинокли, но никогда не видели ничего, кроме серой первозданной крыши, остроконечной и покрытой черепицей, карнизы которой почти касаются серого

фундамент и тусклый желтый свет маленьких окон, выглядывающих из-под карнизов в сумерках. Эти летние жители не верят, что один и тот же человек живет в этом старинном доме сотни лет, но не могут доказать свою ересь ни одному настоящему жителю Кингспорта. Даже Ужасный Старик, который разговаривает со свинцовыми маятниками в бутылках, покупает продукты за столетнее испанское золото и держит каменные идолы во дворе своего допотопного коттеджа на Уотер-стрит, может лишь сказать, что все это было так же, когда его дед был мальчиком, а это, должно быть, было немыслимо много веков назад, когда Белчер, или Ширли, или Поунолл, или Бернард были губернаторами провинции Его Величества Массачусетского залива.

Однажды летом в Кингспорт приехал философ. Его звали Томас Олни, и он преподавал серьезные предметы в колледже на берегу залива Наррагансетт. Приехал он с крепкой женой и резвыми детьми, и его глаза устали от того, что он много лет видел одно и то же и думал об одних и тех же упорядоченных вещах. Он смотрел на туман с диадемы Отца Нептуна и пытался войти в этот белый мир тайн по гигантским ступеням Дороги. Каждое утро он лежал на скалах и смотрел с края света на загадочный эфир за ним, слушая призрачные колокола и дикие крики, которые могли быть криками чаек. Затем, когда туман рассеивался и море отражалось дымом пароходов, он вздыхал и спускался в город, где любил бродить по узким старым улочкам, поднимаясь и спускаясь по холмам, и изучать шатающиеся фронтоны и странные дверные проемы с колоннами, которые служили убежищем для многих поколений крепких морских жителей. И он даже поговорил с Ужасным Стариком, который не любил незнакомцев, и был приглашен в его устрашающе архаичный коттедж, где низкие потолки и обветшалые панели в темные предрассветные часы хранят отголоски тревожных монологов.

Конечно, было неизбежно, что Олни обратит внимание на серый, никому не посещаемый коттедж в небе, на той зловещей северной скале, которая сливается с туманом и небосклоном. Он всегда висел над Кингспортом, и его таинственность всегда шепотом разносилась по извилистым переулкам Кингспорта. Ужасный Старик хрипло рассказывал историю, которую ему поведал отец, о молнии, которая однажды ночью взмыла из этого остроконечного коттеджа к облакам высшего неба; а бабушка Орн, чей крошечный домик с двускатной крышей на Шип-стрит весь покрыт мхом и плющом, прохрипела что-то, что ее бабушка услышала из вторых рук, о силуэтах, которые вырывались из восточного тумана прямо в узкую единственную дверь этого недоступного места — ведь дверь расположена близко к краю скалы, обращенному к океану, и ее можно увидеть только с кораблей в море.

В конце концов, будучи ненасытным в поисках чего-то нового и необычного, и не сдерживаемый ни страхом Кингспортера, ни обычной ленью летнего постояльца, Олни принял решение.

Ужасное решение. Несмотря на консервативную подготовку — или, возможно, именно из-за неё, ведь скучная жизнь порождает тоскливые стремления к неизведанному, — он дал великую клятву, чтобы преодолеть северный утес и посетить необычайно старинный серый коттедж в небе. Вполне вероятно, что его более здравомыслящая часть рассуждала так: это место, должно быть, населяли люди, которые добрались до него из глубины материка по более легкому хребту у устья реки Мискатоник. Вероятно, они торговали в Аркхеме, зная, как мало Кингспорт ценит их жилище, или, возможно, потому что не могли спуститься с утеса со стороны Кингспорта. Олни прошел вдоль меньших утесов к тому месту, где огромная скала дерзко взмывала вверх, чтобы сосуществовать с небесными существами, и убедился, что ни одна человеческая нога не сможет подняться на нее или спуститься по этому крутому южному склону. С востока и севера она поднималась на тысячи футов вертикально от воды, поэтому осталась только западная сторона, вглубь материка и в сторону Аркхема.

Ранним августовским утром Олни отправился на поиски пути к недоступной вершине. Он двигался на северо-запад по живописным проселочным дорогам, мимо пруда Хупера и старого кирпичного порохового склада, к месту, где пастбища поднимаются к хребту над рекой Мискатоник и открывают прекрасный вид на белые георгианские шпили Аркхема, простирающиеся на многие мили вдоль реки и лугов. Здесь он нашел тенистую дорогу к Аркхему, но никакой тропы в нужном ему направлении к морю не было. Леса и поля тесно примыкали к высокому берегу устья реки и не несли никаких следов присутствия человека; не было даже каменной стены или заблудившейся коровы, а только высокая трава, гигантские деревья и заросли колючек, которые мог видеть первый индеец. Медленно поднимаясь на восток, все выше и выше над устьем реки слева и все ближе и ближе к морю, он обнаружил, что путь становится все труднее; и он задавался вопросом, как же обитателям этого нелюбимого места удается связаться с внешним миром и часто ли они приезжают на рынок в Аркхэм.

Затем деревья поредели, и далеко внизу справа он увидел холмы, старинные крыши и шпили Кингспорта. Даже Центральный холм казался карликом с этой высоты, и он едва различал древнее кладбище у Конгрегационалистской больницы, под которым, по слухам, скрывались какие-то ужасные пещеры или норы. Впереди росла редкая трава и заросли черники, а за ними — голая скала утеса и тонкая вершина зловещего серого коттеджа. Теперь хребет сужался, и Олни почувствовал головокружение от одиночества в небе. К югу от него — ужасающая пропасть над Кингспортом, к северу — отвесный обрыв почти в милю до устья реки. Внезапно перед ним открылась огромная пропасть глубиной в десять футов, так что ему пришлось спуститься вниз, держась за руки, на наклонный пол, а затем опасно ползти вверх по естественному ущелью в противоположной стене. Так вот каким образом обитатели этого странного дома путешествовали между землей и небом!

Когда он выбрался из пропасти, уже сгущался утренний туман, но он ясно видел впереди высокий и нечестивый домик; стены были серыми, как скала, а высокая вершина смело выделялась на фоне молочно-белого морского пара.

И он заметил, что на этом конце, обращенном к суше, не было двери, а лишь пара маленьких решетчатых окон с тусклыми стеклянными вставками в стиле XVII века. Вокруг него были облака и хаос, и он не видел ничего внизу, кроме белизны безграничного пространства. Он был один в небе с этим странным и очень тревожным домом; и когда он обошел его спереди и увидел, что стена стоит вровень с краем обрыва, так что до единственной узкой двери можно добраться только из пустого эфира, он почувствовал отчетливый ужас, который высота не могла полностью объяснить. И было очень странно, что такая изъеденная червями черепица могла сохраниться, или что из таких рассыпанных кирпичей до сих пор стоит дымоход.

По мере того как туман сгущался, Олни осторожно обошел дом с северной, западной и южной сторон, пытаясь открыть его, но обнаружил, что все окна заперты. Он был смутно рад, что они заперты, потому что чем больше он видел этот дом, тем меньше ему хотелось в него заходить. Затем его остановил какой-то звук. Он услышал, как загремел замок и выстрелил засов, а затем последовал долгий скрип, словно тяжелую дверь медленно и осторожно открыли. Это было со стороны океана, которую он не мог видеть, где узкий портал открывался в пустое пространство в тысячах футов в туманном небе над волнами.

Затем в коттедже послышались тяжёлые, размеренные шаги, и Олней услышал, как открываются окна: сначала с северной стороны напротив него, а затем с западной, за углом. Следующими должны были открыться южные окна, под большими низкими карнизами с той стороны, где он стоял; и надо сказать, что ему было крайне некомфортно думать о отвратительном доме с одной стороны и пустоте верхнего воздуха с другой. Когда в ближайших окнах послышался какой-то шум, он снова обошел их с западной стороны, прижавшись к стене рядом с открывшимися окнами. Было ясно, что хозяин вернулся домой; но он не с суши, и не с какого-либо воздушного шара или дирижабля, которые только можно себе представить. Снова послышались шаги, и Олней осторожно обошел дом с северной стороны; но прежде чем он смог найти укрытие, раздался тихий голос, и он понял, что должен встретиться лицом к лицу со своим хозяином.

Из западного окна торчало большое лицо с черной бородой, глаза которого фосфоресцировали, отражая невиданные ранее образы. Но голос был мягким и старомодным, так что Олни не вздрогнул, когда смуглая рука протянулась, чтобы помочь ему перелезть через подоконник и войти в эту низкую комнату с черными дубовыми панелями и резной мебелью эпохи Тюдоров. Мужчина был одет в очень старинную одежду, и вокруг него витало неуловимое ореол морских знаний и

Сны о высоких галеонах. Олни не помнит многих из чудес, о которых он рассказывал, и даже кто он был; но говорит, что он был странным и добрым, и наполнен магией непостижимых пустот времени и пространства. Маленькая комната казалась зеленой от тусклого водянистого света, и Олни увидел, что дальние окна на востоке не открыты, а закрыты от туманного эфира тусклыми толстыми стеклами, похожими на донышки старых бутылок.

Этот бородатый воин казался молодым, но его глаза были проникнуты древними тайнами; и из рассказов о чудесных древних вещах, которые он поведал, можно догадаться, что жители деревни были правы, утверждая, что он общался с морскими туманами и небесными облаками с тех пор, как появилась хоть одна деревня, которая могла бы наблюдать за его молчаливым жилищем с равнины внизу. День шел, а Олней все еще слушал слухи о древних временах и далеких местах, слышал, как цари Атлантиды сражались со скользкими богохульствами, выползающими из расщелин на дне океана, и как колоннадный и заросший водорослями храм Посейдониса все еще мельком видят затонувшие корабли, которые по его виду понимают, что они пропали. Вспоминали годы Титанов, но войско робело, когда заговорило о туманной первой эпохе хаоса, предшествовавшей рождению богов или даже Старейшин, и о том времени, когда лишь другие боги приходили танцевать на вершине Хатег-Кла в каменистой пустыне близ Ултара, за рекой Скай.

В этот момент раздался стук в дверь; в ту старинную дубовую дверь, усеянную гвоздями, за которой простиралась лишь бездна белых облаков. Олней вздрогнул от испуга, но бородатый мужчина жестом попросил его остановиться и на цыпочках подошел к двери, чтобы посмотреть в очень маленький глазок. Увиденное ему не понравилось, поэтому он прижал пальцы к губам и на цыпочках обошел дом, чтобы закрыть и запереть все окна, прежде чем вернуться к старинной скамье рядом со своим гостем. Затем Олней увидел, как на полупрозрачных квадратах каждого из маленьких тусклых окон по очереди задерживается странный черный силуэт, пока звонивший вопросительно двигался вокруг, прежде чем уйти; и он обрадовался, что хозяин не ответил на стук. Ибо в великой бездне есть странные предметы, и искатель снов должен быть осторожен, чтобы не потревожить их и не встретить неподходящих.

Затем тени начали собираться; сначала маленькие, украдкой прячущиеся под столом, а затем более смелые в темных углах с панелями. Бородатый мужчина делал загадочные молитвенные жесты и зажигал высокие свечи в причудливо кованых латунных подсвечниках. Он часто поглядывал на дверь, словно кого-то ждал, и наконец его взгляд, казалось, встречал странный стук, который, должно быть, был написан под какой-то очень древний и тайный код. На этот раз он даже не взглянул в глазок, а распахнул большую дубовую засов и защелкнул засов, открыв тяжелую дверь и распахнув ее настежь, к звездам и туману.

И тут под звуки неясных гармоний из глубин в комнату всплыли все сны и воспоминания потопленных на земле Могучих Существ. Золотое пламя играло вокруг заросших водорослями волос, так что Олней был ослеплен, отдавая им дань уважения. Там был Нептун с трезубцем, игривые тритоны и фантастические нереиды, а на спинах дельфинов балансировала огромная зубчатая раковина, в которой восседала серая и ужасающая фигура первобытного Ноденса, Владыки Великой Бездны. И раковины тритонов издавали странные звуки, а нереиды издавали причудливые звуки, ударяя по гротескным резонирующим раковинам неизвестных обитателей черных морских пещер. Затем седой Ноденс протянул сморщенную руку и помог Олнею и его войску войти в огромную раковину, где раковины и гонги подняли дикий и ужасающий шум. И в бескрайний эфир взмыл этот сказочный поезд, крики которого затерялись в отголосках грома.

Всю ночь в Кингспорте они смотрели на этот высокий утес, когда буря и туман давали им возможность увидеть его, а когда к рассвету маленькие тусклые окна потемнели, они шептали о страхе и бедствии. Дети Олни и его крепкая жена молились скромному богу баптистов и надеялись, что путник возьмет зонт и резиновые сапоги, если дождь не прекратится к утру. Затем рассвет, окутанный каплями и туманом, поднялся над морем, и буи торжественно зазвонили в вихрях белого эфира. А в полдень эльфийские рога зазвучали над океаном, когда Олни, сухой и легконогий, спустился со скал в старинный Кингспорт с взглядом далеких мест в глазах. Он не мог вспомнить, что ему снилось в хижине того все еще безымянного отшельника, возвышающейся над горизонтом, или сказать, как он прокрался вниз по этой скале, не тронутой другими ногами. И он не мог говорить об этих вещах нигде, кроме как с Ужасным Стариком, который впоследствии бормотал что-то странное в своей длинной белой бороде, клянясь, что человек, спустившийся с той скалы, был не совсем тем, кто поднялся наверх, и что где-то под этой серой остроконечной крышей или среди невообразимых просторов этого зловещего белого тумана все еще обитает потерянный дух Томаса Олни.

И с того часа, сквозь унылые, затянувшиеся годы серости и усталости, философ трудился, ел, спал и безропотно совершал достойные гражданские дела. Он больше не тоскует по волшебству далеких холмов и не вздыхает о тайнах, которые, словно зеленые рифы, выглядывают из бездонного моря. Однообразие его дней больше не вызывает у него печали, и его упорядоченные мысли разрослись настолько, что дают простор его воображению. Его добрая жена становится полнее, дети — старше, благоразумнее и полезнее, и он всегда с гордостью улыбается, когда того требует случай. В его взгляде нет беспокойного света, и если он когда-либо прислушивается к торжественным колоколам или далеким эльфийским рогам, то только ночью, когда старые мечты начинают блуждать. Он...

Больше он никогда не видел Кингспорт, потому что его семье не нравились эти странные старые дома, и они жаловались на ужасное состояние водостоков. Сейчас у них аккуратный бунгало в Бристольских высокогорьях, где нет высоких скал, а соседи — городские и современные люди.

Но в Кингспорте ходят странные истории, и даже Ужасный Старик признает то, о чем не рассказывал его дед. Ибо теперь, когда ветер с севера с шумом проносится мимо высокого старинного дома, сливающегося с небосклоном, наконец нарушается та зловещая, мрачная тишина, которая всегда была проклятием для кингспортских рыбаков. И старики рассказывают о приятных голосах, которые там слышны, и о смехе, наполненном радостью, превосходящей земные радости; и говорят, что вечером маленькие низкие окна светлее, чем прежде.

Говорят также, что в этом месте чаще появляется яростное северное сияние, сияющее синим цветом на севере и создающее образы застывших миров, в то время как скала и хижина висят черными и фантастическими на фоне диких сверканий. А туманы рассвета становятся гуще, и моряки уже не так уверены, что весь приглушенный звон в сторону моря – это звон торжественных буев.

Хуже всего, однако, то, что старые страхи в сердцах молодых людей Кингспорта угасают, и они начинают по ночам прислушиваться к едва слышным звукам северного ветра. Они клянутся, что в этом высоком остроконечном домике не может быть зла или боли, ибо в новых голосах бьется радость, а вместе с ними — звон смеха и музыки. Какие истории могут принести морские туманы к этой таинственной и самой северной вершине, они не знают, но жаждут выудить хоть какой-то намек на чудеса, стучащиеся в дверь, зияющую утесом, когда облака наиболее густые. И патриархи боятся, что однажды один за другим они отправятся на поиски этой недоступной вершины в небе и узнают, какие вековые тайны скрываются под крутой черепичной крышей, которая является частью скал, звезд и древних страхов Кингспорта.

Они не сомневаются, что эти отважные юноши вернутся, но думают, что в их глазах погас свет, а в сердцах — воля. И они не хотят, чтобы живописный Кингспорт с его извилистыми улочками и старинными фронтонами то и дело тянулся сквозь годы, пока голос за голосом смеющийся хор становится все сильнее и диче в этом неизвестном и ужасном гнезде, где туманы и мечты туманов останавливаются на отдых на своем пути от моря к небесам.

Они не желают, чтобы души их юношей покидали уютные очаги и таверны с двускатными крышами старого Кингспорта, и не желают, чтобы смех и песни в этом высоком скалистом месте становились громче. Ибо, как голос, донесшийся до нас, принес с моря свежий туман, а с севера — свежий свет, так, говорят они, другие голоса принесут еще больше тумана и света, пока, возможно, древние боги (на существование которых они намекают лишь шепотом, опасаясь, что их услышит конгрегационалистский священник) не выйдут из глубин и не появятся из глубин.

Неизвестные Кадаты в холодной пустыне обосновались на этом зловеще подходящем утесе, так близко к пологим холмам и долинам, где живут тихие простые рыбаки. Этого они не желают, ибо простым людям не чужды земные вещи; кроме того, Ужасный Старик часто вспоминает слова Олни о стуке, которого боялся одинокий обитатель, и о черной, любопытной фигуре, видневшейся в тумане сквозь эти странные полупрозрачные окна со свинцовыми мишенями.

Однако все это могут решать только Старейшины; а тем временем утренний туман все еще поднимается над той одинокой головокружительной вершиной с крутым старинным домом, тем серым домом с низкими карнизами, где никого не видно, но куда вечер приносит ускользающие огни, а северный ветер рассказывает о странных гуляниях.

Белое и перистое оно приходит из глубин к своим собратьям, облакам, полным снов о сырых пастбищах и пещерах левиафанов. И когда в гротах тритонов льются густые сказания, а раковины в городах из морских водорослей разносят дикие мелодии, выученные у Старейшин, тогда огромные, жаждущие испарения устремляются на небеса, полные знаний; и Кингспорт, неуверенно расположившийся на своих меньших скалах под этим внушающим трепет висящим скальным стражем, видит в сторону океана лишь мистическую белизну, как будто край скалы — это край всей земли, а торжественные колокола буев свободно звонят в эфире фей.

Вернуться к содержанию

«Поиски неведомого Кадата» (1927)

Трижды Рэндольф Картер мечтал о чудесном городе, и трижды его внезапно уносило прочь, когда он еще стоял на высокой террасе над ним. Весь золотой и прекрасный, он сиял на закате, со стенами, храмами, колоннадами и арочными мостами из мрамора с прожилками, фонтанами с серебряными чашами, излучающими призматическую струю воды на широких площадях и благоухающими садами, и широкими улицами, тянущимися между изящными деревьями, увитыми цветами вазами и слоновыми статуями в сверкающих рядах; а на крутых северных склонах поднимались ярусы красных крыш и старые остроконечные фронтоны, в которых тянулись узкие дорожки из травянистой брусчатки. Это было божественное безумие; фанфары небесных труб и звон бессмертных цимбал. Тайна витала вокруг него, как облака над сказочной, нетронутой горой; И пока Картер, затаив дыхание и с ожиданием стоя на этом балюстрадном парапете, его охватили пронзительная боль и напряжение почти исчезнувших воспоминаний, боль утраченных вещей и безумное желание вернуть то, что когда-то занимало внушающее благоговение и значимость место.

Он знал, что когда-то его смысл был для него первостепенным; хотя в каком цикле или воплощении он познал его, во сне или наяву, он не мог сказать. Смутно это пробуждало проблески далекой, забытой первой юности, когда чудо и наслаждение таились во всей тайне дней, и рассвет и закат одинаково пророчески выходили под жадный звук лютни и песни, открывая сказочные врата к дальнейшим и удивительным чудесам. Но каждую ночь, стоя на той высокой мраморной террасе с причудливыми урнами и резными перилами и глядя на этот тихий закатный город красоты и неземной имманентности, он чувствовал себя в плену у тиранических богов снов; ибо он никак не мог покинуть это высокое место или спуститься по широким мраморным лестницам, бесконечно простирающимся вниз, туда, где раскинулись и манили улицы древнего колдовства.

Когда он в третий раз проснулся, не успев спуститься с небес и пройтись по тихим закатным улицам, он долго и усердно молился скрытым богам снов, капризно парящим над облаками на неизвестном Кадате, в холодной пустыне, куда не ступает человек. Но боги не ответили и не проявили снисхождения, не дали никаких знаков благосклонности, когда он молился им во сне и призывал их в жертву через бородатых жрецов Нашта и Каман-Таха, чей пещерный храм с огненным столбом находится недалеко от врат мира бодрствования. Однако, казалось, его молитвы были услышаны неблагосклонно, ибо даже после первой из них он перестал полностью созерцать чудесный город; словно его три взгляда издалека

Это были всего лишь случайности или упущения, противоречащие какому-то скрытому плану или воле богов.

Наконец, измученный тоской по сверкающим закатным улицам и загадочным холмистым переулкам среди старинных черепичных крыш, и не в силах ни спать, ни бодрствовать, чтобы выбросить их из головы, Картер решил смело отправиться туда, куда еще не ступала нога человека, и бросить вызов ледяным пустыням сквозь тьму, туда, где неведомый Кадат, окутанный облаками и увенчанный невообразимыми звездами, хранит тайный и ночной ониксовый замок Великих.

В лёгком сне он спустился по семидесяти ступеням в огненную пещеру и рассказал о своём замысле бородатым жрецам Нашту и Каман-Таху. Жрецы покачали головами, держа в руках пшенты, и поклялись, что это станет смертью его души. Они указали, что Великие уже выразили своё желание, и что им неприятно, когда их преследуют настойчивые мольбы. Они также напомнили ему, что не только никто никогда не бывал в неизвестном Кадате, но и никто никогда не подозревал, в какой части пространства он может находиться: в странах снов вокруг нашего мира или в тех, что окружают какого-то неведомого спутника Фомальгаута или Альдебарана. Если в нашей стране снов, то, возможно, туда можно добраться; но только три полностью человеческие души с начала времён пересекали и пересекали чёрные нечестивые пропасти в другие страны снов, и из этих трёх двое вернулись совершенно безумными. В таких путешествиях таились неисчислимые локальные опасности; а также та ужасающая последняя опасность, которая невыразимо бормочет за пределами упорядоченной вселенной, куда не доходят сны; то последнее аморфное бедствие подземного хаоса, которое богохульствует и бурлит в центре всей бесконечности — безграничный демон-султан Азатот, чье имя никто не смеет произнести вслух, и который жадно грызет в непостижимых, неосвещенных покоях за пределами времени среди приглушенного, сводящего с ума боя мерзкого барабанного боя и тонкого, монотонного писка проклятых флейт; под этот отвратительный стук и свирель медленно, неуклюже и абсурдно танцуют гигантские верховные боги, слепые, безгласные, мрачные, безмозглые Иные Боги, чья душа и посланник — ползающий хаос Ньярлатотеп.

О таких вещах жрецы Нашт и Каман-Тах предупреждали Картера в огненной пещере, но он все же решил найти богов на неизвестном Кадате в холодной пустыне, где бы он ни находился, и обрести от них вид, воспоминание и убежище в чудесном городе заката. Он знал, что его путешествие будет странным и долгим, и что Великие будут против него; но, будучи старым в стране снов, он рассчитывал на множество полезных воспоминаний и приспособлений, которые могли бы ему помочь. Поэтому, попросив прощального благословения у жрецов и проницательно обдумав свой путь, он смело спустился по семистам ступеням к Вратам Глубокого Сна и отправился через заколдованный лес.

В туннелях этого извилистого леса, чьи низкие, величественные дубы переплетаются с ветвями и тускло светятся фосфоресценцией странных грибов, обитают скрытные и таинственные зуги; они знают многие потаённые тайны мира снов и некоторые из мира бодрствования, поскольку лес в двух местах соприкасается с землями людей, хотя было бы ужасно сказать, где именно. Среди людей, где зуги имеют доступ, происходят необъяснимые слухи, события и исчезновения, и хорошо, что они не могут далеко уходить за пределы мира снов. Но над ближними частями мира снов они свободно перемещаются, порхая маленькими, бурыми и незаметными, и несут пикантные истории, чтобы скрасить часы у своих очагов в любимом лесу. Большинство из них живут в норах, но некоторые обитают в стволах больших деревьев; И хотя они питаются в основном грибами, ходят слухи, что у них также есть небольшая склонность к мясу, как физическому, так и духовному, ибо, несомненно, многие мечтатели входили в этот лес, но не выходили оттуда. Картер, однако, не боялся; ибо он был старым мечтателем, выучил их трепещущий язык и заключил с ними множество договоров; благодаря их помощи он нашел великолепный город Селефаис в Оот-Наргае за Танарскими холмами, где полгода правит великий король Куранес, человек, которого он знал под другим именем при жизни. Куранес был единственной душой, побывавшей в звездных безднах и вернувшейся свободной от безумия.

Пробираясь теперь сквозь низкие фосфоресцирующие проходы между этими гигантскими стволами, Картер издавал трепещущие звуки, похожие на звуки зугов, и время от времени прислушивался к ответам. Он вспомнил одну конкретную деревню этих существ в центре леса, где круг из больших мшистых камней на некогда открытой поляне рассказывает о более древних и ужасных обитателях, давно забытых, и поспешил к этому месту. Он проложил себе путь мимо гротескных грибов, которые, казалось, всегда лучше развиваются по мере приближения к ужасному кругу, где танцевали и приносили жертвы древние существа. Наконец, более яркий свет этих густых грибов открыл зловещую зелено-серую бескрайность, пробивающуюся сквозь свод леса и скрывающуюся из виду. Это была ближайшая из огромного кольца камней, и Картер понял, что находится недалеко от деревни зугов. Возобновив свои трепещущие звуки, он терпеливо ждал; и наконец был вознагражден впечатлением множества глаз, наблюдающих за ним. Это были зуги, ведь их странные глаза видны задолго до того, как можно различить их маленькие, скользкие коричневые очертания.

Они хлынули наружу, из скрытых нор и деревьев с медовыми сотами, пока вся тускло освещенная местность не наполнилась ими. Некоторые из самых диких неприятно задели Картера, а один даже отвратительно укусил его за ухо; но этих беззаконных духов вскоре остановили их старейшины. Совет мудрецов, узнав гостя, предложил тыкву с ферментированным соком из дерева, непохожего на другие, которое выросло из семени, упавшего с Луны; и пока Картер торжественно пил его, раздался очень странный диалог.

Началось. Зуги, к сожалению, не знали, где находится вершина Кадата, и даже не могли сказать, находится ли холодная пустыня в нашем мире снов или в другом. Слухи о Великих доносились со всех сторон; и можно лишь сказать, что их чаще можно было увидеть на высоких горных вершинах, чем в долинах, поскольку на таких вершинах они напоминают друг другу о себе, когда над ними луна, а под ними облака.

Затем один очень древний зог вспомнил нечто неслыханное для остальных; и сказал, что в Ултаре, за рекой Скай, до сих пор хранится последний экземпляр тех невообразимо древних Пнакотических рукописей, созданных бодрствующими людьми в забытых бореальных королевствах и принесенных в страну снов, когда волосатые людоеды Гнофкехс одолели многохрамовую Олатоэ и убили всех героев земли Ломар. Эти рукописи, сказал он, многое рассказывали о богах; кроме того, в Ултаре были люди, которые видели знамения богов, и даже один старый жрец, который взобрался на большую гору, чтобы увидеть их танцующими при лунном свете. Он потерпел неудачу, хотя его спутник преуспел и погиб безымянно.

Итак, Рэндольф Картер поблагодарил зугов, которые дружелюбно затрепетали и дали ему еще одну тыкву с лунным вином, и отправился через фосфоресцирующий лес на другую сторону, где бурный Скай спускается со склонов Лериона, а Хатег, Нир и Ултар усеивают равнину.

Позади него, незаметно и украдкой, прокрались несколько любопытных зугов; они хотели узнать, что с ним может случиться, и рассказать легенду своему народу. Огромные дубы становились все гуще по мере того, как он продвигался за деревню, и он внимательно искал место, где они немного поредели бы, стоя совершенно мертвыми или умирающими среди неестественно густых грибов, гниющей плесени и мягких бревен своих павших собратьев. Там он резко сворачивал в сторону, ибо в этом месте на лесной почве покоится огромная каменная плита; и те, кто осмелился приблизиться к ней, говорят, что она несет железное кольцо шириной три фута.

Помня архаичный круг из огромных мшистых скал и то, для чего он, возможно, был создан, зуги не останавливаются у этой обширной плиты с её гигантским кольцом; ибо они понимают, что не всё забытое обязательно должно быть мертвым, и им не хотелось бы видеть, как плита медленно и размеренно поднимается.

Картер свернул в нужном месте и услышал позади себя испуганное трепетание некоторых из самых робких зугов. Он знал, что они последуют за ним, поэтому не потревожился; ведь к странностям этих любопытных существ привыкаешь. Когда он подошел к краю леса, уже стемнело, и усиливающийся свет подсказал ему, что наступили утренние сумерки. Над плодородными равнинами, спускающимися к Скаи, он увидел дым из дымоходов коттеджей, а повсюду виднелись живые изгороди, вспаханные поля и соломенные крыши.

Мирная земля. Однажды он остановился у колодца у фермерского дома, чтобы напиться воды, и все собаки испуганно залаяли на неприметных зугов, которые пробирались сквозь траву позади. В другом доме, где люди уже собирались, он задал вопросы о богах и о том, часто ли они танцуют над Лерионом; но фермер и его жена лишь показывали ему Старший Знак и указывали путь к Ниру и Ултару.

В полдень он прошел по единственной широкой главной улице Нира, которую когда-то посещал и которая ознаменовала его самые дальние прежние путешествия в этом направлении; и вскоре после этого он подошел к большому каменному мосту через Скай, в центральный пирс которого каменщики запечатали живое человеческое жертвоприношение, когда строили его тринадцать веков назад. Оказавшись на другой стороне, он увидел часто появляющихся кошек (которые все выгибали спины при виде тянущихся за ними зугов), что указывало на близость Ултара; ибо в Ултаре, согласно древнему и важному закону, никто не может убить кошку. Очень приятными были пригороды Ултара с их маленькими зелеными коттеджами и аккуратно огороженными фермами; и еще приятнее был сам живописный городок со старыми остроконечными крышами, нависающими верхними этажами, бесчисленными дымоходами и узкими улочками на холмах, где можно увидеть старую булыжную мостовую, когда грациозные кошки находят достаточно места. Картер, которого частично разогнали полузамеченные зуги, пробрался прямо к скромному Храму Старейшин, где, как говорили, находились жрецы и хранились древние записи; и, оказавшись внутри этой почтенной круглой башни из увитого плющом камня, венчающей самый высокий холм Ултара, он разыскал патриарха Атала, который побывал на запретной вершине Хатег-Кла в каменистой пустыне и спустился оттуда живым.

Атал, восседающий на слоновом помосте в украшенном святилище на вершине храма, был уже три столетия, но всё ещё обладал острым умом и хорошей памятью. От него Картер узнал многое о богах, но главным образом то, что они всего лишь земные боги, слабо правящие нашей собственной страной снов и не имеющие власти или обитания где-либо ещё. Они, как сказал Атал, могут услышать молитву человека, если он в хорошем настроении; но не следует даже думать о восхождении на их ониксовую крепость на вершине Кадата в холодной пустыне. Хорошо, что никто не знает, где возвышается Кадат, ибо последствия восхождения на него были бы очень серьёзными. Спутник Атала, Барзай Мудрый, был вознесён в небо с криками за то, что поднялся всего лишь на известную вершину Хатег-Кла. С неизвестным Кадатом, если его когда-нибудь найдут, дела обстоят гораздо хуже; ибо, хотя земных богов иногда может превзойти мудрый смертный, они защищены Иными Богами извне, о которых лучше не говорить. По меньшей мере дважды в истории мира Иные Боги ставили свою печать на первозданном граните земли: один раз в допотопные времена, как можно предположить по рисунку в тех частях Пнакотических рукописей, которые слишком древни, чтобы их можно было прочитать, и один раз на Хатег-Кле, когда мудрый Барзай пытался увидеть землю.

Боги танцуют при лунном свете. Поэтому, сказал Атал, было бы гораздо лучше оставить всех богов в покое, за исключением случаев тактичной молитвы.

Картер, хотя и был разочарован обескураживающим советом Атала и скудной помощью, которую ему оказали Пнакотические рукописи и Семь Загадочных Книг Хсана, не совсем отчаялся. Сначала он расспросил старого жреца о том чудесном городе на закате, который он видел с огороженной террасы, думая, что, возможно, он сможет найти его без помощи богов; но Атал ничего не смог ему сказать. Вероятно, сказал Атал, это место принадлежит его особому миру снов, а не общей стране видений, которую многие знают; и, возможно, оно находится на другой планете. В таком случае земные боги не смогли бы направить его, даже если бы захотели.

Но это было маловероятно, поскольку прекращение снов довольно ясно показало, что Великие хотели скрыть это от него.

Затем Картер совершил злодеяние, предложив своему простодушному хозяину столько глотков лунного вина, которое ему дали зуги, что старик стал безответственно болтлив. Лишившись сдержанности, бедный Атал разглагольствовал о запретных вещах, рассказывая о большом изображении, высеченном, по словам путешественников, на твердой скале горы Нгранек, на острове Ориаб в Южном море, и намекая, что это может быть подобие, которое боги земли когда-то создали, изобразив свои собственные черты в те дни, когда они танцевали при лунном свете на этой горе. И он также икнул, что черты этого изображения очень странные, так что их легко узнать, и что они являются верными признаками подлинной расы богов.

Теперь Картеру сразу стало ясно, как все это можно использовать для поиска богов.

Известно, что младшие из Великих часто, скрываясь под маской, женятся на дочерях человеческих, так что по периметру холодной пустыни, где стоит Кадат, крестьяне должны нести их кровь. Поэтому, чтобы найти эту пустыню, нужно увидеть каменное лицо на Нгранеке и отметить его черты; затем, внимательно изучив их, следует поискать такие черты среди живых людей. Там, где они наиболее ровные и густые, там, должно быть, обитают боги; и какая бы каменистая пустыня ни находилась за деревнями в этом месте, там и стоит Кадат.

Многое из того, что знают Великие, можно почерпнуть в таких краях, и те, кто унаследовал их кровь, могли унаследовать небольшие воспоминания, весьма полезные для искателя. Они могли не знать своего происхождения, ибо боги так не любят, когда их узнают люди, что никто из них не видел их лиц сознательно; это понял Картер, даже когда пытался взобраться на Кадат. Но у них могли быть странные возвышенные мысли, непонятые их собратьями, и они могли петь о далеких местах и садах, настолько непохожих ни на что известное даже в стране снов, которую простые люди называли бы так.

Эти глупцы; и из всего этого можно было бы, возможно, узнать древние тайны Кадата или получить представление о чудесном городе заката, который боги хранили в секрете. Более того, в некоторых случаях можно было бы захватить в заложники какого-нибудь любимого сына бога; или даже самого молодого бога, замаскированного под человека и живущего среди людей с прекрасной крестьянкой в качестве невесты.

Атал, однако, не знал, как найти Нгранек на его острове Ориаб, и посоветовал Картеру следовать за поющим Скаем под его мостами к Южному морю, куда никогда не заходил ни один горожанин Ултара, но откуда купцы прибывают на лодках или с длинными караванами мулов и двухколесных повозок. Там находится большой город, Дилат-Лин, но в Ултаре его репутация дурна из-за черных трехкорпусных галер, которые плывут к нему с рубинами, не имеющими четкого названия берега. Торговцы, прибывающие на этих галерах, чтобы торговать с ювелирами, — люди, или почти люди, но гребцов никогда не видят; и в Ултаре считается неблагопристойным, чтобы купцы торговали с черными кораблями из неизвестных мест, гребцов которых нельзя показать.

К тому времени, как он сообщил эту информацию, Атал был очень сонным, и Картер осторожно уложил его на ложе из инкрустированного эбенового дерева, прилично прижав его длинную бороду к груди. Повернувшись, чтобы уйти, он заметил, что за ним не последовало никакого сдерживаемого трепетания, и удивился, почему зуги стали такими беспечными в своем любопытстве. Затем он заметил всех гладких, самодовольных котов Ултара, облизывающих губы с необычайным удовольствием, и вспомнил плевки и вопли, которые он смутно слышал в нижних частях храма, будучи поглощен разговором старого жреца. Он вспомнил также злобно-голодный взгляд, с которым особенно наглый молодой зуг смотрел на маленького черного котенка на мощеной улице. И поскольку он больше всего на свете любил маленьких черных котят, он наклонился и погладил гладких котов Ултара, пока они облизывали губы, и не стал скорбеть, потому что эти любопытные зуги не стали провожать его дальше.

Наступил закат, поэтому Картер остановился у старинной гостиницы на крутой улочке, откуда открывался вид на нижний город. Выйдя на балкон своей комнаты и глядя вниз на море красных черепичных крыш, мощеные дорожки и живописные поля вдалеке, все это мягко и волшебно сияло в косом свете, он поклялся, что Ултар был бы очень подходящим местом для постоянного проживания, если бы не воспоминания о более величественном городе на закате, постоянно подталкивающие к неизвестным опасностям.

Затем наступили сумерки, розовые стены оштукатуренных фронтонов потемнели, став фиолетовыми и мистическими, и маленькие желтые огоньки один за другим поднялись из старых решетчатых окон. И в храмовой башне наверху зазвонили нежные колокольчики, и первая звезда мягко подмигнула над лугами по другую сторону Скаи. С наступлением ночи пришла песня, и Картер кивнул, когда лютнисты воспевали древние времена из-за пределов...

Ажурные балконы и мозаичные дворики простого Ультара. И, возможно, даже в голосах многочисленных котов Ультара была сладость, но они были в основном тяжелыми и молчаливыми от странных пиршеств. Некоторые из них тайком ускользали в те загадочные царства, известные только кошкам, которые, по словам жителей деревни, находятся на темной стороне Луны, куда кошки прыгают с высоких крыш домов, но один маленький черный котенок прокрался наверх и прыгнул на колени Картера, чтобы помурлыкать и поиграть, и свернулся калачиком у его ног, когда тот наконец лег на маленький диванчик, подушки которого были набиты ароматными, успокаивающими травами.

Утром Картер присоединился к каравану торговцев, направлявшихся в Дилат-Лин с пряденой шерстью Ултара и капустой с его оживлённых ферм. Шесть дней они ехали по гладкой дороге вдоль Скаи, звеня колокольчиками; останавливаясь на ночь в трактирах маленьких живописных рыбацких городков, а в другие ночи ночуя под звёздами, слушая обрывки песен лодочников, доносившиеся со спокойной реки. Местность была очень красива: зелёные изгороди и рощи, живописные остроконечные домики и восьмиугольные ветряные мельницы.

На седьмой день на горизонте впереди появилась дымка, а затем и высокие черные башни Дилат-Лин, построенные в основном из базальта. Дилат-Лин с его тонкими угловатыми башнями вдали напоминает частичку Гигантов.

Козуэй, а его улицы темные и непривлекательные. Возле бесчисленных причалов расположено множество мрачных морских таверн, и весь город кишит странными моряками со всех стран на земле и из тех немногих, которые, как говорят, не существуют на земле.

Картер расспросил одетых в странные одежды жителей этого города о вершине Нгранек на острове Ориаб и обнаружил, что они хорошо о ней знают. Корабли прибывали из Бахарны на этом острове, один из них должен был вернуться туда всего через месяц, а Нгранек находится всего в двух днях езды на зебре от этого порта. Но мало кто видел каменное лицо бога, потому что оно находится на очень труднодоступном склоне Нгранека, с которого открывается вид только на отвесные скалы и долину зловещей лавы. Однажды боги разгневались на людей на этом склоне и рассказали об этом другим богам.

Получить эту информацию от торговцев и моряков в морских тавернах Дилат-Лина было сложно, поскольку они в основном предпочитали шептаться о черных галерах. Одна из них должна была прибыть через неделю с рубинами с неизвестного берега, и горожане боялись увидеть ее в порту. У мужчин, прибывших на галеру для торговли, рты были слишком широко раскрыты, а то, как их тюрбаны были задраны в двух точках над лбом, было особенно безвкусно. И их обувь была самой короткой и странной из всех, что можно было увидеть в Шести Королевствах. Но хуже всего было то, что гребцы оставались незамеченными. Эти три ряда весел двигались слишком быстро, точно и энергично, чтобы быть удобными, и было неправильно, чтобы корабль оставался в порту неделями, пока купцы торгуют, и при этом не показывал свою команду. Это было несправедливо по отношению к владельцам таверн Дилат-Лина и к

И бакалейщики, и мясники тоже; ни клочка провизии никогда не отправлялось на борт. Купцы брали только золото и крепких чернокожих рабов из Парга, расположенного через реку. Это было все, что они брали: этих неприятно выглядящих купцов и их невидимых гребцов; от мясников и бакалейщиков они ничего не брали, только золото и толстых чернокожих паргов, которых покупали на вес. А запахи от галер, которые дул южный ветер с пристаней, невозможно описать. Только постоянно куря крепкий борщевик, даже самые стойкие обитатели старых морских таверн могли их выносить. Дилат-Лин никогда бы не потерпел черных галер, если бы такие рубины можно было добыть где-нибудь еще, но ни одна шахта во всей земной стране грёз не могла добыть ничего подобного.

В основном об этом сплетничали космополиты Дилат-Лина, пока Картер терпеливо ждал корабль из Бахарны, который мог доставить его на остров, где возвышаются высокие и бесплодные башни Нгранек. Тем временем он не упускал случая обыскать места, где останавливались далекие путешественники, в поисках рассказов о Кадате в холодной пустыне или о чудесном городе с мраморными стенами и серебряными фонтанами, который можно было увидеть под террасами на закате. Однако об этом он ничего не узнал; хотя однажды ему показалось, что один старый купец с раскосыми глазами выглядел на удивление умным, когда речь зашла о холодной пустыне.

Этот человек, как говорили, торговал с ужасными каменными деревнями на ледяном пустынном плато Ленг, куда не ходят здоровые люди и чьи зловещие огни видны по ночам издалека. Ходили даже слухи, что он имел дело с тем неописуемым верховным жрецом, который носит желтую шелковую маску на лице и живет в полном одиночестве в доисторическом каменном монастыре. В том, что такой человек вполне мог иметь дело с существами, которые, возможно, обитают в холодной пустыне, не было никаких сомнений, но Картер вскоре понял, что расспрашивать его бесполезно.

Затем чёрная галера бесшумно и чуждо вошла в гавань мимо базальтового мола и высокого маяка, источая странный запах, который южный ветер гнал в город. В тавернах вдоль набережной послышался тревожный шелест, и через некоторое время темноволосые торговцы с широкими ртами, горбатыми тюрбанами и короткими ступнями беспорядочно высадились на берег, чтобы отправиться на базары ювелиров. Картер внимательно наблюдал за ними и чем дольше смотрел на них, тем больше они ему не нравились. Затем он увидел, как они, кряхтя и потея, загоняют коренастых чернокожих жителей Парга по трапу на эту необычную галеру, и задумался, в каких землях — или вообще в каких — этим толстым, жалким созданиям суждено служить.

А на третий вечер пребывания галеры один из недовольных купцов заговорил с ним, греховно ухмыляясь и намекая на то, что он услышал.

Таверны, в которых путешествовал Картер. Казалось, он обладал знаниями, слишком секретными для публичного разглашения; и хотя голос его был невыносимо отвратительным, Картер чувствовал, что знания столь далекого путешественника нельзя упускать из виду. Поэтому он велел ему остаться в запертых покоях наверху и допил остатки лунного вина зугов, чтобы развязать ему язык. Странный торговец выпил много, но ухмыльнулся, не изменившись от глотка. Затем он достал странную бутылку со своим вином, и Картер увидел, что бутылка представляет собой цельный выдолбленный рубин, гротескно вырезанный узорами, слишком невероятными, чтобы их можно было понять. Он предложил свое вино хозяину, и хотя Картер сделал лишь самый маленький глоток, он почувствовал головокружение космоса и лихорадку невообразимых джунглей. Всё это время гость улыбался всё шире и шире, и когда Картер погрузился в оцепенение, последнее, что он увидел, было это тёмное отвратительное лицо, содрогающееся от злобного смеха, и нечто совершенно невыразимое там, где одна из двух передних прядей оранжевого тюрбана деформировалась от дрожания, вызванного эпилептической весёлостью.

Картер очнулся в ужасных запахах под навесом, похожим на палатку, на палубе корабля, в то время как мимо с неестественной скоростью проносились чудесные берега Южного моря. Он не был прикован цепями, но трое темноволосых саркастичных торговцев стояли неподалеку, ухмыляясь, и вид этих горбов в их тюрбанах почти так же сильно ошеломил его, как и зловоние, проникавшее через зловещие люки. Он увидел, как мимо него промелькнули великолепные земли и города, о которых мечтал и другой человек на земле — смотритель маяка в древнем Кингспорте.

—часто беседовал в давние времена и узнавал храмовые террасы Зара, обитель забытых снов; шпили печально известного Талариона, этого города-демона тысячи чудес, где правит эйдолон Лати; земные сады Ксуры, земли недостижимых наслаждений, и два хрустальных мыса, сходящихся наверху в сияющей арке, которые охраняют гавань Сона-Нил, благословенную землю фантазии.

Мимо всех этих прекрасных земель мерзко плыл корабль, движимый странными гребками невидимых гребцов внизу. И прежде чем день закончился, Картер понял, что у рулевого не может быть иной цели, кроме Базальтовых Столбов Запада, за которыми, как говорят простые люди, лежит великолепная Катурия, но которые, как хорошо знают мудрые мечтатели, являются вратами чудовищного водопада, где океаны земной страны грёз обрываются в бездонную пустоту и устремляются сквозь пустые пространства к другим мирам, другим звёздам и ужасным пустотам за пределами упорядоченной вселенной, где демон-султан Азатот жадно грызёт всё вокруг в хаосе под грохот, свист и адские танцы Иных Богов, слепых, безгласных, мрачных и безмозглых, со своей душой и посланником Ньярлатотепом.

Между тем три саркастичных купца не выдавали никаких слов о своих намерениях, хотя Картер прекрасно понимал, что они, должно быть, вступили в союз с теми, кто хотел помешать ему в его поисках. В стране снов известно, что у Иных Богов много агентов, действующих среди людей; и все эти агенты, будь то полностью люди или чуть менее люди, стремятся исполнить волю этих слепых и безмозглых существ в обмен на благосклонность их отвратительной души и посланника, ползучего хаоса Ньярлатотепа. Поэтому Картер предположил, что купцы в горбатых тюрбанах, услышав о его дерзких поисках Великих в их замке на Кадате, решили забрать его и доставить Ньярлатотепу за какую-нибудь безымянную награду, которая могла бы быть предложена за такой приз. Что это за страна этих купцов, в нашей известной вселенной или в потусторонних пространствах за её пределами, Картер не мог предположить; он также не мог представить, в каком адском месте встречи они встретят ползучий хаос, чтобы отдать его и потребовать свою награду. Однако он знал, что ни одно существо, столь близкое к человеку, не осмелится приблизиться к высшему ночному трону демона Азатота в бесформенной центральной пустоте.

На закате купцы облизнули свои чрезмерно широко раскрытые губы и злобно уставились друг на друга, а один из них спустился вниз и вернулся из какой-то потайной и неприглядной каюты с горшком и корзиной тарелок. Затем они присели вплотную друг к другу под навесом и ели дымящееся мясо, которое передавали по кругу. Но когда они дали Картеру порцию, он обнаружил нечто ужасное в её размере и форме; так что он побледнел ещё сильнее, чем прежде, и выбросил эту порцию в море, когда никто не видел. И снова он подумал о тех невидимых гребцах внизу и о подозрительной пище, из которой они черпали свою слишком механическую силу.

Было темно, когда галера прошла между базальтовыми столбами Запада, и впереди зловеще раздался звук самого крутого водопада. Брызги этого водопада поднялись, заслонив звезды, палуба промокла, и судно покачнулось на бурлящем потоке у края пропасти. Затем со странным свистком и резким рывком был совершен прыжок, и Картер ощутил ужас кошмара, когда земля отступила, и огромный корабль бесшумно, подобно комете, устремился в планетарное пространство.

Никогда прежде он не знал, какие бесформенные черные существа скрываются, резвятся и барахтаются в эфире, ухмыляясь и ухмыляясь проплывающим мимо путешественникам, а иногда ощупывая все вокруг скользкими лапами, когда какой-либо движущийся объект вызывает у них любопытство. Это безымянные личинки Иных Богов, и, подобно им, они слепы и лишены разума, и обладают необычайным голодом и жаждой.

Но эта наступательная галера не двинулась так далеко, как опасался Картер, ибо вскоре он увидел, что рулевой ведёт курс прямо к Луне. Луне.

Луна сияла всё ярче и ярче по мере приближения, неловко демонстрируя свои необычные кратеры и вершины. Корабль направился к краю, и вскоре стало ясно, что его целью была та тайная и таинственная сторона, всегда отвёрнутая от земли, которую ни один человек, за исключением, возможно, мечтателя Снирет-Ко, никогда не видел. Близкое присутствие луны по мере приближения галеры очень тревожило Картера, и ему не нравились размеры и форма руин, которые кое-где обрушивались. Мёртвые храмы на горах были расположены так, что не могли прославлять никаких благочестивых или подходящих богов, и в симметрии разбитых колонн, казалось, таился какой-то тёмный, скрытый смысл, не поддающийся разгадке. А какова была структура и пропорции древних почитателей, Картер твёрдо отказывался строить предположения.

Когда корабль обогнул край моря и проплыл над землями, невидимыми человеку, в странном пейзаже появились признаки жизни, и Картер увидел множество низких, широких, круглых домиков среди полей причудливых беловатых грибов. Он заметил, что у этих домиков не было окон, и подумал, что их форма напоминает хижины эскимосов. Затем он мельком увидел маслянистые волны вялого моря и понял, что путешествие снова будет по воде — или, по крайней мере, по какой-то жидкости. Галера ударилась о поверхность с необычным звуком, и странный, упругий способ, которым волны приняли этот звук, очень озадачил Картера.

Теперь они скользили с огромной скоростью, однажды обогнав и окликнув другую галеру, похожую им по форме, но в целом не видели ничего, кроме этого странного моря и неба, черного и усеянного звездами, хотя солнце палило в нем нещадно.

Вскоре перед ним вырисовывались изрезанные холмы побережья, напоминающего прокаженного, и Картер увидел толстые, неприятные серые башни города. То, как они наклонялись и изгибались, как были сгруппированы, и тот факт, что в них совсем не было окон, очень тревожили заключенного; и он горько оплакивал глупость, заставившую его отпить странного вина того купца в горбатом тюрбане. По мере приближения побережья и усиления отвратительного запаха города он увидел на изрезанных холмах множество лесов, некоторые деревья которых он узнал как похожие на то одинокое лунное дерево в зачарованном лесу земли, из сока которого маленькие коричневые зуги бродят своим особым вином.

Теперь Картер мог различать движущиеся фигуры на зловонных причалах впереди, и чем лучше он их видел, тем сильнее начинал бояться и ненавидеть. Ибо это были вовсе не люди, и даже не приблизительно люди, а огромные серовато-белые скользкие существа, которые могли расширяться и сжиматься по своему желанию, и чья основная форма — хотя и часто менялась — напоминала некую жабу без глаз, но с причудливо вибрирующей массой коротких розовых щупалец на конце.

Тупой, невнятный нос. Эти существа суетливо переваливались с ноги на ногу на пристанях, перемещая тюки, ящики и коробки с невероятной силой, а время от времени запрыгивая на пришвартованную галеру или спрыгивая с неё с длинными вёслами в передних лапах. Время от времени появлялось одно из них, управляющее стадом неуклюжих рабов, которые действительно были похожи на людей с широкими ртами, как те торговцы, которые торговали в Дилат-Лине; только эти стада, без тюрбанов, обуви и одежды, казались не такими уж и людьми. Некоторых из этих рабов — более толстых, которых надсмотрщик экспериментально щипал — выгружали с кораблей и прибивали в ящики, которые рабочие заталкивали в низкие склады или загружали в огромные неповоротливые фургоны.

Однажды к фургону прицепили и отбуксировали, и это невероятное существо, которое его тянуло, было настолько поразительным, что Картер ахнул, даже после того, как увидел другие чудовища этого отвратительного места. Время от времени небольшое стадо рабов, одетых и закованных в тюрбаны, как темноволосые торговцы, загоняли на галеру, за которыми следовала большая команда скользких серых существ, похожих на жаб, в качестве офицеров, штурманов и гребцов. И Картер увидел, что эти почти человекоподобные существа были предназначены для более позорных видов рабства, не требующих силы, таких как управление судном и приготовление пищи, доставка и ведение переговоров с людьми на Земле или других планетах, где они торговали. Эти существа, должно быть, были удобны на Земле, потому что они действительно были не сильно отличаются от людей, когда были одеты, тщательно обуты и закованы в тюрбаны, и могли торговаться в магазинах людей без смущения или странных объяснений. Но большинство из них, если только не были худыми и некрасивыми, были раздеты, упакованы в ящики и увезены в громоздких грузовиках невероятными существами. Иногда выгружали и упаковывали в ящики и других существ; некоторые были очень похожи на этих полулюдей, некоторые не так похожи, а некоторые совсем не похожи. И он задавался вопросом, не остались ли какие-нибудь из бедных тучных чернокожих мужчин из Парга, которых выгружали, упаковывали в ящики и отправляли вглубь страны в этих отвратительных повозках.

Когда галера причалила к скользкому на вид причалу из губчатой скалы, из люков выползла целая орда жабоподобных тварей, и две из них схватили Картера и вытащили его на берег. Запах и вид этого города невозможно описать словами, и Картер помнил лишь обрывочные образы мощеных улиц, черных дверных проемов и бесконечных пропастей серых вертикальных стен без окон. Наконец его затащили в низкий дверной проем и заставили подниматься по бесконечным ступеням в кромешной темноте. По-видимому, для жабоподобных тварей было все равно, свет или тьма. Запах был невыносим, и когда Картера заперли в камере и оставили одного, у него едва хватало сил ползти и определить ее форму и размеры. Она была круглой, около двадцати футов в диаметре.

С тех пор время перестало существовать. Время от времени подносили еду, но Картер отказывался к ней прикасаться. Какова будет его судьба, он не знал; но чувствовал, что его держат в ожидании прихода этой ужасной души и посланника Других Богов бесконечности, ползучего хаоса Ньярлатотепа. Наконец, после неопределенного промежутка времени, в течение нескольких часов или дней, огромная каменная дверь снова распахнулась, и Картера столкнули вниз по лестнице на залитые красным светом улицы этого ужасного города.

Была лунная ночь, и по всему городу стояли рабы с факелами.

На отвратительной площади образовалась своего рода процессия; десять жабоподобных существ и двадцать четыре почти человекоподобных факелоносца, по одиннадцать с каждой стороны, и по одному впереди и позади. Картер стоял посередине шествия; пять жабоподобных существ впереди и пять позади, и по одному почти человекоподобному факелоносцу с каждой стороны от него. Некоторые из жабоподобных существ достали отвратительно вырезанные из слоновой кости флейты и издавали мерзкие звуки. Под этот адский свист колонна двинулась с мощеных улиц на темные равнины, покрытые мерзкими грибами, вскоре начав подниматься по одному из более низких и пологих холмов, расположенных за городом. Картер не мог сомневаться, что на каком-то ужасном склоне или кощунственном плато его ждет ползучий хаос; и он желал, чтобы ожидание поскорее закончилось. Вой этих нечестивых флейт был ужасающим, и он отдал бы целые миры за хоть какой-нибудь более-менее нормальный звук; Но эти жабоподобные существа не имели голоса, и рабы не разговаривали.

Затем сквозь эту усеянную звёздами тьму донесся обычный звук. Он доносился с высоких холмов, и со всех окружающих острых вершин его подхватывал и отражал в нарастающем хоре чудовищ. Это был полуночный крик кошки, и Картер наконец понял, что старые жители деревни были правы, когда делали скромные предположения о загадочных мирах, известных только кошкам, и куда старейшины среди кошек тайком отправляются ночью, прыгая с высоких крыш домов. Воистину, именно на тёмную сторону луны они прыгают и резвятся на холмах и беседуют с древними тенями, и здесь, среди этой колонны зловонных существ, Картер услышал их простой, дружелюбный крик и подумал о крутых крышах, тёплых очагах и маленьких освещённых окнах дома.

Рэндольф Картер уже многое знал о кошачьей речи, и в этом далеком, ужасном месте он издал подходящий крик. Но этого делать было не нужно, ибо, едва открыв губы, он услышал, как хор кошек нарастает и приближается, и увидел быстрые тени на фоне звезд, когда маленькие изящные силуэты перепрыгивали с холма на холм собирающимися легионами. Зов клана был дан, и прежде чем мерзкая процессия успела испугаться, облако удушающей шерсти и фаланга смертоносных когтей приливно налетели...

Бурно на него набросились. Флейты затихли, и в ночи раздались крики.

Умирающие почти люди кричали, кошки плевали, выли и рычали, но жабоподобные существа не издавали ни звука, пока их вонючая зеленая жидкость смертельно сочилась на этой пористой земле с отвратительными грибами.

Это было потрясающее зрелище, пока горели факелы, и Картер никогда прежде не видел столько кошек. Черные, серые и белые; желтые, тигровые и смешанные; обыкновенные, персидские и мэнские; тибетские, ангорские и египетские; все они были там в ярости битвы, и над ними витало некое отражение той глубокой и неприкосновенной святости, которая прославляла их богиню в храмах Бубастиса. Они могли в семь раз сильнее наброситься на горло почти человека или на розовую щупальцеобразную морду жабоподобного существа и свирепо утащить его на грибную равнину, где мириады их сородичей обрушивались на него с неистовыми когтями и зубами божественной боевой ярости. Картер схватил факел у пораженного раба, но вскоре был повержен наступающими волнами своих верных защитников. Затем он лежал в кромешной темноте, слыша грохот войны и крики победителей, и чувствуя мягкие лапы своих друзей, которые метались туда-сюда над ним в схватке.

Наконец, изнеможение и трепет закрыли ему глаза, а когда он открыл их снова, то увидел странную картину. Огромный сияющий диск Земли, в тринадцать раз больший, чем Луна, как мы её видим, поднялся, озаренный причудливым светом, над лунным пейзажем; и по всем этим просторам диких плато и изрезанных гребней раскинулось бесконечное море кошек в упорядоченном строю. Круг за кругом они двигались, и два или три вожди из рядов лизали ему лицо и утешительно мурлыкали. От мертвых рабов и жабоподобных существ было немного следов, но Картеру показалось, что он увидел одну кость немного в стороне, на открытом пространстве между ним и началом сплошных кругов воинов.

Картер теперь говорил с вождями на мягком кошачьем языке и узнал, что его давняя дружба с этим видом была хорошо известна и часто обсуждалась в местах скопления кошек. Он не остался незамеченным в Ултаре, когда проходил мимо, и гладкие старые кошки помнили, как он гладил их после того, как они позаботились о голодных зугах, которые злобно смотрели на маленького черного котенка. И они помнили также, как он приветствовал совсем маленького котенка, пришедшего к нему в гостиницу, и как он дал ему утром перед отъездом блюдце с густыми сливками. Дедушка этого маленького котенка был вождем собравшейся армии, ибо он видел зловещую процессию с далекого холма и узнал в пленнике верного друга своего вида на земле и в стране снов.

С более дальней вершины раздался вой, и старый вожак резко прервал свой разговор. Это был один из армейских постов, расположенный на самой высокой горе, чтобы следить за единственным врагом, которого боятся земные кошки: очень крупными и необычными кошками с Сатурна, которые по какой-то причине не забыли о очаровании темной стороны нашей луны. Они связаны договором со злыми жабами и печально известны своей враждебностью к нашим земным кошкам; поэтому в данном случае встреча была бы довольно серьезным делом.

После короткого совещания генералов кошки поднялись и заняли более плотный строй, защитно окружив Картера и готовясь совершить великий прыжок в космосе обратно на крыши домов нашей Земли и в ее страну грёз.

Старый фельдмаршал посоветовал Картеру позволить себе спокойно и пассивно двигаться в толпе мохнатых прыгунов и объяснил ему, как прыгать, когда прыгают остальные, и грациозно приземляться, когда приземляются остальные. Он также предложил высадить его в любом желаемом месте, и Картер выбрал город Дилат-Лин, откуда отправилась черная галера; ибо он хотел оттуда плыть в Ориаб и к высеченному гербу Нгранека, а также предупредить жителей города, чтобы они больше не ходили на черные галеры, если, конечно, эту торговлю можно будет тактично и разумно прекратить. Затем, по сигналу, все кошки грациозно прыгнули вместе со своим другом, надежно расположившимся среди них; в то время как в черной пещере на далекой, нечестивой вершине лунных гор все еще тщетно ждал ползающий хаос Ньярлатотеп.

Кошки стремительно пронеслись сквозь пространство; и, будучи окруженным своими спутниками, Картер на этот раз не увидел огромных черных бесформенных существ, которые таятся, прыгают и барахтаются в бездне. Прежде чем он полностью осознал произошедшее, он вернулся в свою знакомую комнату в гостинице в Дилат-Лине, и из окна ручьями высыпали скрытные, дружелюбные кошки. Старый вожак из Ултара ушел последним, и, когда Картер пожал ему лапу, тот сказал, что сможет добраться домой к рассвету. С рассветом Картер спустился вниз и узнал, что прошла неделя с момента его поимки и ухода.

До прибытия корабля, направлявшегося в Ориаб, оставалось еще почти две недели, и за это время он говорил все, что мог, против черных галер и их позорных обычаев. Большинство горожан поверили ему; однако ювелиры так любили драгоценные рубины, что никто не хотел полностью обещать прекратить торговлю с болтливыми купцами. Если из-за такой торговли с Дилат-Лином когда-нибудь случится что-нибудь плохое, это будет не его вина.

Примерно через неделю желанный корабль, зашедший в порт у черного крота и высокого маяка, обрадовался Картеру, увидев, что это барк с приличными людьми, расписными бортами и желтыми латинскими парусами, а также серым капитаном в шелковых одеждах. Ее грузом была ароматная смола внутренних рощ Ориаба, и

Изящная керамика, обожженная мастерами Бахарны, и странные маленькие фигурки, вырезанные из древней лавы Нгранека. За это им платили шерстью из Ултара, переливающимися тканями из Хатега и слоновой костью, которую вырезают чернокожие мастера на другом берегу реки в Парге. Картер договорился с капитаном о поездке в Бахарну, и ему сказали, что путешествие займет десять дней. В течение недели ожидания он много разговаривал с капитаном Нгранека, и ему сказали, что очень немногие видели высеченное на горе лицо; но большинство путешественников довольствуются тем, что узнают о нем легенды от стариков, собирателей лавы и создателей изображений в Бахарне, а затем говорят в своих далеких домах, что они действительно его видели. Капитан даже не был уверен, что кто-либо из ныне живущих видел это высеченное лицо, потому что обратная сторона Нгранека очень труднодоступна, бесплодна и зловеща, и ходят слухи о пещерах возле вершины, где обитают ночные призраки. Но капитан не хотел рассказывать, каково это – быть ночным призраком, поскольку известно, что такие животные настойчиво преследуют во снах тех, кто слишком часто о них думает. Затем Картер спросил капитана о неизвестном Кадате в холодной пустыне и о чудесном городе на закате, но об этом добрый человек ничего толком рассказать не смог.

Ранним утром, когда начался прилив, Картер отплыл из Дилат-Лина и увидел первые лучи восходящего солнца на тонких угловатых башнях этого мрачного базальтового города. Два дня они плыли на восток, видя зеленые берега, и часто видели приятные рыбацкие городки, круто поднимавшиеся вверх со своими красными крышами и дымоходами от старых, мечтательных причалов и пляжей, где сушились сети. Но на третий день они резко повернули на юг, где качка была сильнее, и вскоре скрылись из виду. На пятый день моряки нервничали, но капитан извинился за их опасения, сказав, что корабль вот-вот пройдет над заросшими водорослями стенами и обломками колонн затонувшего города, слишком старого, чтобы его помнить, и что, когда вода чистая, в этом глубоком месте можно увидеть столько движущихся теней, что простым людям это не нравится.

Кроме того, он признал, что в этой части моря затонуло много кораблей; их окликали, когда они находились совсем рядом, но больше их никто не видел.

В ту ночь луна светила очень ярко, и можно было видеть далеко вглубь воды. Ветра было так мало, что корабль почти не двигался, и океан был очень спокойным. Глядя через борт, Картер увидел купол огромного храма, уходящий на многие сажени вглубь, а перед ним — аллею неестественных сфинксов, ведущую к тому, что когда-то было общественной площадью. Дельфины весело резвились среди руин, а морские свиньи неуклюже резвились то тут, то там, иногда всплывая на поверхность и выпрыгивая из воды. По мере того как корабль немного дрейфовал, дно океана поднималось холмами, и можно было отчетливо разглядеть линии древних извилистых улиц и обрушившиеся стены бесчисленных маленьких домиков.

Затем появились пригороды, и наконец, на холме возникло большое одинокое здание, архитектуру которого было проще, чем у остальных построек, и которое находилось в гораздо лучшем состоянии. Оно было темным и низким, занимало четыре стороны площади, с башней в каждом углу, мощеным двором в центре и маленькими причудливыми круглыми окнами по всей его поверхности.

Вероятно, он был из базальта, хотя большая его часть была покрыта водорослями; и его уединенное и внушительное местоположение на том дальнем холме было настолько велико, что, возможно, это был храм или монастырь. Несколько светящихся рыбок внутри придавали маленьким круглым окнам сияющий вид, и Картер не слишком винил моряков за их страхи. Затем при свете луны он заметил странный высокий монолит посреди центрального двора и увидел, что к нему что-то привязано. И когда, взяв телескоп из капитанской каюты, он увидел, что это привязанное существо — моряк в шелковых одеждах Ориаба, с опущенной головой и без глаз, он обрадовался, что поднимающийся ветер вскоре унес корабль вперед, в более спокойные места на море.

На следующий день они поговорили с кораблем с фиолетовыми парусами, направлявшимся в Зар, в страну забытых снов, с грузом луковиц лилий странных цветов. А вечером одиннадцатого дня им открылся вид на остров Ориаб, вдали виднелся Нгранек, изрезанный и увенчанный снегом. Ориаб — очень большой остров, а его порт Бахарна — могучий город. Причалы Бахарны сделаны из порфира, а город возвышается за ними большими каменными террасами, имеющими улицы со ступенями, которые часто перекрываются арками зданий и мостами между ними. Под всем городом проходит большой канал в туннеле с гранитными воротами, ведущий к внутреннему озеру Ят, на дальнем берегу которого находятся обширные глиняно-кирпичные руины первобытного города, название которого не помнится. Когда вечером корабль вошел в гавань, два маяка, Тон и Тал, приветливо засияли, и во всех бесчисленных окнах террас Бахарны мягкое освещение тихо и постепенно пробивалось наружу, подобно тому как звезды выглядывали над головой в сумерках, пока этот крутой и поднимающийся вверх морской порт не превратился в сверкающее созвездие, висящее между звездами неба и отражениями этих звезд в тихой гавани.

После высадки на берег капитан принял Картера в свой небольшой домик на берегу Ята, где задняя часть города спускается к нему; его жена и слуги принесли путешественнику странные, аппетитные блюда. В последующие дни Картер расспрашивал всех в тавернах и общественных местах, где собираются собиратели лавы и создатели изображений, о слухах и легендах, связанных с Нгранеком, но не смог найти никого, кто бы поднимался по верхним склонам или видел высеченное лицо.

Нгранек был суровой горой, за которой простиралась лишь проклятая долина, и, кроме того, нельзя было полагаться на то, что ночные призраки — это всего лишь вымысел.

Когда капитан отплыл обратно в Дилат-Лин, Картер остановился в старинной таверне, выходящей на лестничную аллею в старой части города, построенной из кирпича и напоминающей руины дальнего берега Ята. Здесь он изложил свои планы восхождения на Нгранек и сопоставил всю информацию, полученную от собирателей лавы о дорогах туда. Хозяин таверны был очень старым человеком и слышал столько легенд, что оказал Картеру большую помощь. Он даже отвел Картера в верхнюю комнату этого старинного дома и показал ему грубое изображение, которое путешественник выцарапал на глиняной стене в давние времена, когда люди были смелее и не стеснялись посещать верхние склоны Нгранека. Прадед старого трактирщика слышал от своего прадеда, что путешественник, выцарапавший это изображение, поднялся на Нгранек и увидел высеченное лицо, а теперь рисует его для всеобщего обозрения; Но у Картера были большие сомнения, поскольку крупные, грубые детали на стене были выполнены наспех и небрежно, и полностью затмевала толпа маленьких фигурок-компаньонов, выполненных в самом безвкусном стиле, с рогами, крыльями, когтями и закрученными хвостами.

Наконец, получив всю возможную информацию в тавернах и общественных местах Бахарны, Картер нанял зебру и однажды утром отправился по дороге вдоль берега Ята в те внутренние районы, где возвышаются каменные башни Нгранек.

Справа от него простирались холмистые поля, живописные сады и аккуратные каменные фермерские дома, и он очень вспоминал плодородные поля, окаймляющие Скай. К вечеру он оказался недалеко от безымянных древних руин на дальнем берегу Ята, и хотя старые собиратели лавы предупреждали его не ночевать там, он привязал свою зебру к странному столбу перед разрушающейся стеной и расстелил одеяло в укромном уголке под резными изображениями, смысл которых никто не мог расшифровать. Он укрылся еще одним одеялом, потому что ночи в Ориабе холодные; и когда, проснувшись, ему показалось, что крылья какого-то насекомого коснулись его лица, он полностью накрыл голову одеялом и мирно спал, пока его не разбудили птицы магах в далеких смоляных рощах.

Солнце только что взошло над огромным склоном, где на многие мили вниз, к берегу Ята, тянулись пустынные стены, обветшалые кирпичные фундаменты, изношенные стены и местами треснувшие столбы и постаменты. Картер огляделся в поисках привязанной зебры. Его ужаснуло, когда он увидел это кроткое животное, лежащее ничком рядом со странным столбом, к которому оно было привязано, и еще больше его огорчило то, что конь был мертв, вся кровь была высосана через странную рану в горле. Его рюкзак был потревожен, несколько блестящих безделушек украдены, а вокруг на пыльной земле виднелись огромные перепончатые следы, которые он никак не мог объяснить. Вспомнились легенды и предостережения собирателей лавы, и он подумал о том, что коснулось его лица ночью. Затем он взвалил рюкзак на плечо и направился к Нгранеку, хотя и содрогнулся, увидев

Неподалеку от него, когда шоссе проходило через руины, виднелась огромная зияющая арка в низкой стене старого храма, со ступенями, ведущими вниз в темноту, дальше, чем он мог разглядеть.

Теперь его путь вел вверх по склону через более дикую и частично лесистую местность, и он видел только хижины угледувов и лагеря тех, кто собирал смолу в рощах. Весь воздух был наполнен ароматом бальзама, и все птицы магах весело пели, сверкая своими семью цветами на солнце. Ближе к закату он наткнулся на новый лагерь сборщиков лавы, возвращавшихся с нагруженными мешками с нижних склонов Нгранека; и здесь он тоже разбил лагерь, слушая песни и рассказы людей и подслушивая их шепот о потерянном товарище. Он поднялся высоко, чтобы достичь массы прекрасной лавы над собой, и с наступлением ночи не вернулся к своим товарищам. Когда они искали его на следующий день, они нашли только его тюрбан, и на скалах внизу не было никаких признаков того, что он упал. Они больше не искали, потому что старики среди них сказали, что это бесполезно. Никто так и не узнал, что забрали ночные призраки, хотя сами эти твари были настолько непредсказуемы, что их поведение казалось почти невероятным. Картер спросил их, сосут ли ночные призраки кровь, любят ли блестящие вещи и оставляют ли паутину на лапах, но все они отрицательно покачали головами и, казалось, испугались его вопроса. Увидев, насколько они молчаливы, он больше ничего не спрашивал и уснул под одеялом.

На следующий день он поднялся вместе с собирателями лавы и попрощался с ними, когда они двинулись на запад, а он сам поехал на восток верхом на зебре, которую купил у них. Их старшие люди благословили его и предостерегли, сказав, что ему лучше не подниматься слишком высоко на Нгранек, но, хотя он от всей души поблагодарил их, это нисколько его не остановило. Ибо он по-прежнему чувствовал, что должен найти богов на неизвестном Кадате и выведать у них путь к этому завораживающему и чудесному городу на закате.

К полудню, после долгого подъема в гору, он наткнулся на заброшенные кирпичные деревни горцев, которые когда-то жили неподалеку от Нгранека и вырезали изображения из его гладкой лавы. Здесь они жили до времен деда старого трактирщика, но примерно в то время почувствовали, что их присутствие нежелательно. Их дома постепенно поднимались по склону горы, и чем выше они строили, тем больше людей им будет не хватать на рассвете.

В конце концов они решили, что лучше вообще уехать, поскольку в темноте иногда случались вещи, которые никто не мог истолковать благосклонно; поэтому в итоге все они спустились к морю и поселились в Бахарне, заселив очень старый квартал и обучив своих сыновей старинному искусству изготовления изображений, которое они продолжают и по сей день. Именно от этих детей изгнанных горцев Картер услышал лучшие рассказы о Нгранеке, когда бродил по старинным тавернам Бахарны.

Всё это время огромный, суровый склон Нгранека возвышался всё выше и выше по мере приближения Картера. На нижнем склоне росли редкие деревья, над ними — слабые кустарники, а затем голая, отвратительная скала призрачно поднималась в небо, смешиваясь с инеем, льдом и вечным снегом. Картер видел трещины и шероховатость этого мрачного камня и не горел желанием взбираться на него. Местами текли сплошные потоки лавы, а склоны и уступы были усеяны шлаковыми насыпями. Девяносто эонов назад, ещё до того, как боги танцевали на его остроконечной вершине, эта гора говорила огнём и ревела голосами внутренних громов. Теперь она возвышалась безмолвно и зловеще, неся на своей скрытой стороне тот тайный образ титана, о котором ходили слухи. И в этой горе были пещеры, которые могли быть пустыми и одинокими в древней тьме, или же — если легенда верна — могли скрывать ужасы, форму которых невозможно было предположить.

Местность поднималась к подножию Нгранека, покрытая тонким слоем кустарниковых дубов и ясеней, а также усеянная обломками камней, лавы и древней золы.

Там были тлеющие угли от многочисленных лагерей, где собиратели лавы обычно останавливались, и несколько грубых алтарей, которые они построили либо для того, чтобы умилостивить Великих, либо чтобы отпугнуть то, что им снилось в высоких перевалах и лабиринтных пещерах Нгранека. Вечером Картер добрался до самой дальней кучи углей и разбил лагерь на ночь, привязав свою зебру к молодому деревцу и хорошо завернувшись в одеяло, прежде чем лечь спать. И всю ночь вдалеке с берега какого-то скрытого водоема выл воонит, но Картер не испытывал страха перед этим земноводным ужасом, поскольку ему с уверенностью сказали, что ни один из них не смеет даже приблизиться к склонам Нгранека.

В ясный утренний солнечный день Картер начал долгий подъем, проведя свою зебру настолько далеко, насколько позволяло это полезное животное, но привязав ее к низкорослому ясеню, когда узкая дорога стала слишком крутой. После этого он карабкался вверх в одиночку; сначала через лес с руинами старых деревень на заросших полянах, а затем по жесткой траве, где тут и там росли бледные кустарники. Он пожалел, что выбрался из леса, так как склон был очень крутым, и все это довольно головокружительно. Наконец, всякий раз, когда он оглядывался, он начинал различать всю местность, раскинувшуюся под ним: заброшенные хижины изготовителей изображений, рощи смоляных деревьев и лагеря тех, кто собирал смолу из них, леса, где гнездятся и поют призматические магахи, и даже намек очень далеко на берега Ята и на те неприступные древние руины, название которых забыто. Он решил не оглядываться по сторонам и продолжал карабкаться вверх, пока кустарники не стали очень редкими, и часто оставалось только цепляться за жесткую траву.

Затем почва стала скудной, и на поверхность выходили огромные участки голой скалы.

И время от времени в расщелине виднелось гнездо кондора. В конце концов, перед ним не осталось ничего, кроме голой скалы, и если бы она не была такой шероховатой и выветренной, он вряд ли смог бы подняться дальше. Однако выступы, уступы и вершины очень помогали; и было отрадно иногда видеть следы какого-нибудь собирателя лавы, неуклюже выцарапанные на хрупком камне, и знать, что до него здесь были здоровые люди. На определенной высоте присутствие человека еще больше подтверждалось высеченными там, где это было необходимо, выступами для рук и ног, а также небольшими каменоломнями и раскопками, где были обнаружены какие-то ценные жилы или потоки лавы. В одном месте узкий уступ был искусственно высечен к особенно богатому месторождению далеко справа от основной линии подъема. Один или два раза Картер осмеливался оглядеться и был почти ошеломлен размахом ландшафта внизу. Весь остров, разделявший его и побережье, был открыт его взору: каменные террасы Бахарны и мистический дым из ее дымоходов виднелись вдали. А за ними простиралось безграничное Южное море со всеми его загадочными тайнами.

До этого момента дорога вокруг горы была извилистой, так что дальняя, высеченная в скалах сторона оставалась скрытой. Теперь Картер увидел уступ, идущий вверх и влево, который, казалось, вел в нужном ему направлении, и он выбрал этот путь в надежде, что он окажется непрерывным. Через десять минут он понял, что это действительно не тупик, а крутой изгиб, который, если его внезапно не прервут или не изменят направление, приведет его через несколько часов…

Поднимаясь по неизвестному южному склону, откуда открывался вид на безлюдные скалы и проклятую долину лавы, он увидел, что внизу показалась новая местность, более мрачная и дикая, чем те земли у моря, которые он пересек. Склон горы тоже несколько отличался; здесь он был изрезан причудливыми трещинами и пещерами, которых не было на более прямом пути, который он оставил. Некоторые из них находились над ним, а некоторые под ним, все они открывались на отвесные скалы и были совершенно недоступны для ног человека. Воздух был очень холодным, но восхождение было настолько трудным, что он не возражал. Его беспокоило лишь то, что их становилось все меньше, и он подумал, что, возможно, именно это привлекало внимание других путешественников и порождало нелепые рассказы о ночных призраках, которыми объясняли гибель альпинистов, упавших с этих опасных троп. Рассказы путешественников его не особо впечатляли, но на всякий случай у него был хороший изогнутый ятаган. Все низменные мысли уступили место желанию увидеть это высеченное лицо, которое могло бы указать ему путь к богам на вершине неизвестного Кадата.

Наконец, в устрашающей ледяной тьме верхнего космоса, он полностью обогнул скрытую сторону Нгранека и увидел в бескрайних безднах под собой меньшие скалы и бесплодные лавовые пропасти, которые служили напоминанием о давнем гневе Великих.

На юге также открылась обширная территория; но это было

Пустынная местность без прекрасных полей и дымоходов хижин, казалось, не имеющая конца. С этой стороны не было видно и следа моря, ибо Ориаб — огромный остров.

На отвесных скалах по-прежнему было множество черных пещер и причудливых расщелин, но ни одна из них не была доступна для альпиниста. Теперь же над головой возвышалась огромная, жукообразная масса, которая мешала обзору вверх, и Картера на мгновение охватило сомнение, что она может оказаться непроходимой. Застыв в ветреной неуверенности в милях над землей, где с одной стороны были только космос и смерть, а с другой — лишь скользкие скальные стены, он на мгновение осознал страх, заставляющий людей избегать скрытой стороны Нгранека. Он не мог обернуться, но солнце уже садилось. Если не было пути наверх, ночь застанет его там, притаившимся на корточках, а рассвет его совсем не настигнет.

Но выход был, и он увидел его в своё время. Только очень опытный мечтатель мог использовать эти незаметные опоры для ног, но для Картера их было достаточно. Поднявшись теперь на нависающую скалу, он обнаружил, что склон выше гораздо легче, чем внизу, поскольку таяние огромного ледника оставило обширное пространство с плодородной почвой и уступами. Слева обрыв спускался прямо с неизвестной высоты в неизвестную глубину, а над ним, чуть выше, был недосягаем тёмный вход в пещеру. В других местах, однако, гора сильно наклонялась назад, и даже давала ему место, чтобы опереться и отдохнуть.

По холоду он почувствовал, что находится недалеко от снежной линии, и поднял глаза, чтобы увидеть, какие сверкающие вершины могут отражаться в этом позднем красноватом солнечном свете. И действительно, там, на высоте бесчисленных тысяч футов, виднелся снег, а под ним — огромная, отвесная скала, подобная той, на которую он только что взобрался; она висела там вечно, отчётливо выделяясь черными очертаниями на фоне белизны замерзшей вершины. И когда он увидел эту скалу, он ахнул и вскрикнул, в благоговейном трепете вцепившись в зазубренную скалу; ибо этот титанический выступ не остался таким, каким его сформировал рассвет, а сверкал красным и величественным в закате, отточенными и высеченными чертами бога.

Суровое и ужасное сияло это лицо, освещенное огнем заката. Его масштабы не поддаются осмыслению, но Картер сразу понял, что человек не мог его создать. Это был бог, высеченный руками богов, и он надменно и величественно смотрел на ищущего. Ходили слухи, что он странный и не следует ошибаться, и Картер убедился в этом на собственном опыте; ведь эти длинные узкие глаза, длинные мочки ушей, тонкий нос и заостренный подбородок говорили о расе, которая принадлежит не людям, а богам. Он, преисполненный благоговения, цеплялся за это высокое и опасное орлиное гнездо, хотя именно этого он и ожидал и пришел увидеть; ибо в лице бога больше чуда, чем может предсказать предвидение, и когда это лицо, превосходящее по размерам огромный храм, смотрит вниз на закате в таинственной тишине того верхнего мира, из темной лавы которого оно было божественно высечено в древности, это чудо настолько велико, что никто не может его избежать.

Здесь же, помимо всего прочего, его поразило узнавание; ведь хотя он и планировал обыскать всю страну снов в поисках тех, чье сходство с этим лицом могло бы указывать на то, что они дети богов, теперь он понимал, что в этом нет необходимости. Конечно, огромное лицо, высеченное на этой горе, не было чем-то необычным, а скорее родственным тем, кого он часто видел в тавернах морского порта Селефаис, расположенного в Оот-Наргаи за Танарскими холмами и управляемого тем королем Куранесом, которого Картер когда-то знал в реальной жизни. Каждый год моряки с таким лицом прибывали на темных кораблях с севера, чтобы обменять свой оникс на резной нефрит, чеканное золото и маленьких красных поющих птиц Селефаиса, и было ясно, что это не кто иные, как полубоги, которых он искал. Там, где они обитали, должна была находиться холодная пустыня, а внутри нее — неизвестный Кадат и его ониксовый замок для Великих. Итак, ему предстоит отправиться в Селефаис, далеко от острова Ориаб, и пройти таким путем, который приведет его обратно в Дилат-Лин и вверх по Скаи к мосту у Нира, а затем снова в заколдованный лес зугов, откуда путь будет изгибаться на север через садовые земли у Украноса к позолоченным шпилям Трана, где он сможет найти галеон, плывущий по Церенерийскому морю.

Но сумерки сгустились, и огромное высеченное лицо в тени смотрело еще суровее. На этом уступе ночь нашла ищущего; и в темноте он не мог ни спуститься, ни подняться, а мог лишь стоять, цепляться и дрожать в этом узком месте до наступления дня, молясь не засыпать, чтобы сон не вырвал его из объятий и не унес его головокружительными милями воздуха к скалам и острым камням проклятой долины. Звезды появились, но кроме них в его глазах была лишь черная пустота; пустота, соединенная со смертью, против чьего зова он мог лишь цепляться за скалы и откидываться назад от невидимого края. Последним, что он увидел в сумерках, был кондор, парящий близко к западному обрыву рядом с ним и с криком улетающий прочь, когда приблизился к пещере, зияющий вход которой был вне досягаемости.

Внезапно, без предупреждения в темноте, Картер почувствовал, как какая-то невидимая рука незаметно вытащила из-за пояса его изогнутую саблю. Затем он услышал, как она с грохотом упала на скалы внизу. И между ним и Млечным Путем ему показалось, что он увидел ужасающий силуэт чего-то ядовито тонкого, рогатого, с хвостом и крыльями летучей мыши. Другие существа тоже начали затмевать пятна звезд к западу от него, как будто стая неясных сущностей густо и бесшумно вылетала из той недоступной пещеры у обрыва. Затем какая-то холодная, резиновая рука схватила его за шею, а что-то еще — за ноги, и его безжалостно подняли и начали качать в пространстве. Еще минута, и звезды исчезли, и Картер понял, что его схватили ночные призраки.

Они, затаив дыхание, затащили его в эту пещеру на склоне скалы и пронесли через чудовищные лабиринты за ней. Когда он сопротивлялся, как поначалу делал это инстинктивно, они целенаправленно щекотали его. Сами они не издавали ни звука, и даже их перепончатые крылья молчали. Они были ужасно холодными, влажными и скользкими, и их лапы отвратительно разминали его. Вскоре они ужасно рухнули вниз, в невообразимые пропасти, в вихревом, головокружительном, тошнотворном потоке сырого, похожего на могилу воздуха; и Картер чувствовал, что они несутся в самый главный водоворот визга и демонического безумия. Он кричал снова и снова, но всякий раз, когда он это делал, черные лапы щекотали его с большей деликатностью. Затем он увидел вокруг какое-то серое фосфоресцентное свечение и догадался, что они приближаются даже к тому внутреннему миру подземного ужаса, о котором рассказывают смутные легенды и который освещается лишь бледным смертоносным огнем, которым пропитан зловещий воздух и первобытные туманы ям в ядре Земли.

Наконец, далеко внизу, он увидел едва различимые линии серых и зловещих вершин, которые, как он понял, должны были быть легендарными Пиками Тока. Ужасные и зловещие, они возвышаются в мрачных сумерках безсолнечных и вечных глубин; выше, чем человек может себе представить, и охраняют ужасные долины, где мерзко ползают и роют норы блохи. Но Картер предпочел смотреть на них, чем на своих похитителей, которые действительно были шокирующими и грубыми черными существами с гладкими, маслянистыми, похожими на китов, поверхностями, неприятными рогами, изогнутыми внутрь друг к другу, крыльями летучей мыши, бьющимися бесшумно, уродливыми цепкими лапами и колючими хвостами, которые хлестали без необходимости и вызывали тревогу. И хуже всего то, что они никогда не говорили и не смеялись, и никогда не улыбались, потому что у них вообще не было лиц, чтобы улыбаться, а только многозначительная пустота там, где должно быть лицо. Все, что они делали, это хватались, летали и щекотали; таков был образ жизни ночных призраков.

По мере того как группа снижалась, вершины Тока поднимались серыми и возвышались со всех сторон, и было ясно видно, что на этом суровом и бесстрастном граните бесконечных сумерек ничего живого не существовало. На еще более низких высотах смертоносные огни в воздухе угасали, и встречалась лишь первобытная чернота пустоты, за исключением верхних ярусов, где тонкие вершины выделялись, словно гоблины. Вскоре вершины оказались очень далеко, и вокруг не было ничего, кроме сильных порывов ветра, наполненных сыростью самых нижних гротов. Затем, в конце концов, ночные призраки приземлились на землю, полную невидимых вещей, которые ощущались как слои костей, и оставили Картера совсем одного в этой черной долине.

Доставить его туда было обязанностью ночных стражей, охраняющих Нгранек; и, сделав это, они бесшумно улетели. Когда Картер попытался отследить их полет, он обнаружил, что не может, поскольку даже вершины Тока скрылись из виду.

Вокруг не было ничего, кроме тьмы, ужаса, тишины и костей.

Картер знал из определённого источника, что находится в долине Пнатх.

Там, где ползают и роют норы огромные бхолы; но он не знал, чего ожидать, потому что никто никогда не видел бхола и даже не догадывался, каково это существо. О бхолах известно лишь по смутным слухам, по шороху, который они издают среди гор костей, и по скользкому ощущению, которое они издают, проползая мимо одного из них. Их нельзя увидеть, потому что они ползают только в темноте. Картер не хотел встречаться с бхолом, поэтому внимательно прислушивался к любым звукам в неизвестных глубинах костей вокруг него. Даже в этом устрашающем месте у него был план и цель, ибо шепот о Пнате и его приближениях был знаком тому, с кем он много разговаривал в старые времена. Короче говоря, казалось довольно вероятным, что это то место, куда все гули бодрствующего мира сбрасывают остатки своих пиршеств; и что, если ему повезет, он может наткнуться на ту могучую скалу, которая выше даже вершин Тока и отмечает край их владений. Гроздья костей указывали ему, где искать, и, найдя их, он мог позвать упыря, чтобы тот спустил лестницу; как ни странно, у него была очень своеобразная связь с этими ужасными существами.

Один человек, которого он знал в Бостоне — художник, создававший странные картины и имевший тайную мастерскую в старинном и нечестивом переулке возле кладбища, — на самом деле подружился с гулями и научил его понимать более простую часть их отвратительного писка и бормотания. Этот человек наконец исчез, и Картер не был уверен, что сможет найти его сейчас и впервые в стране снов использовать тот далёкий английский язык своей туманной бодрствующей жизни. В любом случае, он чувствовал, что сможет уговорить гуля вывести его из Пната; и лучше встретить гуля, которого можно увидеть, чем булл, которого нельзя увидеть.

Итак, Картер шел в темноте и бежал, когда ему казалось, что он слышит что-то среди костей под ногами. Однажды он наткнулся на каменистый склон и понял, что это, должно быть, подножие одной из вершин Тока. Затем, наконец, он услышал чудовищный грохот и лязг, доносившийся высоко в воздух, и убедился, что приблизился к скале упырей. Он не был уверен, что его слышно из этой долины, расположенной в нескольких милях ниже, но понял, что во внутреннем мире действуют странные законы. Пока он размышлял, его поразила летящая кость, такая тяжелая, что это, должно быть, был череп, и, осознав свою близость к роковой скале, он издал как мог тот пронзительный крик, который является зовом упыря.

Звук распространяется медленно, поэтому прошло некоторое время, прежде чем он услышал ответный блеяние. Но наконец он раздался, и вскоре ему сообщили, что опустят веревочную лестницу. Ожидание было очень напряженным, поскольку невозможно было предсказать, что могло взбудоражить кости его криками.

И действительно, вскоре он услышал вдалеке смутный шорох.

По мере приближения этого события он чувствовал себя все более и более неловко;

потому что он не хотел отходить от того места, где должна была стоять лестница.

Наконец напряжение стало почти невыносимым, и он уже собирался в панике бежать, когда глухой удар чего-то о недавно сваленные кости неподалеку привлек его внимание, отвлекая от другого звука. Это была лестница, и после минуты нащупывания он крепко схватил ее руками. Но другой звук не прекращался и преследовал его даже во время подъема. Он поднялся на полтора метра от земли, когда дребезжание снизу стало особенно отчетливым, и был на высоте около метра, когда что-то раскачало лестницу снизу. На высоте, должно быть, метров пятнадцать или двадцать, он почувствовал, как его бок задело чем-то большим и скользким, что попеременно становилось выпуклым и вогнутым, извиваясь, и после этого он отчаянно карабкался, пытаясь избежать невыносимого прикосновения этого отвратительного и перекормленного мерзавца, чью фигуру никто не мог разглядеть.

Часами он карабкался с ноющими руками и мозолистыми ладонями, снова и снова видя серый, смертоносный огонь и неудобные вершины Тока. Наконец он разглядел над собой выступающий край огромной скалы, где обитали гули, вертикальную сторону которой он не мог разглядеть; а несколько часов спустя он увидел странное лицо, выглядывающее из-за него, подобно горгулье, выглядывающей из-за парапета Нотр-Дама. Это чуть не заставило его потерять равновесие, но мгновение спустя он снова стал самим собой; ведь его исчезнувший друг Ричард Пикман однажды познакомил его с гулем, и он хорошо знал их собачьи морды, сутулые фигуры и невыразимые странности. Поэтому он был полностью спокоен, когда это ужасное существо вытащило его из головокружительной пустоты за край скалы, и не закричал ни на частично сгоревшие отходы, скопившиеся сбоку, ни на присевшие круги гулей, которые грызли и с любопытством наблюдали.

Теперь он находился на тускло освещенной равнине, единственными топографическими особенностями которой были огромные валуны и входы в норы. Гули в целом были почтительны, хотя один из них и попытался ущипнуть его, а несколько других вопросительно разглядывали его худобу. Терпеливо переговариваясь, он расспросил о своем пропавшем друге и обнаружил, что стал довольно известным гулем в безднах, расположенных ближе к бодрствующему миру. Пожилой гуль зеленоватого цвета предложил проводить его в нынешнее жилище Пикмана, поэтому, несмотря на естественное отвращение, он последовал за существом в просторную нору и полз за ним несколько часов в кромешной тьме отвратительной плесени. Они вышли на тусклую равнину, усеянную причудливыми обломками земли — старыми надгробиями, разбитыми урнами и гротескными фрагментами памятников, — и Картер с некоторым волнением осознал, что, вероятно, находится ближе к миру бодрствования, чем когда-либо с тех пор, как спустился по семистам ступеням из огненной пещеры к Вратам Глубокого Сна.

Там, на надгробном камне 1768 года, украденном с кладбища Гранари в

В Бостоне сидел упырь, некогда бывший художником Ричардом Аптоном Пикманом. Он был голым и резиновым, и приобрел столько жутковатых черт лица, что его человеческое происхождение уже было неясно. Но он все еще помнил немного английского и мог разговаривать с Картером, издавая хрипы и односложные фразы, время от времени получая помощь от бормотания упырей.

Когда стало известно, что Картер желает добраться до зачарованного леса, а оттуда до города Селефаис в Оот-Наргаи за Танарианскими холмами, это показалось весьма сомнительным; ведь эти упыри из мира бодрствования не имеют дела с кладбищами верхнего мира снов (оставляя это болотам с перепончатыми лапами, которые рождаются в мертвых городах), и между их пропастью и зачарованным лесом существует множество препятствий, включая ужасное королевство гугов.

Гуги, волосатые и гигантские, когда-то возводили в этом лесу каменные круги и приносили странные жертвы Иным Богам и ползающему хаосу Ньярлатотепу, пока однажды ночью их мерзость не достигла слуха земных богов, и они не были изгнаны в пещеры внизу. Только огромная каменная ловушка с железным кольцом соединяет бездну земных упырей с зачарованным лесом, и гуги боятся открывать её из-за проклятия. Непостижимо, чтобы смертный сновидец мог пройти через их пещерное царство и выйти через эту дверь; ибо смертные сновидцы были их прежней пищей, и у них есть легенды о восхитительной вкусности таких сновидцев, хотя изгнание ограничило их рацион призраками, этими отвратительными существами, которые умирают в свете и которые живут в сводах Зина и прыгают на длинных задних лапах, как кенгуру.

Итак, упырь Пикман посоветовал Картеру либо покинуть бездну в Саркоманде, этом заброшенном городе в долине под Ленгом, где черные, наполненные азотом лестницы, охраняемые крылатыми диоритовыми львами, ведут из страны снов в нижние пропасти, либо вернуться через церковное кладбище в мир бодрствования и начать поиски заново, спустившись по семидесяти ступеням легкого сна к огненной пещере и семистам ступеням к Вратам Глубокого Сна и зачарованному лесу. Однако это не устраивало искателя; ибо он ничего не знал о пути из Ленга в Оот-Наргаи и также не хотел просыпаться, опасаясь забыть все, чего он достиг в этом сне. Забыть величественные и небесные лики тех северных моряков, которые торговали ониксом в Селефаисе и которые, будучи сынами богов, должны были указать путь в холодную пустыню и Кадат, где обитают Великие, было бы губительно для его стремлений.

После долгих уговоров упырь согласился провести своего гостя внутрь великой стены королевства великанов. Был один шанс, что Картеру удастся пробраться через это сумеречное царство круглых каменных башен в час, когда великаны будут сыты и храпеть в помещениях, и добраться до центральной башни со знаком Кота, к которой ведут лестницы, поднимающиеся на этот камень.

Люк в заколдованном лесу. Пикман даже согласился одолжить трех гулей, чтобы они помогли ему поднять каменную дверь с помощью рычага надгробного камня; ведь гули несколько напуганы, и они часто убегают со своих огромных кладбищ, когда видят там пиршество.

Он также посоветовал Картеру самому переодеться в гуля; сбрить бороду, которую он отрастил (ведь у гулей ее нет), валяться голым в плесени, чтобы получить подходящую поверхность, и бежать обычной сутулой походкой, неся одежду в свертке, словно отборный кусок из гробницы. Они доберутся до города гулей — который совпадает с границами всего королевства — через соответствующие норы, выйдя на кладбище недалеко от башни Кота, в которой находится лестница. Однако им следует остерегаться большой пещеры рядом с кладбищем; ибо это вход в склепы Зина, и мстительные гасты всегда стоят там на страже, смертельно опасаясь обитателей верхней бездны, которые охотятся на них. Гасты пытаются выйти, когда гули спят, и нападают на гулей так же легко, как и на гулей, потому что не могут различать. Они очень примитивны и едят друг друга. У гугов есть часовой в узком месте в подземельях Зина, но он часто сонный и иногда его застает врасплох отряд гастов. Хотя гасты не могут жить при настоящем свете, они способны часами выдерживать серые сумерки бездны.

Наконец, Картер, вместе с тремя услужливыми гулями, прополз по бесконечным норам, неся сланцевый надгробный камень полковника Неемии Дерби, умершего в 1719 году, с кладбища на Чартер-стрит в Салеме. Выйдя снова в сумерки, они оказались в лесу из огромных, покрытых лишайником монолитов, достигающих почти всей высоты, и образующих скромные надгробия гулей. Справа от норы, из которой они выползли, и сквозь ряды монолитов, открывался потрясающий вид на циклопические круглые башни, бесконечно возвышающиеся в серый воздух недр земли. Это был великий город гулей, дверные проемы которого достигают тридцати футов в высоту. Гули часто приходят сюда, ибо похороненный гуг может прокормить целую общину почти год, и даже с учетом дополнительной опасности лучше рыть норы для гулей, чем возиться с могилами людей. Теперь Картер понимал, что иногда под ним в долине Пнат ощущаются кости титана.

Прямо перед собой, за пределами кладбища, возвышалась отвесная скала, у подножия которой зияла огромная и внушающая страх пещера. Гули велели Картеру избегать её по возможности, поскольку это был вход в нечестивые склепы Зина, где гули охотятся на призраков в темноте. И действительно, это предупреждение вскоре полностью оправдалось; в тот момент, когда гуль начал крадиться к башням, чтобы проверить, правильно ли выбрано время отдыха гулей, в мраке устья этой огромной пещеры засияла первая пара

Сначала желтовато-красные глаза, затем еще одни, что указывало на то, что гугов стало на одного часового меньше, и что у призраков действительно превосходное обоняние. Поэтому гуль вернулся в нору и жестом приказал своим спутникам молчать. Лучше было оставить призраков на произвол судьбы, и существовала вероятность, что они скоро отступят, поскольку, естественно, они довольно устали после того, как справились с гугом-часовым в черных подземельях. Через мгновение что-то размером с небольшую лошадь выпрыгнуло в серый закат, и Картера стошнило от вида этого отвратительного и мерзкого зверя, чье лицо так удивительно похоже на человеческое, несмотря на отсутствие носа, лба и других важных деталей.

Вскоре из пещеры выпрыгнули ещё три гаста, чтобы присоединиться к своему сородичу, и один из упырей тихонько пробормотал Картеру, что отсутствие боевых шрамов — плохой знак. Это доказывало, что они вовсе не сражались с часовым-гугом, а просто проскользнули мимо него, пока он спал, так что их сила и свирепость оставались неизменными и сохранятся до тех пор, пока они не найдут и не избавятся от жертвы. Было очень неприятно видеть этих грязных и непропорциональных животных, которых вскоре стало около пятнадцати, копошащихся и совершающих свои кенгуруподобные прыжки в сером сумраке, где возвышались башни-титаны и монолиты, но ещё более неприятно было, когда они переговаривались между собой кашляющим гортанным языком гастов. И всё же, какими бы ужасными они ни были, они не были так ужасны, как то, что вскоре с тревожной внезапностью вышло из пещеры вслед за ними.

Это была лапа, длиной в два с половиной фута, снабженная грозными когтями. За ней следовала другая лапа, а затем огромная черная, покрытая мехом рука, к которой обе лапы были прикреплены короткими предплечьями. Затем засияли два розовых глаза, и в поле зрения покачнулась голова пробудившегося гугского часового, размером с бочку. Глаза выступали на два дюйма с каждой стороны, прикрытые костными выступами, заросшими грубой шерстью. Но голова была ужасна главным образом из-за пасти. Эта пасть имела огромные желтые клыки и тянулась от верха до низа головы, открываясь вертикально, а не горизонтально.

Но прежде чем этот несчастный гуг смог выбраться из пещеры и подняться на все свои двадцать футов, на него набросились мстительные призраки. Картер на мгновение испугался, что поднимет тревогу и разбудит всех своих сородичей, пока один из призраков тихо не пробормотал, что у гугов нет голоса, а они общаются с помощью мимики. Последовавшая за этим битва была поистине ужасной. Со всех сторон ядовитые призраки лихорадочно бросались на подползающего гуга, кусая и разрывая его мордами и калеча своими твердыми острыми копытами.

Всё это время они возбужденно кашляли и кричали, когда огромная вертикальная пасть гуга время от времени впивалась в кого-нибудь из них, так что шум боя наверняка разбудил бы спящий город, если бы не...

Ослабление часового привело к тому, что действие стало перемещаться все дальше и дальше вглубь пещеры. Вскоре шум полностью скрылся из виду в темноте, и лишь изредка его продолжали отдавать зловещие отголоски.

Затем самый бдительный из упырей подал сигнал к движению, и Картер последовал за тремя бегущими из леса монолитов в темные, зловонные улицы этого ужасного города, чьи округлые башни из циклопического камня взмывали ввысь. Они бесшумно брели по шероховатой каменной мостовой, с отвращением слушая отвратительное приглушенное фырканье из больших черных дверных проемов, которые напоминали о сне упырей. Опасаясь окончания часа отдыха, упыри ускорили шаг; но даже так путешествие не было коротким, ибо расстояния в этом городе великанов огромны. Наконец, однако, они вышли на относительно открытое пространство перед башней, еще большей, чем остальные, над колоссальным дверным проемом которой был закреплен в барельефе чудовищный символ, от которого содрогивался человек, не понимая его значения. Это была центральная башня со знаком Кота, а те огромные каменные ступени, едва различимые в сумерках внутри, были началом великого лестничного пролета, ведущего в верхнюю страну снов и заколдованный лес.

Теперь начался бесконечный подъем в кромешной темноте; он был практически невозможен из-за чудовищных размеров ступеней, предназначенных для гулей и поэтому достигавших почти метра в высоту. Картер не мог точно оценить их количество, так как вскоре так устал, что неутомимым и гибким гулям пришлось ему помогать. На протяжении всего бесконечного подъема таилась опасность обнаружения и преследования; ведь хотя ни один гуг не осмеливается поднять каменную дверь в лес из-за проклятия Великих, таких ограничений нет в отношении башни и ступеней, и сбежавших гулей часто преследуют даже до самой вершины. Уши гулей настолько остры, что босые ноги и руки альпинистов можно было легко услышать, когда город просыпался; и, конечно же, шагающим великанам, привыкшим к темноте во время охоты на гулей в подземельях Зина, потребовалось бы совсем немного времени, чтобы догнать свою меньшую и более медлительную добычу на этих циклопических ступенях. Было очень печально осознавать, что бесшумные преследующие их гуги будут совершенно неслышны, а внезапно и неожиданно нападут на альпинистов в темноте. Традиционный страх перед гугами, присущий упырям, также нельзя было считать оправданным в этом странном месте, где преимущества были на стороне гугов. Существовала также опасность со стороны скрытных и ядовитых призраков, которые часто запрыгивали в башню во время сна гугов. Если гуги спали долго, а призраки вскоре возвращались из пещеры, запах альпинистов мог легко уловить эти отвратительные и злобные существа; в таком случае, пожалуй, лучше было бы быть съеденным гугом.

Затем, после долгих веков восхождения, из темноты сверху раздался кашель; и события приняли очень серьезный и неожиданный оборот. Стало ясно, что в башню до прихода Картера и его проводников забрело какое-то чудовище, а может быть, даже несколько; и было столь же ясно, что опасность подстерегает совсем рядом.

После секундного замирания духа главный упырь прижал Картера к стене и расположил своих двух сородичей наилучшим образом, подняв старый сланцевый надгробный камень для сокрушительного удара, как только враг может появиться в поле зрения. Упыри умеют видеть в темноте, поэтому отряд оказался в не таком плачевном положении, как если бы Картер был один. В следующее мгновение стук копыт показал, как спускается вниз по меньшей мере одно животное, и упыри с каменными плитами приготовили оружие для отчаянного удара. Вскоре в поле зрения вспыхнули два желтовато-красных глаза, и сквозь стук хрипов стало слышно тяжелое дыхание упыря. Когда он спрыгнул на ступеньку над упырями, те с невероятной силой ударили по древнему надгробному камню, так что после хрипа и удушья жертва рухнула в мерзкую кучу. Казалось, это было только одно животное, и, немного прислушавшись, упыри постучали по Картеру, подавая сигнал продолжить. Как и прежде, они были обязаны помочь ему; и он был рад покинуть это место бойни, где чудовищные останки призрака остаются невидимыми в темноте.

Наконец, упыри остановили своего спутника; и, ощупав его сверху, Картер понял, что наконец-то добрался до огромного каменного люка. Полностью открыть такую огромную штуковину было немыслимо, но упыри надеялись приподнять её настолько, чтобы подложить под неё надгробный камень в качестве опоры и позволить Картеру сбежать через щель. Сами они планировали спуститься вниз и вернуться через город упырей, поскольку были очень неуловимы и не знали пути по суше к призрачному Саркоманду с его вратами в пропасть, охраняемыми львами.

Эти три упыря изо всех сил пытались пробить каменную дверь над собой, и Картер изо всех сил помогал им. Они решили, что край у верхней части лестницы — тот самый, и приложили все силы к этому, используя свои, по всей видимости, накачанные мышцы. Через несколько мгновений появился проблеск света; и Картер, которому была поручена эта задача, просунул конец старого надгробного камня в отверстие. Последовал мощный толчок; но продвижение было очень медленным, и им, конечно же, приходилось возвращаться на исходную позицию каждый раз, когда им не удавалось повернуть плиту и подпереть портал.

Внезапно их отчаяние многократно усилилось от звука, доносившегося со ступеней внизу. Это был лишь глухой стук и грохот копыт убитого призрака, скатывавшегося вниз; но из всех возможных причин

Ничто из того, что тело смещалось и перекатывалось, не внушало ни малейшего оптимизма.

Поэтому, зная повадки упырей, те принялись за дело в некотором роде в неистовстве; и удивительно быстро подняли дверь так высоко, что смогли удерживать ее неподвижно, пока Картер поворачивал плиту, оставляя достаточно большое отверстие.

Теперь они помогли Картеру пройти, позволив ему забраться им на плечи, словно на резиновые лапы, а затем направляя его ноги, когда он цеплялся за священную землю верхней страны снов снаружи. Еще секунда, и они сами прошли, отбросив надгробный камень и закрыв огромный люк, в то время как снизу послышалось тяжелое дыхание. Из-за проклятия Великих Ничто не могло никогда выйти из этого портала, поэтому с глубоким облегчением и чувством покоя Картер спокойно лежал на густых, причудливых грибах зачарованного леса, а его проводники присели неподалеку, как отдыхают гули.

Каким бы странным ни был тот заколдованный лес, через который он пробирался так давно, он, несомненно, был убежищем и наслаждением после бездн, которые он теперь оставил позади. Вокруг не было ни одного живого обитателя, ибо зуги избегали таинственной двери в страхе, и Картер тотчас же посоветовался со своими гулями об их дальнейших действиях. Возвращаться через башню они больше не осмеливались, и мир бодрствования не привлекал их, когда они узнали, что им предстоит пройти мимо жрецов Нашта и Каман-Таха в огненной пещере. Поэтому, наконец, они решили вернуться через Саркоманд и его врата в бездну, хотя о том, как туда добраться, они ничего не знали. Картер вспомнил, что они находятся в долине под Ленгом, и вспомнил также, что видел в Дилат-Лине зловещего, раскосоглазого старого купца, который, как говорили, торговал на Ленге. Поэтому он посоветовал гулям отправиться на поиски Дилат-Лина, перейдя через поля к Ниру и Скаи и следуя вдоль реки до ее устья. Они тут же решили так и поступить и, не теряя времени, поспешили прочь, поскольку сгущающиеся сумерки обещали долгую ночь в пути. Картер пожал лапы этим отвратительным зверям, поблагодарив их за помощь и выразив свою признательность зверю, который когда-то был Пикманом; но не смог сдержать вздоха удовольствия, когда они ушли. Ибо упырь есть упырь, и в лучшем случае — неприятный спутник для человека. После этого Картер отправился к лесному пруду и очистился от грязи подземного мира, затем снова надел одежду, которую так бережно нёс.

В этом грозном лесу чудовищных деревьев уже стемнело, но благодаря фосфоресценции можно было передвигаться так же, как и днем; поэтому Картер отправился по известному маршруту к Селефаису, в Оот-Наргаи, за Танарианскими холмами. Идя, он думал о зебре, которую оставил привязанной к ясеню на Нгранеке в далеком Ориабе много веков назад, и задавался вопросом, кормил ли ее какой-нибудь собиратель лавы и выпустил ли на волю. Он также задавался вопросом, вернется ли он когда-нибудь в Бахарну и заплатит ли за зебру, убитую ночью в тех древних руинах на берегу Ята, и не заберет ли старый трактирщик ее.

Помни его. Такие мысли приходили ему в голову, когда он вновь обретал покой в верхнем мире снов.

Но вскоре его продвижение было прервано звуком из очень большого дупла дерева. Он избежал большого круга камней, поскольку не хотел сейчас разговаривать с зугами; но по странному трепету в этом огромном дереве стало ясно, что где-то в другом месте заседают важные советы. Приблизившись, он разобрал акценты напряженной и жаркой дискуссии; и вскоре осознал то, что вызывало у него наибольшую озабоченность. В этом верховном собрании зугов обсуждалась война с котами. Все началось с потери отряда, который пробрался вслед за Картером к Ултару, и которого коты справедливо наказали за неподобающие намерения. Этот вопрос давно терзал; и теперь, или по крайней мере в течение месяца, собранные зуги собирались нанести удар по всему кошачьему племени серией внезапных атак, заставая врасплох отдельных котов или группы котов и не давая даже бесчисленным котам Ултара должной возможности подготовиться и мобилизоваться. Таков был план зугов, и Картер понимал, что должен сорвать его, прежде чем отправиться в свой грандиозный поход.

Поэтому Рэндольф Картер очень тихо подкрался к опушке леса и разнес кошачий крик по залитым звездным светом полям. И огромный грималкин из соседней хижины подхватил бремя и передал его через мили холмистых лугов воинам большим и маленьким, черным, серым, тигровым, белым, желтым и смешанным; и он эхом разнесся по Ниру и за Скаи даже до Ултара, и многочисленные коты Ултара закричали хором и выстроились в строй. К счастью, луны еще не было, поэтому все коты были на земле. Быстро и бесшумно прыгая, они выскочили из каждого очага и крыши дома и хлынули огромным пушистым морем через равнины к опушке леса. Картер был там, чтобы встретить их, и вид стройных, здоровых котов действительно порадовал его глаза после всего, что он видел и с чем ходил в бездне. Он был рад видеть своего почтенного друга и некогда спасителя во главе отряда Ултара, с воротником, символизирующим воинское звание, на стройной шее и усами, ощетинившимися под воинственным углом. Ещё лучше было то, что в этой армии младшим лейтенантом оказался тот самый молодой человек, который оказался тем самым маленьким котёнком из гостиницы, которому Картер дал блюдце с густыми сливками тем давно ушедшим утром в Ултаре. Теперь это был крепкий и многообещающий кот, который мурлыкал, пожимая руку своему другу. Его дед сказал, что у него всё хорошо в армии и что после ещё одной кампании он вполне может рассчитывать на звание капитана.

Картер изложил опасность, угрожающую кошачьему племени, и был вознагражден хриплым мурлыканьем благодарности со всех сторон. Посоветовавшись с генералами, он подготовил план немедленных действий, который предусматривал немедленное наступление на совет зугов и другие известные опорные пункты зугов, чтобы предотвратить их внезапное нападение.

нападений и принуждения их к соглашению перед мобилизацией их армии вторжения. После этого, без малейшей задержки, этот огромный океан кошек затопил зачарованный лес и хлынул вокруг дерева совета и большого каменного круга. Трепетание достигло панической точки, когда враг увидел пришельцев, и среди скрытных и любопытных коричневых зугов сопротивление было очень незначительным.

Они поняли, что их заранее победили, и, отказавшись от мыслей о мести, обратились к мыслям о самосохранении.

Половина кошек расположилась по кругу, а захваченные зуги оказались в центре, оставив свободным проход, по которому шли остальные пленники, собранные другими кошками в других частях леса.

Условия обсуждались долго, Картер выступал в роли переводчика, и было решено, что зуги могут остаться свободным племенем при условии ежегодной выплаты кошкам большой дани в виде куропаток, перепелов и фазанов из менее сказочных частей их леса. Двенадцать молодых зугов из знатных семей были взяты в заложники и содержались в Храме Кошек в Ултаре, а победители ясно дали понять, что любое исчезновение кошек на границах владений зугов повлечет за собой крайне катастрофические последствия для зугов.

Разобравшись с этими вопросами, собравшиеся кошки нарушили строй и позволили зугам по одному разойтись по своим домам, куда те поспешили, бросая множество угрюмых оглядываний.

Старый кот-генерал предложил Картеру сопровождение через лес до любой границы, куда бы тот ни захотел добраться, полагая, что зуги, скорее всего, будут питать к нему сильную неприязнь за то, что его воинственная затея не увенчалась успехом. Картер с благодарностью принял это предложение; не только из-за безопасности, которую оно обеспечивало, но и потому, что ему нравилось изящное общество котов. И вот, в окружении приятного и игривого полка, расслабленного после успешного выполнения своего долга, Рэндольф Картер с достоинством шел по этому зачарованному и фосфоресцирующему лесу титанов, рассказывая о своем походе старому генералу и его внуку, в то время как другие члены отряда предавались фантастическим забавам или гонялись за опавшими листьями, которые ветер нес среди грибов первобытной земли. А старый кот сказал, что много слышал о неизвестном Кадате в холодной пустыне, но не знает, где он находится. Что касается чудесного города заката, он даже не слышал о нем, но с радостью расскажет Картеру все, что тот узнает позже.

Он дал ищущему несколько паролей, имеющих большую ценность среди котов страны снов, и особенно рекомендовал его старому вождю котов в Селефаисе, куда тот направлялся. Этот старый кот, уже немного знакомый Картеру, был благородным мальтийским болонкой и мог оказать большое влияние на любую сделку. Когда они подошли к краю леса, был рассвет, и

Картер неохотно попрощался со своими друзьями. Молодой младший лейтенант, которого он встретил еще котенком, последовал бы за ним, если бы старый генерал не запретил это, но этот суровый патриарх настаивал, что путь долга лежит на племени и армии. Поэтому Картер отправился в одиночку по золотистым полям, таинственно простирающимся вдоль реки, окаймленной ивами, а коты вернулись в лес.

Путешественник прекрасно знал те райские уголки, что простирались между лесом и Кернерийским морем, и беззаботно следовал за поющей рекой Укранос, указывавшей ему путь. Солнце поднималось всё выше над пологими склонами рощ и лугов, усиливая краски тысяч цветов, украшавших каждый холм и лощину. Благословенная дымка окутала всю эту местность, где солнечного света было немного больше, чем в других местах, и звучало больше летнего жужжания птиц и пчёл; так что люди шли по ней, словно по сказочному месту, и испытывали больше радости и удивления, чем когда-либо вспоминали впоследствии.

К полудню Картер достиг яшмовых террас Кирана, которые спускаются к берегу реки и возвышаются над этим прекрасным храмом, куда царь Илек-Вада раз в год прибывает из своего далекого царства по сумеречному морю в золотом паланкине, чтобы помолиться богу Украносу, который пел ему в юности, когда он жил в хижине на берегу реки. Весь храм покрыт яшмой, занимающей акр земли своими стенами и дворами, семью башнями с остроконечными шпилями и внутренним святилищем, где река впадает через скрытые каналы, и бог тихо поет ночью. Много раз луна слышит странную музыку, освещая эти дворы, террасы и шпили, но является ли эта музыка песнью бога или пением загадочных жрецов, никто, кроме царя Илек-Вада, не может сказать; ибо только он входил в храм или видел жрецов. Теперь, в дневной сонливости, этот резной и изящный храм молчал, и Картер слышал лишь журчание большого ручья и жужжание птиц и пчел, идя дальше под зачарованным солнцем.

Весь тот день паломник бродил по благоухающим лугам и в тени пологих холмов, обращенных к реке, где стояли мирные соломенные домики и святилища любезных богов, вырезанные из яшмы или хризоберила. Иногда он шел близко к берегу Украноса и насвистывал проворным и переливающимся рыбам этого кристально чистого ручья, а иногда останавливался среди шелестящих камышей и смотрел на большой темный лес на другом берегу, деревья которого спускались прямо к кромке воды. В прежних снах он видел, как из этого леса робко выходили на воду причудливые неуклюжие буопоты, но теперь он не мог увидеть ни одного. Время от времени он останавливался, чтобы понаблюдать, как хищная рыба ловит рыбу, заманивая ее к воде соблазнительной чешуей.

на солнце, и схваченный за клюв огромной пастью, когда крылатый охотник попытался стремительно наброситься на него.

Ближе к вечеру он поднялся на невысокий травянистый холм и увидел перед собой, в лучах заходящего солнца, тысячи позолоченных шпилей Трана. Невероятно величественны алебастровые стены этого удивительного города, спускающиеся внутрь к вершине и высеченные из цельного куска каким-то неизвестным способом, ибо они древнее памяти. И все же, какими бы высокими они ни были со своими сотней ворот и двумястами башенками, расположенные внутри башни, все белые под своими золотыми шпилями, еще выше; так что люди на окружающей равнине видят, как они взмывают в небо, иногда сияя чисто, иногда окутанные клубами облаков и тумана, а иногда окутанные облаками ниже, с их самыми высокими вершинами, свободно пылающими над паром. Там, где ворота Трана открываются на реку, возвышаются огромные мраморные причалы, на якоре неспешно плывут богато украшенные галеоны из благоухающего кедра и каламандры, а на бочках и тюках с иероглифами далеких странников сидят странные бородатые моряки. За стенами простирается сельскохозяйственная местность, где между небольшими холмами мечтательно расположились маленькие белые домики, а узкие дороги со множеством каменных мостов изящно петляют среди ручьев и садов.

Вечером Картер шел по этой зеленой земле, наблюдая, как сумерки поднимаются от реки к великолепным золотым шпилям Трана. И как раз в сумерках он подошел к южным воротам, где его остановил страж в красной мантии, пока он не рассказал три невероятных сна и не доказал, что он достойный сновидец, способный ходить по крутым таинственным улицам Трана и задерживаться на базарах, где продавались товары с роскошных галеонов. Затем он вошел в этот невероятный город; сквозь стену такой толщины, что ворота были туннелем, а затем по извилистым и волнистым дорогам, глубоким и узким между устремленными к небу башнями. Свет проникал сквозь решетчатые и балконные окна, а звуки лютни и флейты робко доносились из внутренних дворов, где журчали мраморные фонтаны. Картер знал дорогу и, пробираясь по темным улочкам к реке, в старой морской таверне встретил капитанов и моряков, которых знал во множестве других снов. Там он купил билет до Селефаис на большом зеленом галеоне и остановился на ночь, предварительно серьезно поговорив с почтенным котом той гостиницы, который, моргая, дремал перед огромным очагом и мечтая о старых войнах и забытых богах.

Утром Картер поднялся на борт галеона, направлявшегося в Селефаис, и сел на носу, когда отпустили канаты и начался долгий путь к Керенерийскому морю. На протяжении многих лиг берега оставались почти такими же, как и выше Трана, лишь изредка на дальних холмах справа возвышались причудливые храмы.

и сонную деревушку на берегу с крутыми красными крышами и сетями, расстеленными на солнце. Помня о своих поисках, Картер тщательно расспросил всех моряков о тех, кого они встречали в тавернах Селефаис, спрашивая имена и обычаи странных людей с длинными узкими глазами, длинными мочками ушей, тонкими носами и заостренными подбородками, которые прибывали на темных кораблях с севера и обменивали оникс на резной нефрит, плетеное золото и маленьких красных поющих птичек Селефаис. О них моряки знали немногое, кроме того, что они говорили очень редко и внушали некий трепет.

Их земля, расположенная очень далеко, называлась Инганок, и мало кто осмеливался туда отправиться, потому что это была холодная, сумеречная земля, которая, как говорили, находилась недалеко от неприятного Ленга; хотя высокие, непроходимые горы возвышались со стороны, где, как считалось, находился Ленг, так что никто не мог сказать, действительно ли это зловещее плато с его ужасными каменными деревнями и не упоминаемым монастырем существовало, или же слухи были лишь страхом, который испытывали робкие люди по ночам, когда эти грозные вершины черной тенью вырисовывались на фоне восходящей луны. Конечно, люди достигали Ленга из самых разных океанов. О других границах Инганока эти моряки не имели ни малейшего представления, равно как и не слышали о холодной пустыне и неизвестном Кадате, за исключением смутных, ничем не подтвержденных сообщений. И о чудесном городе заката, который искал Картер, они вообще ничего не знали. Поэтому путешественник больше не спрашивал о далеких вещах, а выжидал подходящего момента, чтобы поговорить с этими странными людьми из холодного и сумеречного Инганока, которые являются потомками тех богов, которые высекли свои черты на Нгранеке.

Поздним вечером галеон достиг тех изгибов реки, что пересекают благоухающие джунгли Кледа. Здесь Картеру хотелось сойти на берег, ибо в этих тропических зарослях спят чудесные дворцы из слоновой кости, одинокие и нетронутые, где когда-то жили сказочные монархи страны, название которой забыто.

Заклинания Древних хранят эти места невредимыми и нетронутыми, ибо написано, что однажды они могут снова понадобиться; и караваны слонов мельком видели их издалека при лунном свете, хотя никто не осмеливался приблизиться к ним из-за хранителей, которым они обязаны своей целостностью. Но корабль двигался вперед, и сумерки заглушили дневной гул, и первые звезды над головой мерцали, отвечая на первые светлячки на берегах, когда джунгли оставались далеко позади, оставляя после себя лишь аромат, как воспоминание о том, что они когда-то были. И всю ночь галеон плыл мимо невидимых и незамеченных тайн. Однажды дозорный сообщил о пожарах на холмах к востоку, но сонный капитан сказал, что лучше не смотреть на них слишком пристально, поскольку совершенно непонятно, кто или что их поджег.

Утром река значительно расширилась, и Картер, увидев по домам вдоль берегов, понял, что они находятся недалеко от огромного торгового города Хланит.

На берегу Церенерийского моря. Здесь стены высечены из грубого гранита, а дома имеют причудливые остроконечные очертания с балочными и оштукатуренными фронтонами. Жители Хланита больше похожи на людей из мира бодрствования, чем на кого-либо из мира снов; поэтому город привлекает лишь для обмена, а ценится за добросовестную работу своих ремесленников. Причалы Хланита сделаны из дуба, и там галеон пришвартовался, пока капитан торговал в тавернах. Картер тоже сошел на берег и с любопытством осмотрел изрытые колеями улицы, где тяжело двигались деревянные телеги, запряженные волами, а лихорадочные торговцы бессмысленно выкрикивали названия своих товаров на базарах. Морские таверны располагались недалеко от причалов на мощеных улочках, покрытых солью от брызг приливов, и казались необычайно древними со своими низкими потолками с черными балками и окнами с зеленоватыми круглыми стеклами. Старые моряки в тех тавернах много говорили о далеких портах и рассказывали множество историй о любопытных людях из сумеречного Инганока, но мало что могли добавить к тому, что рассказывали моряки галеона. Затем, наконец, после долгой разгрузки и погрузки, корабль снова отплыл по закатному морю, и высокие стены и фронтоны Хланита становились все менее величественными, поскольку последний золотой свет дня наполнял их чудом и красотой, превосходящими все, что могли им дать люди.

Две ночи и два дня галеон плыл по Церенерийскому морю, не видя земли и разговаривая только с одним другим судном. Затем, ближе к закату второго дня, впереди вырисовывалась заснеженная вершина Арана с колышущимися на нижних склонах гинкго, и Картер понял, что они прибыли в страну Оот-Наргаи и чудесный город Селефаис. Быстро показались сверкающие минареты этого сказочного города, неповрежденные мраморные стены с бронзовыми статуями и большой каменный мост, где Наракса впадает в море. Затем за городом поднялись зеленые пологие холмы с рощами и садами асфоделей, а на них — небольшие святилища и домики; а вдали на заднем плане виднелся пурпурный хребет Танарианцев, могущественный и мистический, за которым лежали запретные пути в мир бодрствования и в другие области снов.

Гавань была полна расписных галер, некоторые из которых были из мраморного города Серанниан, расположенного в эфирном пространстве за пределами того места, где море встречается с небом, а другие — из более крупных портов на океанах страны грёз. Среди них рулевой пробирался к благоухающим пряностями причалам, где галеон пришвартовался в сумерках, когда миллионы огней города начали мерцать над водой. Вечно новый казался этот бессмертный город видений, ибо здесь время не имеет власти над ним или разрушать. Бирюзовый цвет Нат-Хортата остаётся неизменным, а восемьдесят жрецов в венках из орхидей — те же самые, кто построил его десять тысяч лет назад. Бронза больших ворот всё ещё сияет, и ониксовые мостовые никогда не изнашиваются и не ломаются. А огромные бронзовые статуи на стенах смотрят сверху вниз на купцов.

и погонщики верблюдов, старше сказок, но без единого седого волоска в своих раздвоенных бородах.

Картер не стал сразу искать храм, дворец или цитадель, а остался у морской стены среди торговцев и моряков. И когда слухи и легенды стали непреодолимыми, он отправился в старинную таверну, которую хорошо знал, и предавался снам о богах неизвестного Кадата, которого он искал. На следующий день он обыскал всю набережную в поисках странных моряков Инганока, но ему сказали, что никого из них сейчас нет в порту, их галера должна прибыть с севера только через две недели. Однако он нашел одного торабонианского моряка, который побывал в Инганоке и работал в ониксовых каменоломнях этого сумеречного места; и этот моряк сказал, что к северу от населенного региона определенно есть пустыня, которую, казалось, все боятся и избегают. Торабонианец высказал мнение, что эта пустыня ведет вокруг самого края непроходимых вершин к ужасному плато Ленга, и именно поэтому люди ее боятся; Хотя он и признавал существование других смутных рассказов о злых силах и безымянных стражах. Не знал он, может ли это быть легендарная пустыня, где стоит неизвестный Кадат; но казалось маловероятным, что эти силы и стражи, если они действительно существовали, были установлены напрасно.

На следующий день Картер поднялся по Улице Столбов к бирюзовому храму и поговорил с верховным жрецом. Хотя Нат-Хортат в основном почитается в Келефаисе, все Великие Боги упоминаются в дневных молитвах; и жрец был достаточно хорошо знаком с их настроениями. Подобно Аталу в далеком Ултаре, он настоятельно предостерегал от любых попыток увидеть их, заявляя, что они сварливы и капризны и находятся под странной защитой безмозглых Иных Богов извне, чья душа и посланник — ползающий хаос Ньярлатотеп. Их ревностное сокрытие чудесного города заката ясно показывало, что они не хотели, чтобы Картер достиг его, и было сомнительно, как бы они отнеслись к гостю, целью которого было увидеть их и ходатайствовать перед ними. Никто никогда не находил Кадат в прошлом, и было бы лучше, если бы никто не находил его и в будущем. Слухи, которые распространялись о том ониксовом замке Великих, нисколько не внушали доверия.

Поблагодарив первосвященника в короне из орхидей, Картер покинул храм и отправился на базар мясников, где жил старый вождь котов Селефаисы, грациозный и довольный жизнью. Это серое и величественное существо грелось на солнце на ониксовом тротуаре и лениво протянуло лапу, когда его хозяин приблизился.

Но когда Картер повторил пароли и данные, предоставленные ему старым котом-генералом Ултара, пушистый патриарх стал очень любезным и общительным; он рассказал много секретных знаний, известных котам на склонах Оот-Наргая, обращенных к морю. Более того, он повторил несколько уже рассказанных вещей.

его украдкой мимо робких прибрежных кошек Селефаиса, рядом с людьми Инганока, на чьих темных кораблях ни одна кошка не пойдет.

Кажется, эти люди обладают аурой, не свойственной земле, хотя это не причина, по которой ни одна кошка не плывет на их кораблях. Причина в том, что Инганок хранит тени, которые ни одна кошка не может вынести, поэтому во всем этом холодном сумеречном царстве никогда не слышно ни радостного мурлыканья, ни простодушного мяуканья. Никто не может сказать, связано ли это с чем-то, донесшимся до непроходимых вершин из гипотетического Ленга, или с чем-то, проникающим из холодной пустыни на севере; но остается фактом, что в этой далекой стране таится намек на космическое пространство, которое кошки не любят и к которому они более чувствительны, чем люди.

Поэтому они не поплывут на тёмных кораблях, которые стремятся к базальтовым причалам Инганока.

Старый вождь котов также подсказал ему, где найти своего друга, короля Куранеса, который в поздних снах Картера правил попеременно в розово-хрустальном дворце Семидесяти Наслаждений в Селефаисе и в башенном замке из облаков парящего в небе Серанниана. По-видимому, он больше не мог найти покоя в тех местах, но его охватила сильная тоска по английским скалам и холмам его детства; где в маленьких мечтательных деревушках по вечерам за решетчатыми окнами витают старые английские песни, и где серые церковные башни прекрасно выглядывают сквозь зелень далеких долин. Он не мог вернуться к этим местам в реальной жизни, потому что его тело было мертво; но он сделал то, что мог, и увидел во сне небольшой участок такой местности к востоку от города, где луга изящно поднимаются от морских скал к подножию Танарских холмов. Там он жил в сером готическом каменном особняке с видом на море и пытался представить, что это древний Тревор Тауэрс, где он родился и где тринадцать поколений его предков впервые увидели свет. А неподалеку, на побережье, он построил небольшую корнуоллскую рыбацкую деревушку с крутыми мощеными улочками, поселив там людей с наиболее английскими лицами и постоянно стремясь научить их любимым акцентам старых корнуоллских рыбаков. А в долине неподалеку он воздвиг большое нормандское аббатство, башню которого он мог видеть из своего окна, окружив ее на церковном кладбище серыми камнями с высеченными на них именами своих предков и мхом, чем-то похожим на мох старой Англии. Ибо хотя Куранес был монархом в стране грёз, со всеми воображаемыми пышностями и чудесами, великолепием и красотой, восторгами и наслаждениями, новизной и волнениями, которые были в его распоряжении, он с радостью навсегда отказался бы от всей своей власти, роскоши и свободы ради одного благословенного дня в качестве простого мальчика в той чистой и тихой Англии, той древней, любимой Англии, которая сформировала его личность и частью которой он всегда должен оставаться.

Итак, когда Картер попрощался с этим старым серым вождем котов, он не стал искать террасный дворец из розового хрусталя, а вышел через восточные ворота и прошел через поля, усеянные ромашками, к остроконечному фронтону, который он мельком увидел сквозь дубы парка, спускающегося к морским скалам. И со временем он дошел до большой живой изгороди и ворот с небольшой кирпичной сторожкой, и когда он позвонил в звонок, туда, хромая, впустил не облаченный в мантию и помазанный лакей дворца, а невысокий щетинистый старик в рубашке, который говорил, как мог, на своенравном диалекте далекого Корнуолла.

Картер поднялся по тенистой тропинке между деревьями, как можно ближе к английским деревьям, и взобрался на террасы среди садов, разбитых так, как во времена королевы Анны. У двери, по бокам которой стояли каменные кошки, его встретил усатый дворецкий в соответствующей ливрее; и вскоре его отвели в библиотеку, где Куранес, лорд Оот-Наргая и неба вокруг Серанниана, задумчиво сидел в кресле у окна, глядя на свою маленькую приморскую деревушку и желая, чтобы его старая няня вошла и отругала его за то, что он не был готов к этой ненавистной вечеринке на лужайке у викария, когда карета ждала, а его мать была на грани нервного срыва.

Куранес, одетый в халат, похожий на те, что носили лондонские портные в молодости, с нетерпением поднялся навстречу гостю; вид англосакса из реального мира был ему очень дорог, даже если это был саксон из Бостона, штат Массачусетс, а не из Корнуолла. И долго они говорили о давних временах, им было о чем поговорить, потому что оба были старыми мечтателями и хорошо знали чудеса невероятных мест. Куранес, действительно, побывал за пределами звезд, в абсолютной пустоте, и говорили, что он единственный, кто вернулся в здравом уме из такого путешествия.

Наконец Картер затронул тему своих поисков и задал своему хозяину те же вопросы, которые задавал многим другим. Куранес не знал, где находится Кадат или этот чудесный город на закате; но он знал, что Великие — очень опасные существа, и что у Иных Богов есть странные способы защитить их от наглого любопытства. Он многое узнал об Иных Богах в далёких уголках космоса, особенно в той области, где не существует формы, а цветные газы изучают самые сокровенные тайны.

Фиолетовый газ С'нгак рассказал ему ужасные вещи о ползущем хаосе Ньярлатотепе и предупредил никогда не приближаться к центральной пустоте, где демон-султан Азатот жадно грызет все вокруг в темноте. В общем, вмешиваться в дела Старейшин было нехорошо; и если они упорно препятствовали доступу к чудесному городу заката, лучше было и не искать этот город.

Кроме того, Куранес сомневался, получит ли его гость какую-либо выгоду от приезда в город, даже если ему удастся его завоевать. Сам он долгие годы мечтал и тосковал по прекрасной Селефаисе и земле Оот-Наргаи, и по свободе.

и красок, и богатого жизненного опыта, свободного от его оков, условностей и глупостей. Но теперь, когда он прибыл в этот город и эту землю и стал его королем, он обнаружил, что свобода и живость слишком быстро иссякли и стали монотонными из-за отсутствия связи с чем-либо прочным в его чувствах и воспоминаниях. Он был королем в Оот-Наргаи, но не находил в этом смысла и всегда тосковал по старым, знакомым вещам Англии, которые сформировали его юность. Он отдал бы все свое королевство за звон корнуэльских церковных колоколов над холмами, и все тысячи минаретов Селефаиса за крутые, простые крыши деревни неподалеку от его дома. Поэтому он сказал своему гостю, что неизвестный город заката, возможно, не содержит того содержания, которое он ищет, и что, возможно, ему лучше остаться славным и полузабытым сном. Ибо он часто бывал у Картера в старые добрые времена и хорошо знал прекрасные склоны Новой Англии, которые дали ему жизнь.

В конце концов, он был совершенно уверен, что искатель будет тосковать лишь по тем ранним, запомнившимся сценам: сиянию Бикон-Хилла вечером, высоким шпилям и извилистым улочкам живописного Кингспорта, седым двускатным крышам древнего, населенного ведьмами Аркхема, и благословенным милям лугов и долин, где тянулись каменные стены, а белые фронтоны фермерских домов выглядывали из зеленых зарослей. Об этом он рассказал Рэндольфу Картеру, но искатель все еще оставался верен своему намерению. И в конце концов они расстались, каждый со своей убежденностью, и Картер вернулся через бронзовые ворота в Селефаис и спустился по Улице Столпов к старой морской стене, где он еще поговорил с моряками из далеких мест и ждал темный корабль из холодного и сумеречного Инганока, чьи странные моряки и торговцы ониксом носили в себе кровь Великих.

В один звездный вечер, когда Фарос блистал над гаванью, в которую вошел долгожданный корабль, в старинных тавернах вдоль морской стены один за другим появлялись странные на вид моряки и торговцы, группы за группами. Было очень волнительно снова увидеть эти живые лица, так похожие на божественные черты Нгранека, но Картер не спешил разговаривать с молчаливыми моряками. Он не знал, сколько гордости, скрытности и смутных воспоминаний могут быть в этих детях Великих, и был уверен, что неразумно рассказывать им о своих поисках или слишком подробно расспрашивать о холодной пустыне, простирающейся к северу от их сумеречной земли. Они мало разговаривали с другими людьми в этих старинных морских тавернах; но собирались группами в укромных уголках и пели между собой завораживающие мелодии неизвестных мест или рассказывали друг другу длинные истории на языках, чуждых остальной части страны снов. Эти мелодии и рассказы были настолько редкими и трогательными, что по лицам слушателей можно было догадаться об их удивительности, хотя слова доходили до обычного слуха лишь как странный ритм и неясная мелодия.

Целую неделю странные моряки слонялись по тавернам и торговали на базарах Селефаисы, и перед отплытием Картер занял место на их темном корабле, сказав, что он старый шахтер, добывающий оникс, и хотел бы поработать в их каменоломнях. Корабль был очень красивым и искусно сделанным: из тикового дерева с отделкой из черного дерева и золотой окантовкой, а каюта, в которой остановился путешественник, была украшена шелковыми и бархатными занавесами. Однажды утром, на смене прилива, паруса были подняты, а якорь поднят, и, стоя на высокой корме, Картер увидел, как ослепительно пылающие от восхода солнца стены, бронзовые статуи и золотые минареты вечной Селефаисы уходят вдаль, а заснеженная вершина горы Аран становится все меньше и меньше. К полудню ничего не было видно, кроме нежно-голубого моря Серенриан, а вдали виднелась одна расписная галера, направлявшаяся в окутанное облаками царство Серанниан, где море встречается с небом.

И наступила ночь, усыпанная великолепными звездами, и темный корабль направился к Карлу.

Уэйн и Маленький Медведь медленно кружились вокруг шеста. Моряки пели странные песни о неведомых местах, а затем один за другим пробирались на бак, в то время как задумчивые наблюдатели бормотали старинные песнопения и склонялись над перилами, чтобы увидеть светящихся рыб, играющих в подводных зарослях. Картер заснул в полночь и проснулся в лучах молодого утра, заметив, что солнце, казалось, находится южнее, чем обычно. И весь второй день он продвигался в знакомстве с людьми на корабле, постепенно заставляя их говорить о своей холодной сумеречной стране, о своем изысканном ониксовом городе и о своем страхе перед высокими и непроходимыми вершинами, за которыми, как говорили, находился Ленг. Они рассказали ему, как им жаль, что кошки не остаются в стране Инганок, и как они считают, что в этом виновата скрытая близость Ленга. Только о каменистой пустыне на севере они не хотели говорить. В этой пустыне было что-то тревожное, и считалось целесообразным не признавать ее существование.

Позже они говорили о каменоломнях, в которых, по словам Картера, он собирался работать. Их было много, ведь весь город Инганок был построен из оникса, а огромные полированные блоки из него продавались в Ринаре, Огротане и Селефаисе, а также у торговцев Траа, Иларнека и Кадатерона, которые приобретали там прекрасные товары из этих сказочных портов. А далеко на севере, почти в той холодной пустыне, существование которой жители Инганока не хотели признавать, находилась заброшенная каменоломня, превосходящая все остальные; из которой в забытые времена были выточены такие огромные куски и блоки, что вид их высеченных пустот внушал ужас всем, кто их видел. Кто добывал эти невероятные блоки и куда они были доставлены, никто не мог сказать; но было решено не беспокоиться об этой каменоломне, вокруг которой могли бы храниться такие бесчеловечные воспоминания. Так оно осталось совсем одно в сумерках, и лишь ворон и, по слухам, птица шантака высиживали над ним яйца.

необъятные просторы. Услышав об этом карьере, Картер погрузился в глубокие размышления, ибо из древних преданий знал, что замок Великих, расположенный на вершине неизвестного Кадата, сделан из оникса.

С каждым днем солнце опускалось все ниже и ниже в небе, а туман над головой становился все гуще. И через две недели солнечного света совсем не было, лишь странные серые сумерки, пробивающиеся сквозь купол вечных облаков днем, и холодное беззвездное фосфоресцентное свечение с нижней стороны этих облаков ночью. На двадцатый день издалека в море показалась огромная зазубренная скала — первая земля, которую удалось увидеть с тех пор, как снежная вершина Арана скрылась за кораблем. Картер спросил капитана, как называется эта скала, но ему ответили, что у нее нет названия и ни одно судно никогда ее не искало из-за звуков, доносившихся с нее по ночам. И когда после наступления темноты с этой зазубренной гранитной скалы раздался глухой и непрекращающийся вой, путешественник обрадовался, что остановки не было и что у скалы нет названия. Моряки молились и пели, пока шум не стих, а Картеру снились ужасные сны внутри снов в предрассветные часы.

Два утра спустя далеко впереди и на востоке вырисовывалась линия высоких серых вершин, вершины которых терялись в неизменных облаках этого сумеречного мира. При виде их моряки пели радостные песни, а некоторые преклоняли колени на палубе, чтобы помолиться; так Картер понял, что они прибыли в землю Инганок и скоро пришвартуются к базальтовым причалам большого города, носящего имя этой земли. К полудню показалась темная береговая линия, а до трех часов на севере высились куполообразные своды и фантастические шпили ониксового города. Редкий и необычный, этот архаичный город возвышался над своими стенами и причалами, весь изящный черный, украшенный завитками, желобками и арабесками из инкрустированного золота. Высокие дома с множеством окон были украшены со всех сторон цветами и узорами, чья темная симметрия ослепляла глаз красотой, более трогательной, чем свет. Одни башни заканчивались раздутыми куполами, сужающимися к вершине, другие – террасными пирамидами, на которых возвышались сгруппированные минареты, демонстрирующие все грани странности и фантазии. Стены были низкими и пронизаны многочисленными воротами, каждые из которых располагались под большой аркой, возвышающейся высоко над общим уровнем и увенчанной головой бога, высеченной с тем же мастерством, что и чудовищное лицо на далеком Нгранеке. На холме в центре возвышалась шестнадцатиугольная башня, превосходящая все остальные, с высокой колокольней на шпилях, покоящейся на уплощенном куполе. Это, как говорили моряки, был Храм Старейшин, которым правил старый верховный жрец, хранящий сокровенные тайны.

Время от времени над ониксовым городом раздавался звон странного колокола, на который каждый раз отвечал перезвон мистической музыки, исполняемой на валторнах, виолах и песнопениях.

голоса. И с ряда треножников на галерее вокруг высокого купола храма в определенные моменты вспыхивали огни; ибо жрецы и жители этого города были мудры в изначальных тайнах и верны в соблюдении ритмов Великих, изложенных в свитках, более древних, чем Пнакотические рукописи. Когда корабль проплывал мимо большого базальтового волнореза в гавань, стали слышны более тихие звуки города, и Картер увидел рабов, моряков и торговцев на пристани. Моряки и торговцы принадлежали к страннолицей расе богов, а рабы были приземистыми, раскосоглазыми людьми, которые, по слухам, каким-то образом перебрались через или вокруг непроходимых вершин из долин за Ленгом. Причалы простирались далеко за пределы городской стены, и на них загружались всевозможные товары с стоящих там галер, а на одном конце находились огромные груды оникса, как резного, так и нерезного, ожидающие отправки на дальние рынки Ринара, Огротана и Селефаиса.

Ещё не наступил вечер, когда тёмный корабль бросил якорь у выступающей каменной пристани, и все моряки и торговцы высадились на берег и прошли через арочные ворота в город. Улицы этого города были вымощены ониксом, некоторые из них были широкими и прямыми, а другие — кривыми и узкими. Дома у воды были ниже остальных, и над их причудливо арочными дверями висели золотые знаки, которые, как говорили, были в честь соответствующих маленьких богов, благоволивших каждому из них. Капитан корабля отвёл Картера в старую морскую таверну, куда стекались моряки из причудливых стран, и пообещал, что на следующий день покажет ему чудеса сумеречного города и проведёт его в таверны шахтёров, добывающих оникс, у северной стены. И вот наступил вечер, зажглись маленькие бронзовые лампы, и моряки в этой таверне пели песни о далёких местах. Но когда с высокой башни над городом содрогался огромный колокол, и в ответ раздавался загадочный звон рогов, виол и голосов, все замолкали, прекращали свои песни и рассказы и молча склонялись, пока не затих последний отголосок. Ибо в сумеречном городе Инганоке царит чудо и странность, и люди боятся пренебрегать его обрядами, опасаясь, что беда и месть таятся совсем рядом.

В тени той таверны Картер увидел приземистую фигуру, которая ему не понравилась, ибо это была безошибочно узнаваемая фигура старого купца с раскосыми глазами, которого он видел давным-давно в тавернах Дилат-Лина. Говорили, что он торговал с ужасными каменными деревнями Ленг, которые не посещают здоровые люди и чьи зловещие огни видны ночью издалека, и даже имел дело с тем неописуемым верховным жрецом, который носит желтую шелковую маску на лице и живет в полном одиночестве в доисторическом каменном монастыре. Этот человек, казалось, излучал странный проблеск понимания, когда Картер расспрашивал торговцев Дилат-Лина о холодной пустыне и Кадате; и почему-то его присутствие в темном и зловещем Инганоке, так близко к чудесам Севера, не внушало оптимизма.

Он совершенно исчез из виду, прежде чем Картер успел с ним заговорить, и моряки позже говорили, что он прибыл с караваном яков из какого-то неясного места, везя огромные и ароматные яйца предполагаемой птицы шантака, чтобы обменять их на искусно изготовленные нефритовые кубки, которые купцы привозили из Иларнека.

На следующее утро капитан корабля повёл Картера по ониксовым улицам Инганока, тёмным под сумеречным небом. Двери с инкрустацией и фигурные фасады домов, резные балконы и эркеры с хрустальными стеклами — всё сияло мрачной и отполированной красотой; время от времени открывалась площадь с чёрными колоннами, колоннадами и статуями причудливых существ, как человеческих, так и сказочных. Некоторые виды, открывавшиеся с длинных и извилистых улиц, из переулков и с куполообразных сводов, шпилей и арабесок на крышах, были невероятными и прекрасными, их невозможно было описать словами; и ничто не было величественнее, чем огромная высота центрального Храма Старейшин с его шестнадцатью резными сторонами, плоским куполом и высокой колокольней с навершиями, возвышающейся над всем остальным и величественной, независимо от переднего плана. А на востоке, далеко за городскими стенами и бескрайними пастбищами, возвышались изможденные серые склоны тех безвершинных и непроходимых вершин, за которыми, как говорили, лежал ужасный Ленг.

Капитан отвел Картера к величественному храму, расположенному на большой круглой площади с обнесенным стеной садом, откуда улицы расходятся, словно спицы от ступицы колеса. Семь арочных ворот этого сада, каждое из которых украшено резным изображением лица, подобным тем, что украшают городские ворота, всегда открыты; и люди с благоговением бродят по выложенным плиткой дорожкам и по узким улочкам, украшенным гротескными алтарями и святилищами скромных богов. Там же находятся фонтаны, бассейны и чаши, отражающие частое свечение треножников на высоком балконе, все они сделаны из оникса и в них плавают маленькие светящиеся рыбки, пойманные ныряльщиками в нижних океанских недрах. Когда глубокий звон колокольни храма сотрясает сад и город, и ответ рогов, виол и голосов разносится из семи лож у садовых ворот, из семи дверей храма выходят длинные колонны жрецов в масках и капюшонах в черных одеждах, несущих на расстоянии вытянутой руки перед собой большие золотые чаши, из которых поднимается странный пар. И все семь колонн странным образом вышагивают по одному, широко расставив ноги, не сгибая коленей, по дорожкам, ведущим к семи ложам, где они исчезают и больше не появляются. Говорят, что подземные тропы соединяют ложи с храмом, и что длинные колонны жрецов возвращаются по ним; также не умолкают о том, что глубокие лестницы из оникса ведут вниз к тайнам, которые никогда не раскрываются. Но лишь немногие намекают, что жрецы в колоннах в масках и капюшонах — не люди.

Картер не вошел в храм, потому что это разрешено только Завуалированному Королю. Но прежде чем он покинул сад, наступил час колокола, и он услышал оглушительный звон над собой, а также вой рогов, виол и громкие голоса из шалашей у ворот. И по семи большим аллеям шли длинные вереницы жрецов с чашами, каждый из которых странным образом внушал путнику страх, который обычные жрецы редко вызывают. Когда последний из них исчез, он покинул сад, отметив при этом место на мостовой, по которому проехали чаши. Даже капитану корабля это место не понравилось, и он поспешил его к холму, на котором возвышается многокупольный и чудесный дворец Завуалированного Короля.

Дороги к ониксовому дворцу крутые и узкие, за исключением широкой извилистой дороги, по которой король и его спутники едут на яках или в колесницах, запряженных яками.

Картер и его проводник поднялись по узкому переулку, состоящему из одних ступеней, между инкрустированными стенами со странными золотыми вывесками, под балконами и эркерами, откуда порой доносились тихие мелодии или дуновение экзотического аромата. Впереди всегда возвышались те самые гигантские стены, могучие контрфорсы и сгруппированные купола, которыми славится дворец Завуалированного Короля; и наконец они прошли под большой черной аркой и вышли в сады, созданные по велению монарха. Там Картер, затаив дыхание, остановился, пораженный такой красотой; Террасы из оникса и колоннадные аллеи, веселые партеры и нежные цветущие деревья, подстриженные на золотых решетках, бронзовые урны и треножники с искусными барельефами, установленные на постаментах и почти дышащие статуи из черного мрамора с прожилками, лагуны с базальтовым дном и фонтаны с плиткой и светящимися рыбами, крошечные храмы переливающихся певчих птиц на резных колоннах, чудесная резьба больших бронзовых ворот и цветущие лианы, тянущиеся вдоль каждого сантиметра полированных стен, — все это вместе создавало зрелище, красота которого превосходила реальность и казалась полусказочной даже в мире грез. Там, под серым сумеречным небом, оно мерцало, словно видение, с купольным и резным великолепием дворца впереди и фантастическим силуэтом далеких непроходимых вершин справа. И все время пели маленькие птички и журчали фонтаны, а аромат редких цветов, словно вуаль, окутывал этот невероятный сад. Там не было других людей, и Картер был этому рад. Затем они повернули и снова спустились по ониксовой аллее лестниц, ибо в сам дворец посетителям вход воспрещен; и не стоит слишком долго и пристально смотреть на большой центральный купол, поскольку говорят, что в нем обитает архаичный отец всех предполагаемых шантаков, и что он посылает странные сны любопытным.

После этого капитан отвел Картера в северную часть города, к Воротам Караванов, где находятся таверны торговцев яками и шахтеров, добывающих оникс. И там, в таверне с низким потолком, принадлежащей каменотесам, они попрощались; дело позвало капитана, а Картер хотел поговорить с шахтерами.

О севере. В той гостинице было много мужчин, и путешественник недолго разговаривал с некоторыми из них, говоря, что он старый шахтер, добывающий оникс, и очень хочет узнать хоть что-то о каменоломнях Инганока. Но все, что он узнал, было немногим больше, чем он знал раньше, потому что шахтеры были робкими и уклончивыми в отношении холодной пустыни на севере и каменоломни, которую никто не посещает.

Они боялись легендарных посланников из окрестных гор, где, как говорят, покоится Ленг, а также злых сущностей и безымянных стражей далеко на севере среди разбросанных скал. И они также шептали, что, по слухам, птицы шантаки — не самые приятные создания; и, по правде говоря, хорошо, что никто никогда по-настоящему не видел ни одной из них (ибо легендарный отец шантаков в королевском куполе питается в темноте).

На следующий день, сказав, что хочет лично осмотреть все многочисленные шахты и посетить разбросанные фермы и живописные ониксовые деревушки Инганока, Картер нанял яка и набил большие кожаные седельные сумки для путешествия.

За Воротами Караванов дорога тянулась прямо между вспаханными полями, среди множества причудливых фермерских домов, увенчанных низкими куполами. У некоторых из этих домов искатель останавливался, чтобы задать вопросы; однажды он обнаружил сонм настолько суровый и немногословный, и настолько исполненный неуместного величия, подобного величию огромных черт на Нгранеке, что он был уверен, что наконец-то встретил одного из Великих, или того, кто на девять десятых состоял из их крови и обитал среди людей. И этому суровому и немногословному крестьянину он старательно отзывался о богах и восхвалял все благословения, которые они когда-либо ему даровали.

В ту ночь Картер разбил лагерь на придорожном лугу под огромным лигатовым деревом, к которому привязал своего яка, а утром продолжил свое паломничество на север.

Около десяти часов он достиг небольшой деревни Ург с куполообразными домами, где отдыхают торговцы и рассказывают свои истории шахтеры, и остановился в ее тавернах до полудня. Именно здесь великая караванная дорога поворачивает на запад, в сторону Селарн, но Картер продолжал двигаться на север по дороге к каменоломне. Весь день он следовал по этой поднимающейся дороге, которая была несколько уже, чем главная магистраль, и которая теперь вела через местность, где камней было больше, чем обработанных полей. А к вечеру невысокие холмы слева от него превратились в внушительные черные скалы, так что он понял, что приближается к горнодобывающему району. Все это время вдали справа от него возвышались огромные, суровые склоны непроходимых гор, и чем дальше он шел, тем хуже становились рассказы о них от разрозненных фермеров, торговцев и возчиков громоздких ониксовых телег по пути.

На вторую ночь он разбил лагерь в тени большой черной скалы, привязав своего яка к колышку, вбитому в землю. Он неоднократно наблюдал более интенсивное фосфоресценцию облаков в этой северной точке.

Ему показалось, что он увидел темные силуэты, вырисовывающиеся на их фоне. А на третье утро он увидел первый ониксовый карьер и поприветствовал рабочих, трудившихся там кирками и зубилами. До вечера он прошел одиннадцать карьеров; местность здесь была полностью покрыта ониксовыми скалами и валунами, без какой-либо растительности, только большие скалистые обломки, разбросанные по черному грунту, а справа от него всегда возвышались серые непроходимые вершины, мрачные и зловещие. Третью ночь он провел в лагере каменщиков, чьи мерцающие костры отбрасывали странные отражения на отполированные скалы на западе. Они пели много песен и рассказывали много историй, демонстрируя такое странное знание древних времен и обычаев богов, что Картер мог видеть, что они хранят множество скрытых воспоминаний о своих прародителях, Великих. Они спросили его, куда он идет, и предостерегли его не заходить слишком далеко на север; Но он ответил, что ищет новые ониксовые скалы и не будет рисковать больше, чем это принято среди золотоискателей. Утром он попрощался с ними и отправился дальше, в темнеющий север, где, как его предупреждали, он найдет страшный и неизведанный карьер, из которого руки, более древние, чем человеческие, выковыривали огромные глыбы. Но ему не понравилось, когда, обернувшись, чтобы попрощаться в последний раз, он увидел приближающегося к лагерю того приземистого и уклончивого старого купца с раскосыми глазами, чья предполагаемая торговля с Ленгом была сплетнями далекой Дилат-Лин.

После еще двух каменоломен обитаемая часть Инганока, казалось, заканчивалась, и дорога сужалась до круто поднимающейся тропы, по которой ходят яки, среди неприступных черных скал.

Справа всегда возвышались суровые и далекие вершины, и по мере того, как Картер поднимался все дальше и дальше в это неизведанное царство, он обнаруживал, что там становится все темнее и холоднее. Вскоре он понял, что на черной тропе внизу нет следов ног или копыт, и осознал, что действительно попал на странные и пустынные дороги древних времен. Время от времени над головой каркал ворон, а время от времени хлопанье крыльями за какой-нибудь огромной скалой заставляло его с тревогой думать о предполагаемой птице шантаке. Но в основном он был один со своим лохматым конем, и его тревожило наблюдение, что этот превосходный як все больше и больше неохотно продвигался вперед и все больше и больше склонен был испуганно фыркать при малейшем шуме на пути.

Тропа теперь сужалась между черными и блестящими стенами и становилась еще круче, чем прежде. Поверхности были плохие, и як часто скользил по каменистым обломкам, густо разбросанным вокруг. Через два часа Картер увидел впереди отчетливый гребень, за которым простиралось лишь унылое серое небо, и обрадовался перспективе ровного или спуска. Однако добраться до этого гребня было непросто; дорога стала почти отвесной и опасной из-за рыхлого черного гравия и мелких камней. В конце концов Картер спешился и повел своего сомнительного яка, сильно натягивая поводья, когда животное

Он спотыкался и колебался, стараясь как мог удержаться на ногах. Затем внезапно он оказался на вершине, увидел то, что его окружало, и ахнул от увиденного.

Тропа действительно вела прямо вперед и немного вниз, вдоль тех же высоких естественных стен, что и прежде; но слева открывалось чудовищное пространство, простирающееся на огромные акры, где какая-то архаичная сила расколола и разорвала местные ониксовые скалы, образовав каменоломню великанов. Далеко вглубь твердой пропасти уходила эта циклопическая выемка, и глубоко в недрах земли зияли ее нижние выемки. Это была не человеческая каменоломня, и вогнутые склоны были испещрены огромными квадратами шириной в ярд, которые говорили о размерах блоков, когда-то выточенных безымянными руками и зубилами. Высоко над его зазубренным краем хлопали крыльями и каркали огромные вороны, а смутные жужжания в невидимых глубинах говорили о летучих мышах, урхагах или менее известных существах, обитающих в бесконечной черноте. Там, в сумерках, стоял Картер на узкой тропе, а перед ним спускалась каменистая тропа; Справа от него виднелись высокие ониксовые скалы, простиравшиеся насколько хватало глаз, а слева, прямо перед ним, обрывались высокие скалы, образуя этот ужасный и неземной карьер.

Внезапно як издал крик и вырвался из-под контроля, перепрыгнув через него и в панике рванувшись вперед, пока не скрылся на узком склоне, ведущем на север. Камни, отброшенные его летящими копытами, падали за край карьера и терялись в темноте, не издавая ни звука удара о дно; но Картер, не обращая внимания на опасности этой скудной тропы, запыхавшись мчался за убегающим конем. Вскоре левые скалы снова свернули на свою сторону, превратив дорогу в узкую дорожку; и все же путешественник продолжал преследовать яка, чьи широкие следы свидетельствовали о его отчаянном бегстве.

Однажды ему показалось, что он услышал топот копыт испуганного зверя, и, воодушевленный этим, удвоил скорость. Он преодолевал мили, и постепенно дорога перед ним расширялась, пока он не понял, что вскоре должен выйти на холодную и ужасную пустыню на севере. Над правыми скалами снова показались изможденные серые склоны далеких непроходимых вершин, а впереди виднелись камни и валуны открытого пространства, которое явно предвещало темную и бескрайнюю равнину. И снова топот копыт прозвучал в его ушах, отчетливее, чем прежде, но на этот раз внушая ужас, а не воодушевление, потому что он понял, что это не топот испуганных копыт его убегающего яка. Этот топот был безжалостным и целенаправленным, и он был позади него.

Преследование яка Картером теперь превратилось в бегство от чего-то невидимого, ибо, хотя он и не смел оглядываться через плечо, он чувствовал, что присутствие позади него не может быть чем-то приятным или достойным упоминания. Его як, должно быть, услышал или почувствовал это первым, и он не хотел задаваться вопросом, последовал ли он за ним.

из мест обитания людей или же вырвались из той черной каменоломни.

Тем временем скалы остались позади, и наступающая ночь опустилась на огромную песчаную пустошь, усеянную призрачными камнями, где все пути были потеряны. Он не мог разглядеть следы копыт своего яка, но всегда позади него доносился этот отвратительный цокот копыт, время от времени смешивавшийся с тем, что ему казалось титаническими взмахами и жужжанием. Ему казалось, что он теряет позиции, и он знал, что безнадежно заблудился в этой изрезанной и опустошенной пустыне из бессмысленных камней и нетронутых песков. Только эти отдаленные и непроходимые вершины справа давали ему хоть какое-то представление о направлении, но даже они становились все менее четкими по мере того, как серые сумерки угасали и на их место приходило болезненное фосфоресцирующее свечение облаков.

Затем, в полумраке и тумане на темнеющем севере, перед ним мелькнуло нечто ужасное. На мгновение ему показалось, что это просто цепь черных гор, но теперь он увидел нечто большее. Фосфоресцентное свечение мрачных облаков ясно показывало это, и даже выделяло отдельные силуэты, когда позади мерцали низкие клубы пара. Насколько далеко это было, он не мог сказать, но, должно быть, очень далеко. Оно достигало тысяч футов в высоту, простираясь огромной вогнутой дугой от серых непроходимых вершин до невообразимых западных просторов, и когда-то действительно представляло собой хребет могучих ониксовых холмов. Но теперь этих холмов больше не было, ибо к ним прикоснулась рука, более могущественная, чем человеческая. Безмолвно они сидели там, на вершине мира, словно волки или упыри, увенчанные облаками и туманом, вечно храня тайны севера. Они выстроились в огромный полукруг, эти похожие на собак горы, высеченные в виде чудовищных статуй, и подняли правые руки в знак угрозы человечеству.

Лишь мерцающий свет облаков заставлял их двуглавые головы, словно в митрах, двигаться, но, спотыкаясь, Картер увидел, как из их теней поднимаются огромные фигуры, движения которых не были обманом. Крылатые и жужжащие, эти фигуры с каждой минутой становились все больше, и путешественник понял, что его спотыканиям пришел конец. Это были не какие-либо птицы или летучие мыши, известные где-либо на земле или в стране снов, ибо они были крупнее слонов и имели головы, как у лошади. Картер понял, что это, должно быть, шантаки — птицы, о которых ходят дурные слухи, и больше не гадал, какие злые стражи и безымянные дозорные заставляют людей избегать бореальной скалистой пустыни. И, остановившись в окончательном смирении, он наконец осмелился оглянуться назад; И где же, собственно, рысью шел приземистый торговец с раскосыми глазами из зловещих легенд, ухмыляясь верхом на тощем яке и ведя за собой мерзкую орду ухмыляющихся шантаков, к крыльям которых все еще цеплялись иней и селитра из преисподней?

Несмотря на то, что Рэндольф Картер оказался в ловушке сказочных, похожих на гиппоцефальных, крылатых кошмаров, которые теснились вокруг него по огромным нечестивым кругам, он не проиграл.

сознание. Высокие и ужасные, эти титанические горгульи возвышались над ним, а раскосоглазый купец спрыгнул со своего яка и, ухмыляясь, встал перед пленником. Затем мужчина жестом предложил Картеру сесть на одного из отвратительных шантаков, помогая ему подняться, пока его рассудок боролся с отвращением. Подъем был трудным, ибо у птицы шантаков вместо перьев чешуя, и эта чешуя очень скользкая. Как только он сел, раскосоглазый мужчина вскочил позади него, оставив худого яка, которого один из невероятных птиц-колоссов повел на север, к кольцу высеченных гор.

Затем последовал ужасающий вихрь в ледяном пространстве, бесконечно устремляющийся на восток, к изможденным серым склонам тех непроходимых гор, за которыми, как говорили, лежал Ленг. Они летели далеко над облаками, пока наконец не оказались под ними те легендарные вершины, которых жители Инганока никогда не видели и которые всегда окутаны высокими вихрями сверкающего тумана. Картер очень хорошо видел их, когда они пролетали внизу, и заметил на их самых высоких вершинах странные пещеры, которые напомнили ему пещеры на Нгранеке; но он не стал расспрашивать своего похитителя об этом, когда заметил, что и человек, и шантака с лошадиной головой выглядели странно испуганными, нервно проносясь мимо и проявляя сильное напряжение, пока не остались далеко позади.

Шантак теперь летел ниже, открывая из-под облачного покрова серую бесплодную равнину, на которой на большом расстоянии мерцали слабые костры. По мере снижения время от времени появлялись одинокие гранитные хижины и мрачные каменные деревни, чьи крошечные окна светились бледным светом. И из этих хижин и деревень доносилось пронзительное гудение труб и тошнотворное дребезжание кроталы, что сразу же подтвердило правоту жителей Инганока в их географических слухах. Ведь путешественники слышали подобные звуки и раньше и знают, что они доносятся только с холодного пустынного плато, которое здоровые люди никогда не посещают; это таинственное и зловещее место, которым является Ленг.

Вокруг слабых костров танцевали темные фигуры, и Картеру было любопытно, что это за существа; ведь в Ленге никогда не бывали здоровые люди, и это место известно лишь по кострам и каменным хижинам, которые видны издалека. Эти фигуры прыгали очень медленно и неуклюже, с безумными извиваниями и изгибами, не представляющими ничего примечательного; поэтому Картер не удивлялся чудовищному злу, приписываемому им смутными легендами, или страху, который охватывает всю страну снов, скрывающую их отвратительное замерзшее плато. По мере того как шантаки опускались все ниже, отталкивающий вид танцоров приобретал оттенок адской знакомости; и заключенный напрягал глаза и напрягал память, пытаясь вспомнить, где он раньше видел подобных существ.

Они прыгали, словно у них были копыта вместо ног, и, казалось, носили что-то вроде парика или головного убора с маленькими рожками. Другой одежды у них не было, но большинство из них были покрыты мехом. Сзади у них были карликовые хвосты, и когда они подняли взгляд, он увидел чрезмерно широкую форму их ртов. Тогда он понял, кто они такие, и что они вовсе не носят ни париков, ни головных уборов. Ибо загадочные жители Ленга принадлежали к одной расе с неудобными торговцами с черных галер, которые торговали рубинами в Дилат-Лин; этими не совсем человеческими торговцами, которые являются рабами чудовищных лунных существ!

Это были действительно те самые темноволосые создания, которые давным-давно похитили Картера на своей мерзкой галере, и чью семью он видел гоняемой стадами по грязным причалам того проклятого лунного города, где худые трудились, а толстых уводили в ящиках для других нужд их многоликих и бесформенных хозяев. Теперь он понял, откуда берутся эти двусмысленные существа, и содрогнулся при мысли, что Ленг, должно быть, знаком этим бесформенным мерзостям с Луны.

Но шантака пролетел мимо костров, каменных хижин и танцоров, которые были чем-то меньшим, чем люди, и парил над бесплодными холмами из серого гранита и тусклыми пустынными просторами из камней, льда и снега. Наступил день, и фосфоресцирующее свечение низких облаков сменилось туманными сумерками того северного мира, и все еще мерзкая птица многозначительно парила в холоде и тишине. Время от времени косоглазый мужчина говорил со своим конем на ненавистном гортанном языке, а шантака отвечал хриплыми звуками, похожими на скрежет тертого стекла. Все это время земля поднималась все выше, и наконец они достигли продуваемого ветрами плато, которое казалось самой крышей опустошенного и безлюдного мира.

Там, в полной тишине, сумерках и холоде, возвышались неказистые камни приземистого здания без окон, вокруг которого стоял круг из грубых монолитов. Во всем этом сооружении не было ничего человеческого, и Картер, основываясь на старых преданиях, предположил, что он действительно прибыл в то самое ужасное и легендарное место, в отдаленный доисторический монастырь, где в одиночестве обитает неописуемый верховный жрец, носящий желтую шелковую маску на лице и молящийся Иным Богам и их ползущему хаосу Ньярлатотепу.

Отвратительная птица опустилась на землю, и косоглазый мужчина спрыгнул вниз и помог пленнику спуститься. В цели своего захвата Картер теперь был совершенно уверен; ибо было ясно, что косоглазый купец был агентом темных сил, жаждущим привести к своим хозяевам смертного, чья самонадеянность была направлена на обнаружение неизвестного Кадата и чтение молитвы перед ликами Великих в их ониксовом замке. Казалось вероятным, что этот купец стал причиной своего прежнего пленения рабами лунных существ в Дилат-Лине, и что теперь он намеревался сделать то, что не удалось спасти кошкам;

отвезли жертву на какое-то ужасное свидание с чудовищным Ньярлатотепом и рассказали, с какой дерзостью они пытались найти неизвестного Кадата.

Ленг и холодные пустыни к северу от Инганока, должно быть, находятся недалеко от Иных Богов, и там перевалы в Кадат хорошо охраняются.

Раскосоглазый мужчина был невысокого роста, но огромная птица-гиппокепка следила за тем, чтобы ему повиновались; поэтому Картер последовал за ним и прошел внутри круга стоячих скал в низкий арочный дверной проем этого каменного монастыря без окон. Внутри не было света, но злой купец зажег маленькую глиняную лампу с мрачными барельефами и повел своего пленника по лабиринтам узких извилистых коридоров. На стенах коридоров были написаны ужасающие сцены, более древние, чем история, в стиле, неизвестном археологам Земли. Спустя бесчисленные эоны их краски все еще сияли, ибо холод и сухость отвратительного Ленга поддерживают жизнь многих первобытных вещей.

Картер мельком увидел их в лучах тусклой движущейся лампы и содрогнулся от рассказанной ими истории.

Сквозь эти архаичные фрески бродили летописи Ленга; рогатые, копытные и широкоротые почти люди зловеще танцевали среди забытых городов. Были сцены древних войн, в которых почти люди Ленга сражались с раздутыми пурпурными пауками соседних долин; были также сцены прибытия черных галер с луны и подчинения народа Ленга многоликим и аморфным богохульствам, которые прыгали, барахтались и извивались из них. Этим скользким серовато-белым богохульствам они поклонялись как богам и никогда не жаловались, когда десятки их лучших и откормленных самцов увозили на черных галерах. Чудовищные лунные твари разбили лагерь на изрезанном островке посреди моря, и Картер по фрескам мог определить, что это не что иное, как та единственная безымянная скала, которую он видел, когда плыл к Инганоку; та серая проклятая скала, которую моряки Инганока избегают и с которой всю ночь разносятся мерзкие вопли.

На этих фресках был изображен великий морской порт и столица почти людей; гордый, с колоннами, расположенный между скалами и базальтовыми причалами, и поражающий высокими храмами и резными украшениями. Большие сады и колоннадные улицы вели от скал и от каждых из шести ворот, увенчанных сфинксами, к огромной центральной площади, и на этой площади стояла пара крылатых колоссальных львов, охраняющих вершину подземной лестницы. Снова и снова изображались эти огромные крылатые львы, их могучие бока из диорита сверкали в серых сумерках дня и облачном фосфоресценции ночи. И когда Картер, спотыкаясь, проходил мимо этих часто повторяющихся изображений, наконец до него дошло, что же это такое и каким городом правили почти люди.

Так давно, ещё до прихода чёрных галер. В этом не могло быть никаких сомнений, ибо легенды страны снов многочисленны и многочисленны. Несомненно, этот первобытный город был не менее значимым местом, чем легендарный Саркоманд, руины которого обесцвечивались миллион лет, прежде чем первый настоящий человек увидел свет, и чьи два титанических льва вечно охраняют ступени, ведущие из страны снов в Великую Бездну.

На других снимках были изображены суровые серые вершины, разделяющие Ленг и Инганок, и чудовищные птицы шантаки, строящие гнезда на уступах на полпути к вершине. Также были показаны причудливые пещеры у самых высоких вершин и то, как даже самые смелые шантаки с визгом улетают от них. Картер видел эти пещеры, когда проезжал над ними, и заметил их сходство с пещерами на Нгранеке. Теперь он знал, что это сходство не случайно, ибо на этих снимках были изображены их ужасающие обитатели; и эти крылья летучей мыши, изогнутые рога, зазубренные хвосты, цепкие лапы и эластичные тела были ему не чужды. Он встречал этих молчаливых, порхающих и цепляющихся существ раньше; этих безмозглых стражей Великой Бездны, которых боятся даже Великие, и которые считают своим владыкой не Ньярлатотепа, а седовласого Ноденса. Ибо это были ужасные ночные призраки, которые никогда не смеются и не улыбаются, потому что у них нет лиц, и которые бесконечно барахтаются в темноте между долиной Пнат и перевалами во внешний мир.

Теперь купец с раскосыми глазами подтолкнул Картера в огромное купольное пространство, стены которого были украшены шокирующими барельефами, а в центре зияла круглая яма, окруженная шестью зловеще оскверненными каменными алтарями, расположенными по кругу.

В этом огромном и зловонном склепе не было света, а маленькая лампа зловещего купца светила так слабо, что детали можно было разглядеть лишь по крупицам. В дальнем конце находился высокий каменный помост, к которому вели пять ступеней; там, на золотом троне, сидела неуклюжая фигура в желтом шелке с красными узорами и желтой шелковой маской на лице. Этому существу раскосоглазый мужчина показал руками какие-то знаки, а скрывающийся в темноте ответил, подняв отвратительно вырезанную из слоновой кости флейту в покрытых шелком лапах и издав из-под развевающейся желтой маски какие-то мерзкие звуки. Этот диалог продолжался некоторое время, и Картеру показалось что-то до тошноты знакомое в звуке этой флейты и в зловонии этого зловонного места. Это заставило его вспомнить ужасный город, освещенный красным светом, и отвратительную процессию, которая когда-то проходила через него; Об этом, а также об ужасном восхождении по лунной местности за горизонтом, перед спасительным натиском дружелюбных земных кошек. Он знал, что существо на помосте, несомненно, было верховным жрецом, которого нельзя описывать, о котором легенда шепчет такие дьявольские и ненормальные варианты, но он боялся даже представить, кем же мог быть этот ненавистный верховный жрец.

Затем узорчатый шелк слегка соскользнул с одной из серовато-белых лап, и Картер понял, кто этот мерзкий верховный жрец. И в этот ужасный второй миг, полный страха, он совершил то, на что его разум никогда бы не осмелился, ибо в его потрясенном сознании оставалось место лишь для одной отчаянной воли — вырваться из того, что восседало на этом золотом троне. Он знал, что между ним и холодным плато снаружи лежат безнадежные каменные лабиринты, и что даже на этом плато все еще поджидает ядовитый шантака; и все же, несмотря на все это, в его сознании была лишь мгновенная потребность убежать от этого извивающегося, одетого в шелковые одежды чудовища.

Раскосоглазый мужчина поставил свою странную лампу на один из высоких и зловеще испачканных алтарных камней у ямы и немного продвинулся вперед, чтобы поговорить с верховным жрецом, прикрываясь руками. Картер, до этого совершенно пассивный, теперь с дикой силой страха толкнул этого человека, так что жертва тут же упала в зияющую яму, которая, по слухам, ведет в адские подземелья Зин, где в темноте гули охотятся на призраков. Почти в ту же секунду он схватил лампу с алтаря и бросился в расписанные фресками лабиринты, скача туда-сюда, как подсказывала случайность, стараясь не думать о бесшумном перебирании бесформенных лап по камням позади него, или о безмолвном ползании и рыданиях, которые, должно быть, происходили там, в темных коридорах.

Спустя несколько мгновений он пожалел о своей необдуманной спешке и пожалел, что не попытался проследить в обратном направлении фрески, мимо которых проходил по пути. Правда, они были настолько запутанными и повторяющимися, что вряд ли могли ему чем-то помочь, но он все же пожалел, что не попытался. Те, что он увидел сейчас, были еще ужаснее тех, что он видел тогда, и он понял, что находится не в коридорах, ведущих наружу. Со временем он окончательно убедился, что за ним никто не следит, и немного замедлил шаг; но едва он вздохнул с облегчением, как его настигла новая опасность. Лампа гасла, и вскоре он окажется в кромешной темноте без возможности видеть или ориентироваться.

Когда свет совсем погас, он медленно пробирался в темноте, молясь Великим о помощи, какую только мог оказать. Порой он чувствовал, как каменный пол наклоняется вверх или вниз, и однажды споткнулся о ступеньку, для которой, казалось, не было никакого объяснения. Чем дальше он шел, тем сырее становилось, и когда ему удавалось нащупать развилку или вход в боковой проход, он всегда выбирал путь, который меньше всего наклонялся вниз. Однако он верил, что его общий путь лежит вниз; и сводчатый запах, и отложения на жирных стенах и полу предупреждали его, что он глубоко зарывается в нездоровую столовую землю Ленга. Но не было никакого предупреждения о том, что наконец-то произойдет; было только само это событие со своим ужасом, потрясением и захватывающим дух зрелищем.

Хаос. В один момент он медленно пробирался по скользкому полу почти ровной местности, а в следующий – головокружительно несся вниз в темноте сквозь нору, которая, должно быть, была почти вертикальной.

Он так и не смог точно определить длину этого ужасного спуска, но, казалось, он длился несколько часов, сопровождаясь бредом, тошнотой и экстатическим безумием. Затем он осознал, что замер, а над ним болезненно светились фосфоресцирующие облака северной ночи. Вокруг были разрушающиеся стены и сломанные колонны, а мостовая, на которой он лежал, была изрыта торчащей травой и раздроблена многочисленными кустарниками и корнями. Позади него возвышалась отвесная базальтовая скала; ее темная сторона была изваяна в виде отталкивающих пейзажей и пронизана арочным, вырезанным входом во внутреннюю тьму, из которой он вышел. Впереди тянулись двойные ряды колонн, а фрагменты и постаменты колонн говорили о широкой, давно минувшей улице; а по урнам и чашам вдоль дороги он понял, что это была большая улица садов. Вдали, в конце площади, колонны расходились, образуя огромную круглую площадь, и в этом открытом круге под зловещими ночными облаками гигантски вырисовывались два чудовищных существа.

Это были огромные крылатые львы из диорита, между которыми простирались тьма и тень. Их гротескные, целые головы возвышались на целых двадцать футов, и они насмешливо рычали на окружающие их руины. И Картер прекрасно знал, что это такое, ибо легенда гласит лишь об одном таком существе. Это были неизменные стражи Великой Бездны, и эти темные руины на самом деле представляли собой первобытный Саркоманд.

Первым делом Картер забаррикадировал арку в скале упавшими блоками и разбросанным вокруг обломком. Он не хотел, чтобы кто-либо из ненавистного монастыря Ленга спускался туда, ведь на пути его ждало достаточно других опасностей. Он совершенно ничего не знал о том, как добраться из Саркоманда в населенные части Страны Снов; он также не мог извлечь много пользы, спускаясь в гроты гулей, поскольку знал, что они осведомлены не лучше него. Три гуля, которые помогли ему пройти через город гулей во внешний мир, не знали, как добраться до Саркоманда на обратном пути, но планировали спросить старых торговцев в Дилат-Лине. Ему не хотелось снова отправляться в подземный мир гулей и снова рисковать попасть в эту адскую башню Кота с ее циклопическими ступенями, ведущими в зачарованный лес, но он чувствовал, что, если все остальное потерпит неудачу, ему, возможно, придется попробовать этот путь. Через плато Ленга, мимо одинокого монастыря, он не осмеливался идти без посторонней помощи; Посланников верховного жреца должно быть много, а в конце пути, несомненно, придется иметь дело с шантаками и, возможно, с другими делами. Если бы ему удалось раздобыть лодку, он мог бы вернуться в Инганок, миновав острые и ужасные скалы в море, ведь первобытные фрески в монастырском лабиринте указывали на то, что это ужасное место находится недалеко от базальтовых причалов Саркоманда. Но найти лодку в этом вечно заброшенном городе было непросто.

Вполне вероятно, что он когда-нибудь сможет это сделать, и казалось маловероятным, что ему это когда-либо удастся.

Таковы были мысли Рэндольфа Картера, когда в его сознании начало роиться новое впечатление. Всё это время перед ним простиралась огромная, словно труп, ширина легендарного Саркоманда с его чёрными обломками колонн, разрушающимися воротами, увенчанными сфинксами, титаническими камнями и чудовищными крылатыми львами на фоне болезненного свечения светящихся ночных облаков. Теперь же он увидел далеко впереди и справа свечение, которое никакие облака не могли объяснить, и понял, что он не один в тишине этого мёртвого города. Свечение то поднималось, то опускалось, мерцая зеленоватым оттенком, что не внушало оптимизма наблюдателю. И когда он подкрался ближе, по замусоренной улице и через узкие щели между обрушившимися стенами, он понял, что это был костёр возле пристани, вокруг которого тёмно ютились многочисленные неясные фигуры, и над всем витал смертельный запах. Вдали доносился маслянистый шум воды гавани, а на якоре стоял огромный корабль, и Картер замер в ужасе, увидев, что это действительно одна из тех ужасных черных галер с Луны.

Затем, как раз когда он собирался отползти от этого отвратительного пламени, он увидел что-то шевелящееся среди смутных темных силуэтов и услышал странный и безошибочно узнаваемый звук. Это был испуганный писк упыря, и в одно мгновение он перерос в настоящий хор му anguish. Находясь в безопасности в тени чудовищных руин, Картер позволил любопытству победить страх и снова подкрался вперед, вместо того чтобы отступать. Однажды, переходя открытую улицу, он извивался, как червь, на животе, а в другом месте ему пришлось подняться на ноги, чтобы не шуметь среди груд упавшего мрамора. Но ему всегда удавалось избежать обнаружения, так что вскоре он нашел место за титанической колонной, откуда мог наблюдать за всей залитой зеленым светом сценой. Там, вокруг ужасного огня, питаемого мерзкими стеблями лунных грибов, сидел вонючий круг похожих на жаб лунных чудовищ и их почти человекоподобных рабов. Некоторые из этих рабов нагревали в бушующем пламени причудливые железные копья, время от времени прикладывая их раскаленные добела острия к трем туго связанным пленникам, корчащимся перед вожаками отряда. По движениям их щупалец Картер мог видеть, что эти лунные чудовища с тупыми мордами получают огромное удовольствие от зрелища, и его ужас охватил тот момент, когда он внезапно узнал неистовые писки и понял, что замученные гули — это не кто иные, как верная троица, которая благополучно вывела его из бездны и после этого отправилась из заколдованного леса на поиски Саркоманда и врат в их родные глубины.

Вокруг этого зеленоватого костра собралось очень много зловонных лунных чудовищ, и Картер понял, что теперь он ничего не может сделать, чтобы спасти своих бывших союзников.

О том, как были захвачены гули, он не мог догадаться; но ему казалось, что...

Серые, похожие на жаб, богохульники слышали, как они расспрашивали в Дилат-Лине о пути в Саркоманд, и не хотели, чтобы они так близко подходили к ненавистному плато Ленг и верховному жрецу, имя которого не следует описывать. На мгновение он задумался, что ему следует делать, и вспомнил, как близко он находится к вратам черного королевства гулей. Очевидно, было бы разумнее всего прокрасться на восток к площади двух львов и сразу же спуститься в пропасть, где он наверняка не встретит ужасов хуже тех, что наверху, и где он вскоре мог бы найти гулей, жаждущих спасти своих собратьев и, возможно, уничтожить лунных зверей на черной галере. Ему пришло в голову, что портал, как и другие врата в бездну, может охраняться стаями ночных призраков; но теперь он не боялся этих безликих существ. Он узнал, что они связаны торжественными договорами с гулями, и гуль по имени Пикман научил его, как легкомысленно произносить пароль, который они понимали.

Итак, Картер снова бесшумно пробирался сквозь руины, медленно продвигаясь к большой центральной площади и крылатым львам. Это была щекотливая работа, но лунные чудовища были приятно заняты и не слышали тихих звуков, которые он дважды случайно издавал среди разбросанных камней. Наконец он достиг открытого пространства и пробирался сквозь низкорослые деревья и колючки, которые там выросли. Гигантские львы грозно возвышались над ним в болезненном свете фосфоресцирующих ночных облаков, но он мужественно продолжал двигаться к ним и вскоре подкрался к их мордам, зная, что именно с этой стороны он найдет могучую тьму, которую они охраняют. В десяти футах друг от друга сидели насмешливо-лицые звери из диорита, мрачно склонившись на циклопических постаментах, бока которых были высечены в устрашающие барельефы. Между ними находился выложенный плиткой двор с центральным пространством, которое когда-то было огорожено балясинами из оникса.

Посередине этого пространства открылся черный колодец, и Картер вскоре увидел, что действительно достиг зияющей пропасти, чьи покрытые коркой и плесенью каменные ступени ведут вниз, в склепы кошмаров.

Ужасно воспоминание о том мрачном спуске, когда часы тянулись бесконечно, пока Картер беспомощно кружился по бездонной спирали крутых и скользких ступеней. Ступени были такими изношенными и узкими, и такими скользкими от недра земли, что альпинист никогда не знал, когда ожидать головокружительного падения и стремительного спуска в самые темные пропасти; он также не был уверен, когда и как ночные стражи внезапно набросятся на него, если таковые вообще были в этом первобытном проходе. Вокруг него стоял удушающий запах преисподней, и он чувствовал, что воздух этих удушающих глубин не предназначен для человека. Со временем он стал очень онемевшим и сонным, двигаясь скорее автоматическим импульсом, чем разумной волей; он не заметил никаких изменений, когда совсем остановился, когда что-то тихо схватило его сзади. Он летел очень

Быстро пролетев по воздуху, он услышал злобное щекотание, которое дало ему понять, что резиновые ночные призраки выполнили свой долг.

Осознав, что находится в холодных, сырых объятиях безликих трепещущих существ, Картер вспомнил пароль упырей и пробормотал его как можно громче среди ветра и хаоса полета. Хотя, как говорят, ночные призраки были безмозглыми, эффект был мгновенным: щекотка тут же прекратилась, и существа поспешили переместить свою пленницу в более удобное положение. Воодушевленный этим, Картер попытался дать объяснения, рассказав о захвате и пытках трех упырей лунными чудовищами и о необходимости собрать отряд для их спасения. Ночные призраки, хотя и не могли внятно говорить, казалось, поняли сказанное и проявили большую поспешность и целеустремленность в своем бегстве. Внезапно плотная чернота сменилась серыми сумерками внутренней земли, и перед ними открылась одна из тех плоских бесплодных равнин, на которых упыри любят приседать и грызть. Разбросанные надгробия и фрагменты костей свидетельствовали о обитателях этого места; и когда Картер издал громкий, настойчивый крик, из десятка нор выползли их кожистые, похожие на собак жильцы. Ночные призраки низко прилетели и поставили своего пассажира на ноги, после чего немного отступили и образовали сгорбленный полукруг на земле, пока упыри приветствовали новоприбывшего.

Картер быстро и четко передал свое сообщение этой гротескной компании, и четверо из них тут же разошлись по разным норам, чтобы сообщить новость остальным и собрать тех, кто мог бы помочь в спасении.

После долгого ожидания появился довольно важный упырь и подал ночным призракам важные знаки, в результате чего двое из последних улетели в темноту.

После этого стадо сгорбленных ночных хищников на равнине постоянно пополнялось ими, пока, наконец, скользкая почва не покрылась ими почти черным цветом.

Тем временем из нор один за другим выползали новые гули, возбужденно бормоча и выстраиваясь в грубые боевые порядки недалеко от сбившихся в кучу ночных призраков. Со временем появился тот гордый и влиятельный упырь, который когда-то был художником Ричардом Пикманом из Бостона, и Картер очень подробно рассказал ему о произошедшем. Бывший Пикман, удивленный встречей со своим старым другом, казался очень впечатленным и провел совещание с другими вождями немного в стороне от растущей толпы.

Наконец, внимательно осмотрев ряды, собравшиеся вожди дружно запищали и начали бессвязно отдавать приказы толпам упырей и ночных призраков.

Большой отряд рогатых летунов тотчас исчез, а остальные, парами, вытянув передние лапы, стали ожидать приближения гулей по одному. Когда каждый гуль достигал назначенной ему пары ночных призраков, его поднимали и несли.

В темноту; пока наконец вся толпа не исчезла, кроме Картера, Пикмана и других вождей, а также нескольких пар ночных призраков.

Пикман объяснил, что ночные призраки — это передовой отряд и боевые кони гулей, и что армия выдвигается в Саркоманд, чтобы разобраться с лунными чудовищами. Затем Картер и вожди гулей приблизились к ожидающим носильщикам, и их подхватили влажные, скользкие лапы. Еще мгновение, и все закружились в ветре и темноте; бесконечно вверх, вверх, вверх к вратам крылатых львов и призрачным руинам первобытного Саркоманда.

Когда, спустя долгое время, Картер снова увидел болезненный свет ночного неба Саркоманда, перед ним предстала огромная центральная площадь, кишащая воинственными упырями и ночными призраками. Он был уверен, что скоро наступит день; но армия была настолько сильна, что внезапное нападение на врага не потребовалось. Зеленоватый факел возле пристаней все еще слабо мерцал, хотя отсутствие жутких писков говорило о том, что пытки пленных на время закончились.

Тихонько бормоча указания своим коням и стаду безвсадников-ночных призраков впереди, гули вскоре поднялись широкими жужжащими колоннами и двинулись по мрачным руинам к зловещему пламени. Картер теперь находился рядом с Пикманом в первом ряду гулей и, приближаясь к зловещему лагерю, увидел, что лунные чудовища совершенно не готовы. Трое пленников лежали связанными и неподвижными у костра, в то время как их похожие на жаб похитители сонно слонялись вокруг, не соблюдая никакого порядка. Почти человекоподобные рабы спали, даже часовые уклонялись от обязанности, которая в этом царстве, должно быть, казалась им всего лишь формальностью.

Финальный натиск ночных чудовищ и всадников был очень внезапным: каждое из этих серых, похожих на жаб, богохульств и их почти человекоподобных рабов было схвачено группой ночных чудовищ, прежде чем раздался хоть звук. Лунные звери, конечно же, были безмолвны; и даже у рабов не было ни малейшего шанса закричать, прежде чем резиновые лапы душили их, лишая молчания. Ужасными были извивания этих огромных желеобразных аномалий, когда саркастичные ночные чудовища хватали их, но ничто не могло противостоять силе их черных цепких когтей. Когда лунное чудовище извивалось слишком сильно, ночное чудовище хватало и дергало его дрожащие розовые щупальца; казалось, это причиняло такую боль, что жертва прекращала сопротивление. Картер ожидал увидеть много резни, но обнаружил, что упыри были гораздо более изощренны в своих планах. Они бессвязно отдавали простые приказы ночным призракам, державшим пленников, полагаясь на инстинкт; и вскоре несчастные существа были бесшумно унесены в Великую Бездну, чтобы быть равномерно распределены между бхолами, гугами, призраками и другими обитателями тьмы, чьи способы питания не являются безболезненными для их избранных жертв. Тем временем три связанных гуля были освобождены и утешены своими завоевавшими их сородичами, в то время как различные

Отряды обыскали окрестности в поисках возможных оставшихся лунных чудовищ и поднялись на борт зловонной черной галеры у причала, чтобы убедиться, что никто не избежал всеобщего поражения. И действительно, захват был полным; победители не обнаружили ни малейшего признака дальнейшей жизни. Картер, стремясь сохранить возможность доступа к остальной части страны снов, настоятельно просил их не топить стоящую на якоре галеру; и эта просьба была охотно удовлетворена в знак благодарности за его сообщение о бедственном положении захваченной троицы. На корабле были обнаружены весьма любопытные предметы и украшения, некоторые из которых Картер тут же выбросил в море.

Гули и ночные призраки разделились на отдельные группы, первые расспрашивали спасенных товарищей о прошлых событиях. По-видимому, трое последовали указаниям Картера и направились из заколдованного леса в Дилат-Лин через Нира и Скаев, украв человеческую одежду в уединенном фермерском доме и двигаясь как можно ближе к человеческой походке. В тавернах Дилат-Лина их гротескные очертания и лица вызвали множество комментариев; но они упорно спрашивали дорогу в Саркоманд, пока наконец старый путешественник не смог им подсказать. Тогда они поняли, что только корабль до Лелаг-Ленга им подойдет, и приготовились терпеливо ждать такого судна.

Но злобные шпионы, несомненно, многое донесли; вскоре в порт вошла черная галера, и торговцы рубинами с широкими ртами пригласили упырей выпить с ними в таверне. Вино было налито из одной из тех зловещих бутылок, гротескно вырезанных из цельного рубина, и после этого упыри оказались пленниками на черной галере, как когда-то оказался Картер.

Однако на этот раз невидимые гребцы направились не к луне, а к древнему Саркоманду, явно намереваясь привести своих пленников к неназванному верховному жрецу. Они коснулись остроконечной скалы в северном море, которую избегают мореплаватели Инганока, и там гули впервые увидели настоящих хозяев корабля, испытывая отвращение, несмотря на собственную бесчувственность, от такой зловещей бесформенности и ужасающего запаха. Там же были замечены безымянные забавы обитающего там гарнизона, похожего на жабу.

такие развлечения, которые порождают ночные завывания, которых боятся люди. После этого последовала высадка в разрушенном Саркоманде и начало пыток, продолжению которых предотвратило нынешнее спасение.

Затем обсуждались дальнейшие планы. Три спасенных гуля предложили совершить набег на скалистую глыбу и уничтожить там жабоподобный гарнизон. Однако ночные призраки возражали, поскольку перспектива перелета через воду их не устраивала. Большинство гулей поддержали этот план, но не знали, как его реализовать без помощи крылатых ночных призраков.

Тогда Картер, увидев, что они не могут управлять стоящей на якоре галерой, предложил научить их пользоваться большими веслами; на что они с готовностью согласились. Наступил серый день, и под свинцовым северным небом отряд отборных гулей вошел на зловонное судно и занял места на скамьях гребцов. Картер обнаружил, что они довольно хорошо учатся, и до наступления ночи совершил несколько пробных рейсов по гавани. Однако только три дня спустя он счел безопасным предпринять попытку завоевания. Затем, когда гребцы отработали навыки, а ночные охотники благополучно разместились на баке, отряд наконец отплыл; Пикман и другие вожди собрались на палубе и обсудили способы подхода и порядок действий.

В первую же ночь с вершины скалы донеслись завывания. Их тембр был настолько сильным, что вся команда галеры заметно дрожала; но больше всего дрожали три спасенных гуля, которые точно знали, что означают эти завывания. Ночная атака была признана нецелесообразной, поэтому корабль остался под фосфоресцирующими облаками, ожидая рассвета серого дня. Когда свет стал достаточным, а завывания утихли, гребцы возобновили гребки, и галера приближалась все ближе и ближе к этой зазубренной скале, гранитные вершины которой фантастически впивались в тусклое небо. Склоны скалы были очень крутыми; но на выступах тут и там виднелись выпуклые стены странных без окон жилищ, а низкие перила, охранявшие дороги, по которым ходили люди. Ни один корабль с людьми никогда не подходил так близко к этому месту, или, по крайней мере, никогда не подходил так близко и не отходил обратно; Но Картер и упыри не испытывали страха и неуклонно продолжали двигаться вперед, обходя восточную сторону скалы и разыскивая причалы, которые, по описанию спасенной троицы, находились на южной стороне в гавани, образованной крутыми мысами.

Мысы были продолжением самого острова и располагались так близко друг к другу, что между ними мог пройти только один корабль за раз. Казалось, снаружи не было наблюдателей, поэтому галера смело шла через похожий на желоб пролив в застоявшуюся зловонную гавань. Здесь же царила суета и оживление: несколько кораблей стояли на якоре у неприступной каменной пристани, а десятки почти человекоподобных рабов и лунных чудовищ у набережной переносили ящики и коробки или управляли безымянными и сказочными чудовищами, запряженными в неповоротливые грузовики. Над причалами в отвесной скале высечен небольшой каменный городок, откуда начиналась извилистая дорога, уходящая вдаль к более высоким уступам скалы. О том, что скрывалось внутри этой огромной гранитной вершины, никто не мог сказать, но то, что можно было увидеть снаружи, было далеко не обнадеживающим.

При виде приближающейся галеры толпы на причалах проявили большое нетерпение; те, у кого были глаза, пристально смотрели, а те, у кого их не было, ерзали.

Их розовые щупальца выжидающе раскрылись. Конечно, они не понимали, что черный корабль сменил владельца; ведь гули очень похожи на рогатых и копытных почти людей, а ночные призраки были скрыты внизу. К этому времени вожди уже полностью разработали план: как только коснутся причала, отпустить ночных призраков, а затем сразу же отплыть, полностью доверившись инстинктам этих почти безмозглых существ. Оказавшись на скале, рогатые летуны сначала схватят всех живых существ, которых там найдут, а затем, совершенно беспомощные, кроме как в плане инстинкта возвращения домой, забудут свой страх перед водой и быстро полетят обратно в бездну, неся свою мерзкую добычу в подходящие места в темноте, откуда мало кто выйдет живым.

Упырь Пикман спустился вниз и дал ночным призракам простые указания, в то время как корабль приблизился к зловещим и зловонным причалам. Вскоре вдоль набережной поднялось новое волнение, и Картер увидел, что движение галеры начало вызывать подозрения.

Очевидно, рулевой направлялся не к тому причалу, и, вероятно, наблюдатели заметили разницу между отвратительными упырями и почти человекоподобными рабами, место которых они занимали. Должно быть, поднялась какая-то молчаливая тревога, потому что почти сразу же орда ядовитых лунных чудовищ начала высыпать из маленьких черных дверных проемов домов без окон и спускаться по извилистой дороге справа. Дождь из странных копий обрушился на галеру, когда нос корабля ударился о причал, сразив двух упырей и слегка ранив еще одного; но в этот момент все люки распахнулись, выпустив черное облако жужжащих ночных чудовищ, которые роились над городом, словно стая рогатых и циклопических летучих мышей.

Желеобразные лунные чудовища раздобыли огромный шест и пытались оттолкнуть вторгшийся корабль, но когда их атаковали ночные призраки, они уже не думали о таких вещах. Это было ужасное зрелище — наблюдать за этими безликими и резиновыми щекотальщиками во время их забавы, и невероятно впечатляюще — смотреть, как плотное облако этих тварей распространяется по городу и вверх по извилистой дороге к вершинам. Иногда группа черных трепещущих существ по ошибке сбрасывала с высоты пленника, похожего на жабу, и то, как жертва разрывалась, было крайне отвратительно для глаз и обоняния. Когда последние ночные призраки покинули галеру, зловещие предводители пробормотали приказ об отступлении, и гребцы спокойно вышли из гавани между серыми мысами, в то время как город все еще был окутан хаосом битвы и завоевания.

Упырь Пикман дал ночным призракам несколько часов, чтобы они, на первый взгляд, пришли в себя и преодолели свой страх перед полетом над морем, и держал галеру примерно в миле от остроконечной скалы, пока ждал.

Обрабатывали раны раненых. Наступила ночь, и серые сумерки уступили место болезненному фосфоресценции низких облаков, и все это время вожди наблюдали за высокими вершинами этой проклятой скалы в поисках признаков бегства ночных чудовищ. К утру над самой вершиной робко зависла черная точка, а вскоре после этого точка превратилась в рой.

Незадолго до рассвета рой, казалось, рассеялся, и через четверть часа он полностью исчез вдали на северо-востоке. Пару раз что-то, казалось, упало из редеющего роя в море; но Картер не беспокоился, поскольку знал по наблюдениям, что похожие на жаб лунные чудовища не умеют плавать. Наконец, когда упыри убедились, что все ночные призраки отправились в Саркоманд и Великую Бездну со своими обреченными грузами, галера вернулась в гавань между серыми мысами; и вся ужасная компания высадилась на берег и с любопытством бродила по обнаженной скале с ее башнями, орлиными гнездами и крепостями, высеченными из цельного камня.

Ужасными были тайны, обнаруженные в этих зловещих и без оконных склепах; ибо остатков незавершенных развлечений было много, и они находились на разных стадиях отхода от своего первозданного состояния. Картер убрал с дороги некоторые вещи, которые, казалось бы, были живыми, и поспешно убежал от нескольких других, о которых он не мог быть уверен. В домах, наполненных зловонием, в основном стояли гротескные табуреты и скамьи, вырезанные из лунных деревьев, а внутри они были расписаны безымянными и безумными узорами. Вокруг валялось бесчисленное количество оружия, инструментов и украшений, в том числе несколько больших идолов из цельного рубина, изображающих необычных существ, не встречающихся на земле. Последние, несмотря на свой материал, не привлекали ни внимания, ни долгого осмотра; и Картер потрудился разбить пять из них на очень мелкие кусочки. Разбросанные копья и дротики он собрал и, с одобрения Пикмана, раздал среди упырей. Подобные приспособления были в новинку для собакоподобных охотников, но благодаря своей относительной простоте их легко было освоить после нескольких кратких подсказок.

В верхней части скалы располагалось больше храмов, чем частных домов, а в многочисленных высеченных камерах были обнаружены ужасающие резные алтари и, сомнительно, оскверненные купели и святилища для поклонения существам, более чудовищным, чем кроткие боги на вершине Кадата. С тыльной стороны одного из больших храмов тянулся низкий черный проход, по которому Картер с фонариком шел далеко вглубь скалы, пока не добрался до темного купольного зала огромных размеров, своды которого были покрыты демоническими резными изображениями, а в центре зиял отвратительный и бездонный колодец, подобный тому, что находится в ужасном монастыре Ленг, где обитает только верховный жрец, имя которого невозможно описать. Вдали, в тени, за зловонным колодцем, ему показалось, что он разглядел небольшую дверь из странно выточенной бронзы; но по какой-то причине он почувствовал необъяснимый страх, открывая ее.

даже приблизившись к нему, он поспешил обратно через пещеру к своим непривлекательным союзникам, которые бродили с такой легкостью и беззаботностью, что он едва мог это почувствовать. Гули наблюдали за незавершенными развлечениями лунных чудовищ и извлекали из этого выгоду. Они также нашли бочку крепкого лунного вина и катили ее к пристани для вывоза и последующего использования в дипломатических делах, хотя спасенная троица, помня о его воздействии на них в Дилат-Лине, предупредила свою компанию, чтобы они ни в коем случае не пробовали его. В одном из подземелий у воды хранилось большое количество рубинов из лунных шахт, как необработанных, так и полированных; но когда гули обнаружили, что они непригодны в пищу, они потеряли к ним всякий интерес. Картер не пытался унести ни одного рубина, поскольку слишком много знал о тех, кто их добывал.

Внезапно с причалов раздался возбужденный писк часовых, и все отвратительные фуражиры отвернулись от своих дел, уставились в сторону моря и сбились в кучу у набережной. Между серыми мысами быстро продвигалась свежая черная галера, и почти люди на палубе могли заметить вторжение в город и поднять тревогу, обратив внимание на чудовищных существ внизу. К счастью, у гулей все еще были копья и дротики, которые Картер раздал им; и по его приказу, поддерживаемые существом по имени Пикман, они выстроились в боевой порядок и приготовились предотвратить высадку корабля. Вскоре на галере раздался взрыв возбуждения, сообщивший об обнаружении командой изменившегося положения дел, и мгновенная остановка судна подтвердила, что численное превосходство гулей было замечено и учтено. После недолгого колебания новоприбывшие молча развернулись и снова проплыли между мысами, но упыри ни на секунду не могли представить, что конфликт предотвращен. Либо темный корабль запросит подкрепление, либо команда попытается высадиться в другом месте на острове; поэтому отряд разведчиков был немедленно отправлен к вершине, чтобы выяснить, какой курс будет у противника.

Через несколько минут вернулся задыхающийся упырь и сообщил, что лунные чудовища и почти люди высаживаются на восточной стороне скалистого серого мыса и поднимаются по скрытым тропам и уступам, по которым даже коза не смогла бы безопасно пройти. Почти сразу же галера снова показалась в проливе, похожем на желоб, но лишь на секунду. Затем, несколько мгновений спустя, с высоты спустился второй гонец и сообщил, что на другом мысе высаживается другая группа; их было гораздо больше, чем, казалось бы, позволяли размеры галеры. Само судно, медленно двигавшееся лишь с одним малочисленным ярусом весел, вскоре показалось между скалами и остановилось в зловонной гавани, словно наблюдая за приближающейся схваткой и ожидая любой возможной помощи.

К этому времени Картер и Пикман разделили гулей на три отряда: один должен был встретить каждую из двух колонн захватчиков, а другой должен был остаться в городе. Первые два отряда немедленно взобрались по скалам в своих направлениях, в то время как третий был разделен на сухопутный и морской отряды. Морской отряд под командованием Картера поднялся на борт стоящей на якоре галеры и отплыл навстречу галере с недостаточным количеством экипажа; последняя отступила через пролив в открытое море. Картер не стал сразу преследовать её, так как знал, что его помощь может понадобиться ближе к городу.

Тем временем ужасающие отряды лунных чудовищ и почти людей тяжело поднялись на вершину мыса и жутко вырисовывались по обе стороны серого сумеречного неба. Тонкие адские флейты захватчиков начали издавать пронзительный вой, и общее впечатление от этих гибридных, полуаморфных шествий было таким же отвратительным, как и сам запах, исходящий от этих похожих на жаб лунных богохульников. Затем две группы гулей появились в поле зрения и присоединились к силуэтной панораме. Копья начали лететь с обеих сторон, и нарастающие писки гулей и звериные вопли почти людей постепенно слились с адским воем флейт, образуя неистовый и неописуемый хаос демонической какофонии. Время от времени тела падали с узких гребней мысов в море за пределами гавани или в гавань внутри, причем в последнем случае их быстро засасывало под воду некое подводное существо, о присутствии которого указывали лишь огромные пузырьки воздуха.

В течение получаса в небе бушевала эта двойная битва, пока на западном утесе захватчики не были полностью уничтожены. Однако на восточном утесе, где, по-видимому, присутствовал предводитель отряда лунных чудовищ, гулям не так повезло; они медленно отступали к склонам самой вершины.

Пикман оперативно приказал направить подкрепление на этот фронт из отряда, находившегося в городе, и это оказало большую помощь на ранних этапах боевых действий.

Затем, когда западная битва закончилась, победившие выжившие поспешили на помощь своим поверженным товарищам, переломив ход событий и оттеснив захватчиков обратно вдоль узкого хребта мыса. К этому времени почти все люди были убиты, но последние из этих похожих на жаб чудовищ отчаянно сражались, сжимая в своих мощных и отвратительных лапах огромные копья. Время метания дротиков почти прошло, и битва превратилась в рукопашный бой, в котором на этом узком хребте могли сразиться лишь немногие копейщики.

По мере нарастания ярости и безрассудства число людей, падающих в море, становилось очень велико. Те, кто ударялся о гавань, встречали безымянное исчезновение от невидимых пузырьков, но из тех, кто падал в открытое море, некоторым удавалось доплыть до подножия скал и приземлиться на приливные камни, в то время как парящая галера

Враги спасли нескольких лунных чудовищ. Скалы были непроходимы, за исключением тех мест, где монстры высадились, поэтому ни один из гулей на скалах не смог присоединиться к их боевому строю. Некоторые были убиты копьями с вражеской галеры или лунными чудовищами сверху, но несколько человек выжили и были спасены. Когда безопасность сухопутных отрядов, казалось, была обеспечена, галера Картера вышла в море между мысами и отбросила вражеский корабль далеко в открытое море, останавливаясь, чтобы спасти тех гулей, которые находились на скалах или все еще плавали в океане.

Несколько лунных чудовищ, выброшенных на скалы или рифы, были быстро отброшены в сторону.

Наконец, когда галера лунных чудовищ оказалась в безопасности вдали, а армия вторгшихся сухопутных войск сосредоточилась в одном месте, Картер высадил значительные силы на восточном мысе в тылу врага; после чего бой оказался действительно недолгим. Атакованные с двух сторон, мерзкие камбалы были быстро уничтожены или сброшены в море, пока к вечеру вожди-призраки не пришли к соглашению, что остров снова свободен от них. Тем временем враждебная галера исчезла; и было решено, что зловещую зазубренную скалу лучше эвакуировать, прежде чем какая-либо подавляющая орда лунных ужасов соберется и выступит против победителей.

Итак, к ночи Пикман и Картер собрали всех упырей и тщательно пересчитали их, обнаружив, что более четверти погибло в дневных сражениях. Раненых разместили на койках в галере, поскольку Пикман всегда препятствовал старому упырному обычаю убивать и поедать собственных раненых, а здоровых солдат разместили у весел или на других местах, где они могли бы принести наибольшую пользу. Под низкими фосфоресцирующими ночными облаками галера отплыла, и Картер не жалел о том, что покидает этот остров нездоровых тайн, чей бездонный купольный зал с бездонным колодцем и отталкивающей бронзовой дверью беспокойно таился в его воображении. На рассвете корабль показался на разрушенных базальтовых причалах Саркоманда, где все еще ждали несколько ночных стражей, присевших, словно черные рогатые горгульи, на сломанных колоннах и разрушающихся сфинксах этого ужасного города, который жил и умер до человечеств.

Упыри разбили лагерь среди упавших камней Саркоманда, отправив гонца за достаточным количеством ночных призраков, чтобы те служили им в качестве коней. Пикман и другие вожди были щедры на благодарность за помощь, оказанную им Картером; и Картер теперь начал чувствовать, что его планы действительно хорошо созревают, и что он сможет заручиться помощью этих грозных союзников не только в том, чтобы покинуть эту часть страны снов, но и в своем главном стремлении к богам на вершине неизвестного Кадата и чудесного города на закате, который они так странным образом скрывали от его снов. Соответственно, он рассказал об этом...

Он рассказывал о жутких предводителях, повествуя о том, что знал о холодной пустыне, где стоит Кадат, и о чудовищных шантаках и горах, высеченных в виде двуглавых изображений, которые его охраняют. Он говорил о страхе перед шантаками как перед ночными призраками, и о том, как огромные гиппокепальские птицы с криками вылетают из черных нор высоко на мрачных серых вершинах, разделяющих Инганок и ненавистный Ленг. Он также говорил о том, что узнал о ночных призраках из фресок в без оконном монастыре верховного жреца, которые не следует описывать; о том, как даже Великие боятся их, и что их правитель — вовсе не ползающий хаос Ньярлатотеп, а древний и извечный Ноденс, Владыка Великой Бездны.

Все это Картер пробормотал собравшимся гулям и тут же изложил свою просьбу, которую он не считал чрезмерной, учитывая услуги, которые он недавно оказал этим гибким, похожим на собак бегунам. Он очень хотел, сказал он, чтобы достаточное количество ночных призраков доставило его в целости и сохранности по воздуху мимо царства шантаков и высеченных гор, в холодную пустыню, куда не смогут вернуться другие смертные. Он желал долететь до ониксового замка на вершине неизвестного Кадата в холодной пустыне, чтобы умолять Великих о городе заката, в котором они ему отказали, и был уверен, что ночные призраки смогут доставить его туда без труда; высоко над опасностями равнины и над ужасными двойными головами тех высеченных гор-стражей, которые вечно стоят в серых сумерках. Для рогатых и безликих существ не могло быть никакой опасности с земли, поскольку сами Великие боятся их. И даже если бы от Иных Богов, склонных руководить делами более кротких богов земли, произошли неожиданные события, ночным стражам не стоит бояться; ибо внешние ады — дело безразличное для таких молчаливых и скользких летунов, которые не считают Ньярлатотепа своим господином, а склоняются лишь перед могущественным и архаичным Ноденсом.

Стая из десяти-пятнадцати ночных призраков, — пробормотал Картер, — наверняка была бы достаточна, чтобы держать на расстоянии любую комбинацию шантаков; хотя, возможно, было бы неплохо иметь в отряде несколько гулей, чтобы управлять этими существами, поскольку их обычаи лучше известны их союзникам-упырям, чем людям. Отряд мог бы высадить его в каком-нибудь удобном месте внутри стен этой сказочной ониксовой цитадели, ожидая в тени его возвращения или сигнала, пока он отправится внутрь замка, чтобы вознести молитвы богам земли. Если бы какие-нибудь гули решили сопроводить его в тронный зал Великих, он был бы благодарен, ибо их присутствие придало бы вес и важность его просьбе. Однако он не стал бы настаивать на этом, а лишь желал бы транспортировки в замок и обратно на вершине неизвестного Кадата; последнее путешествие должно было бы состояться либо в сам чудесный город заката, если боги окажутся благосклонны, либо обратно к земным Вратам Глубокого Сна в зачарованном лесу, если бы его

Молитвы оказались тщетными.

Пока Картер говорил, все гули слушали с большим вниманием, и по мере того, как шло время, небо почернело от туч ночных чудовищ, к которым были посланы гонцы. Крылатые ужасы расположились полукругом вокруг армии гулей, почтительно ожидая, пока похожие на собак вожди обдумают желание земного путешественника. Гуль Пикман серьезно переговаривался со своими сородичами, и в конце концов Картеру было предложено гораздо больше, чем он ожидал. Как он помогал гулям в их завоевании лунных чудовищ, так и они помогут ему в его дерзком путешествии в царства, откуда никто никогда не возвращался; предоставив ему не просто нескольких своих союзных ночных чудовищ, но и всю свою армию, разбившую лагерь, как опытных сражающихся гулей, так и недавно собранных ночных чудовищ, за исключением небольшого гарнизона для захваченной черной галеры и добычи, добытой на скалистом берегу моря. Они отправлялись в путь по воздуху всякий раз, когда он пожелает, и по прибытии на Кадат его с почетом сопровождала подобающая свита гулей, когда он возносил свою просьбу к богам земли в их ониксовом замке.

Движимый безмерной благодарностью и удовлетворением, Картер вместе с чудовищными вождями спланировал своё дерзкое путешествие. Армия, решили они, полетит высоко над ужасным Ленгом с его безымянным монастырём и зловещими каменными деревнями, останавливаясь лишь на огромных серых вершинах, чтобы посоветоваться с пугающими шантаками — ночными призраками, чьи норы испещряли вершины. Затем, следуя советам этих обитателей, они выберут свой окончательный курс, приближаясь к неизвестному Кадату либо через пустыню высеченных гор к северу от Инганока, либо через более северные районы самого отвратительного Ленга. Будучи похожими на собак и бездушными, упыри и ночные призраки не боялись того, что могли открыть им эти неизведанные пустыни; их также не пугала мысль о Кадате, одиноко возвышающемся со своим таинственным ониксовым замком.

Около полудня гули и ночные призраки приготовились к бегству, каждый гуль выбрал подходящую пару рогатых коней, чтобы нести их. Картер расположился впереди колонны рядом с Пикманом, а перед всей колонной в качестве авангарда была выстроена двойная линия ночных призраков без всадников. По бодрому писку Пикмана вся ужасающая армия поднялась в кошмарном облаке над разрушенными колоннами и рассыпающимися сфинксами первобытного Саркоманда; всё выше и выше, пока не расчистили даже огромный базальтовый утес за городом, и перед глазами не открылась холодная, бесплодная равнина окраин Ленга. Ещё выше поднималось чёрное войско, пока даже эта равнина не стала мала под ними; и, продвигаясь на север над продуваемым ветрами плато ужаса, Картер снова с содроганием увидел круг грубых монолитов и приземистую...

Здание без окон, в котором, как он знал, скрывалось это ужасное, закутанное в шелковые маски кощунство, из лап которого он так чудом избежал. На этот раз никакого спуска не было: армия, подобно летучей мыши, пронеслась над бесплодным ландшафтом, минуя слабые огни нездоровых каменных деревень на большой высоте и ни на секунду не останавливаясь, чтобы заметить болезненные извивания копытных, рогатых почти людей, которые вечно танцуют и играют на свирели в них. Однажды они увидели низко летящую над равниной птицу шантака, но, увидев их, она злобно закричала и в гротескной панике улетела на север.

На закате они достигли зазубренных серых вершин, образующих преграду Инганока, и парили над теми странными пещерами у вершин, которые, как помнил Картер, были так ужасны для шантаков. На настойчивое мяуканье вождей-упырей из каждой высокой норы вырывался поток рогатых черных летающих существ; с которыми упыри и ночные призраки из отряда долго совещались посредством отвратительных жестов. Вскоре стало ясно, что лучший путь — через холодную пустыню к северу от Инганока, ибо северные просторы Ленга полны невидимых ловушек, которые не нравятся даже ночным призракам; бездонные влияния, сосредоточенные в некоторых белых полусферических зданиях на причудливых холмах, которые в народном фольклоре неприятно связывают с Иными Богами и их ползущим хаосом Ньярлатотепом.

О Кадате трепещущие вершины почти ничего не знали, кроме того, что на севере должно быть какое-то могущественное чудо, над которым стоят шантаки и высеченные горы. Они намекали на слухи о несоответствиях пропорций в тех бездорожных лигах за ними и вспоминали смутные шепотки о царстве, где вечно царит ночь; но никаких достоверных сведений у них не было. Поэтому Картер и его спутники сердечно поблагодарили их и, пересекли самые верхние гранитные вершины, устремившись в небо Инганока, спустились ниже уровня фосфоресцирующих ночных облаков и увидели вдали эти ужасные присевшие горгульи, которые были горами, пока рука какого-то титана не высекла ужас на их девственной скале.

Там они сидели на корточках, образуя адский полукруг, поставив ноги на песок пустыни, а митры пронзали светящиеся облака; зловещие, похожие на волков, двуглавые, с лицами, полными ярости, и поднятыми правыми руками, тускло и злобно наблюдая за краем человеческого мира и с ужасом охраняя границы холодного северного мира, который не принадлежит человеку. Из их отвратительных объятий поднимались злобные шантаки слоного телосложения, но все они бежали с безумным хихиканьем, когда в туманном небе показался авангард ночных чудовищ. На север, над этими горгульями, бежала армия, над лигами тусклой пустыни, где не было ни единого ориентира. Облака становились все менее светлыми, пока, наконец, Картер не смог видеть вокруг себя только черноту; но крылатые существа никогда не видели ничего вокруг себя.

Кони дрогнули, выращенные в самых темных склепах земли и видящие не глазами, а всей сырой поверхностью своих скользких останков. Они летели все дальше и дальше, мимо ветров сомнительного запаха и звуков сомнительного значения; все время в кромешной тьме, преодолевая такие огромные пространства, что Картер задавался вопросом, не находятся ли они все еще в стране грёз земли.

Затем облака внезапно рассеялись, и звезды призрачно засияли над головой. Внизу все по-прежнему было темно, но эти бледные маяки в небе, казалось, ожили, наполнившись смыслом и направлением, которых они никогда не обладали в других местах. Дело было не в том, что фигуры созвездий изменились, а в том, что те же самые знакомые формы теперь раскрыли значение, которое раньше не удавалось им выразить.

Всё было сосредоточено на севере; каждая кривая и астеризм сверкающего неба стали частью огромного замысла, функция которого заключалась в том, чтобы сначала побудить глаз, а затем и всего наблюдателя, двигаться к некой тайной и ужасной цели — сближению за ледяной пустыней, простирающейся бесконечно вперёд. Картер посмотрел на восток, где вдоль всего Инганока возвышался огромный хребет из преградных вершин, и увидел на фоне звёзд зазубренный силуэт, свидетельствующий о его постоянном присутствии. Теперь он был более изломанным, с зияющими расщелинами и фантастически неровными вершинами; и Картер внимательно изучал выразительные изгибы и наклоны этого гротескного силуэта, который, казалось, разделял со звёздами некое тонкое стремление на север.

Они проносились мимо с невероятной скоростью, так что наблюдателю приходилось напрягать зрение, чтобы разглядеть детали; и вдруг, прямо над линией самых высоких вершин, он увидел на фоне звезд темный движущийся объект, траектория которого точно совпадала с траекторией его собственной странной группы. Упыри тоже его заметили, ибо он слышал их тихое бормотание вокруг себя, и на мгновение ему показалось, что это гигантский шантак, намного превосходящий по размерам средний экземпляр. Однако вскоре он понял, что эта теория не выдерживает критики; форма объекта над горами не соответствовала форме какой-либо птицы-гиппокепия. Его очертания на фоне звезд, по необходимости нечеткие, больше напоминали огромную голову со скошенными углами или пару голов, бесконечно увеличенных; а его быстрый, покачивающийся полет по небу казался совершенно бескрылым. Картер не мог определить, с какой стороны гор находится это сооружение, но вскоре понял, что оно расположено ниже тех частей, которые он видел сначала, поскольку в местах с глубокими расщелинами хребта оно заслоняло все звезды.

Затем в горном хребте образовался широкий проход, где отвратительные загорные массивы Ленга соединялись с холодной пустыней с этой стороны низким пролётом, сквозь который слабо светили звёзды. Картер пристально наблюдал за этим проходом, зная, что, возможно, увидит на фоне неба за ним нижние части огромного объекта, который волнообразно парил над вершинами. Объект

Теперь оно проплыло немного вперед, и все взгляды отряда были прикованы к расщелине, где оно вскоре должно было предстать во всей красе. Постепенно огромное существо над вершинами приблизилось к пропасть, слегка замедлив скорость, словно осознавая, что опередило армию упырей. Еще минуту царило напряженное ожидание, а затем наступил короткий миг полного силуэта и откровения; из уст упырей вырвался благоговейный, полузадушенный писк космического страха, а в душе путника — холодок, который никогда полностью его не покидал.

Огромная, покачивающаяся фигура, возвышавшаяся над хребтом, представляла собой лишь голову…

Двойная голова в форме митры — а под ней в ужасающей необъятности грациозно двигалось распухшее, устрашающее тело, которое её несло; чудовище высотой с гору, передвигавшееся бесшумно и крадуще; подобная гиене, искаженная гигантская человекоподобная фигура, которая мрачно рысила по небу, её отвратительная пара конусообразных голов достигала середины зенита.

Картер не потерял сознание и даже не закричал вслух, ибо был старым мечтателем; но он с ужасом оглянулся назад и содрогнулся, увидев, что над уровнем вершин виднеются другие чудовищные головы, крадущиеся вслед за первой. А прямо позади него шли три могучих горных силуэта, видневшихся на фоне южных звезд, крадущиеся, словно волки, и неуклюже, их высокие митры покачивались на высоте тысяч футов. Таким образом, высеченные горы не оставались неподвижно стоять в этом жестком полукруге к северу от Инганока с поднятыми правыми руками. У них были обязанности, и они не были небрежны. Но ужасно было то, что они никогда не говорили и даже не издавали ни звука при ходьбе.

Тем временем упырь Пикман, словно бормоча, отдал приказ ночным призракам, и вся армия взмыла всё выше в воздух. Гротескная колонна устремилась к звёздам, пока на небе не осталось ничего, что выделялось бы на фоне тьмы: ни серого гранитного хребта, который оставался неподвижным, ни высеченных и скошенных гор. Внизу царила тьма, когда трепещущие легионы мчались на север среди порывов ветра и невидимого смеха в эфире, и ни один шантак или менее заметное существо не поднималось из жутких пустошей, чтобы преследовать их. Чем дальше они шли, тем быстрее летели, пока вскоре их головокружительная скорость, казалось, не превысила скорость пули и не приблизилась к скорости планеты на её орбите. Картер удивлялся, как с такой скоростью земля всё ещё могла простираться под ними, но знал, что в стране снов измерения обладают странными свойствами. Он был уверен, что они находятся в царстве вечной ночи, и ему казалось, что созвездия над головой тонко подчеркивали их ориентацию на север; Они словно собираются, чтобы бросить летающую армию в пустоту северного полюса, подобно тому как складки мешка сжимаются, чтобы выбросить из него последние крупицы вещества.

Затем он с ужасом заметил, что крылья ночных призраков больше не хлопают. Рогатые и безликие кони сложили свои перепончатые конечности и совершенно бездейственно отдыхали в хаосе ветра, который кружился и посмеивался, неся их вперед. Сила неземная настигла армию, и упыри и ночные призраки были бессильны перед потоком, который безумно и неумолимо тянул на север, откуда ни один смертный никогда не возвращался. Наконец, на горизонте впереди показался одинокий бледный свет, который затем неуклонно поднимался по мере их приближения, а под ним виднелась черная масса, заслоняющая звезды. Картер понял, что это, должно быть, какой-то маяк на горе, ибо только гора могла возвышаться так огромно, как с такой невероятной высоты.

Свет и тьма под ним поднимались все выше и выше, пока половина северного неба не была скрыта суровой конической массой. Как бы ни было величественно это войско, над ним возвышался этот бледный и зловещий маяк, чудовищно возвышаясь над всеми вершинами и уголками земли, вкушая безатомный эфир, где кружатся загадочная луна и безумные планеты. Перед ними возвышалась гора, неизвестная человеку. Высокие облака далеко внизу были лишь каймой для ее предгорий. Задыхающаяся головокружительная атмосфера верхних слоев воздуха была лишь поясом для ее чресел. Презрительно и призрачно взбирался этот мост между землей и небом, черный в вечной ночи и увенчанный сонмом неизвестных звезд, чьи ужасающие и значимые очертания становились с каждым мгновением яснее. Упыри пискнули от изумления, увидев его, а Картер содрогнулся от страха, опасаясь, что все несущееся войско разобьется вдребезги о непреклонный оникс этой циклопической скалы.

Свет поднимался все выше и выше, пока не смешался с высочайшими небесными светилами зенита и не стал зловеще насмешливо подмигивать летающим объектам. Весь север под ним теперь был погружен во тьму; ужас, каменная чернота от бесконечных глубин до бесконечных высот, и лишь этот бледный мерцающий маяк, недосягаемый на самой вершине всего взора, сиял. Картер внимательнее изучил свет и наконец увидел, какие линии его чернильный фон оставлял на фоне звезд. На вершине этой гигантской горы были башни; ужасные купольные башни, расположенные ярусами и группами, ядовитыми и не поддающимися никакому воображению; зубчатые стены и террасы, одновременно удивительные и угрожающие, — все они вырисовывались крошечными, черными и далекими на фоне звездного неба, зловеще светившегося на самом верхнем краю поля зрения.

На вершине этой неизмеримой горы возвышался замок, превосходящий всякое смертное воображение, и в нём сиял демонический свет. Тогда Рэндольф Картер понял, что его поиски завершены, и что над ним видна цель всех запретных шагов и дерзких видений: сказочный, невероятный дом Великих на вершине неизвестного Кадата.

Даже осознав это, Картер заметил изменения в ходе событий.

Беспомощно затянутая ветром группа. Теперь они резко поднимались, и было ясно, что целью их полета был ониксовый замок, где сиял бледный свет. Великая черная гора была так близко, что ее склоны головокружительно проносились мимо них, когда они взмывали вверх, и в темноте они ничего не могли различить на ней. Все более и более обширными возвышались мрачные башни затонувшего замка, и Картер понимал, что его необъятность почти кощунственна. Вполне возможно, что его камни были добыты безымянными рабочими в той ужасной пропасти, вырванной из скалы в горном перевале к северу от Инганока, ибо его размеры были таковы, что человек на его пороге стоял, как муравей на ступенях самой высокой крепости на земле. Звезды неизвестных звезд над бесчисленными куполообразными башнями светились бледным, болезненным вспышкой, так что вокруг мутных стен из скользкого оникса висел некий сумрак. Бледный маяк теперь представлял собой единственное сияющее окно высоко в одной из самых высоких башен, и, когда беспомощная армия приблизилась к вершине горы, Картеру показалось, что он заметил неприятные тени, мелькающие по слабо освещенному пространству. Это было странное арочное окно, конструкция которого была совершенно чужда Земле.

Теперь твердая скала уступила место гигантскому фундаменту чудовищного замка, и казалось, что темп движения группы несколько замедлился. Взметнулись огромные стены, и мельком показались большие ворота, через которые путешественников пронесло. В титаническом дворе царила ночь, а затем наступила еще более темная тьма, когда огромный арочный портал поглотил колонну. Порывы холодного ветра сыро проносились сквозь непроглядные лабиринты из оникса, и Картер никогда не мог сказать, какие циклопические лестницы и коридоры безмолвно лежали вдоль пути его бесконечного воздушного перемещения. Вверх всегда вел ужасающий спуск во тьме, и ни звук, ни прикосновение, ни взгляд не прорывали плотную завесу тайны. Какой бы огромной ни была армия упырей и ночных призраков, она терялась в огромных пустотах этого более чем земного замка. И когда наконец вокруг него внезапно озарил зловещий свет той единственной комнаты в башне, чье высокое окно служило маяком, Картеру потребовалось много времени, чтобы различить дальние стены и высокий, далекий потолок и понять, что он действительно не снова находится в бескрайнем воздухе снаружи.

Рэндольф Картер надеялся войти в тронный зал Великих с достоинством и грацией, в сопровождении внушительных шеренг гулей в церемониальном порядке, вознося свою молитву как свободный и могущественный владыка среди мечтателей. Он знал, что даже Великие не чужды смертным, и полагался на удачу, что Иные Боги и их ползучий хаос Ньярлатотеп не придут им на помощь в решающий момент, как это часто случалось раньше, когда люди искали земных богов в их доме или в их горах. И со своим ужасным эскортом он отчасти надеялся бросить вызов даже Иным Богам, если потребуется, зная, что...

Он знал, что у упырей нет хозяев, и что ночные призраки владеют не Ньярлатотепом, а лишь архаичным Ноденсом в качестве своего владыки. Но теперь он увидел, что небесный Кадат в своей холодной пустыне действительно окружен темными чудесами и безымянными стражами, и что Иные Боги, несомненно, бдительно охраняют кротких, слабых богов земли. Лишенные власти над упырями и ночными призраками, безмозглые, бесформенные богохульства космоса все же могут контролировать их, когда это необходимо; поэтому Рэндольф Картер вошел в тронный зал Великих не как свободный и могущественный повелитель сновидцев со своими упырями.

Сметаемая и гонимая кошмарными бурями со звезд, преследуемая невидимыми ужасами северной пустыни, вся эта армия парила в плену и беспомощно в зловещем свете, безжизненно падая на ониксовый пол, когда по какому-то безмолвному приказу ветры ужаса рассеивались.

Перед этим не появлялся ни Рэндольф Картер на золотом помосте, ни величественный круг коронованных и окруженных нимбами существ с узкими глазами, длинными мочками ушей, тонким носом и заостренным подбородком, чье сходство с высеченным лицом на Нгранеке могло бы сделать их теми, к кому мог бы обратиться сновидец за молитвой. За исключением одной комнаты в башне, ониксовый замок на вершине Кадата был погружен во тьму, и мастеров там не было.

Картер добрался до неизвестного Кадата в холодной пустыне, но богов там не нашел. И все же зловещий свет горел в той единственной башне, размеры которой были немногим меньше, чем у всего остального пространства, а далекие стены и потолок почти не читались в тонком, клубящемся тумане. Богов Земли там не было, это правда, но недостатка в более тонких и менее заметных присутствиях не могло быть.

Там, где отсутствуют кроткие боги, присутствуют и другие боги; и, конечно же, ониксовый замок замков был далеко не безлюдным. В какой бы чудовищной форме или формах ужас ни явил себя в следующий раз, Картер никак не мог себе представить. Он чувствовал, что его визит был ожидаем, и задавался вопросом, насколько пристально за ним все это время следил ползающий хаос Ньярлатотеп. Именно Ньярлатотепу, ужасу бесконечных форм, грозной душе и посланнику других богов, служат грибовидные лунные чудовища; и Картер вспомнил черную галеру, которая исчезла, когда ход битвы повернулся против похожих на жаб аномалий на зазубренной скале в море.

Размышляя обо всем этом, он, шатаясь, поднимался на ноги посреди своей кошмарной компании, когда внезапно в этой бледной и безграничной комнате раздался ужасный звук демонической трубы. Трижды раздался этот страшный, дерзкий вопль, и когда эхо третьего звука затихло, Рэндольф Картер увидел, что он один. Куда, почему и как упыри и ночные призраки исчезли из виду, ему было неизвестно. Он знал лишь, что внезапно остался один, и что какие бы невидимые силы ни насмешливо ни таились вокруг него, это были не силы из дружелюбной земной страны снов. Вскоре из самых дальних уголков комнаты...

Раздался новый звук. Это тоже был ритмичный трубный гул, но совершенно непохожий на три оглушительных трубных расстрела, которые разгромили его жуткие соратники.

В этой тихой фанфаре отозвалось всё чудо и мелодия эфирного сна; экзотические пейзажи невообразимой красоты парили от каждого странного аккорда и едва уловимой, чуждой каденции. Ароматы ладана слились с золотыми нотами; и над головой взошёл великий свет, его цвета менялись в циклах, неведомых земному спектру, и следовали за песней трубы в причудливых симфонических гармониях. Вдали вспыхнули факелы, и ритм барабанов приблизился, наполняясь волнами напряжённого ожидания.

Из рассеивающегося тумана и облака странного благовония высыпали две колонны гигантских чернокожих рабов в набедренных повязках из переливающегося шелка. На головах у них были прикреплены огромные, похожие на шлемы, факелы из сверкающего металла, от которых дымными спиралями распространялся аромат темных бальзамов. В правых руках они держали хрустальные жезлы, кончики которых были вырезаны в виде ухмыляющихся химер, а в левых — длинные, тонкие серебряные трубы, в которые они по очереди дули. На руках и ногах у них были золотые браслеты, а между каждой парой браслетов тянулась золотая цепь, которая придавала их владельцу сдержанную походку. То, что они были настоящими чернокожими людьми из земной страны грез, было сразу очевидно, но казалось менее вероятным, что их обряды и костюмы были целиком земными. В десяти футах от Картера колонны остановились, и в этот момент каждая труба резко подлетела к толстым губам своего носителя. Последовавший взрыв был диким и восторженным, а еще более диким был крик, раздавшийся сразу после него из темных глоток, каким-то образом сделанных пронзительным с помощью странного приема.

Затем по широкой дорожке между двумя колоннами прошла одинокая фигура; высокая, стройная фигура с молодым лицом античного фараона, щеголеватая в переливающихся одеждах и увенчанная золотым пшентом, сияющим естественным светом.

Вплотную к Картеру подошла эта величественная фигура; чья гордая осанка и смуглые черты лица обладали очарованием темного бога или падшего архангела, а вокруг глаз таился томный блеск капризного юмора. Она заговорила, и в ее мягком голосе звучала нежная музыка летейских ручьев.

«Рэндольф Картер, — произнес голос, — ты пришел увидеть Великих, которых людям запрещено видеть. Наблюдатели говорили об этом, а Другие Боги хмыкали, бесцельно катаясь и кувыркаясь под звуки тонких флейт в черной абсолютной пустоте, где обитает демон-султан, чье имя никто не смеет произнести вслух».

«Когда мудрый Барзай поднялся на Хатег-Кла, чтобы увидеть, как Великие танцуют и воют над облаками в лунном свете, он больше не вернулся. Другие боги»

Они были там и сделали то, что от них ожидалось. Зениг из Афората стремился достичь неизвестного Кадата в холодной пустыне, и теперь его череп вставлен в кольцо на мизинце того, чье имя мне не нужно называть.

«Но ты, Рэндольф Картер, преодолел все земные райские уголки и до сих пор горишь пламенем поиска. Ты пришел не как любопытный, а как тот, кто ищет должного, и никогда не переставал благоговеть перед кроткими богами земли. И все же эти боги удерживали тебя от чудесного города заката из твоих снов, и всецело из-за своей собственной мелкой корыстолюбивости; ибо поистине они жаждали причудливой красоты того, что создала твоя фантазия, и поклялись, что отныне никакое другое место не станет их обителью».

«Они покинули свой замок на неизвестном Кадате, чтобы поселиться в вашем чудесном городе. Днём они наслаждаются его дворцами из мрамора с прожилками, а когда садится солнце, выходят в благоухающие сады и любуются золотым великолепием храмов и колоннад, арочных мостов и фонтанов с серебряными чашами, а также широких улиц с цветущими вазами и слоновыми статуями, выстроившимися в ряды. А когда наступает ночь, они поднимаются на высокие террасы в росе и сидят на резных скамьях из порфира, всматриваясь в звёзды, или склоняются над светлыми балюстрадами, чтобы взглянуть на крутые северные склоны города, где одно за другим маленькие окна в старых остроконечных фронтонах мягко светятся спокойным жёлтым светом простых свечей.»

«Боги любят твой чудесный город и больше не ходят путями богов. Они забыли высоты земли и горы, знавшие их юность. На земле больше нет богов, которые были бы богами, и только Иные, из космоса, властвуют над забытым Кадатом. Далеко-далеко, в долине твоего детства, Рэндольф Картер, играют безрассудные Великие. Ты слишком хорошо мечтал, о мудрый верховный мечтатель, ибо ты увлек богов снов из мира всечеловеческих видений в тот, который целиком принадлежит тебе; построив из своих детских фантазий город, прекраснее всех призраков, которые были прежде».

«Нехорошо, что боги земли оставляют свои троны пауку, чтобы тот мог плести паутину, и своё царство Иным, чтобы те правили в своей тёмной власти. Силы извне, которые являются причиной их беспокойства, хотели бы принести хаос и ужас тебе, Рэндольф Картер, но пусть они знают, что только ты можешь отправить богов обратно в их мир. В этой полубодрствующей стране снов, которая принадлежит тебе, никакая сила кромешной ночи не сможет тебя преследовать; и только ты можешь мягко вывести эгоистичных Великих из твоего чудесного города на закате, обратно через северные сумерки на их привычное место на вершине неизвестного Кадата в холодной пустыне».

«Итак, Рэндольф Картер, во имя Иных Богов я щажу тебя и повелеваю тебе служить моей воле. Я повелеваю тебе искать тот закатный город, который принадлежит тебе, и посылать оттуда сонных, заблудших богов, которых ждет мир снов. Нетрудно найти ту розовую лихорадку богов, ту фанфару небесных труб и звон бессмертных цимбал, ту тайну, место и смысл которой преследовали тебя в залах бодрствования и в безднах сновидений, мучили тебя проблесками исчезнувших воспоминаний и болью утраченных, величественных и значимых вещей. Нетрудно найти тот символ и реликвию твоих чудесных дней, ибо поистине это лишь нерушимый и вечный драгоценный камень, в котором все это чудо сверкает, кристаллизуясь, чтобы осветить твой вечерний путь. Вот! Твой путь должен идти не через неизвестные моря, а назад, в знакомые годы; назад, к ярким, странным вещам младенчества и мимолетным, залитым солнцем проблескам волшебства, которое Старые сцены предстают перед юными зрителями во всей своей полноте.

«Ибо знайте, что ваш чудесный город из золота и мрамора — это лишь сумма того, что вы видели и любили в юности. Это великолепие крыш холмов Бостона и западных окон, пылающих закатом; благоухающая цветами площадь Коммон и величественный купол на холме, и переплетение фронтонов и дымоходов в фиолетовой долине, где сонно течет многомостовая река Карла».

Всё это ты видел, Рэндольф Картер, когда твоя медсестра впервые вывезла тебя весной, и это будет последнее, что ты увидишь глазами, полными воспоминаний и любви. И вот старинный Салем с его томными годами, и призрачный Марблхед, взбирающийся по скалистым обрывам в прошлые века, и величие башен и шпилей Салема, виднеющихся издалека с пастбищ Марблхеда через гавань на фоне заходящего солнца.

«Вот Провиденс, живописный и величественный, возвышающийся на семи холмах над голубой гаванью, с зелеными террасами, ведущими к шпилям и цитаделям живой древности, и Ньюпорт, призрачно взбирающийся со своего мечтательного волнореза.»

Там же Аркхэм с его покрытыми мхом двускатными крышами и скалистыми холмистыми лугами позади; и допотопный Кингспорт, покрытый копной дымоходов, заброшенными причалами и нависающими фронтонами, и чудо высоких скал и окутанного молочным туманом океана с буями, звонящими в трубу.

«Прохладные долины Конкорда, мощеные дорожки Портсмута, сумеречные повороты проселочных дорог Нью-Гэмпшира, где гигантские вязы наполовину скрывают белые стены фермерских домов и скрип колодцев. Соляные причалы Глостера и извилистые ивы Труро».

Виды далеких городов со шпилями и холмов за холмами вдоль Северного побережья, тихие каменистые склоны и низкие увитые плющом коттеджи в тени огромных валунов в глубине Род-Айленда. Запах моря и аромат полей; очарование темных лесов и радость садов и огородов на рассвете. Это, Рэндольф Картер, ваш город; ибо это вы сами. Новая Англия породила вас.

И в твою душу она влила жидкую прелесть, которая не может умереть. Эта прелесть, сформированная, кристаллизованная и отполированная годами памяти и снов, — это твое террасное чудо неуловимых закатов; и чтобы найти тот мраморный парапет с причудливыми урнами и резными перилами и, наконец, спуститься по этим бесконечным балюстрадным ступеням в город широких площадей и призматических фонтанов, тебе нужно лишь вернуться к мыслям и видениям твоего тоскливого детства.

«Смотрите! Сквозь это окно сияют звезды вечной ночи. Даже сейчас они светят над пейзажами, которые вы знали и ценили, впитывая их очарование, чтобы еще прекраснее сиять над садами снов. Вот Антарес — он подмигивает в этот момент над крышами улицы Тремонт, и вы могли видеть его из своего окна на Бикон-Хилл. За этими звездами зияют бездны, откуда меня послали мои бездумные хозяева. Когда-нибудь и вы сможете пройти через них, но если вы мудры, то остерегайтесь такой глупости; ибо из тех смертных, кто был и вернулся, только один сохранил разум, не сломленный грохочущими, цепкими ужасами пустоты. Ужасы и богохульства грызут друг друга, борясь за место, и в меньших больше зла, чем в больших; как вы знаете из деяний тех, кто пытался предать вас в мои руки, в то время как я сам не питал желания сокрушить вас и, действительно, помог бы вам сюда давным-давно, если бы…» Я нигде больше не был занят и уверен, что вы сами найдете путь. Поэтому избегайте внешних адов и придерживайтесь спокойных, прекрасных вещей вашей юности. Найдите свой чудесный город и изгоните оттуда отступников Великих, мягко отправив их обратно в те места, которые принадлежат их собственной юности и которые с тревогой ждут их возвращения.

«Даже легче, чем путь смутной памяти, тот путь, который Я приготовлю для тебя».

Смотрите! Сюда приближается чудовищный шантак, ведомый рабом, которому ради вашего спокойствия лучше оставаться невидимым. Садитесь на него и приготовьтесь — вот! Йогаш Черный поможет вам справиться с этим чешуйчатым ужасом. Направляйтесь к самой яркой звезде к югу от зенита — это Вега, и через два часа она будет прямо над террасой вашего города на закате. Направляйтесь к ней только до тех пор, пока не услышите далекое пение в высоком эфире. Выше таится безумие, поэтому усмирите своего шантака, когда первая нота заманит вас. Затем оглянитесь на землю, и вы увидите сияющее бессмертное пламя алтаря Иред-Наа с священной крыши храма. Этот храм находится в вашем желанном городе на закате, поэтому направляйтесь к нему, прежде чем вы услышите пение и заблудитесь.

«Когда приблизитесь к городу, направляйтесь к тому же высокому парапету, откуда вы издавна всматривались в раскинувшуюся славу, подталкивая шантака, пока он не закричит вслух. Этот крик услышат и узнают Великие, сидя на своих благоухающих террасах, и их охватит такая тоска по дому, что весь ваш город…»

Чудеса не утешат их в отсутствии мрачного замка Кадата и плинтуса вечных звезд, венчающего его.

«Тогда ты должен высадиться среди них вместе с шантаком и позволить им увидеть и потрогать эту мерзкую и гиппокепозную птицу; тем временем рассказывая им о неизвестном Кадатхе, который ты так недавно покинул, и повествуя о том, как одиноки и неосвещены его безграничные чертоги, где в древности они прыгали и пировали в возвышенном сиянии. И шантак будет говорить с ними как шантаки, но у него не будет силы убеждения, кроме как вспоминать древние времена».

«Снова и снова вы должны обращаться к странствующим Великим, к их дому и юности, пока наконец они не заплачут и не попросят показать им забытый путь возвращения. Тогда вы сможете выпустить ожидающего вас шантака, отправив его в небо с приветственным криком его рода; услышав его, Великие будут грациозно прыгать и скакать с древней радостью и тотчас же, подобно богам, последуют за отвратительной птицей через глубокие небесные бездны к знакомым башням и куполам Кадата».

«Тогда чудесный город на закате станет твоим, чтобы ты мог лелеять и жить в нем вечно, и боги земли снова будут править мечтами людей со своего привычного места. Иди сейчас — окно открыто, и звезды ждут тебя снаружи».

Ваш шантак уже хрипит и щебечет от нетерпения. Направляйтесь к Веге сквозь ночь, но поверните, когда раздастся пение. Не забывайте это предупреждение, чтобы невообразимые ужасы не затянули вас в пропасть визгливого и улюлюкающего безумия. Помните о других богах; они велики, безмозглы и ужасны, и таятся во внешних пустотах. Это боги, которых следует избегать.

« Эй! Аа-шанта 'нийг! Ты улетаешь! Отправь земных богов обратно в их обители на неведомом Кадате и молись всему космосу, чтобы ты никогда не встретил меня в моих тысячах других обличьях. Прощай, Рэндольф Картер, и берегись; ибо я…» Ньярлатотеп, Ползучий Хаос !

И Рэндольф Картер, задыхаясь и кружась на своем ужасном шантаке, с криком устремился в космос, к холодному синему сиянию северной Веги; лишь однажды оглянувшись назад на скопления и хаотичные башни ониксового кошмара, в котором все еще светился одинокий зловещий свет того окна над воздухом и облаками земной страны грёз. Огромные полиповидные ужасы мрачно проносились мимо, и невидимые крылья летучих мышей бесчисленно хлопали вокруг него, но он все еще цеплялся за нездоровую гриву этой отвратительной и гиппокепозной чешуйчатой птицы. Звезды насмешливо танцевали, почти меняя время от времени форму бледных знаков гибели, которые, как можно было бы подумать, он не видел и не боялся раньше; и вечно дули ветры…

Эфир завывал, окутывая пространство неясной чернотой и одиночеством за пределами космоса.

Затем сквозь сверкающий свод впереди воцарилась зловещая тишина, и все ветры и ужасы рассеялись, подобно тому как ночные твари ускользают перед рассветом.

Дрожа волнами, которые золотистые клочки туманности делали странно видимыми, поднимался робкий намек на далекую мелодию, монотонно перекликаясь аккордами, неизвестными нашей собственной вселенной звезд. И по мере того, как эта музыка нарастала, шантака поднимала уши и устремлялась вперед, и Картер, в свою очередь, наклонялся, чтобы уловить каждую прекрасную ноту.

Это была песня, но не песня какого-либо голоса. Её пели Ночь и сферы, и она была стара ещё до рождения космоса, Ньярлатотепа и Иных Богов.

Шантак мчался быстрее, а всадник, опьяненный чудесами странных бездн и кружащийся в хрустальных петлях внешней магии, склонился еще ниже. Тогда слишком поздно прозвучало предупреждение злого духа, сардоническое предостережение демонического легата, который велел искателю остерегаться безумия этой песни. Ньярлатотеп лишь насмехался, указывая путь к безопасности и чудесному городу заката; лишь издевался над этим черным вестником, раскрывая тайну тех заблудших богов, чьи шаги он мог так легко по своему желанию вернуть. Ибо безумие и дикая месть пустоты — единственные дары Ньярлатотепа самонадеянным; и хотя всадник отчаянно пытался развернуть своего отвратительного коня, этот ухмыляющийся, хихикающий шантака неумолимо и неумолимо мчался вперед, хлопая своими огромными скользкими крыльями в злобной радости, и направлялся к тем нечестивым безднам, куда не доходят сны; то последнее аморфное пятно потустороннего хаоса, где пузырьки и богохульства в центре бесконечности, безмозглый демон-султан Азатот, чье имя никто не смеет произнести вслух.

Непреклонная и покорная приказам мерзкого легата, эта адская птица мчалась сквозь стаи бесформенных крадущихся существ и слонов во тьме, а также пустые стада дрейфующих созданий, которые лапами и нащупывали, нащупывали и нащупывали; безымянные личинки Иных Богов, подобные им, слепые и безмозглые, обладающие необычайным голодом и жаждой.

Неуклонно и неумолимо двигаясь вперед, и весело хихикая, наблюдая за хихиканьями и истерикой, в которые превратилась чарующая песня ночи и сфер, это жуткое чешуйчатое чудовище несло своего беспомощного всадника; несясь и стреляя, прорубая крайние границы и пересекая самые дальние бездны; оставляя позади звезды и царства материи и, подобно метеору, проносясь сквозь суровую бесформенность к тем непостижимым, неосвещенным покоям за пределами Времени, где черный Азатот грызет бесформенные и ненасытные тела под приглушенный, сводящий с ума ритм мерзких барабанов и тонкий, монотонный вой проклятых флейт.

Вперед — вперед — сквозь кричащие, хихикающие и мрачные пропасти, — и вот из какой-то смутной благословенной дали появился образ и мысль, обращенные к Рэндольфу Картеру, обреченному на гибель. Ньярлатотеп слишком хорошо спланировал свои насмешки и дразнения, ибо он поднял то, что никакие порывы ледяного ужаса не могли полностью стереть. Дом — Новая Англия — Бикон-Хилл — пробуждающийся мир.

«Знай же, что твой золотой и мраморный город чудес — это лишь сумма того, что ты видел и любил в юности… великолепие крыш холмов Бостона и западных окон, пылающих закатом; благоухающая цветами площадь Коммон и величественный купол на холме, и переплетение фронтонов и дымоходов в фиолетовой долине, где сонно течет многомостовая река Чарльз… эта красота, сформированная, кристаллизованная и отполированная годами памяти и мечтаний, — это твое террасное чудо неуловимых закатов; и чтобы найти этот мраморный парапет с причудливыми урнами и резными перилами и, наконец, спуститься по этим бесконечным балюстрадным ступеням в город широких площадей и призматических фонтанов, тебе нужно лишь вернуться к мыслям и видениям своего тоскливого детства».

Вперед — вперед — головокружительно вперед, к окончательной гибели, сквозь тьму, где слепые щупальца тыкали лапами, скользкие морды толкались, а безымянные существа хихикали, хихикали и хихикали. Но образ и мысль пришли, и Рэндольф Картер ясно понимал, что он спит, и только спит, и что где-то на заднем плане все еще лежит мир бодрствования и город его детства. Слова пришли снова: «Тебе нужно лишь вернуться к мыслям и видениям своего тоскливого детства». Повернись — повернись — тьма со всех сторон, но Рэндольф Картер мог повернуть.

Несмотря на то, что кошмарный сон сковывал его чувства, Рэндольф Картер мог повернуться и двинуться. Он мог двигаться, и, если бы захотел, мог бы спрыгнуть со зловещего шантака, который нес его к гибели по приказу Ньярлатотепа.

Он мог спрыгнуть и бросить вызов тем глубинам ночи, которые бесконечно зияли внизу, тем глубинам страха, чьи ужасы, однако, не могли превзойти безымянную гибель, таящуюся в самом сердце хаоса. Он мог повернуться, двигаться и прыгать…

он мог бы — он бы — он бы —

С этого огромного, похожего на гиппоцефал, чудовища спрыгнул обреченный и отчаявшийся мечтатель, и он упал в бесконечные пустоты разумной тьмы. Эоны сотрясались, вселенные умирали и рождались заново, звезды превращались в туманности, а туманности — в звезды, и все же Рэндольф Картер падал в эти бесконечные пустоты разумной тьмы.

Затем, в медленном, ползущем ходе вечности, завершится окончательный цикл космоса.

закрутилось в очередное тщетное завершение, и все вещи снова стали такими, какими они были немыслимые кальпы прежде. Материя и свет родились заново, такими, какими их когда-то знало пространство; и кометы, солнца и миры вспыхнули пламенем, хотя ничто не сохранилось, чтобы рассказать о том, что они были и ушли, были и ушли, всегда и всегда, не возвращаясь ни к какому первоначальному началу.

И снова явилось небосвод, и ветер, и в глазах падающего сновидца сверкнул пурпурный свет. Там были боги, сущности и воли; красота и зло, и вопль ядовитой ночи, лишённой своей добычи. Ибо в неведомом конечном цикле жила мысль и видение детства сновидца, и теперь воссозданы мир бодрствования и старый, любимый город, чтобы воплотить и оправдать всё это. Из пустоты С'нгак, фиолетовый газ, указал путь, и архаичный Ноденс громогласно возвещал своё наставление из неведомых глубин.

Звезды разрастались до рассветов, и рассветы разливались фонтанами золота, кармина и пурпура, и все же мечтатель падал. Крики разрывали эфир, когда полосы света отгоняли демонов извне. И седой Ноденс издал торжествующий вой, когда Ньярлатотеп, настигший свою добычу, остановился, озадаченный сиянием, которое превратило его бесформенных охотничьих чудовищ в серую пыль. Рэндольф Картер наконец спустился по широким мраморным лестницам в свой чудесный город, ибо он снова вернулся в прекрасный мир Новой Англии, который его породил.

И вот, под аккомпанемент бесчисленных свистков органа и ослепительный свет рассвета, пробивающийся сквозь пурпурные стекла огромного золотого купола здания Капитолия на холме, Рэндольф Картер с криком проснулся в своей бостонской комнате. Птицы пели в укромных садах, а аромат вьющихся растений доносился из беседок, которые воздвиг его дед. Красота и свет сияли от классического камина, резного карниза и стен с причудливыми узорами, а стройный черный кот, зевая, поднялся из-под очага, проснувшись после всплеска и крика хозяина. И в бескрайних бесконечностях, за Вратами Глубокого Сна, за зачарованным лесом, за садами, за Церенерийским морем и за сумеречными просторами Инганока, ползучий хаос Ньярлатотеп, мрачно шагая, вошел в ониксовый замок на вершине неизвестного Кадата в холодной пустыне и нагло насмехался над кроткими богами земли, которых он внезапно вырвал из их благоухающих пиршеств в чудесном городе заката.

Вернуться к содержанию

Дело Чарльза Декстера Уорда (1927)

«Незаменимые соли животных могут быть приготовлены и законсервированы таким образом, что Изобретательный человек может иметь весь Ноев ковчег в своем собственном кабинете и возвысить его. изящная фигура животного, извлеченная из пепла по его желанию; и по подобию Философ, используя метод, основанный на основных солях человеческой прахи, может, без любой преступный некромант, призывающий облик любого мертвого предка из «Пыль, в которой сгорело его тело». — Бореллус

I. Результат и пролог

1.

Из частной психиатрической больницы недалеко от Провиденса, штат Род-Айленд, недавно пропал чрезвычайно необычный человек. Его звали Чарльз Декстер Уорд, и он был с большой неохотой помещен под опеку скорбящим отцом, который наблюдал, как его странности переросли из простого эксцентризма в мрачную манию, включающую в себя как возможность убийственных наклонностей, так и глубокие и необычные изменения в кажущемся содержании его сознания. Врачи признаются, что совершенно озадачены его случаем, поскольку он представлял собой отклонения как общего физиологического, так и психологического характера.

Во-первых, пациент выглядел на удивление старше своих двадцати шести лет. Психическое расстройство, конечно, быстро старит человека; но лицо этого молодого человека приобрело едва уловимый оттенок, который обычно появляется только у очень пожилых людей. Во-вторых, его органические процессы демонстрировали некую странность пропорций, которой ничто в медицинской практике не может сравниться.

Дыхание и работа сердца отличались поразительной асимметрией; голос пропал, так что не было возможности издавать звуки громче шепота; пищеварение было невероятно замедленным и сведенным к минимуму, а нейронные реакции на стандартные раздражители не имели никакого отношения к чему-либо ранее зарегистрированному, ни нормальному, ни патологическому. Кожа была болезненно холодной и сухой, а клеточная структура тканей казалась чрезмерно грубой и рыхлой. Даже большое оливковое родимое пятно на правом бедре исчезло, в то время как на груди образовалась очень своеобразная родинка или черноватое пятно, от которого раньше не было и следа. В целом, все врачи сходятся во мнении, что у Уорда процессы метаболизма замедлились до беспрецедентной степени.

В психологическом плане Чарльз Уорд тоже был уникален. Его безумие не имело аналогов.

Это касалось всего, что описано даже в самых последних и исчерпывающих трактатах, и было связано с умственной силой, которая сделала бы его гением или лидером, если бы не была искажена до странных и гротескных форм. Доктор Уиллетт, семейный врач Уорда, утверждает, что общие умственные способности пациента, оцениваемые по его реакции на вопросы, выходящие за рамки его безумия, фактически увеличились после приступа. Уорд, правда, всегда был ученым и антикваром; но даже его самые блестящие ранние работы не демонстрировали той поразительной проницательности и понимания, которые он проявил во время последних обследований психиатрами. Действительно, получить юридическое заключение в больницу было непросто, настолько сильным и ясным казался ум юноши; и только на основании показаний других и на основании многочисленных аномальных пробелов в его знаниях, в отличие от его интеллекта, он был окончательно помещен в психиатрическую больницу. До самого момента своего исчезновения он был всеядным читателем и прекрасным собеседником, насколько позволял его слабый голос; и проницательные наблюдатели, не сумев предвидеть его побег, с уверенностью предсказывали, что вскоре он будет освобожден из-под стражи.

Только доктор Уиллетт, который подарил миру Чарльза Уорда и с тех пор наблюдал за его физическим и умственным развитием, казалось, был напуган мыслью о его будущей свободе. Он пережил ужасное событие и сделал ужасное открытие, о котором не осмеливался рассказать своим скептически настроенным коллегам. Уиллетт, по сути, сам представляет собой небольшую загадку в связи с этим делом.

Он последним осмотрел пациента перед его побегом и после этой последней беседы испытал смешанные чувства ужаса и облегчения, которые многие вспоминали, когда три часа спустя стало известно о побеге Уорда. Сам этот побег — одна из неразгаданных загадок больницы доктора Уэйта. Открытое окно над отвесной пропастью в шестьдесят футов вряд ли могло это объяснить, однако после разговора с Уиллеттом молодой человек, несомненно, исчез. Сам Уиллетт не может предложить никаких публичных объяснений, хотя, как ни странно, его разум стал гораздо спокойнее, чем до побега. Многие, действительно, считают, что он хотел бы сказать больше, если бы думал, что хоть кто-то ему поверит. Он нашел Уорда в его комнате, но вскоре после его ухода санитары тщетно постучали. Когда они открыли дверь, пациента там не было, и все, что они увидели, — это открытое окно, через которое дул холодный апрельский ветерок, неся облако мелкой голубовато-серой пыли, которая чуть не задушила их. Правда, собаки выли задолго до этого; Но это было еще до того, как Уиллетт появился в этом месте, и они ничего не поймали, и позже никаких признаков беспокойства не наблюдалось.

Отцу Уорда сразу же сообщили по телефону, но он, казалось, был скорее опечален, чем удивлен. К тому времени, как доктор Уэйт позвонил лично, доктор Уиллетт уже разговаривал с ним, и оба отрицали какую-либо причастность к побегу или участие в нем. Зацепки удалось получить лишь от некоторых близких друзей Уиллетта и старшего Уорда, но даже они слишком невероятны, чтобы им можно было поверить. Единственный факт, который остается неизменным, это то, что до...

В настоящее время никаких следов пропавшего безумца обнаружено не было.

Чарльз Уорд с детства увлекался антиквариатом, несомненно, переняв этот вкус от почтенного города, окружавшего его, и от реликвий прошлого, которыми был заполнен каждый уголок старого особняка его родителей на Проспект-стрит, на вершине холма. С годами его интерес к старине возрастал; так что история, генеалогия и изучение колониальной архитектуры, мебели и ремесел в конце концов вытеснили все остальное из сферы его интересов.

Важно помнить об этих вкусах, рассматривая его безумие; ибо, хотя они и не составляют его абсолютного ядра, они играют важную роль в его поверхностной форме. Пробелы в информации, замеченные психиатрами, были связаны с современными вещами и неизменно компенсировались соответственно чрезмерным, хотя и внешне скрытым, знанием прошлых событий, выявленным с помощью умелых вопросов; так что можно было бы предположить, что пациент буквально перенесся в прошлую эпоху посредством какого-то неясного вида автогипноза. Странно было то, что Уорд, казалось, больше не интересовался древностями, которые он так хорошо знал. По-видимому, он утратил к ним интерес из-за банальной фамильярности; и все его последние усилия, очевидно, были направлены на освоение тех общеизвестных фактов современного мира, которые были так полностью и безошибочно стерты из его памяти. Он изо всех сил старался скрыть тот факт, что произошло это полное удаление информации; Но всем, кто наблюдал за ним, было ясно, что вся его программа чтения и бесед определялась отчаянным желанием усвоить такие знания о собственной жизни и об обыденном практическом и культурном контексте двадцатого века, которые он должен был бы получить в силу своего рождения в 1902 году и образования в школах нашего времени. Сейчас специалисты по алиментарным заболеваниям задаются вопросом, как, учитывая крайне ограниченный объем информации, сбежавший пациент справляется со сложным миром сегодняшнего дня; преобладает мнение, что он «затаился» в каком-то скромном и непритязательном положении, пока его запас современной информации не будет приведен в норму.

Начало безумия Уорда является предметом споров среди психиатров. Доктор...

Лайман, видный бостонский эксперт, относит это событие к 1919 или 1920 году, к последнему году обучения мальчика в школе Мозеса Брауна, когда он внезапно переключился с изучения прошлого на изучение оккультизма и отказался поступить в колледж на том основании, что ему предстояло провести гораздо более важные индивидуальные исследования. Это, безусловно, подтверждается изменившимися привычками Уорда в то время, особенно его постоянными поисками в городских архивах и на старых кладбищах некой могилы, вырытой в 1771 году; могилы предка по имени Джозеф Курвен, некоторые из бумаг которого, как он утверждал, он нашел за панелями очень старого дома в Олни-Корт, на Стамперс-Хилл, который, как известно, Курвен построил и в котором жил. В целом, это...

Несомненно, зима 1919–20 годов принесла Уорду большие перемены: он внезапно прекратил свои обычные антикварные занятия и предался отчаянным поискам оккультных тем как дома, так и за границей, отличаясь лишь этим странно настойчивым поиском могилы своего предка.

Однако доктор Уиллетт в значительной степени не согласен с этим мнением, основывая свой вердикт на глубоком и непрерывном знании пациента, а также на некоторых ужасающих исследованиях и открытиях, которые он сделал в конце жизни. Эти исследования и открытия оставили свой след в его душе; так что его голос дрожит, когда он рассказывает о них, и его рука дрожит, когда он пытается о них написать. Уиллетт признает, что изменения 1919–20 годов обычно должны были бы знаменовать начало прогрессирующего упадка, который достиг кульминации в ужасном и жутком отчуждении 1928 года; но, исходя из личных наблюдений, считает, что необходимо провести более тонкое различие. Свободно признавая, что мальчик всегда был неуравновешенным по темпераменту и склонен был чрезмерно восприимчив и восторженен в своих реакциях на окружающие его явления, он отказывается признать, что ранние изменения ознаменовали собой фактический переход от здравомыслия к безумию; Вместо этого он прислушался к собственному заявлению Уорда о том, что тот открыл или заново открыл нечто, чье влияние на человеческую мысль, вероятно, будет удивительным и глубоким. Истинное безумие, он уверен, пришло позже: после того, как были обнаружены портрет Кервена и старинные документы; после поездки в странные чужие места и произнесения ужасных заклинаний при странных и тайных обстоятельствах; после того, как были ясно указаны определенные ответы на эти заклинания и написано отчаянное письмо в мучительных и необъяснимых условиях; после волны вампиризма и зловещих сплетен о Паутуксете; и после того, как память пациента начала исключать современные образы, в то время как у него пропал голос, а его внешность претерпела тонкие изменения, которые впоследствии заметили многие.

Примерно в это же время, как с большой проницательностью отмечает Уиллетт, кошмарные качества стали несомненно связаны с Уордом; и доктор с трепетом уверен, что существует достаточно веских доказательств, подтверждающих утверждение юноши о его решающем открытии. Во-первых, двое высокоинтеллектуальных рабочих увидели найденные старинные бумаги Джозефа Курвена. Во-вторых, мальчик однажды показал доктору Уиллетту эти бумаги и страницу дневника Курвена, и каждый из документов выглядел подлинным. Отверстие, где, по утверждению Уорда, он их нашел, долгое время было видимым, и Уиллетт в последний раз очень убедительно увидел их в обстановке, в которую трудно поверить и которую, возможно, никогда не удастся доказать. Затем были тайны и совпадения писем Орна и Хатчинсона, а также проблема почерка Курвена и того, что детективы выяснили о докторе...

Аллен; эти вещи, а также ужасное послание, написанное средневековыми минусовками, найденное в кармане Уиллетта, когда он пришел в себя после пережитого шока.

И самое убедительное доказательство – это два ужасающих результата , полученных доктором из определенной пары формул в ходе его заключительных исследований; результаты, которые фактически подтвердили подлинность документов и их чудовищные последствия, а также то, что эти документы навсегда вошли в историю человеческого знания.

2.

Оглядываясь на ранние годы жизни Чарльза Уорда, следует воспринимать его как нечто, принадлежащее прошлому в той же мере, что и антиквариат, который он так страстно любил. Осенью 1918 года, с заметным энтузиазмом занимаясь военной подготовкой того времени, он начал свой третий курс в школе Мозеса Брауна, расположенной совсем рядом с его домом. Старое главное здание, построенное в 1819 году, всегда очаровывало его юношеский интерес к антиквариату; а просторный парк, в котором расположена академия, привлекал его острый взгляд на ландшафт. Он был немногочисленен в общественной жизни; часы он проводил в основном дома, на неспешных прогулках, на занятиях и тренировках, а также в поисках антикварных и генеалогических данных в городской ратуше, здании Капитолия, публичной библиотеке, Атенеуме, Историческом обществе, библиотеках Джона Картера Брауна и Джона Хэя Брауновского университета, а также в недавно открытой библиотеке Шепли на Бенефит-стрит. Можно представить его таким, каким он был в те дни; Высокий, стройный блондин, с пристальным взглядом и легкой сутулостью, одет несколько небрежно и производит впечатление скорее безобидной неловкости, чем привлекательности.

Его прогулки всегда были приключениями в древности, во время которых ему удавалось воссоздать из бесчисленных реликвий блистательного старого города яркую и цельную картину прошлых веков. Его домом был величественный георгианский особняк на вершине почти отвесного холма, возвышающегося к востоку от реки; из задних окон его разветвленных пристроек он мог с головокружением смотреть на все скопления шпилей, куполов, крыш и вершин небоскребов нижней части города, а также на пурпурные холмы сельской местности вдалеке. Здесь он родился, и с прекрасной классической веранды кирпичного фасада с двумя эркерами его няня впервые везла его в коляске; мимо маленького белого фермерского дома двухсотлетней давности, который город давно уже сравнялся с ним по размерам, и дальше к величественным колледжам вдоль тенистой, роскошной улицы, чьи старые квадратные кирпичные особняки и небольшие деревянные дома с узкими, массивными колоннадами на дорических верандах казались солидными и эксклюзивными среди своих просторных дворов и садов.

Его также возили по сонной Конгдон-стрит, расположенной на один ярус ниже по крутому склону холма, где все дома на востоке стояли на высоких террасах. Небольшие деревянные домики здесь были в среднем старше, поскольку именно на этот холм поднимался растущий город; и во время этих поездок он проникся атмосферой живописной колониальной деревушки. Медсестра обычно останавливалась и садилась на скамейки на Проспект-террасе, чтобы поболтать с полицейскими; и одно из первых воспоминаний ребенка было о бескрайнем западном море туманных крыш, куполов, шпилей и далеких холмов, которое он увидел одним зимним днем с той большой огороженной набережной, все фиолетовое и мистическое на фоне лихорадочного, апокалиптического заката красных, золотых, пурпурных и причудливых зеленых оттенков. Огромный мраморный купол Государственного дома выделялся массивным силуэтом, его венчающая статуя была фантастически окружена ореолом в одном из тонированных слоистых облаков, закрывавших пылающее небо.

Когда он подрос, начались его знаменитые прогулки; сначала с нетерпеливо волочимой за ним няней, а затем в одиночестве, в мечтательных размышлениях. Он спускался все дальше и дальше по этому почти отвесному склону холма, каждый раз достигая более старых и живописных уровней древнего города. Он осторожно спускался по вертикальной улице Дженкс с ее стенами и колониальными фронтонами к тенистому углу улицы Бенефит, где перед ним стоял старинный деревянный дом с дверными проемами, украшенными ионическими пилястрами, а рядом – доисторический дом с двускатной крышей, от которого еще остался кусочек первобытного фермерского двора, и величественный дом судьи Дурфи с его утраченными остатками георгианского величия. Это место превращалось в трущобы; но гигантские вязы отбрасывали на него благотворную тень, и мальчик обычно прогуливался на юг мимо длинных рядов дореволюционных домов с их большими центральными дымоходами и классическими порталами. С восточной стороны они возвышались над подвалами с двойными каменными ступенями, огороженными перилами, и юный Чарльз мог представить их такими, какими они были, когда улица только открылась: красные туфли на каблуках и парики подчеркивали расписные фронтоны, следы износа которых теперь становились все более заметными.

На запад холм спускался почти так же круто, как и вверх, к старой «Городской улице», которую основатели проложили на берегу реки в 1636 году. Здесь тянулись бесчисленные узкие улочки с наклонными, тесно прижавшимися друг к другу домами огромной древности; и хотя он был очарован, прошло много времени, прежде чем он осмелился пройти по их архаичной вертикальности, опасаясь, что они окажутся сном или вратами в неведомые ужасы. Ему показалось гораздо менее пугающим продолжить движение по Бенефит-стрит мимо железной ограды скрытого кладбища церкви Святого Иоанна, задней части Колониального дома 1761 года и ветшающей громады гостиницы «Золотой шар», где останавливался Вашингтон. На Митинг-стрит — последовательно переходящей в Гейл-лейн и Кинг-стрит других периодов — он смотрел вверх на восток и видел арочную лестницу, к которой приходилось прибегать жителям шоссе, поднимаясь по склону, и

Вниз, на запад, можно увидеть старую кирпичную колониальную школу, которая, словно улыбаясь, смотрит через дорогу на старинную вывеску «Голова Шекспира», где до революции печаталась газета «Providence Gazette and Country-Journal» .

Затем, в 1775 году, появилась изысканная Первая баптистская церковь, роскошная со своим непревзойденным шпилем Гиббса, а также георгианскими крышами и куполами, возвышающимися над ней.

Здесь и к югу окрестности стали лучше, наконец, распустившись в чудесную группу старинных особняков; но маленькие старинные переулки все еще уходили вниз по обрыву на запад, призрачные в своем многоскатном архаизме и погружающиеся в буйство переливающихся красок разрушения, где злая старая набережная напоминает о своих гордых днях в Ост-Индской компании среди многоязычного порока и нищеты, гниющих причалов и затуманенных корабельных лавок, с такими сохранившимися названиями переулков, как Packet, Bullion, Gold, Silver, Coin, Doubloon, Sovereign, Guilder, Dollar, Dime и Cent.

Иногда, становясь выше ростом и более смелым, юный Уорд спускался в этот водоворот шатающихся домов, сломанных фрамуг, падающих ступеней, искривленных балюстрад, смуглых лиц и безымянных запахов; петляя от Саут-Мейн до Саут-Уотер, он искал доки, где все еще заходили пароходы, курсировавшие по заливу и проливу, и возвращался на север на этом более низком уровне мимо складов 1816 года с крутыми крышами и широкой площади у Большого моста, где здание рынка 1773 года до сих пор прочно стоит на своих древних арках.

На этой площади он останавливался, чтобы полюбоваться ошеломляющей красотой старого города, возвышающегося на восточном обрыве, украшенного двумя георгианскими шпилями и увенчанного огромным новым куполом Христианской науки, подобно тому как Лондон венчает собор Святой Науки.

Пола. Он предпочитал добираться до этого места ближе к вечеру, когда косые лучи солнца золотистым светом освещают здание рынка, старинные крыши холмов и колокольни, окутывая волшебством мечтательные причалы, где когда-то стояли на якоре корабли Провиденсской Индии. После долгого созерцания он почти кружился от поэтической любви к этому зрелищу, а затем в сумерках поднимался по склону домой мимо старой белой церкви и по узким, крутым тропинкам, где желтые отблески начинали проглядывать в окнах с маленькими стеклами и сквозь фрамуги, расположенные высоко над двойными лестничными пролетами с причудливыми коваными перилами.

В другие времена, и в более поздние годы, он искал яркие контрасты; половину прогулки он проводил в разрушающихся колониальных районах к северо-западу от своего дома, где холм спускается к более низкой вершине Стамперс-Хилл с его гетто и негритянским кварталом, сосредоточенными вокруг места, где до революции отправлялись бостонские дилижансы, а другую половину — в живописном южном районе улиц Джордж, Беневолент, Пауэр и Уильямс, где старый склон сохранил неизменными прекрасные поместья, фрагменты обнесенных стенами садов и крутые зеленые переулки, в которых сохранилось так много благоухающих воспоминаний. Эти прогулки, вместе с

Тщательные исследования, которые сопровождали эти работы, безусловно, объясняют значительную часть антикварных знаний, которые в конце концов вытеснили современный мир из сознания Чарльза Уорда; и иллюстрируют ту ментальную почву, на которую в ту роковую зиму 1919–20 годов упали семена, которые принесли столь странные и ужасные плоды.

Доктор Уиллетт уверен, что до этой зловещей зимы первых перемен антикваризм Чарльза Уорда был свободен от всяких признаков болезненного. Кладбища не представляли для него особой привлекательности, кроме их причудливости и исторической ценности, и он был совершенно лишен всего, что напоминало насилие или дикий инстинкт.

Затем, постепенно, возникло любопытное продолжение одного из его генеалогических триумфов предыдущего года: он обнаружил среди своих предков по материнской линии некоего очень долгоживущего человека по имени Джозеф Курвен, прибывшего из Салема в марте 1692 года, о котором шепотом тянулась серия весьма странных и тревожных историй.

Прапрадед Уорда, Уэлком Поттер, в 1785 году женился на некой женщине.

«Энн Тиллингхаст, дочь миссис Элизы, дочери капитана Джеймса Тиллингхаста», о происхождении которого семья не сохранила никаких сведений. В конце 1918 года, изучая том оригинальных рукописных городских записей, молодой генеалог наткнулся на запись, описывающую юридическую смену фамилии, согласно которой в 1772 году миссис Элиза Курвен, вдова Джозефа Курвена, вместе со своей семилетней дочерью Энн вернула себе девичью фамилию Тиллингхаст на том основании, что «фамилия ее мужа стала предметом общественного порицания из-за того, что стало известно после его смерти; что подтверждает давний распространенный слух, которому верная жена не поверит, пока не будет доказано, что в нем нет никаких сомнений». Эта запись обнаружилась при случайном разделении двух листов, которые были тщательно склеены вместе и обработаны как один путем тщательной проверки нумерации страниц.

Чарльзу Уорду сразу стало ясно, что он действительно обнаружил доселе неизвестного прапрапрадеда. Это открытие взволновало его вдвойне, потому что он уже слышал смутные сообщения и видел отдельные упоминания об этом человеке; о нем оставалось так мало общедоступных записей, за исключением тех, которые стали достоянием общественности только в наше время, что казалось, будто существовал заговор с целью стереть его из памяти. Более того, то, что обнаружилось, носило столь необычный и провокационный характер, что нельзя было не представить себе, что же так стремились скрыть и забыть колониальные летописцы; или заподозрить, что для этого были вполне веские причины.

До этого Уорд довольствовался тем, что предавался романтическим увлечениям, связанным со старым Джозефом.

Кервен оставался в состоянии бездействия; но, обнаружив свою связь с этим, по-видимому, «замалчиваемым» человеком, он приступил к максимально систематическому поиску всего, что мог найти о нем. В этом волнующемся поиске он в конце концов преуспел сверх всяких ожиданий; старые письма, дневники и пачки неопубликованных мемуаров, хранившиеся на запыленных чердаках Провиденса и в других местах, содержали множество проницательных отрывков, которые их авторы не сочли нужным уничтожать. Важный проблеск надежды пришел из такого отдаленного места, как Нью-Йорк, где в музее Фраунса хранилась некоторая колониальная переписка Род-Айленда.

Таверна. Однако по-настоящему решающим фактором, и тем, что, по мнению доктора Уиллетта, стало окончательное крах Уорда, стало то, что было обнаружено в августе 1919 года за панелями разрушающегося дома в Олни-Корт. Именно это, вне всякого сомнения, открыло те мрачные перспективы, конец которых был глубже пропасти.

II. Предшествующий фактор и ужас

1.

Джозеф Курвен, как показывают многочисленные легенды, собранные Уордом из услышанных и обнаруженных им сведений, был весьма удивительной, загадочной и по-своему ужасной личностью. Он бежал из Салема в Провиденс — это всеобщее убежище для странных, свободных и несогласных — в начале великой паники, связанной с колдовством, опасаясь обвинений из-за своего уединенного образа жизни и странных химических или алхимических экспериментов. Это был невзрачный мужчина лет тридцати, и вскоре он получил право стать свободным гражданином Провиденса; после этого он купил участок под застройку к северу от дома Грегори Декстера, примерно у подножия улицы Олни. Его дом был построен на холме Стамперса к западу от Таун-стрит, на месте, которое позже стало называться Олни-Корт; а в 1761 году он построил на том же месте более крупный дом, который сохранился до наших дней.

Первое, что поразило в Джозефе Курвене, так это то, что он, казалось, почти не постарел по сравнению с тем, каким был на момент своего прибытия. Он занимался судоходством, приобрел причал недалеко от бухты Майл-Энд, помогал восстанавливать Большой мост в 1713 году, а в 1723 году стал одним из основателей конгрегационалистской церкви на холме; но он всегда сохранял неприметный вид человека, которому не было и тридцати пяти. С течением десятилетий это странное качество стало привлекать к нему широкое внимание; но Курвен всегда объяснял это тем, что происходил из крепкой семьи и вел простой образ жизни, который его не изнурял. Как можно было примирить такую простоту с необъяснимыми перемещениями скрытного купца и со странным блеском его окон в любое время ночи?

Для горожан это было не совсем понятно; и они были склонны приписывать его неизменную молодость и долголетие другим причинам. В основном считалось, что непрестанное смешивание и кипячение химикатов, которым занимался Курвен, во многом объясняло его состояние. Ходили слухи о странных веществах, которые он привозил из Лондона и Индии на своих кораблях или покупал в Ньюпорте, Бостоне и Нью-Йорке; а когда старый доктор Джабез Боуэн приехал из Рехобота и открыл свою аптеку через Большой мост у вывески «Единорог и ступка», непрестанно ходили разговоры о лекарствах, кислотах и металлах, которые этот немногословный отшельник постоянно покупал или заказывал у него. Исходя из предположения, что Курвен обладает чудесным и тайным медицинским мастерством, многие страдающие от различных болезней обращались к нему за помощью; Но хотя он, казалось, ненавязчиво подпитывал их веру и всегда давал им зелья странного цвета в ответ на их просьбы, было замечено, что его помощь другим редко приносила пользу. Наконец, когда прошло более пятидесяти лет с момента появления чужестранца, и его лицо и телосложение не претерпели видимых изменений более чем за пять лет, люди стали шептаться мрачнее и более чем наполовину удовлетворили то стремление к уединению, которое он всегда демонстрировал.

Личные письма и дневники того периода раскрывают множество других причин, по которым Джозеф Курвен вызывал восхищение, страх и, в конце концов, отторжение, подобно чуме. Его страсть к кладбищам, где его можно было увидеть в любое время суток и при любых обстоятельствах, была общеизвестна; хотя никто не был свидетелем каких-либо действий с его стороны, которые можно было бы назвать действительно жуткими. На дороге в Паутуксет у него была ферма, где он обычно жил летом и куда его часто видели верхом в разное время дня и ночи. Здесь его единственными видимыми слугами, фермерами и смотрителями была угрюмая пара пожилых индейцев наррагансетт: муж был нем и имел странные шрамы, а жена — очень отвратительного выражения лица, вероятно, из-за примеси негритянской крови. В пристройке к этому дому находилась лаборатория, где проводилось большинство химических экспериментов. Любопытные носильщики и возчики, достававшие бутылки, мешки или коробки к маленькой задней двери, обменивались рассказами о фантастических колбах, тиглях, перегонных кубах и печах, которые они видели в комнате с низкими полками; и шепотом предсказывали, что немногословный «химик» — под которым они подразумевали алхимика — скоро найдет Философский камень. Ближайшие соседи этой фермы — Феннеры, живущие в четверти мили отсюда — рассказывали еще более странные вещи о каких-то звуках, которые, по их словам, доносились ночью из поместья Курвенов. Раздавались крики и продолжительный вой; и им не нравилось большое количество скота, который пасся на пастбищах, поскольку такого количества не требовалось, чтобы обеспечить мясом, молоком и шерстью одинокого старика и нескольких слуг. Состав скота, казалось, менялся от недели к неделе по мере появления нового

Стада скота были куплены у фермеров Кингстауна. Кроме того, было что-то очень неприятное в одной большой каменной постройке с окнами, состоящими лишь из высоких узких щелей.

Бездельники из Грейт-Бриджа также много говорили о городском доме Кервена в Олни-Корт; не столько о прекрасном новом доме, построенном в 1761 году, когда этому человеку, должно быть, было почти сто лет, сколько о первом доме с низкой двускатной крышей, без окон на чердаке и черепичными стенами, деревянные балки которого он предусмотрительно сжег после сноса. Здесь, правда, было меньше загадок; но часы, когда появлялись огни, скрытность двух смуглых иностранцев, которые составляли единственных слуг, ужасное неразборчивое бормотание невероятно старой французской экономки, большое количество еды, которую видели занесенной в дверь, за которой жили всего четыре человека, и качество некоторых голосов, часто слышимых в приглушенных разговорах в крайне неподходящее время, — все это в сочетании с тем, что было известно о ферме Паутуксет, создавало этому месту дурную репутацию.

В более изысканных кругах дом Кервенов тоже не оставался без внимания; поскольку новоприбывший постепенно влился в церковную и торговую жизнь города, он, естественно, завел знакомства с людьми из высшего общества, общество и беседы которых он, благодаря своему образованию, мог с удовольствием принимать. Известно, что он был благородного происхождения, поскольку Кервены или Корвины из Салема не нуждались в представлении в Новой Англии. Выяснилось, что Джозеф Кервен много путешествовал в юности, некоторое время жил в Англии и совершил по меньшей мере две поездки на Восток; и его речь, когда он соизволял ею воспользоваться, была речью ученого и образованного англичанина. Но по какой-то причине Кервен не любил общество. Хотя он никогда прямо не отказывал посетителям, он всегда возводил такую стену замкнутости, что мало кто мог придумать что-либо, что не прозвучало бы глупо.

В его поведении, казалось, таилась какая-то загадочная, сардоническая надменность, словно он, оказавшись среди более странных и могущественных существ, счел всех людей скучными. Когда в 1738 году из Бостона приехал известный острослов доктор Чекли, чтобы стать настоятелем Королевской церкви, он не преминул навестить одного из тех, о ком вскоре много слышал; но очень скоро уехал из-за зловещего подтекста, который он уловил в речи хозяина. Чарльз Уорд рассказал своему отцу, когда они обсуждали Кервена одним зимним вечером, что он многое бы отдал, чтобы узнать, что таинственный старик сказал бодрому священнику, но все авторы дневников сходятся во мнении о нежелании доктора Чекли повторять что-либо услышанное. Добрый человек был ужасно потрясен и никогда не мог вспомнить Джозефа Кервена без видимой потери той веселой учтивости, которой тот славился.

Однако более очевидной была причина, по которой другой человек со вкусом и воспитанием избегал высокомерного отшельника. В 1746 году мистер Джон Мерритт, пожилой английский джентльмен с литературными и научными наклонностями, приехал из Ньюпорта в город, который так быстро его обгонял, и построил прекрасное загородное поместье на мысе, в том месте, которое сейчас является сердцем лучшего жилого района. Он жил в значительном комфорте и роскоши, содержа первую карету и слуг в ливреях в городе, и очень гордился своим телескопом, микроскопом и тщательно подобранной библиотекой английских и латинских книг. Узнав о Кервене как о владельце лучшей библиотеки в Провиденсе, мистер Мерритт вскоре нанес ему визит и был принят более радушно, чем большинство других посетителей его дома. Восхищение Кервена обширными книжными полками хозяина, на которых, помимо греческой, латинской и английской классики, хранилась замечательная коллекция философских, математических и научных трудов, включая работы Парацельса, Агриколы, Ван Гельмонта, Сильвия, Глаубера, Бойля, Бурхаве, Бехера и Шталя, побудило его предложить посетить фермерский дом и лабораторию, куда он никогда раньше никого не приглашал; и они тут же отправились туда на карете мистера Мерритта.

Мистер Мерритт всегда признавался, что не видел ничего по-настоящему ужасного в фермерском доме, но утверждал, что одних только названий книг из специальной библиотеки по тауматургии, алхимии и теологии, которую Кервен хранил в передней комнате, было достаточно, чтобы внушить ему непреходящую ненависть.

Возможно, однако, выражение лица владельца, выставлявшего их на показ, во многом способствовало возникновению предвзятости. Эта странная коллекция, помимо множества стандартных работ, которым мистер Мерритт не слишком завидовал, включала в себя почти всех известных человеку каббалистов, демонологов и магов; и представляла собой сокровищницу знаний в сомнительных областях алхимии и астрологии.

Гермес Трисмегист в издании Менара, Turba Philosophorum, Liber Investigationis Гебера и « Ключ мудрости » Артефия — все были там; с каббалистическим «Зогаром», сборником Альберта Великого Питера Джемми, «Ars Magna et Ultima» Раймонда Луллия в издании Зетцнера, «Тезаурусом» Роджера Бэкона. Их окружали труды Хемика, «Clavis Alchimiae» Фладда и « De Lapide Philosophico» Трифемия . Средневековые евреи и арабы были представлены в изобилии, и мистер Мерритт побледнел, когда, достав из архива прекрасный том с заметной надписью « Канун-е-Ислам», обнаружил, что это на самом деле запрещенный « Некрономикон» безумного араба Абдула Альхазреда, о котором он слышал такие чудовищные слухи несколько лет назад после разоблачения безымянных обрядов в странной маленькой рыбацкой деревушке Кингспорт в провинции Массачусетский залив.

Но, как ни странно, этот почтенный джентльмен признался, что его едва заметно встревожила всего лишь незначительная деталь. На огромном столе из красного дерева лежало лицо...

Внизу лежал сильно потрепанный экземпляр «Борелла», испещренный множеством загадочных пометок и вставок, сделанных рукой Кервена. Книга была открыта примерно посередине, и один абзац содержал такие толстые и дрожащие штрихи пера под строками мистического черного готического шрифта, что посетитель не смог удержаться и пролистал его. Он не мог сказать, было ли это следствием подчеркнутого фрагмента или лихорадочной тяжести штрихов, которые его подчеркивали; но что-то в этом сочетании очень сильно и очень странно на него повлияло.

Он помнил это до конца своих дней, записывая по памяти в свой дневник и однажды пытаясь прочитать это своему близкому другу доктору Чекли, пока не увидел, как сильно это обеспокоило утонченного священника. Текст гласил:

«Основные компоненты животного происхождения можно подготовить и сохранить таким образом, чтобы находчивый человек мог иметь в своем распоряжении весь Ноев ковчег и по своему желанию воссоздать из его пепла прекрасный облик животного; и подобным же методом из основных компонентов человеческой пыли философ может, без всякого преступного некромантического искусства, воссоздать облик любого умершего предка из праха, в котором было сожжено его тело».

Однако самые худшие слухи о Джозефе Курвене ходили возле доков вдоль южной части Таун-стрит. Моряки — суеверные люди; и опытные моряки, управлявшие бесчисленными шлюпами, перевозившими ром, рабов и патоку, лихими каперами и большими бригами Браунов, Кроуфордов и Тиллингхастов, все странно и украдкой подавали знаки защиты, когда видели стройную, обманчиво молодую фигуру с желтыми волосами и легкой сутулостью, входящую на склад Курвена на Дублун-стрит или разговаривающую с капитанами и суперкарго на длинной набережной, где беспокойно стояли корабли Курвена. Собственные клерки и капитаны Курвена ненавидели и боялись его, а все его моряки были сборищной сбродом с Мартиники, Сент-Эстатиуса, Гаваны или Порт-Рояля. В каком-то смысле именно частота замены моряков вызывала у старика наиболее острый и ощутимый страх. Команду отправляли в город в отпуск на берег, некоторым из ее членов, возможно, поручали то одно, то другое задание; и когда она снова собиралась, почти наверняка не хватало одного или нескольких человек. Не забывалось, что многие из этих заданий касались фермы на дороге в Паутуксет, и что мало кто из моряков когда-либо возвращался оттуда; поэтому со временем Кервену стало чрезвычайно трудно содержать своих разношерстных моряков. Почти всегда несколько человек дезертировали вскоре после того, как слышали сплетни с причалов Провиденса, и их замена в Вест-Индии становилась все большей проблемой для купца.

В 1760 году Джозеф Курвен был фактически изгоем, его подозревали в смутных ужасах и демонических союзах, которые казались тем более угрожающими, что они

Невозможно было ни назвать, ни понять, ни даже доказать существование чего-либо. Последней каплей, возможно, стало дело о пропавших без вести солдатах в 1758 году, поскольку в марте и апреле того года два королевских полка, направлявшиеся в Новую Францию, были расквартированы в Провиденсе и пополнились в результате необъяснимого процесса, намного превышающего средний уровень дезертирства. Ходили слухи о том, как часто Кервена видели разговаривающим с незнакомцами в красных мундирах; и когда несколько из них начали пропадать, люди задумались о странном положении его собственных моряков. Что бы произошло, если бы полки не получили приказ о продолжении службы, никто не может сказать.

Тем временем дела купца процветали. Он обладал практически монополией на торговлю селитрой, черным перцем и корицей в городе и легко превосходил любое другое торговое предприятие, за исключением семьи Браун, в импорте латунных изделий, индиго, хлопка, шерстяных изделий, соли, такелажа, железа, бумаги и английских товаров всех видов. Такие лавочники, как Джеймс Грин в «Вывеске Слона» на Чипсайде, Расселы в «Вывеске Золотого Орла» за мостом или Кларк и Найтингейл в «Сковороде и рыбе» возле Новой Кофейни, почти полностью зависели от него в плане поставок; а его договоренности с местными винокурами, молочниками и коневодами Наррагансетта, а также свечниками из Ньюпорта, сделали его одним из главных экспортеров колонии.

Несмотря на то, что он был изолирован, ему не недоставало гражданской активности. Когда сгорел Колони-Хаус, он щедро пожертвовал на лотереи, благодаря которым в 1761 году был построен новый кирпичный дом, который до сих пор стоит во главе своей улицы на старой главной улице. В том же году он также помог восстановить Большой мост после октябрьского шторма. Он заменил многие книги публичной библиотеки, сгоревшие в пожаре в Колони-Хаус, и сделал крупные пожертвования на лотерее, благодаря которой грязная Рыночная улица и улица Таун-стрит с глубокими колеями были вымощены большими круглыми камнями с кирпичным тротуаром посередине. Примерно в это же время он построил простой, но превосходный новый дом, дверной проем которого до сих пор является триумфом резьбы. Когда в 1743 году сторонники Уайтфилда отделились от церкви доктора Коттона на холме и основали церковь диакона Сноу через мост, Кервен пошел с ними; хотя его рвение и посещаемость вскоре ослабли. Однако теперь он вновь обратился к благочестию, словно пытаясь рассеять тень, которая ввергла его в изоляцию и вскоре начнет разрушать его деловое состояние, если ее не остановить.

2.

Вид этого странного, бледного мужчины, едва ли достигшего средних лет, поразил меня.

Безусловно, не менее чем столетний старик, стремящийся наконец вырваться из облака страха и ненависти, слишком неопределенного, чтобы его можно было определить или проанализировать, был одновременно жалким, драматичным и презренным существом. Однако такова сила богатства и поверхностных жестов, что заметное отвращение к нему несколько ослабло, особенно после того, как внезапно прекратились быстрые исчезновения его моряков. Он, должно быть, также начал проявлять крайнюю осторожность и скрытность в своих походах на кладбище, поскольку его больше никогда не ловили во время таких странствий; в то время как слухи о странных звуках и маневрах на его ферме в Паутуксете пропорционально уменьшились. Темпы потребления пищи и замены скота оставались аномально высокими; Но лишь в современную эпоху, когда Чарльз Уорд изучил комплект его счетов и накладных в библиотеке Шепли, кому-либо, кроме, возможно, одного озлобленного юноши, пришло в голову провести мрачные сравнения между большим количеством чернокожих из Гвинеи, которых он ввез до 1766 года, и тревожно малым числом тех, для кого он мог предоставить подлинные купчие либо работорговцам у Большого моста, либо плантаторам из округа Наррагансетт.

Безусловно, хитрость и изобретательность этого отвратительного человека были поразительно глубоки, как только ему стало ясно, что в них необходимо проявлять свои способности.

Но, разумеется, эффект от всех этих запоздалых исправлений был, естественно, незначительным.

Курвена по-прежнему избегали и не доверяли ему, что, собственно говоря, подтверждалось одним лишь его сохранявшимся юношеским видом в преклонном возрасте; и он понимал, что в конце концов его финансовое положение, скорее всего, пострадает. Его сложные исследования и эксперименты, какими бы они ни были, по-видимому, требовали значительных затрат на их содержание; а поскольку смена обстановки лишила бы его торговых преимуществ, которые он приобрел, начинать все заново в другом регионе в тот момент было бы невыгодно.

Суд требовал, чтобы он наладил отношения с жителями Провиденса, чтобы его присутствие больше не было поводом для тихих разговоров, прозрачных отговорок о выполнении поручений в других местах и общей атмосферы стеснения и беспокойства. Его клерки, превратившиеся в беспутный и нищий остаток, которого никто другой не хотел брать на работу, доставляли ему много хлопот; а со своими капитанами и помощниками он держался лишь благодаря хитрости, добиваясь над ними какого-либо превосходства — ипотеки, векселя или крупицы информации, весьма важной для их благополучия. Во многих случаях, как с некоторым благоговением отмечали авторы дневников, Кервен проявлял почти колдовскую силу, раскрывая семейные тайны для сомнительных целей.

В последние пять лет своей жизни казалось, что лишь прямые беседы с давно умершими могли дать часть информации, которую он так легкомысленно хранил в своем устах.

Примерно в это время хитрый учёный придумал последний отчаянный способ восстановить свои позиции в обществе. До этого полный отшельник, он решил заключить выгодный брак, найдя себе в невесты даму, чьё бесспорное положение сделало бы невозможным любое изгнание из его дома. Возможно, у него были и более глубокие причины для желания вступить в брак; причины настолько выходящие за пределы известной космической сферы, что лишь найденные спустя полтора века после его смерти документы заставили кого-либо заподозрить их; но ничего достоверного об этом никогда не удастся узнать. Естественно, он понимал, с каким ужасом и негодованием будет воспринято любое его обычное ухаживание, поэтому он искал подходящую кандидатуру, на родителей которой он мог бы оказать должное давление. Таких кандидаток, как он обнаружил, было совсем нелегко найти, поскольку у него были очень специфические требования к красоте, достижениям и социальному положению. В конце концов, его круг поиска сузился до дома одного из лучших и старейших капитанов его корабля, вдовца знатного происхождения и безупречной репутации по имени Дути Тиллингхаст, чья единственная дочь Элиза, казалось, была наделена всеми мыслимыми преимуществами, за исключением перспектив стать наследницей. Капитан...

Тиллингхаст находился под полным контролем Курвена и после ужасной беседы в своем доме с куполом на холме Пауэрс-Лейн согласился санкционировать этот кощунственный союз.

Элизе Тиллингхаст в то время было восемнадцать лет, и она воспитывалась в столь же мягкой обстановке, в какой позволяли стесненные обстоятельства ее отца. Она посещала школу Стивена Джексона напротив здания суда; и до смерти матери от оспы в 1757 году она усердно обучалась всем тонкостям и изяществу домашней жизни. Ее вышивка, выполненная в 1753 году в возрасте девяти лет, до сих пор хранится в залах Исторического общества Род-Айленда. После смерти матери она вела домашнее хозяйство, ей помогала лишь одна пожилая чернокожая женщина. Ее споры с отцом по поводу предполагаемого брака с Кервеном, должно быть, были очень болезненными; но об этих спорах у нас нет никаких сведений. Несомненно, её помолвка с молодым Эзрой Уиденом, вторым помощником капитана пакетбота «Кроуфорд Энтерпрайз», была должным образом расторгнута, а её брак с Джозефом Курвеном состоялся 7 марта 1763 года в баптистской церкви в присутствии одного из самых знатных собраний, которыми мог похвастаться город; церемонию проводил младший Сэмюэл Уинсор. Газета « Газетт» упомянула это событие очень кратко, и в большинстве сохранившихся экземпляров этот фрагмент, кажется, вырезан или вырван. Уорд после долгих поисков обнаружил единственный неповрежденный экземпляр в архивах известного частного коллекционера, с юмором отметив бессмысленную изысканность языка:

«В понедельник вечером г-н Джозеф Курвен из этого города, торговец, женился на мисс Элизе Тиллингхаст, дочери капитана Дути Тиллингхаста».

«Молодая леди, обладающая истинными достоинствами, в сочетании с прекрасной внешностью, украсит брачный союз и увековечит его счастье».

Коллекция писем Дурфи-Арнольда, обнаруженная Чарльзом Уордом незадолго до его первого предполагаемого безумия в частной коллекции Мелвилла Ф. Питерса, эсквайра с Джордж-стрит, и охватывающая этот и несколько предшествующий периоды, ярко проливает свет на оскорбление общественных чувств, нанесенное этим неподходящим браком. Однако социальное влияние Тиллингхастов нельзя было отрицать; и Джозеф Курвен снова обнаружил, что его дом посещают люди, которых он никогда бы не смог уговорить переступить порог. Его принятие было далеко не полным, и его невеста социально пострадала от этого вынужденного шага; но, во всяком случае, стена полного остракизма была несколько разрушена. В своем обращении с женой странный жених поразил и ее, и общество, проявив крайнюю любезность и внимательность. В новом доме в Олни-Корт теперь не наблюдалось никаких тревожных явлений, и хотя Кервен часто отсутствовал на ферме в Паутуксете, которую его жена никогда не посещала, он казался более похожим на обычного гражданина, чем когда-либо за долгие годы своего проживания там.

Лишь один человек оставался с ним в открытой вражде — молодой корабельный офицер, чья помолвка с Элизой Тиллингхаст была так внезапно разорвана. Эзра Уиден откровенно поклялся отомстить; и, хотя обычно он был тихим и мягким человеком, теперь в нем зарождалась ненависть и упорство, которые не предвещали ничего хорошего для узурпатора власти.

Седьмого мая 1765 года у Кервена родилась единственная дочь, Энн; её крестил преподобный Джон Грейвс из церкви Кингс, прихожанами которой и муж, и жена стали вскоре после свадьбы, чтобы найти компромисс между своей конгрегационалистской и баптистской принадлежностью соответственно.

Запись о рождении, а также о браке, заключенном двумя годами ранее, была вычеркнута из большинства экземпляров церковных и городских летописей, где она должна была быть; и Чарльз Уорд с большим трудом обнаружил обе записи после того, как, узнав о смене фамилии вдовы, понял свою собственную связь с ней и это вызвало у него лихорадочный интерес, который в конечном итоге привел к его безумию. Запись о рождении, действительно, была найдена весьма любопытным образом благодаря переписке с наследниками лоялиста доктора Грейвса, который взял с собой дубликат записей, когда покинул свой пасторский пост в начале революции. Уорд обратился к этому источнику, потому что знал, что его прапрабабушка Энн Тиллингхаст Поттер была епископалкой.

Вскоре после рождения дочери, события, которое он, казалось, приветствовал с пылом, совершенно не свойственным его обычной холодности, Кервен решил позировать для портрета. Портрет ему заказал очень талантливый шотландец по имени Космо.

Александр, в то время житель Ньюпорта, впоследствии прославившийся как первый учитель Гилберта Стюарта, был изображен на настенной панели библиотеки дома в Олни-Корт, но ни один из двух старых дневников, упоминавших о нем, не дал никаких намеков на его окончательную судьбу. В этот период этот неординарный ученый проявлял признаки необычайной отстраненности и проводил как можно больше времени на своей ферме на дороге в Паутуксет. Как утверждалось, он находился в состоянии подавленного волнения или напряжения, словно ожидая чего-то феноменального или находясь на пороге какого-то странного открытия. Химия или алхимия, по-видимому, играли большую роль, поскольку он взял из дома на ферму большую часть своих томов по этой теме.

Его стремление к гражданской активности не ослабевало, и он не упускал ни одной возможности помочь таким лидерам, как Стивен Хопкинс, Джозеф Браун и Бенджамин Уэст, в их усилиях по повышению культурного уровня города, который тогда значительно отставал от Ньюпорта в поддержке гуманитарных наук. Он помог Дэниелу Дженксу основать его книжный магазин в 1763 году и с тех пор был его лучшим клиентом; он также оказывал помощь испытывающей трудности газете Gazette , которая выходила каждую среду в «Вывеске головы Шекспира». В политике он горячо поддерживал губернатора Хопкинса против партии Уорда, основная сила которой была в Ньюпорте, и его действительно красноречивая речь в Хакерс-холле в 1765 году была особенно яркой.

Противодействие выделению Норт-Провиденса в отдельный город, получивший в Генеральной Ассамблее голоса в поддержку Уорда, больше всего способствовало ослаблению предрассудков против него. Но Эзра Уиден, внимательно наблюдавший за ним, цинично насмехался над всей этой внешней активностью и открыто клялся, что это всего лишь маска для какой-то безымянной торговли с самыми черными безднами Тартара.

Мстительный юноша начал систематически изучать этого человека и его поступки всякий раз, когда тот оказывался в порту; он часами проводил ночи на пристани, держа наготове лодку, когда видел огни на складах Кервена, и следовал за небольшой лодкой, которая иногда бесшумно отплывала и двигалась вниз по заливу. Он также как можно внимательнее следил за фермой Паутуксет и однажды был жестоко укушен собаками, которых на него натравила старая индейская пара.

3.

В 1766 году в жизни Джозефа Курвена произошли окончательные перемены. Это случилось очень внезапно и привлекло широкое внимание любопытных горожан; атмосфера неопределенности и ожидания спала, словно старый плащ, уступив место плохо скрываемому ликованию абсолютного триумфа. Курвену, казалось, было трудно удержаться от публичных выступлений о том, что он обнаружил, узнал или создал; но, по-видимому, потребность в секретности была сильнее желания поделиться своей радостью, поскольку никаких объяснений он так и не дал. Именно после этого перехода, который, судя по всему, произошел в начале июля, зловещий ученый стал...

Он начал удивлять людей тем, что обладал информацией, которой, казалось бы, могли обладать только их давно умершие предки.

Однако лихорадочная тайная деятельность Курвена отнюдь не прекратилась с этими изменениями.

Напротив, они имели тенденцию скорее увеличиваться; так что все большая часть его судоходных операций выполнялась капитанами, которых он теперь связывал узами страха, столь же сильными, как и узы банкротства. Он полностью отказался от работорговли, утверждая, что ее прибыль постоянно снижается.

Каждую свободную минуту он проводил на ферме Паутуксет; хотя время от времени ходили слухи о его присутствии в местах, которые, хоть и не находились непосредственно рядом с кладбищами, тем не менее, располагались так близко к ним, что вдумчивые люди задавались вопросом, насколько кардинальной была смена привычек старого купца. Эзра Уиден, хотя его периоды шпионажа были неизбежно краткими и нерегулярными из-за его морских путешествий, обладал мстительной настойчивостью, которой не хватало большинству практичных горожан и фермеров; и подвергал дела Кервена такому тщательному расследованию, какого они никогда прежде не подвергались.

Многие странные маневры пришедшего в упадок торгового флота считались само собой разумеющимися из-за беспорядков того времени, когда каждый колонист, казалось, был полон решимости сопротивляться положениям Закона о сахаре, который препятствовал крупной торговле. Контрабанда и уклонение от уплаты налогов были обычным явлением в заливе Наррагансетт, а ночные выгрузки незаконных грузов были постоянным обычным делом.

Но Уиден, ночь за ночью следя за баржами или небольшими шлюпами, которые он видел, уплывающими со складов Кервена на пристани Таун-стрит, вскоре убедился, что зловещий мошенник стремился избежать не только вооруженных кораблей Его Величества. До изменений 1766 года на этих лодках в основном находились закованные в цепи негры, которых перевозили вниз и через залив и высаживали в укромном месте на берегу к северу от Паутуксета; затем их гнали вверх по обрыву и через местность к ферме Кервена, где их запирали в огромной каменной постройке с высокими узкими щелями вместо окон. Однако после этих изменений вся программа изменилась. Ввоз рабов немедленно прекратился, и на некоторое время Кервен отказался от своих ночных отплытий. Затем, примерно весной 1767 года, появилась новая политика. В очередной раз баржи, как обычно, отходили от темных, безмолвных доков, и на этот раз они направлялись вниз по заливу на некоторое расстояние, возможно, до мыса Намквит, где встречались и принимали грузы от странных судов значительных размеров и весьма разнообразного внешнего вида.

Затем моряки Кервена выгружали этот груз в обычном месте на берегу и перевозили его по суше на ферму, запирая в том же загадочном каменном здании, где раньше принимали негров. Груз состоял почти исключительно из ящиков и коробок, значительная часть которых была продолговатой, тяжелой и пугающе напоминала гробы.

Уиден всегда неустанно наблюдал за фермой, посещая её каждую ночь в течение долгих периодов времени и редко позволяя пройти неделе без наблюдения чего-либо, за исключением случаев, когда на земле оставались следы, обнажающие снег. Даже тогда он часто шёл как можно ближе по проторенной дороге или по льду соседней реки, чтобы посмотреть, какие следы могли оставить другие. Поскольку его собственные бдения прерывались морскими обязанностями, он нанял своего соратника по таверне по имени Элеазар Смит, чтобы тот продолжил обследование во время его отсутствия; и вместе они могли бы породить невероятные слухи. Они не сделали этого только потому, что знали, что публичность предупредит их цель и сделает дальнейшее продвижение невозможным. Вместо этого они хотели узнать что-то определённое, прежде чем предпринимать какие-либо действия. То, что они узнали, должно было быть действительно поразительным, и Чарльз Уорд много раз говорил своим родителям о своём сожалении по поводу того, что Уиден позже сжёг свои записные книжки. Об их открытиях можно рассказать лишь то, что Элеазар Смит набросал в своем не слишком связном дневнике, и то, что другие авторы дневников и писем робко повторяли из сделанных ими в итоге заявлений, согласно которым ферма была лишь внешней оболочкой некой огромной и отвратительной угрозы, масштабы и глубина которой слишком велики и неосязаемы, чтобы их можно было понять более чем смутно.

Как стало известно, Уиден и Смит рано убедились, что под фермой находится целая сеть туннелей и катакомб, в которых, помимо старого индейца и его жены, проживало немалое количество людей. Дом представлял собой старинное остроконечное здание середины XVII века с огромной дымовой трубой и решетчатыми окнами с ромбовидными переплетами; лаборатория располагалась в пристройке с северной стороны, где крыша почти касалась земли. Это здание выделялось среди других; однако, судя по разным голосам, доносившимся внутри в разное время, в него, должно быть, можно было попасть через тайные ходы внизу. Эти голоса до 1766 года представляли собой лишь бормотание, шепот негров и неистовые крики, перемежающиеся странными песнопениями или заклинаниями. Однако после этой даты их речь приобрела весьма своеобразный и ужасающий характер, варьируясь от монотонного попустительства до взрывов неистовой боли или ярости, от бормотания разговоров до жалобных стонов, от учащенного дыхания до криков протеста. Казалось, они говорили на разных языках, все из которых были знакомы Курвену, чей хриплый акцент часто можно было различить в ответах, упреках или угрозах. Иногда казалось, что в доме находится несколько человек: Курвен, некоторые пленники и охранники этих пленников. Раздавались голоса, которых ни Уиден, ни Смит никогда раньше не слышали, несмотря на их обширные знания иностранного языка, и многие из них, казалось, принадлежали к той или иной национальности. Характер разговоров всегда напоминал своего рода катехизис, как будто Курвен вымогал какую-то информацию у испуганных или мятежных заключенных.

В записной книжке Уидена хранилось множество дословных записей подслушанных разговоров, поскольку он часто использовал английский, французский и испанский языки; однако от них ничего не сохранилось. Тем не менее, он говорил, что, помимо нескольких жутких диалогов, касающихся прошлых дел семей Провиденса, большинство вопросов и ответов, которые он мог понять, были историческими или научными; иногда они относились к очень отдаленным местам и эпохам. Однажды, например, некоего человека, попеременно то разъяренного, то угрюмого, допрашивали по-французски о резне, устроенной Черным Принцем в Лиможе в 1370 году, как будто существовала какая-то скрытая причина, которую он должен был знать. Курвен спросил заключенного — если это был заключенный — был ли приказ об убийстве отдан из-за Знака Козла, найденного на алтаре в древнеримской крипте под собором, или же Темный Человек из Верхневенского ковена произнес Три Слова. Не получив ответов, инквизитор, по-видимому, прибегнул к крайним мерам; Потому что раздался ужасный вопль, за которым последовали тишина, бормотание и стук.

Ни одна из этих бесед никогда не проходила в присутствии зрителей, поскольку окна всегда были плотно задрапированы. Однако однажды, во время беседы на неизвестном языке, на занавеске появилась тень, которая чрезвычайно поразила Уидена; она напомнила ему одну из кукол в представлении, которое он видел осенью 1764 года в Хакерс-холле, когда человек из Джермантауна, штат Пенсильвания, показал остроумное механическое зрелище, рекламируемое как «Вид на знаменитый город Иерусалим, на котором изображены Иерусалим, Храм Соломона, его Царский престол, знаменитые башни и холмы, а также страдания Спасителя от Гефсиманского сада до Креста на Голгофской горе; искусное произведение скульптуры, достойное внимания любопытных». Именно в этот раз слушатель, подкравшийся к окну гостиной, откуда и доносился разговор, вздрогнул, разбудив старую индейскую пару, и они натравили на него собак. После этого в доме больше не было слышно никаких разговоров, и Уиден и Смит пришли к выводу, что Кервен перенёс свою деятельность в нижние районы.

То, что такие регионы действительно существовали, казалось совершенно очевидным из многих обстоятельств.

Вдали от каких-либо построек время от времени доносились слабые крики и стоны, которые, казалось, исходили из твердой земли; а в кустах вдоль берега реки, где возвышенность круто спускалась к долине Паутуксет, была обнаружена арочная дубовая дверь в массивной каменной кладке, которая, очевидно, являлась входом в пещеры внутри холма. Когда и как были построены эти катакомбы, Уиден сказать не мог; но он часто указывал на то, как легко туда могли добраться группы невидимых рабочих с реки. Джозеф Курвен действительно использовал своих помесей-моряков для самых разных целей!

Во время сильных весенних дождей 1769 года два наблюдателя внимательно следили за крутым берегом реки, надеясь обнаружить какие-либо скрытые тайны, и были вознаграждены, увидев множество человеческих и животных костей в местах, где в берегах образовались глубокие овраги. Естественно, подобных явлений за скотоводческой фермой и в местности, где были распространены старые индейские захоронения, могло быть много, но Уиден и Смит сделали свои собственные выводы.

В январе 1770 года, когда Уиден и Смит еще тщетно спорили о том, что, если вообще что-либо, следует думать или делать в связи со всей этой запутанной ситуацией, произошел инцидент с «Форталезой» . Раздраженные сожжением таможенного шлюпа «Либерти» в Ньюпорте летом предыдущего года, таможенный флот под командованием адмирала Уоллеса усилил бдительность в отношении посторонних судов; и в этот раз вооруженная шхуна Его Величества «Сигнет» под командованием капитана Чарльза Лесли после непродолжительной погони ранним утром захватила снежную «Форталезу» из Барселоны, Испания, под командованием капитана Мануэля Арруды, следовавшую, согласно судовому журналу, из Большого Каира, Египет, в Провиденс. При обыске на предмет контрабанды выяснилось, что груз состоял исключительно из египетских мумий, предназначенных для «моряка ABC», который должен был забрать свои товары на барже у мыса Намквит, и личность которого капитан Арруда посчитал своим долгом не раскрывать. Вице-адмиралтейский суд в Ньюпорте, не зная, что делать, учитывая, с одной стороны, неконтрабандный характер груза, а с другой — незаконную секретность его ввоза, пошел на компромисс по рекомендации таможенного инспектора Робинсона, освободив судно, но запретив ему заходить в порты Род-Айленда. Позже появились слухи о том, что его видели в Бостонской гавани, хотя оно никогда открыто не заходило в порт Бостона.

Этот необычайный случай вызвал широкий резонанс в Провиденсе, и мало кто сомневался в существовании какой-либо связи между грузом мумий и зловещим Джозефом Курвеном. Его экзотические исследования и странные химические эксперименты были общеизвестны, а его любовь к кладбищам вызывала подозрения; не требовалось большого воображения, чтобы связать его с причудливой инсталляцией, которая никак не могла предназначаться кому-либо другому в городе. Словно осознавая это естественное предположение, Курвен несколько раз вскользь упоминал о химической ценности бальзамов, найденных в мумиях, возможно, думая, что таким образом он сможет представить дело менее неестественным, но всё же не признавая своего участия. Уиден и Смит, конечно же, не сомневались в значимости произошедшего и предавались самым безумным теориям относительно Курвена и его чудовищных деяний.

Следующей весной, как и в предыдущем году, шли сильные дожди; наблюдатели внимательно следили за берегом реки за фермой Курвен. Большие участки были размыты, и было обнаружено некоторое количество костей; но никаких признаков настоящих подземных камер или нор обнаружено не было.

Однако в деревне Паутаксет, расположенной примерно в миле ниже по течению, где река водопадом низвергается со скалистой террасы и впадает в спокойную, замкнутую бухту, ходили слухи. Там, где живописные старые коттеджи поднимались по склону холма от простого мостика, а рыбацкие лодки стояли на якоре у своих сонных причалов, распространился смутный слух о чем-то, что плыло по реке и на минуту мелькало, падая с водопада. Конечно, Паутаксет — длинная река, протекающая через множество заселенных районов, изобилующих кладбищами, и, конечно, весенние дожди были очень сильными; но рыбакам у мостика не нравилось, как дико смотрело одно из этих существ, стремительно падая в спокойную воду, и как другая половина издавала крик, хотя ее состояние сильно отличалось от состояния предметов, которые обычно издают крики.

Этот слух заставил Смита — ведь Уиден как раз в это время был в море — поспешить к берегу реки за фермой; там, несомненно, оставались следы обширного обвала. Однако никаких признаков прохода в крутой берег не было; миниатюрная лавина оставила после себя сплошную стену из смешанной земли и кустарника сверху. Смит даже предпринял несколько экспериментальных раскопок, но был остановлен отсутствием успеха — или, возможно, страхом перед возможным успехом. Интересно поразмышлять о том, что бы сделал настойчивый и мстительный Уиден, если бы в то время находился на берегу.

4.

Осенью 1770 года Уиден решил, что настало время рассказать другим о своих открытиях; ему нужно было связать воедино множество фактов, а также найти второго очевидца, чтобы опровергнуть возможное обвинение в том, что его воображение было вызвано ревностью и мстительностью. В качестве своего первого доверенного лица он выбрал капитана...

Джеймс Мэтьюсон из « Энтерпрайза», с одной стороны, знал его достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в его правдивости, а с другой стороны, обладал достаточным влиянием в городе, чтобы его слова, в свою очередь, воспринимались с уважением. Беседа состоялась в верхней комнате таверны Сабина недалеко от доков, и Смит присутствовал, чтобы подтвердить практически каждое утверждение; и было видно, что капитан...

Мэтьюсон был чрезвычайно впечатлен. Как и почти все остальные в городе, он испытывал серьезные подозрения в отношении Джозефа Курвена; поэтому ему требовалось лишь это подтверждение и расширение данных, чтобы окончательно убедиться в этом. В конце конференции он был очень серьезен и потребовал от двух молодых людей строгого молчания. Он сказал, что передаст информацию отдельно примерно десяти наиболее образованным и видным гражданам Провиденса; выяснит их мнение и будет действовать по своему усмотрению.

Они могли бы дать совет. В любом случае, секретность, вероятно, была бы необходима, поскольку городские констебли или ополчение не могли справиться с этим делом; и прежде всего, необходимо было держать возбужденную толпу в неведении, чтобы в эти и без того неспокойные времена не повторилась ужасная салемская паника, произошедшая менее века назад и впервые приведшая сюда Кервена.

Он считал, что рассказать об этом лучше всего доктору Бенджамину Уэсту, чья брошюра о недавнем прохождении Венеры по диску Солнца доказала его эрудицию и остроту ума; преподобному Джеймсу Мэннингу, президенту колледжа, который только что переехал из Уоррена и временно разместился в новом здании школы на Кинг-стрит, ожидая завершения строительства на холме над Пресвитериан-лейн; бывшему губернатору Стивену Хопкинсу, который был членом Философского общества в Ньюпорте и обладал очень широким кругозором; Джону Картеру, издателю «Газетты» ; всем четырем братьям Браун: Джону, Джозефу, Николасу и Мозесу, которые составляли признанных местных магнатов, и Джозеф из которых был отчасти ученым-любителем; старому доктору Джабезу Боуэну, чья эрудиция была весьма значительной, и который имел обширные сведения из первых рук о странных покупках Кервена; и капитану Абрахаму Уипплу, каперу феноменальной смелости и энергии, на которого можно было рассчитывать в принятии любых необходимых активных мер. Если эти люди окажутся благосклонны, их, возможно, удастся собрать вместе для коллективного обсуждения; и на них ляжет ответственность за решение вопроса о том, следует ли информировать губернатора колонии Джозефа Уонтона из Ньюпорта, прежде чем предпринимать какие-либо действия.

Миссия капитана Мэтьюсона превзошла все его самые смелые ожидания; хотя он обнаружил, что один или два из выбранных доверенных лиц несколько скептически относились к возможной ужасной стороне рассказа Уидена, ни один из них не счел ненужным предпринять какие-либо тайные и скоординированные действия. Было ясно, что Курвен представляет собой потенциальную угрозу благополучию города и колонии и должен быть устранен любой ценой. В конце декабря 1770 года группа видных горожан собралась в доме Стивена Хопкинса и обсудила предварительные меры. Записки Уидена, которые он передал капитану Мэтьюсону, были внимательно прочитаны; и его, и Смита вызвали для дачи показаний относительно деталей. Еще до окончания собрания всех присутствующих охватил страх, хотя сквозь этот страх прослеживалась мрачная решимость, которую лучше всего выразили грубость и звучная брань капитана Уиппла. Они не стали бы уведомлять губернатора, поскольку, казалось, необходим был более радикальный, чем просто законный, шаг. Обладая скрытыми полномочиями неопределенного масштаба, Курвен был не тем человеком, которого можно было бы безопасно предупредить о необходимости покинуть город. Могли последовать безымянные расправы, и даже если бы зловещее существо подчинилось, его перемещение было бы не более чем переносом нечистого бремени в другое место.

Времена были беззаконными, и люди, годами нарушавшие королевские налоговые правила, не уклонялись от более суровых мер, когда того требовал долг. Курвена должны были застать врасплох на его ферме в Паутуксете большой отряд опытных каперов, и ему дали один решающий шанс объясниться. Если бы он оказался сумасшедшим, развлекающимся криками и воображаемыми разговорами разными голосами, его бы должным образом заключили под стражу. Если бы обнаружилось что-то более серьезное, и если бы подземные ужасы действительно оказались реальностью, он и все, кто был с ним, должны были бы умереть. Это можно было сделать тихо, и даже вдове и ее отцу не нужно было рассказывать, как это произошло.

Пока обсуждались эти серьезные меры, в городе произошло настолько ужасное и необъяснимое событие, что на протяжении многих миль вокруг почти ничего не говорилось. В середине лунной январской ночи, когда под ногами лежал тяжелый снег, над рекой и вверх по холму раздалась ужасающая серия криков, которые заставили сонных людей подойти к каждому окну; а жители окрестностей мыса Уэйбоссет увидели огромный белый объект, отчаянно мчащийся по плохо расчищенному пространству перед «Турцовой головой». Вдали слышался лай собак, но он утих, как только стал слышен шум пробудившегося города. Группы мужчин с фонарями и мушкетами поспешили посмотреть, что происходит, но их поиски не увенчались успехом. Однако на следующее утро на ледяных заторах вокруг южных опор Большого моста, где Длинный док простирался рядом с винокурней Эббота, было найдено гигантское мускулистое тело, совершенно голое, и личность этого объекта стала темой бесконечных предположений и шепота. Шепот был не столько у молодежи, сколько у старшего поколения, ибо лишь в памяти патриархов это застывшее лицо с выпученными от ужаса глазами вызывало хоть какие-то ассоциации. Они, дрожа, обменивались украдкой удивленными и испуганными шепотами; ибо в этих скованных, отвратительных чертах скрывалось такое поразительное сходство, что их можно было почти опознать.

—и эта связь была с человеком, который умер за пятьдесят лет до этого.

Эзра Уиден присутствовал при обнаружении; вспомнив ночной вой, он отправился по улице Вейбоссет и через мост Мадди-Док, откуда доносился звук. Он был полон предвкушения и не удивился, когда, достигнув окраины заселенного района, где улица переходила в дорогу Паутуксет, наткнулся на очень странные следы на снегу. Голого великана преследовали собаки и множество людей в сапогах, и следы возвращающихся собак и их хозяев были легко отслежены. Они прекратили погоню, приблизившись слишком близко к городу. Уиден мрачно улыбнулся и, как бы между прочим, проследил следы до их источника. Это была ферма Паутуксет Джозефа Курвена, как он и предполагал; и он бы многое отдал, если бы двор был менее запутанно затоптан. А так, он не смел проявлять особого интереса при дневном свете. Доктор...

Боуэн, к которому Уиден немедленно отправился со своим отчетом, провел вскрытие странного трупа и обнаружил особенности, которые его совершенно озадачили.

Пищеварительный тракт этого огромного мужчины, казалось, никогда не использовался, а вся его кожа имела грубую, рыхлую текстуру, происхождение которой невозможно объяснить.

Уиден был впечатлен тем, что старики шептали о сходстве этого тела с давно умершим кузнецом Даниэлем Грином, чей правнук Аарон Хоппин работал грузчиком у Кервена, и он задавал ему случайные вопросы, пока не выяснил, где похоронен Грин. В тот вечер группа из десяти человек посетила старое Северное кладбище напротив Херренденс-лейн и вскрыла могилу. Они обнаружили, что она пуста, как и ожидали.

Тем временем были достигнуты договоренности с почтальонами о перехвате почты Джозефа Курвена, и незадолго до инцидента с обнаженным телом было найдено письмо от некоего Джедедии Орна из Салема, которое заставило сотрудничающих граждан глубоко задуматься. Часть этого письма, скопированная и сохраненная в частном архиве семьи Смит, где его обнаружил Чарльз Уорд, гласила следующее:

«Я рад, что вы продолжаете разбираться в старых вопросах своим путем, и не думаю, что у мистера Хатчинсона в Сейлем-Виллидж дела обстояли лучше. Конечно, в том, что Хатчинсон собрал из того, что смог уловить лишь частично, не было ничего, кроме ужасающей живости. То, что вы прислали, не сработало, то ли из-за чего-то недостающего, то ли потому, что слова были неверны по моему голосу или по вашему переписыванию. Я один в растерянности. У меня нет химического искусства следовать Бореллу, и я признаю, что сам сбит с толку седьмой книгой Некрономикона, которую вы рекомендуете. Но я хотел бы, чтобы вы обратили внимание на то, что нам было сказано о том, как важно заботиться о том, кого вызывать, ибо вы понимаете, что написал мистер Мазер в «Магналии» — и можете судить, как…» Поистине, сообщается об этом ужасном событии. Повторяю вам: не призывайте ничего, что вы не можете подавить; под этим я подразумеваю всё, что может, в свою очередь, призвать против вас что-либо, из-за чего ваши самые мощные средства могут оказаться бесполезными.

Проси у меньшего, чтобы больший не захотел ответить и не стал командовать больше, чем ты. Я испугался, когда прочитал, что ты знаешь, что Бен Зариатнатмик хранил в своей черной шкатулке, ибо я понимал, кто тебе это рассказал. И снова прошу тебя написать меня как Иедедия, а не Симон. В этом сообществе человек не может прожить слишком долго, и ты знаешь мой план, благодаря которому я вернулся как мой сын. Я прошу тебя рассказать мне о том, что ты, чернокожий, узнал от Сильвана Коцидия в склепе под римской стеной, и буду благодарен тебе за то, что ты одолжил мне рукопись, о которой говоришь.

Другое, неподписанное письмо из Филадельфии вызвало не менее глубокие размышления, особенно следующий отрывок:

«Я буду следовать вашим указаниям относительно отправки отчетов только вашими судами, но не всегда могу быть уверен, когда их ожидать. В обсуждаемом вопросе мне требуется лишь еще одна вещь; но я хочу убедиться, что точно вас понимаю. Вы сообщаете мне, что ни одна деталь не должна отсутствовать, если вы хотите получить наилучшие результаты, но вы не можете не знать, как трудно в этом убедиться. Кажется, что вывоз всего ящика — это большая опасность и бремя, а в городе (например, в церквях Святого Петра, Святого Павла, Святой Марии или Крайст-Черч) это практически невозможно сделать. Но я знаю, какие недостатки были в том ящике, который я собрал в октябре прошлого года, и сколько живых экземпляров вам пришлось использовать, прежде чем вы нашли правильный способ в 1766 году; поэтому я буду руководствоваться вами во всех вопросах. Я с нетерпением жду ваш бриг и ежедневно проверяю информацию на пристани мистера Биддла».

Третье подозрительное письмо было написано на неизвестном языке и даже с использованием неизвестного алфавита. В дневнике Смита, найденном Чарльзом Уордом, неуклюже скопирована одна и та же часто повторяющаяся комбинация символов; а специалисты Брауновского университета произносят этот алфавит как амхарский или абиссинский, хотя и не признают это слово. Ни одно из этих писем так и не было доставлено Курвену, хотя исчезновение Джедедии Орна из Салема, зафиксированное вскоре после этого, показало, что люди из Провиденса предприняли определенные незаметные шаги.

В архивах Исторического общества Пенсильвании также хранятся любопытные письма, полученные доктором Шиппеном, касающиеся присутствия в Филадельфии некоего сомнительного человека. Но назревали более решительные шаги, и именно в тайных собраниях присяжных и проверенных моряков и верных старых каперов на складах Брауна по ночам мы должны искать главные плоды разоблачений Уидена. Медленно, но верно разрабатывался план кампании, который не оставил бы и следа от пагубных тайн Джозефа Курвена.

Кервен, несмотря на все предосторожности, по-видимому, почувствовал, что что-то назревает; теперь же, как отмечалось, на его лице появилось необычайно обеспокоенное выражение. Его карету видели в любое время суток в городе и на дороге в Паутуксет, и он постепенно утратил ту натянутую доброжелательность, с помощью которой в последнее время пытался бороться с предрассудками горожан. Ближайшие соседи его фермы, Феннеры, однажды ночью заметили огромный луч света, пробивающийся в небо из какого-то отверстия в крыше этого загадочного каменного здания с высокими, чрезмерно узкими окнами; об этом они быстро сообщили Джону Брауну в Провиденс. Мистер Браун стал исполнительным руководителем избранной группы, стремящейся к истреблению Кервена, и сообщил Феннерам, что вот-вот будут предприняты какие-то действия. Он счел это необходимым, поскольку они не могли не стать свидетелями финального набега; И он объяснил свои действия тем, что Кервен, как известно, был шпионом таможенников в Ньюпорте, против которых открыто или тайно поднималась рука каждого судовладельца, торговца и фермера из Провиденса. Была ли эта уловка полностью правдоподобной?

Неизвестно, поверили ли соседи, видевшие столько странных вещей; но, во всяком случае, Феннеры были готовы связать любое зло с человеком, ведущим себя подобным образом. Мистер Браун поручил им следить за фермой Кервен и регулярно сообщать о каждом происшествии, которое там происходило.

5.

Вероятность того, что Кервен был начеку и пытался совершить что-то необычное, на что указывал странный луч света, в конце концов подтолкнула к тщательно спланированным действиям группы серьезных граждан. Согласно дневнику Смита, группа из примерно 100 человек собралась в 10 часов вечера в пятницу, 12 апреля 1771 года, в большом зале таверны Терстона у вывески «Золотой лев» на мысе Вейбоссет, через мост. Из группы видных людей, помимо лидера Джона Брауна, присутствовали доктор Боуэн со своим футляром хирургических инструментов, президент Мэннинг без большого парика (самого большого в колониях), которым он славился, губернатор Хопкинс, завернутый в темный плащ и сопровождаемый своим братом-моряком Эсеком, которого он посвятил в последний момент с разрешения остальных, Джон Картер, капитан...

Мэтьюсон и капитан Уиппл, которому предстояло возглавить собственно рейдовую группу.

Эти вожди совещались отдельно в задней комнате, после чего капитан Уиппл вышел в большую комнату и дал собравшимся морякам последние клятвы и указания. Элеазар Смит был с вождем, когда они сидели в задней комнате, ожидая прибытия Эзры Уидена, в обязанности которого входило следить за Курвеном и сообщать об отъезде его кареты на ферму.

Около 10:30 на Большом мосту послышался сильный грохот, за которым последовал звук кареты на улице; и в этот час не было необходимости ждать Уидена, чтобы понять, что обреченный человек отправился в свою последнюю ночь нечестивого колдовства. Мгновение спустя, когда удаляющаяся карета слабо загрохотала по мосту Мадди-Док, появился Уиден; и нападавшие бесшумно выстроились в боевой порядок на улице, неся на плечах огнестрельное оружие, охотничьи ружья или китобойные гарпуны, которые были у них с собой. Уиден и Смит были с группой, а из числа обсуждавших ситуацию граждан присутствовали на действительной службе капитан Уиппл, лидер, капитан Эсек Хопкинс, Джон Картер, президент Мэннинг, капитан Мэтьюсон и доктор Боуэн; вместе с Мозесом Брауном, который появился в последний момент, хотя и отсутствовал на предварительном заседании в таверне. Все эти свободные люди и их сотня моряков без промедления начали долгий марш, мрачные и немного напуганные, оставив позади Мадди-Док и поднявшись по пологому подъему Брод-стрит к Паутуксет-роуд. Сразу за церковью старейшины Сноу некоторые из мужчин обернулись, чтобы на прощание взглянуть на Провидение, раскинувшееся под землей.

Ранние весенние звезды. Колокольни и фронтоны возвышались темными и изящными, а соленый бриз мягко дул из бухты к северу от моста. Вега поднималась над огромным холмом по другую сторону воды, гребень которого, поросший деревьями, прерывался линией крыши недостроенного здания колледжа. У подножия этого холма, вдоль узких подъездных путей к нему, старый город мечтал; Старое Провидение, ради безопасности и здравомыслия которого вот-вот должна была быть уничтожена столь чудовищная и колоссальная кощунственная деяние.

Через час с четвертью нападавшие, как и было оговорено ранее, прибыли на ферму Феннеров, где услышали последний доклад о своей предполагаемой жертве.

Он добрался до своей фермы более получаса назад, и вскоре после этого странный свет взмыл в небо, но ни в одном из видимых окон не было света. Так было всегда в последнее время. В тот же момент, когда ему сообщили эту новость, на юге появился еще один яркий свет, и группа поняла, что они действительно приблизились к месту, где происходило нечто удивительное и неестественное. Капитан...

Уиппл приказал своим войскам разделиться на три дивизии: одна, состоящая из двадцати человек под командованием Элеазара Смита, должна была перебраться на берег и охранять место высадки от возможного подкрепления для Кервена до тех пор, пока её не вызовет гонец для оказания срочной помощи; вторая, состоящая из двадцати человек под командованием капитана Эсека Хопкинса, должна была спуститься в речную долину за фермой Кервена и топорами или порохом разрушить дубовую дверь на высоком крутом склоне; а третья должна была окружить дом и прилегающие постройки. Из этой дивизии одна треть должна была отправиться под командованием капитана Мэтьюсона к загадочному каменному зданию с высокими узкими окнами, другая треть должна была следовать за самим капитаном Уипплом к главному фермерскому дому, а оставшаяся треть должна была окружить всю группу зданий до последнего сигнала бедствия.

Речной отряд прорывался через проход на склоне холма по первому свистку, затем поджидал и захватывал всё, что могло появиться внутри. По второму свистку он продвигался через проём, чтобы противостоять врагу или присоединиться к остальным нападающим.

Группа, находящаяся у каменного здания, воспринимала бы эти сигналы аналогичным образом: в первом случае они взламывали бы вход, а во втором спускались бы в любой обнаруженный проход под землю и присоединялись к общей или центральной войне, которая, как ожидалось, должна была развернуться внутри пещер.

Третий, или аварийный, сигнал из трех гудков созовет резерв с его общей караульной службы; двадцать человек из этого резерва разделятся поровну и спустятся в неизведанные глубины через фермерские дома и каменные постройки.

Капитан Уиппл был абсолютно уверен в существовании катакомб и не рассматривал никаких альтернатив при планировании своих действий. У него с собой был мощный и пронзительный свисток, и он не боялся никаких неприятностей или происшествий.

Недопонимание сигналов. Последний резерв у пристани, конечно же, находился почти вне зоны действия свистка; поэтому в случае необходимости помощи потребовался бы специальный посыльный. Мозес Браун и Джон Картер отправились с капитаном Хопкинсом на берег реки, в то время как президент Мэннинг был направлен с капитаном Мэтьюсоном к каменному зданию. Доктор Боуэн с Эзрой Виденом остались в капитанском корпусе.

Отряд Уиппла должен был штурмовать сам фермерский дом. Атака должна была начаться, как только гонец от капитана Хопкинса присоединится к капитану Уипплу, чтобы сообщить ему о готовности речного отряда. Затем командир должен был произвести громкий одиночный гудок, и различные передовые отряды должны были начать одновременную атаку на три точки. Незадолго до 1 часа ночи три дивизии покинули фермерский дом Феннера; одна — для охраны пристани, другая — для поиска речной долины и ворот на склоне холма, а третья — для разделения и охраны самих построек фермы Курвен.

Элеазар Смит, сопровождавший береговую охрану, описывает в своем дневнике спокойный марш и долгое ожидание на обрыве у залива; оно прерывалось то, что казалось далеким звуком сигнального свистка, то странным приглушенным смешением ревов, криков и порохового взрыва, который, как казалось, доносился с того же направления. Позже один из моряков подумал, что услышал какие-то отдаленные выстрелы, а еще позже сам Смит почувствовал, как в воздухе раздаются громогласные и громогласные слова. Незадолго до рассвета появился одинокий изможденный гонец с дикими глазами и отвратительным, неизвестным запахом от одежды и велел отряду спокойно разойтись по домам и никогда больше не думать и не говорить о событиях ночи или о том, кем был Джозеф Курвен. В поведении гонца чувствовалась убежденность, которую одни лишь слова не могли передать; ибо, хотя он был моряком, хорошо знакомым многим из них, в его душе было что-то смутно утраченное или обретенное, что навсегда выделяло его из толпы. То же самое произошло позже, когда они встретили других старых товарищей, побывавших в той зоне ужаса. Большинство из них потеряли или обрели что-то непостижимое и неописуемое. Они видели, слышали или чувствовали нечто, недоступное для людей, и не могли этого забыть. От них никогда не исходили сплетни, ибо даже для самых обычных смертных инстинктов существуют ужасающие границы. И от этого единственного посланника группа на берегу уловила безымянный трепет, который почти заставил их самих замолчать. Слухов, когда-либо исходивших от кого-либо из них, очень мало, и дневник Элеазара Смита — единственная сохранившаяся письменная запись всей той экспедиции, которая отправилась от Знака Золотого Льва под звёздами.

Однако Чарльз Уорд обнаружил еще один неясный факт в переписке Феннеров, которую он нашел в Нью-Лондоне, где, как ему было известно, проживала другая ветвь семьи. По-видимому, Феннеры, из дома которых они жили,

Обреченная ферма была видна вдалеке, наблюдала за уходящими колоннами налетчиков и отчетливо слышала яростный лай собак Курвена, за которым последовал первый пронзительный взрыв, спровоцировавший атаку. За этим взрывом последовало повторение мощного луча света из каменного здания, и через мгновение, после быстрого сигнала второго приказа о всеобщем вторжении, раздался приглушенный рык мушкетов, за которым последовал ужасный рев, который корреспондент Люк Феннер в своем послании обозначил буквами «Вааааарррр — Р'вааааррр».

Однако этот крик обладал таким качеством, которое невозможно передать одним словом, и корреспондент упоминает, что его мать упала в обморок от этого звука. Позже он повторился менее громко, и последовали новые, но более приглушенные звуки выстрелов; вместе с громким взрывом пороха со стороны реки. Примерно через час все собаки начали ужасно лаять, и послышались смутные гулы земли, настолько отчетливые, что подсвечники покачнулись на каминной полке. Был отмечен сильный запах серы; и отец Люка Феннера заявил, что слышал третий, или аварийный, свисток, хотя остальные его не услышали. Снова раздались приглушенные выстрелы из мушкетов, за которыми последовал глубокий крик, менее пронзительный, но еще более ужасный, чем предыдущие; своего рода гортанный, противный, пластичный кашель или бульканье, качество которого как крика, должно быть, проистекало скорее из его непрерывности и психологического значения, чем из его фактической акустической ценности.

Затем в том месте, где должна была располагаться ферма Кервен, внезапно появилось пылающее зрелище, и послышались крики отчаявшихся и испуганных людей.

Мушкеты сверкнули и затрещали, и пылающее существо упало на землю. Появилось второе пылающее существо, и отчётливо раздался человеческий крик. Феннер писал, что ему даже удалось разобрать несколько слов, вырвавшихся в безумии: «Всемогущий, защити своего ягнёнка!» Затем раздались ещё выстрелы, и второе пылающее существо упало. После этого наступила тишина примерно на три четверти часа; по истечении этого времени маленький Артур Феннер, брат Люка, воскликнул, что видел «красный туман», поднимающийся к звёздам с проклятой фермы вдали. Никто, кроме ребёнка, не может это подтвердить, но Люк признаёт значительное совпадение, на которое указывает паника, почти конвульсивный страх, который в тот же момент выгнул спины и напряг шерсть трёх кошек, находившихся в комнате.

Пять минут спустя подул холодный ветер, и воздух наполнился таким невыносимым зловонием, что только сильная морская свежесть могла помешать береговой группе или бодрствующим душам в деревне Паутуксет заметить его. Это зловоние было совершенно непохожим ни на что, с чем-то сталкивались Феннеры, и вызывало какое-то сковывающее, бесформенное чувство страха, превосходящее страх перед могилой или склепом. Неподалеку раздался ужасный голос.

Этот звук никогда не забудет ни один несчастный слушатель. Он прогремел с неба, словно проклятие, и окна дребезжали, когда его эхо затихало. Он был глубоким и музыкальным; мощным, как басовый орган, но зловещим, как запретные книги арабов. Что он говорил, никто не может сказать, ибо он говорил на неизвестном языке, но вот текст, который Люк Феннер использовал для описания демонических интонаций:

«DEESMEES–JESHET–BONE DOSEFE DUVEMA–ENITEMOSS». Лишь в 1919 году кто-либо связал этот грубый текст с чем-либо еще из обыденного знания, но Чарльз Уорд побледнел, узнав в нем то, что Мирандола с содроганием осудил как величайший ужас среди заклинаний черной магии.

В ответ на это зловещее изумление с фермы Кервен раздался безошибочно человеческий крик или глубокий хоровой вопль, после чего неведомый смрад стал сложным, к нему добавился еще более невыносимый запах. Затем раздался вой, совершенно отличный от крика, который затянулся, нарастая и спадая. Временами он становился почти членораздельным, хотя никто из слушавших не мог разобрать ни одного определенного слова; и в какой-то момент он, казалось, приблизился к дьявольскому и истерическому смеху. Затем из множества человеческих глоток вырвался крик абсолютного, полного ужаса и безумия — крик, который был сильным и чистым, несмотря на глубину, из которой он, должно быть, вырвался; после чего воцарились тьма и тишина. Спирали едкого дыма поднялись, чтобы затмить звезды, хотя на следующий день не появилось пламени, и не было замечено, чтобы какие-либо здания исчезли или пострадали.

На рассвете двое испуганных гонцов, от одежды которых исходил ужасный и необъяснимый запах, постучали в дверь Феннеров и потребовали бочку рома, за которую заплатили очень щедро. Один из них сказал семье, что дело Джозефа Курвена закончено и что о событиях той ночи больше не следует упоминать. Каким бы высокомерным ни казался этот приказ, вид того, кто его отдал, убрал всю обиду и придал ему устрашающую авторитетность; так что остались только эти тайные письма Люка Феннера, которые он уговаривал своего родственника из Коннектикута уничтожить, чтобы рассказать о том, что было увидено и услышано. Невыполнение этого требования родственника, благодаря которому письма все-таки удалось сохранить, единственное спасло это дело от милосердного забвения. Чарльз Уорд добавил одну деталь в результате длительного опроса жителей Паутаксета о родовых традициях. Старый Чарльз Слокум из этой деревни рассказывал, что его деду был известен странный слух о обгоревшем, изуродованном теле, найденном в поле через неделю после объявления о смерти Джозефа Курвена. Разговоры поддерживались предположением, что это тело, судя по его обгоревшему и изуродованному состоянию, не было ни полностью человеческим, ни полностью похожим ни на какое животное, которое жители Паутуксета когда-либо видели или о котором читали.

6.

Ни одного из участников того ужасного набега не удалось уговорить сказать хоть слово о нем, и каждый сохранившийся фрагмент расплывчатых данных получен от тех, кто не входил в состав последней боевой группы. Есть что-то пугающее в том, с какой тщательностью участники набега уничтожали каждый обрывок информации, хоть как-то намекающий на произошедшее. Восемь моряков были убиты, но, хотя их тела не были представлены, их семьи удовлетворились заявлением о столкновении с таможенниками. В этом же заявлении сообщалось о многочисленных ранениях, которые были тщательно перевязаны и обработаны только доктором Джабезом Боуэном, сопровождавшим группу. Сложнее всего было объяснить безымянный запах, исходивший от всех участников набега, — этот вопрос обсуждался неделями. Из лидеров гражданского общества капитан Уиппл и Мозес Браун получили самые тяжелые ранения, и письма их жен свидетельствуют о недоумении, которое вызвали их молчание и тщательное хранение бинтов. Психологически каждый участник был постаревшим, трезвым и потрясенным. К счастью, все они были сильными людьми дела и простыми, ортодоксальными религиозными людьми, ибо с большей глубиной самоанализа и сложностью мышления им бы действительно было плохо. Президент Мэннинг был наиболее встревожен; но даже он преодолел самую темную тень и заглушил воспоминания молитвами.

Каждый из этих лидеров сыграл важную роль в последующие годы, и, возможно, это к счастью. Спустя чуть более года капитан Уиппл возглавил толпу, которая сожгла таможенное судно «Гаспи», и в этом дерзком поступке мы можем проследить один из шагов по искоренению неблаговидных образов.

Вдове Джозефа Курвена был доставлен запечатанный свинцовый гроб странной конструкции, очевидно, подготовленный на месте, когда он понадобился, и в котором, как ей сказали, находилось тело ее мужа. Ему объяснили, что он погиб в таможенном сражении, подробности которого было нецелесообразно разглашать. Более того, о смерти Джозефа Курвена никто никогда не говорил, и у Чарльза Уорда была лишь одна намек, на основании которой он мог построить свою теорию. Этот намек был самой тонкой нитью —

Неуверенное подчеркивание отрывка из конфискованного письма Джедедии Орна к Курвену, частично скопированного почерком Эзры Уидена. Экземпляр был найден у потомков Смита; и нам остается решить, передал ли Уиден его своему товарищу после смерти как немой намек на произошедшую аномалию, или же, что более вероятно, Смит получил его раньше и сам добавил подчеркивание, основываясь на том, что ему удалось выведать у друга путем проницательных догадок и умелых перекрестных допросов. Подчеркнутый отрывок — это всего лишь:

«И снова говорю вам: не призывайте никого, кого не можете низвергнуть; клянусь Богом!» Я имею в виду, что любой, кто в свою очередь может навлечь на вас гнев, может тем самым навредить вам.

Ваши самые мощные устройства могут оказаться бесполезными. Просите у более слабых, чтобы не... «Больший не пожелает отвечать и будет командовать больше, чем ты».

В свете этого отрывка и размышляя о том, каких последних, не подлежащих упоминанию, союзников мог бы попытаться мобилизовать избитый человек в самом безвыходном положении, Чарльз Уорд вполне мог задаться вопросом, убил ли Джозефа Курвена кто-нибудь из жителей Провиденса.

Преднамеренное стирание всех воспоминаний о погибшем из жизни и летописей Провиденса в значительной степени было облегчено влиянием руководителей набегов. Поначалу они не намеревались действовать так основательно и позволили вдове, её отцу и ребёнку оставаться в неведении относительно истинного положения дел; но капитан...

Тиллингхаст был проницательным человеком и вскоре обнаружил достаточно слухов, чтобы усилить свой ужас и потребовать, чтобы его дочь и внучка сменили фамилию, сожгли библиотеку и все оставшиеся бумаги, а также высекли надпись с шиферной плиты над могилой Джозефа Курвена. Он знал капитана...

Уипплу это удалось, и, вероятно, он вытянул из этого блефующего моряка больше подсказок, чем кто-либо другой когда-либо узнал о судьбе обвиняемого в колдовстве.

С тех пор замалчивание памяти о Курвене становилось все более жестким, в конце концов, по общему согласию, распространившись даже на городские архивы и документы газеты «Газетт ». По духу это можно сравнить лишь с замалчиванием имени Оскара Уайльда в течение десятилетия после его опозорения, а по масштабу — только с судьбой того грешного короля Руназара из рассказа лорда Дансани, которого боги решили не только лишить жизни, но и навсегда ли он должен был перестать существовать.

Миссис Тиллингхаст, как стала известна вдова после 1772 года, продала дом в Олни-Корт и проживала со своим отцом на Пауэрс-Лейн до своей смерти в 1817 году. Ферма в Паутуксете, которую избегали все живые люди, продолжала разрушаться на протяжении многих лет и, казалось, приходила в упадок с необъяснимой быстротой.

К 1780 году сохранились лишь каменная и кирпичная кладка, а к 1800 году даже они превратились в бесформенные груды. Никто не осмеливался пробираться сквозь заросли кустарника на берегу реки, за которым, возможно, находилась дверь на склоне холма, и никто не пытался составить чёткое представление о сценах, среди которых Джозеф Курвен покинул место ужасов, которые он совершил.

Внимательные слушатели лишь изредка слышали бормотание крепкого старика капитана Уиппла себе под нос: «Чума на этого…», но смеяться, крича, ему не следовало. Казалось, у этого проклятого… что-то было в запасе.

За полкроны я бы сжег его дом.

III. Поиск и пробуждение

1.

Как мы уже видели, Чарльз Уорд впервые узнал о своем происхождении от Джозефа Курвена в 1918 году. Неудивительно, что он сразу же проявил глубокий интерес ко всему, что касалось этой давно забытой тайны; ведь каждый смутный слух о Курвене стал для него чем-то жизненно важным, ведь в нем текла кровь Курвена. Ни один энергичный и изобретательный генеалог не мог поступить иначе, как немедленно начать усердный и систематический сбор данных о Курвене.

В своих первых исследованиях он не пытался ничего скрывать; поэтому даже доктор Лайман колеблется, относить ли безумие юноши к какому-либо периоду до конца 1919 года. Он свободно общался со своей семьей — хотя его мать не была особенно рада тому, что у нее есть предок, подобный Курвену, — и с сотрудниками различных музеев и библиотек, которые он посещал. Обращаясь к частным семьям за документами, которые, как он считал, находились в их распоряжении, он не скрывал своей цели и разделял несколько насмешливый скептицизм, с которым относились к записям старых авторов дневников и писем. Он часто выражал глубокое удивление по поводу того, что на самом деле произошло полтора века назад на той ферме в Паутуксете, местоположение которой он тщетно пытался найти, и кем на самом деле был Джозеф Курвен.

Наткнувшись на дневник и архивы Смита, а также на письмо Джедедии Орна, он решил посетить Салем и узнать о ранней деятельности и связях Кервена в этом городе, что он и сделал во время пасхальных каникул 1919 года. В Эссекском институте, хорошо знакомом ему по предыдущим визитам в этот блистательный старый город с разрушающимися пуританскими фронтонами и скоплениями двускатных крыш, его очень радушно приняли, и там он обнаружил значительное количество информации о Кервене. Он выяснил, что его предок родился в Салем-Виллидж, ныне Данверс, в семи милях от города, восемнадцатого февраля (по старому стилю) 1662–1663 года; и что он сбежал в море в возрасте пятнадцати лет, не появляясь девять лет, после чего вернулся, обладая речью, одеждой и манерами местного англичанина, и поселился в самом Салеме. В то время он мало общался со своей семьей, проводя большую часть времени за любопытными книгами, которые привез из Европы, и странными химическими веществами, доставленными ему на кораблях из Англии, Франции и Голландии. Некоторые его поездки в сельскую местность вызывали большой интерес у местных жителей и, по слухам, сопровождались смутными рассказами о ночных кострах на холмах.

Единственными близкими друзьями Кервена были Эдвард Хатчинсон из Салем-Виллидж и Саймон Орн из Салема. С этими людьми его часто видели на совещаниях на общей территории, и встречи между ними были отнюдь не редкостью. У Хатчинсона был дом, расположенный далеко в лесу, и он не очень нравился чувствительным людям из-за звуков, которые там доносились.

ночью. Говорили, что он принимал странных посетителей, и свет, видимый из его окон, не всегда был одного цвета. Его знания о давно умерших людях и давно забытых событиях считались явно нездоровыми, и он исчез примерно в то время, когда началась паника по поводу колдовства, и о нем больше ничего не было слышно. В то время уехал и Джозеф Курвен, но вскоре стало известно о его поселении в Провиденсе. Саймон Орн жил в Салеме до 1720 года, когда его неспособность заметно стареть начала привлекать внимание. После этого он исчез, хотя тридцать лет спустя его точный двойник и самопровозглашенный сын появился, чтобы заявить права на его имущество. Претензия была удовлетворена на основании документов, написанных известной рукой Саймона Орна, и Джедедия Орн продолжал жить в Салеме до 1771 года, когда некоторые письма от жителей Провиденса к преподобному Томасу Барнарду и другим привели к его тихому переезду в неизвестные места.

Некоторые документы, касающиеся этих странных личностей, были доступны в Эссекском институте, здании суда и реестре актов гражданского состояния и включали как безобидные общеизвестные факты, такие как свидетельства о праве собственности на землю и договоры купли-продажи, так и уклончивые фрагменты более провокационного характера. В протоколах суда над ведьмами было четыре или пять недвусмысленных упоминаний о них; например, когда Хепзиба Лоусон 10 июля 1692 года поклялась в суде под председательством судьи Хэторна, что «сорок ведьм и Черный Человек обычно встречались в лесу за домом мистера Хатчинсона», и некая Амити Хоу заявила на заседании 8 августа перед судьей Гедни, что «мистер Г. Б. (преподобный...»

«В ту ночь Джордж Берроуз поставил свою метку на Бриджит С., Джонатана А., Саймона О., Деливеранс У., Джозефа С., Сьюзен П., Мехитабл С. и Дебору Б.». Затем был найден каталог необычной библиотеки Хатчинсона, обнаруженный после его исчезновения, и незаконченная рукопись, написанная его почерком и зашифрованная шифром, который никто не мог прочитать. Уорд сделал фотокопию этой рукописи и начал неспешно работать над шифром, как только она была ему доставлена. После августа следующего года его работа над шифром стала интенсивной и лихорадочной, и есть основания полагать, судя по его речи и поведению, что он нашёл ключ до октября или ноября. Однако он никогда не заявлял, удалось ли ему это или нет.

Но наибольший непосредственный интерес представляли материалы, касающиеся Орна. Уорду потребовалось совсем немного времени, чтобы доказать по почерку то, что он уже считал установленным из текста письма к Кервену, а именно, что Саймон Орн и его предполагаемый сын — одно и то же лицо. Как Орн писал своему корреспонденту, долго жить в Салеме было небезопасно, поэтому он отправился за границу на тридцать лет и не возвращался, чтобы претендовать на свои земли, за исключением случаев, когда выступал в качестве представителя нового поколения. Орн, по-видимому, тщательно уничтожил большую часть своей переписки, но граждане, которые её сохранили,

В ходе поисков в 1771 году были обнаружены и сохранены несколько писем и документов, которые вызвали у них удивление. Среди них были загадочные формулы и диаграммы, написанные его и другими людьми, которые Уорд либо тщательно переписал, либо сфотографировал, а также одно крайне таинственное письмо, написанное в виде рукописи, которое, как выяснилось по документам в реестре актов гражданского состояния, принадлежало Джозефу Курвену.

Это письмо Кервена, хотя и не датировано каким-либо годом, очевидно, не является тем ответом, на который Орн написал конфискованное послание; и, судя по внутренним свидетельствам, Уорд датирует его не позднее 1750 года. Возможно, будет уместно привести текст полностью, как образец стиля человека, чья история была столь мрачной и ужасной. К адресату обращаются как к «Саймону», но слово перечеркнуто (нарисовано ли им Кервеном или Орном, Уорд не смог сказать).

Провиденс, И. Мэй (Ut. vulgo)

Брат:-

Мой почтенный древний друг, должны вам выразить уважение и искренние пожелания тому, кому мы служим, во имя вашей вечной власти. Я только что узнал то, что вам следует знать относительно дела последней крайности и того, что делать в связи с этим. Я не склонен следовать за вами в свой отъезд из-за своего возраста, ибо благоразумие не обладает той остротой ума, которая есть у вас, когда вы ищете необычные вещи и приносите их на суд. Я занят кораблями и товарами и не смог бы поступить так, как вы, кроме того, что моя ферма в Патуксете имеет то, что вам известно, что не стало бы ждать моего возвращения, как кто-то другой.

Но я не боюсь трудностей, как я вам и говорил, и долго работал над Путем возвращения после последнего. Прошлой ночью я размышлял над словами, которые упоминают Йогге-Сотто, и впервые увидел то лицо, о котором говорил Ибн Шакабао в… И там сказано, что в третьем псалме в «Либер-Дамнат» содержится Клаукл.

При Солнце в V доме, Сатурне в тригоне, нарисуйте Пентаграмму Огня и трижды произнесите девятую Уэрсу. Эту Уэрсу повторяйте каждый Рудесам и Уэрсу Святых; и Вещь будет размножаться во Внешних Сферах.

И из древнего семени родится тот, кто будет оглядываться назад, хотя...

не зная, чего ищет.

Однако это ничего не даст, если не будет наследника, и если соль или способ её приготовления не будут готовы для его рук; и здесь я признаю, что не предпринял необходимых шагов и не нашёл многого. Процесс таков:

Чума труднодоступна; и она расходует такой запас образцов, что мне трудно достать достаточно, несмотря на моряков, которых я получил из Индии. Люди вокруг стали любопытными, но я могу их сдержать. Вы, дворяне, хуже, чем просто население, более склонны к подробным отчетам и более верны тому, что говорят. Я опасаюсь, что пастор и мистер Мерритт что-то наговорили, но пока ничего опасного нет. Химические вещества легко достать, в городе есть два хороших химика, доктор Боуэн и Сэм Кэрью. Я следую тому, что говорит Бореллус, и помог Абдулу аль-Хазреду в его VII.

Книга. Что бы я ни получил, ты это получишь. А пока не пренебрегай использованием слов, которые я здесь дал. Я их правильно написал, но если ты хочешь увидеть ЕГО, используй надписи на этом куске...

что я вкладываю в этот пакет. Скажите своим подписчикам каждое Рождество и Хэллоуин; и если ваша линия не закончится, то через несколько лет одному из вас будет... Придите, оглянитесь назад и используйте то, что вам нужно: соль или другие ингредиенты для соли. оставит его. Иов XIV. XIV.

Радуюсь, что вы снова в Салеме, и надеюсь увидеть вас в ближайшее время. У меня есть хороший жеребец, и я подумываю о том, чтобы взять карету, одна уже есть (у мистера Мерритта) в Провиденсе, хотя дороги плохие. Если вы настроены на путешествие, не проезжайте мимо меня. Из Бостона езжайте по Почтовой дороге через Дедхэм, Рентем и Эттлборо, во всех этих городах есть хорошие таверны. Остановитесь у мистера Болкома в Рентеме, где кровати лучше, чем у мистера Хэтча, но поешьте в другом доме, потому что там повар лучше. Поверните в Провиденс у водопада Патакет и проезжайте мимо мистера...

Таверна Сэйлза. Мой дом напротив таверны мистера Эпенетуса Олни, на улице Таун-стрит, с северной стороны Олни-Корт. Расстояние от Бостонского камня около XLIV миль.

Сэр, я ваш давний и верный друг и слуга в Альмузин-Метротоне.

Иосиф Флавий С.

Господину Саймону Орну,

Уильямс-Лейн, в Салеме.

Как ни странно, именно это письмо впервые позволило Уорду точно определить местонахождение дома Кервена в Провиденсе; до этого момента ни одна из найденных записей не содержала точных сведений. Открытие было вдвойне поразительным, поскольку указывало на то, что дом Кервена был построен в 1761 году на месте старого, полуразрушенного здания, которое до сих пор стоит в Олни-Корт и хорошо известно Уорду по его прогулкам по антикварным местам на холме Стамперс. Действительно, это место существовало всего несколько месяцев.

Этот дом находился в нескольких кварталах от его собственного дома, расположенного на возвышенности большого холма, и теперь в нем жила негритянская семья, пользовавшаяся большим уважением за периодические услуги по стирке, уборке и обслуживанию печей. Уорд был крайне впечатлен, обнаружив в далеком Салеме такое внезапное доказательство значимости этого знакомого гнезда в истории своей семьи; и он решил немедленно исследовать это место по возвращении. Более мистические части письма, которые он принял за некий экстравагантный символизм, откровенно озадачили его; хотя он с трепетом любопытства отметил, что упомянутый библейский отрывок — Иов 14:14 — это знакомый стих: «Если умрет человек, оживет ли он снова? Все дни назначенного мне времени буду ждать, пока не придет мое возрождение».

2.

Молодой Уорд вернулся домой в приятном возбуждении и провел следующую субботу в долгом и тщательном изучении дома в Олни-Корт. Это место, теперь разрушающееся от времени, никогда не было особняком; это был скромный двухэтажный с половиной деревянный таунхаус, типичный для колониальной архитектуры Провиденса, с простой остроконечной крышей, большим центральным дымоходом и искусно вырезанным дверным проемом с лучистым окном-фрамугой, треугольным фронтоном и изящными дорическими пилястрами. Снаружи он почти не претерпел изменений, и Уорд чувствовал, что смотрит на нечто очень близкое к зловещим делам, которые он собирался расследовать.

Нынешние чернокожие жители были ему знакомы, и старик Аса и его полная жена Ханна очень любезно провели для него экскурсию по окрестностям.

Здесь перемены были гораздо больше, чем указывал внешний вид, и Уорд с сожалением обнаружил, что половина изящных каминных полок с орнаментами и урнами, а также облицовка шкафов с резьбой в виде раковин исчезли, в то время как большая часть прекрасной деревянной обшивки и лепнины была исцарапана, изуродована и повреждена или полностью заклеена дешевыми обоями. В целом, обследование не дало таких результатов, на которые Уорд почему-то рассчитывал; но, по крайней мере, было захватывающе стоять внутри родовых стен, в которых когда-то жил такой ужасный человек, как Джозеф Курвен.

Он с восторгом увидел, что с древнего латунного дверного молотка очень аккуратно стерли монограмму.

С тех пор и до окончания школы Уорд посвящал время фотокопированию шифра Хатчинсона и сбору местных данных о Курвене. Первое по-прежнему оставалось непреодолимым, но благодаря второму он получил так много информации и так много подсказок к аналогичным данным в других местах, что к июлю был готов совершить поездку в Нью-Лондон и Нью-Йорк, чтобы изучить старые письма, наличие которых в этих местах указывалось на их существование. Эта поездка оказалась очень плодотворной, поскольку она принесла ему письма Феннера с их ужасающим описанием набега на ферму в Паутуксете, а также письма Найтингейл-Талбот, из которых он узнал о...

Портрет, написанный на панели в библиотеке Кервена. Этот вопрос, касающийся портрета, особенно заинтересовал его, поскольку он многое бы отдал, чтобы узнать, как выглядел Джозеф Кервен; и он решил повторно осмотреть дом в Олни-Корт, чтобы посмотреть, не сохранились ли какие-либо следы древних черт лица под облупившимися слоями более поздней краски или слоями заплесневелых обоев.

В начале августа начались поиски, и Уорд тщательно осмотрел стены каждой комнаты, достаточно большой, чтобы с какой-либо вероятностью считать её библиотекой злостного строителя. Он уделил особое внимание большим панелям каминных полок, которые ещё сохранились; и был сильно взволнован примерно через час, когда на обширной поверхности над камином в просторной комнате на первом этаже он убедился, что поверхность, обнажившаяся из-за отслоения нескольких слоёв краски, была заметно темнее, чем любая обычная краска для внутренних работ или древесина под ней. Ещё несколько тщательных проб тонким ножом, и он понял, что наткнулся на большой масляный портрет. С истинно научной сдержанностью юноша не стал рисковать повреждением, которое могла бы нанести немедленная попытка обнаружить скрытую картину ножом, а просто удалился с места своей находки, чтобы обратиться за помощью к экспертам. Через три дня он вернулся с опытным художником, мистером Уолтером К. Дуайтом, чья мастерская находится у подножия Колледж-Хилл; и этот опытный реставратор картин немедленно приступил к работе, используя соответствующие методы и химические вещества.

Старик Аса и его жена были, естественно, взволнованы появлением странных гостей и получили должное вознаграждение за это вторжение в их домашний очаг.

День за днем продвигалась реставрационная работа, и Чарльз Уорд с возрастающим интересом наблюдал за линиями и тенями, постепенно раскрывающимися после долгого забвения. Дуайт начал снизу; поэтому, поскольку картина была в три четверти роста, лицо долгое время оставалось невыявленным. Тем временем стало ясно, что изображен худощавый, хорошо сложенный мужчина в темно-синем сюртуке, расшитом жилете, черном атласном нижнем белье и белых шелковых чулках, сидящий на резном стуле на фоне окна с видом на пристани и корабли. Когда появилась голова, было замечено, что на ней аккуратный парик в стиле Альбемарль, а лицо худое, спокойное, ничем не примечательное, что показалось Уорду и художнику чем-то знакомым. Однако лишь в самом конце реставратор и его клиент начали изумленно ахать, увидев детали этого худого, бледного лица, и с оттенком благоговения осознать драматический трюк, который сыграла наследственность. Ведь потребовалось последнее масляное покрытие и последний взмах тонкой щетки, чтобы полностью выявить выражение лица, скрытое веками; и чтобы ошеломленный Чарльз Декстер Уорд, житель прошлого, увидел свои собственные живые черты в лице своего ужасного прапрапрадеда.

Уорд привёл своих родителей посмотреть на найденное им чудо, и его отец тут же решил купить картину, несмотря на то, что она была выполнена на неподвижной панели. Сходство с мальчиком, несмотря на его несколько более зрелый вид, было поразительным; и было видно, что благодаря какому-то атавизму физические очертания Джозефа Курвена спустя полтора века точно воспроизвелись. Сходство миссис Уорд со своим предком было совсем незначительным, хотя она помнила родственников, у которых были некоторые черты лица, общие с её сыном и с ушедшим Курвеном. Она не была в восторге от открытия и сказала мужу, что ему лучше сжечь картину, чем приносить её домой. В ней, как она утверждала, было что-то нездоровое; не только по своей сути, но и в самом сходстве с Чарльзом. Мистер...

Однако Уорд был практичным человеком, занимавшимся властью и делами — хлопчатобумажным производством с обширными фабриками в Риверпойнте в долине Паутуксет, — и не из тех, кто прислушивался к женским прихотям. Картина произвела на него огромное впечатление своим сходством с сыном, и он считал, что мальчик заслуживает этот подарок.

Разумеется, Чарльз полностью разделял это мнение; и несколько дней спустя мистер Уорд разыскал владельца дома — невысокого человека с грубыми чертами лица и гортанным акцентом — и приобрел весь камин и каминную полку с картиной по четко установленной цене, что положило конец надвигающемуся потоку льстивых торгов.

Оставалось снять панели и перевезти их в дом Уордов, где были приняты меры для их тщательной реставрации и установки электрического имитации камина в кабинете или библиотеке Чарльза на третьем этаже. Чарльзу было поручено руководить этим переездом, и 28 августа он вместе с двумя опытными рабочими из отделочной фирмы Crooker отправился в дом в Олни-Корт, где каминная полка и надкаминная полка с портретом были с большой осторожностью и точностью сняты для транспортировки на грузовике компании. Осталось место открытой кирпичной кладки, обозначающее ход дымохода, и в нем молодой Уорд заметил кубическую нишу размером примерно в фут на фут, которая, должно быть, находилась прямо за головой портрета. Заинтригованный тем, что могло означать или содержать такое пространство, юноша подошел и заглянул внутрь; под толстым слоем пыли и сажи он обнаружил несколько пожелтевших листов бумаги, грубую толстую тетрадь и несколько истлевших обрывков ткани, которые, возможно, служили лентой, скрепляющей остальное. Смахнув большую часть грязи и золы, он взял книгу и взглянул на крупную надпись на обложке. Она была написана почерком, который он научился узнавать в Эссекском институте, и объявляла этот том...

«Дневник и заметки Джоса: Курвен, джентльмен из Провиденс-Плантейшенс, бывший из Салема.

Взволнованный своей находкой, Уорд показал книгу двоим.

Рядом с ним стояли любопытные рабочие. Их показания абсолютно достоверны относительно характера и подлинности находки, и доктор Уиллетт опирается на них, чтобы обосновать свою теорию о том, что юноша не был сумасшедшим, когда начал свои основные эксцентричные выходки. Все остальные бумаги также были написаны почерком Кервена, и одна из них казалась особенно зловещей из-за надписи: «Тому, кто…» «Идите дальше, и как Он может выйти за пределы Времени и Сфер». Другая надпись была зашифрована; Уорд надеялся, что это тот же самый шифр Хатчинсона, который до сих пор ставил его в тупик. Третья, и здесь искатель обрадовался, казалась ключом к шифру; в то время как четвертая и пятая были адресованы соответственно

«Эдв Хатчинсон, Армигер» и «Джедедия Орн, эсквайр», «или их наследник или наследники, или те, кто их представляет». На шестом и последнем была надпись: « Джозеф». Жизнь и путешествия Кервена между 1678 и 1687 годами: о том, куда он... «Путешествовал, где останавливался, кого видел и чему научился».

3.

Теперь мы подошли к тому моменту, с которого более академическая школа психиатров отсчитывает время до безумия Чарльза Уорда. После обнаружения безумия юноша сразу же взглянул на несколько внутренних страниц книги и рукописей и, очевидно, увидел нечто, что произвело на него огромное впечатление.

Действительно, показывая названия рабочим, он, по-видимому, с особой тщательностью оберегал сам текст и трудился в условиях, которые едва ли могли быть объяснены даже антикварной и генеалогической значимостью находки.

Вернувшись домой, он сообщил эту новость с почти смущенным видом, словно желая подчеркнуть ее исключительную важность, не демонстрируя при этом самих доказательств. Он даже не показал родителям названия документов, а просто сказал, что нашел несколько бумаг, написанных почерком Джозефа Курвена, «в основном зашифрованных», которые необходимо будет очень тщательно изучить, прежде чем раскрыть их истинный смысл. Вряд ли он показал бы то, что нашел, рабочим, если бы не их нескрываемое любопытство. В любом случае, он, несомненно, хотел избежать проявления особой сдержанности, которая могла бы усилить их обсуждение этого вопроса.

В ту ночь Чарльз Уорд сидел в своей комнате, читая только что найденную книгу и бумаги, и с наступлением дня не прекращал читать. По его настоятельной просьбе, когда мать зашла узнать, что случилось, ему принесли еду; а днем он появился лишь ненадолго, когда пришли рабочие устанавливать картину Кервена и каминную полку в его кабинете. Следующей ночью он спал урывками в одежде, лихорадочно пытаясь разгадать зашифрованный манускрипт. Утром мать увидела, что он работает над фотокопией шифра Хатчинсона, которую он ей неоднократно показывал; но в ответ на ее вопрос он сказал, что ключ Кервена не может быть найден.

применил к этому. В тот же день он оставил свою работу и с восхищением наблюдал за мужчинами, которые заканчивали установку картины с деревянной отделкой над искусно реалистичным электрическим поленом, располагая имитацию камина и каминную полку немного дальше от северной стены, как если бы существовал дымоход, и обшивая боковые стороны панелями в тон комнате. Передняя панель, на которой была размещена картина, была распилена и прикреплена на петлях, чтобы обеспечить место для шкафа за ней.

После ухода рабочих он перенёс свою работу в кабинет и сел перед ней, устремив взгляд то на шифр, то на портрет, который смотрел на него, словно зеркало, складывающее годы и вспоминающее столетия.

Его родители, впоследствии вспоминая его поведение в этот период, приводят интересные подробности относительно политики сокрытия, которую он практиковал. Перед слугами он редко прятал какие-либо документы, которые мог изучать, поскольку справедливо полагал, что замысловатая и архаичная хирография Кервена будет для них слишком сложна. Однако с родителями он был более осторожен; и если рукопись не представляла собой шифр или просто набор загадочных символов и неизвестных иероглифов (как, например, рукопись под названием «Тому, кто придёт после и т. д.») , он был более осмотрителен.

(казалось, что так и есть), он прикрывал бумагу подходящей бумагой, пока его собеседник не уходил. Ночью он хранил бумаги под замком в своем старинном шкафу, куда также клал их, когда выходил из комнаты. Вскоре он вернулся к довольно размеренному образу жизни и привычкам, за исключением того, что его долгие прогулки и другие увлечения, казалось, прекратились. Начало учебного года, где он теперь начал свой последний год обучения, казалось ему ужасно скучным; и он часто заявлял о своем намерении никогда не поступать в колледж. Он говорил, что ему предстоит провести важные специальные исследования, которые откроют ему больше путей к знаниям и гуманитарным наукам, чем любой университет в мире.

Естественно, только тот, кто всегда был более или менее прилежным, эксцентричным и замкнутым, мог заниматься этим много дней, не привлекая к себе внимания. Уорд же был по натуре учёным и отшельником; поэтому его родители были не столько удивлены, сколько сожалели о его строгой изоляции и скрытности. В то же время и отец, и мать считали странным, что он не показывал им ни кусочка своих сокровищ и не давал никаких связанных с ними отчетов о расшифрованных им данных. Эту сдержанность он объяснял желанием подождать, пока не сможет объявить о каком-либо связанном с этим откровении, но по мере того, как проходили недели без дальнейших откровений, между юношей и его семьей начало расти своего рода напряжение; в случае его матери оно усиливалось её явным неодобрением всех исследований Кервена.

В октябре Уорд снова начал посещать библиотеки, но уже не ради антикварных изданий, как раньше. Колдовство и магия, оккультизм и...

Теперь его интересовали демонология; а когда источники, находящиеся под влиянием Провидения, оказывались безрезультатными, он садился на поезд до Бостона и обращался к богатствам великой библиотеки на Копли-сквер, библиотеки Виденера в Гарварде или исследовательской библиотеки Сиона в Бруклине, где хранятся некоторые редкие работы по библейским темам. Он много покупал и оборудовал целый дополнительный набор полок в своем кабинете для недавно приобретенных работ по мистическим темам; а во время рождественских каникул он совершил ряд поездок за город, включая поездку в Салем, чтобы ознакомиться с некоторыми записями в Эссекском институте.

Примерно в середине января 1920 года в Уорде появилось чувство триумфа, которое он не объяснил, и он больше не работал над шифром Хатчинсона. Вместо этого он начал двойную политику: химические исследования и сканирование записей; для первого он оборудовал лабораторию на неиспользуемом чердаке дома, а для второго — изучал все источники жизненно важных статистических данных в Провиденсе. Местные торговцы лекарствами и научными принадлежностями, которых позже допросили, предоставили удивительно странные и бессмысленные каталоги приобретаемых им веществ и инструментов; но клерки в здании Капитолия, городской ратуше и различных библиотеках сходятся во мнении относительно определенного объекта его второго интереса. Он лихорадочно и напряженно искал могилу Джозефа Курвена, с сланцевой плиты которой старшее поколение так мудро стерло имя.

Постепенно в семье Уордов укрепилось убеждение, что что-то не так. У Чарльза и раньше случались странности и перемены в незначительных интересах, но эта растущая скрытность и поглощенность странными занятиями были не свойственны даже ему.

Его успеваемость в школе была лишь жалким подобием; и хотя он не провалил ни одного теста, было очевидно, что прежняя целеустремленность исчезла. Теперь у него были другие заботы; и когда он не был в своей новой лаборатории с десятком устаревших алхимических книг, его можно было найти либо за изучением старых записей о захоронениях в центре города, либо за чтением томов оккультных знаний в своем кабинете, где поразительно — и, как мне казалось, все больше — похожие черты лица Джозефа Курвена безразлично смотрели на него с большого камина на северной стене.

В конце марта Уорд, помимо поиска в архивах, добавил к своим поискам серию жутковатых рассказов о различных старинных кладбищах города. Причина стала ясна позже, когда от клерков городской ратуши стало известно, что он, вероятно, нашел важную зацепку. Его поиски внезапно сместились с могилы Джозефа Курвена на могилу Нафтали Филда; и это изменение было объяснено, когда, просмотрев ранее изученные документы, следователи обнаружили фрагментарную запись о захоронении Курвена, которая избежала всеобщего уничтожения и в которой говорилось, что странный свинцовый гроб был похоронен

«В 10 футах к югу и в 5 футах к западу от могилы Нафтали Филда в…». Отсутствие указания конкретного места захоронения в сохранившейся записи значительно осложнило ситуацию.

Поиски не принесли результатов, и могила Нафтали Филда казалась такой же труднодоступной, как и могила Кервена; но здесь не было систематического стирания надгробий, и можно было бы с полным основанием наткнуться на сам камень, даже если бы запись о нем утрачена. Отсюда и прогулки, из которых были исключены кладбище церкви Святого Иоанна (бывшего Королевского кладбища) и древнее конгрегационалистское кладбище посреди кладбища Суон-Пойнт, поскольку другие статистические данные показали, что единственным Нафтали Филдом (умершим в 1729 году), чья могила могла быть найдена, был баптистский.

4.

Примерно в мае доктор Уиллетт, по просьбе старшего Уорда и подкрепленный всеми данными о Кервене, которые семья получила от Чарльза в его не скрывающие жизни времена, побеседовал с молодым человеком. Эта беседа оказалась малоценной и не дала окончательных выводов, поскольку Уиллетт постоянно чувствовал, что Чарльз полностью контролирует себя и находится в курсе действительно важных дел; но, по крайней мере, она заставила скрытного юношу предложить какое-то рациональное объяснение своему недавнему поведению. Уорд, бледный, бесстрастный человек, не склонный легко проявлять смущение, казался вполне готовым обсудить свои исследования, хотя и не раскрывать их цель. Он заявил, что в документах его предка содержались некоторые замечательные секреты ранних научных знаний, по большей части зашифрованные, по масштабу сравнимые только с открытиями монаха Бэкона, а возможно, и превосходящие их. Однако они были бессмысленны, если не сопоставлять их с областью знаний, ныне полностью устаревшей; Таким образом, их немедленное представление миру, обладающему лишь современной наукой, лишило бы их всякой впечатляющей силы и драматического значения. Чтобы занять достойное место в истории человеческой мысли, их необходимо было сначала соотнести с контекстом, в котором они развивались, и именно этой задаче сопоставления сейчас посвятил себя Уорд. Он стремился как можно быстрее освоить те забытые древние искусства, которыми должен обладать истинный интерпретатор данных Кервена, и надеялся со временем сделать полное заявление и представление, представляющее огромный интерес для человечества и для мира мысли. Даже Эйнштейн, заявлял он, не мог бы так глубоко революционизировать нынешнее представление о вещах.

Что касается его поисков на кладбище, цель которых он открыто признал, но подробности их проведения не раскрыл, он сказал, что у него есть основания полагать, что на изуродованном надгробии Джозефа Курвена были высечены некие мистические символы — вырезанные из указаний в его завещании и по незнанию пощаженные теми, кто стер имя, — которые абсолютно необходимы для окончательного разгадывания его загадочной системы. Курвен, по его мнению, хотел бережно хранить свою тайну и, следовательно, распространил данные весьма странным образом.

Когда доктор Уиллетт попросил показать мистические документы, Уорд проявил большую активность.

Он проявлял нежелание и пытался отговорить его, например, фотокопиями шифра Хатчинсона, формул и диаграмм Орна; но в конце концов показал ему внешний вид некоторых подлинных находок Кервена — «Журнала и «Примечания», шифр (заголовок также в шифре) и наполненное формулами сообщение «Кому» «Тому, кто придёт после» — и пусть он заглянет внутрь, как это было написано неразборчивым шрифтом.

Он также открыл дневник на странице, тщательно отобранной из-за ее безобидности, и показал Уиллету связный почерк Кервена на английском языке.

Врач очень внимательно осмотрел корявые и замысловатые буквы, а также общую ауру XVII века, которая окружала почерк и стиль, несмотря на то, что автор дожил до XVIII века, и быстро убедился в подлинности документа. Сам текст был относительно простым, и Уиллетт вспомнил лишь фрагмент:

«Среда, 16 октября 1754 г. Мой шлюп « Пробужденный » сегодня прибыл из Лондона с двадцатью новыми людьми, подобранными в Индии, испанцами с Мартиники и двумя

Голландцы из Суринама. Голландцы, скорее всего, дезертируют, услышав что-то плохое об этих предприятиях, но я позабочусь о том, чтобы убедить некоторых из них остаться. Для мистера Найта, декана, мальчика и книги: 120 штук камблетов, 100 штук разных камблетов, 20 штук синих даффлов, 100 штук шалунов, 50 штук каламанко, по 300 штук каждого вида, шендсоя и хумхум. Для мистера Грина у Слона: 50 галлоновых емкостей, 20 подогревательных сковородок, 15 емкостей для выпечки, 10 пар коптильных щипцов. Для мистера Перриго: 1 набор овцов, для мистера Найтингейла: 50 кусков высококачественного фолианта. Сказали вы, САБАТ

Трижды прошлой ночью, но никто не появился. Мне нужно получить больше информации от мистера Х. из Трансильвании, хотя до него трудно дозвониться, и крайне странно, что он не может поделиться со мной тем, чем так хорошо пользовался все эти сто лет. Саймон не писал мне последние пять недель, но я ожидаю скорой связи с ним.

Когда доктор Уиллетт дошёл до этого места, его тут же остановил Уорд, едва не выхватив книгу из его рук. Всё, что доктор успел увидеть на только что открытой странице, — это пара коротких предложений; но они, как ни странно, настойчиво запечатлелись в его памяти.

Они бежали: «Стих из Liber-Damnatus, будучи произнесенным V и IV,

С Новым годом! Я надеюсь, что это явление зарождается за пределами ваших сфер. Оно привлечет Того, Кто должен прийти, если я смогу убедиться, что он будет там, и он будет размышлять о прошлом и оглядываться на прошедшие годы, против которых я должен приготовить соль или что-то подобное, чтобы их приготовить.

Уиллетт больше ничего не увидел, но этот короткий взгляд каким-то образом вселил новый, смутный ужас в раскрашенное лицо Джозефа Курвена, который безразлично смотрел вниз.

с каминной полки. С тех пор его преследовала странная фантазия — которую, конечно же, его медицинские знания уверяли, что это всего лишь фантазия, — что глаза портрета словно хотели, если не имели реальной тенденции, следить за молодым Чарльзом Уордом, когда тот передвигался по комнате. Перед уходом он остановился, чтобы внимательно изучить картину, восхищаясь ее сходством с Чарльзом и запоминая каждую мельчайшую деталь загадочного, бесцветного лица, даже до небольшого шрама или ямки на гладком лбу над правым глазом. Космо Александр, решил он, был художником, достойным той Шотландии, которая породила Рейберна, и учителем, достойным его выдающегося ученика Гилберта Стюарта.

Врач заверил Чарльза, что его психическому здоровью ничего не угрожает, но, с другой стороны, что он занимается исследованиями, которые могут оказаться действительно важными, поэтому семья Уорд проявила большую снисходительность, чем могла бы проявить в противном случае, когда в июне следующего года юноша категорически отказался поступать в колледж. Он заявил, что у него есть гораздо более важные дела, и намекнул на желание поехать за границу в следующем году, чтобы воспользоваться некоторыми источниками данных, которых нет в Америке. Старший Уорд, хотя и отрицал абсурдность этого последнего желания для восемнадцатилетнего юноши, согласился на поступление в университет; так что после не слишком блестящего окончания школы Мозеса Брауна для Чарльза последовал трехлетний период интенсивного изучения оккультизма и поисков на кладбищах. Он стал известен как эксцентрик и еще больше исчез из поля зрения друзей своей семьи, чем прежде; он оставался верен своей работе и лишь изредка совершал поездки в другие города, чтобы изучать малоизвестные записи. Однажды он отправился на юг, чтобы поговорить со странным старым мулатом, жившим в болоте, о котором в газете была опубликована любопытная статья. Затем он отправился на поиски небольшой деревни в Адирондаках, откуда поступали сообщения о некоторых странных обрядовых практиках.

Но родители по-прежнему запрещали ему поездку в Старый Свет, о которой он мечтал.

Достигнув совершеннолетия в апреле 1923 года и унаследовав ранее от деда по материнской линии небольшие навыки, Уорд наконец решил отправиться в европейское путешествие, в котором до сих пор был лишен. О своем предполагаемом маршруте он ничего не говорил, кроме того, что учеба потребует от него посетить множество мест, но пообещал писать родителям полную и искреннюю информацию. Увидев, что его невозможно отговорить, они прекратили всякое сопротивление и помогали, как могли; так что в июне молодой человек отплыл в Ливерпуль с прощальным благословением отца и матери, которые сопровождали его до Бостона и проводили до пристани «Белая звезда» в Чарльстауне. Вскоре пришли письма о его благополучном прибытии и о том, что он нашел хорошее жилье на Грейт-Рассел-стрит в Лондоне; где он намеревался остаться, избегая всех друзей семьи, пока не исчерпает ресурсы Британского музея в определенном направлении. О своей повседневной жизни он писал мало, потому что писать было нечего. Учеба и эксперименты поглощали его целиком.

Он все свое время посвящал этому, и даже упомянул лабораторию, которую обустроил в одной из своих комнат. Тот факт, что он ничего не сказал о прогулках по старинному городу с его манящим силуэтом древних куполов и шпилей, запутанными улочками и переулками, чьи мистические изгибы и внезапные виды то манят, то удивляют, родители восприняли как хороший показатель того, насколько сильно его новые интересы захватили его ум.

В июне 1924 года в короткой записке сообщалось о его отъезде в Париж, куда он до этого совершил одну или две поездки за материалами в Национальную библиотеку. В течение трех месяцев после этого он отправлял только почтовые открытки, указывая адрес на улице Сен-Жак и упоминая о специальном поиске редких рукописей в библиотеке неназванного частного коллекционера. Он избегал знакомств, и ни один турист не приносил сообщений о том, что видел его. Затем наступило молчание, и в октябре Уорды получили открытку из Праги, Чехословакия, в которой говорилось, что Чарльз находится в этом старинном городе с целью встречи с неким очень пожилым человеком, который, как предполагалось, был последним живым обладателем весьма любопытной средневековой информации. Он указал адрес в Нойштадте и не объявлял о переезде до следующего января, когда он отправил несколько открыток из Вены, сообщая о своем проезде через этот город по пути в более восточный регион, куда его пригласил один из его корреспондентов и коллег-исследователей оккультизма.

Следующая открытка была из Клаузенбурга в Трансильвании и сообщала о том, что Уорд продвигается к месту назначения. Он собирался навестить барона Ференци, чье имение находилось в горах к востоку от Ракуса; и его должны были отправить в Ракус под опеку этого дворянина. Еще одна открытка из Ракуса, отправленная неделю спустя, сообщала, что его встретила карета хозяина и что он покидает деревню и направляется в горы. Это было его последнее сообщение на довольно долгое время; действительно, он не отвечал на частые письма родителей до мая, когда написал, чтобы отговорить мать от планов встречи в Лондоне, Париже или Риме летом, когда старшие Уорды планировали путешествовать по Европе.

Он сказал, что его исследования зашли так далеко, что он не может покинуть свои нынешние покои; а расположение замка барона Ференци не способствовало его посещению. Он находился на скале в темных, покрытых лесом горах, и этот регион был настолько избегаем сельскими жителями, что обычные люди невольно чувствовали себя неловко. Более того, барон вряд ли мог понравиться чопорным и консервативным дворянам Новой Англии. Его внешность и манеры были своеобразными, а возраст вызывал беспокойство. Было бы лучше, сказал Чарльз, если бы его родители подождали его возвращения в Провиденс; а это, вероятно, произойдет не скоро.

Однако это возвращение состоялось лишь в мае 1926 года, когда после нескольких

С приветственными карточками молодой странник тихонько проскользнул в Нью-Йорк по Гомерову железной дороге и преодолел долгие мили до Провиденса на автобусе, с удовольствием впитывая зеленые холмы, благоухающие цветущие сады и белоснежные города с колокольнями весеннего Коннектикута; это было его первое знакомство с древней Новой Англией почти за четыре года. Когда автобус пересек реку Паукатак и въехал в Род-Айленд в сказочном золотом свете позднего весеннего дня, его сердце забилось с удвоенной силой, и въезд в Провиденс по проспектам Резервуар и Элмвуд был захватывающим и чудесным зрелищем, несмотря на глубины запретных знаний, в которые он погрузился. На высокой площади, где сходятся улицы Брод, Вейбоссет и Эмпайр, он увидел перед собой и внизу в пламени заката приятные, запомнившиеся дома, купола и колокольни старого города; Его голова закружилась от любопытства, когда машина скатилась по терминалу позади отеля «Билтмор», открывая взору величественный купол и мягкую, пронизанную крышей зелень древнего холма на другом берегу реки, а также высокий колониальный шпиль Первой баптистской церкви, отражающий розовый цвет в волшебном вечернем свете на фоне свежей весенней зелени крутого склона.

Старое Провидение! Именно это место и таинственные силы его долгой, непрерывной истории привели его к рождению и потянули обратно к чудесам и тайнам, границы которых не смог бы определить ни один пророк.

Здесь таилась тайна, чудесная или ужасная, к которой его готовили все годы путешествий и усердной работы. Такси пронесло его через Почтовую площадь, откуда открывался вид на реку, старый Рыночный дом и начало залива, и вверх по крутому изогнутому склону улицы Уотерман к Проспекту, где огромный сверкающий купол и залитые закатным светом ионические колонны церкви Христианской науки манили на север. Затем восемь площадей мимо прекрасных старых поместий, знакомых его детским глазам, и живописных кирпичных тротуаров, по которым так часто ходили его юные ноги. И наконец, справа — маленький белый фермерский дом, а слева — классическая веранда в стиле Адама и величественный эркерный фасад большого кирпичного дома, где он родился. Были сумерки, и Чарльз Декстер Уорд вернулся домой.

5.

Группа психиатров, несколько менее академичная, чем группа доктора Лаймана, приписывает европейскую поездку Уорда началу его истинного безумия. Признавая, что он был вменяем, когда начал сходить с ума, они считают, что его поведение по возвращении указывает на катастрофические перемены. Но даже с этим утверждением доктор Уиллетт отказывается согласиться. Он настаивает, что нечто произошло позже; и странности юноши на этом этапе он приписывает практике ритуалов, усвоенных за границей — довольно странные вещи, конечно, но отнюдь не подразумевающие психическое расстройство с их стороны.

Священник. Сам Уорд, хотя и заметно постаревший и ожесточившийся, оставался нормальным в своих общих реакциях; и в нескольких разговорах с Уиллеттом он демонстрировал такое равновесие, которое ни один сумасшедший — даже начинающий — не мог бы долго и непрерывно притворяться. Что вызвало подозрение на безумие в этот период, так это звуки, доносившиеся в любое время суток из чердачной лаборатории Уорда, где он проводил большую часть времени. Это были песнопения и повторения, громогласные декламации в странных ритмах; и хотя эти звуки всегда были произнесены собственным голосом Уорда, в качестве этого голоса и в акцентах произносимых им формул было что-то такое, что не могло не леденить кровь каждого слушателя. Было замечено, что Ниг, почтенный и любимый черный кот в доме, заметно ощетинивался и выгибал спину, когда слышались некоторые из этих звуков.

Запахи, время от времени доносившиеся из лаборатории, также были чрезвычайно странными. Иногда они были очень отвратительными, но чаще – ароматными, с какой-то завораживающей, неуловимой ноткой, которая, казалось, обладала способностью вызывать фантастические образы. Люди, вдыхающие эти запахи, имели обыкновение видеть мимолетные миражи огромных просторов, со странными холмами или бесконечными аллеями сфинксов и гиппогрифов, простирающимися в бесконечность. Уорд не возобновил свои прежние прогулки, а усердно принялся за странные книги, которые принес домой, и за столь же странные исследования в своих покоях; объясняя, что европейские источники значительно расширили возможности его работы и обещая большие открытия в грядущие годы. Его постаревший вид поразительно усилил его сходство с портретом Кервена в его библиотеке; Доктор Уиллетт часто останавливался у картины после визита, удивляясь практически полному сходству и размышляя о том, что теперь лишь небольшая ямка над правым глазом на картине отличает давно умершего волшебника от живого юноши. Эти визиты Уиллетта, совершаемые по просьбе старших Уордов, были весьма странными. Уорд ни разу не оттолкнул доктора, но тот понял, что никогда не сможет проникнуть во внутренний мир молодого человека. Часто он замечал странные вещи: маленькие восковые изображения гротескных форм на полках или столах, а также полустертые остатки кругов, треугольников и пентаграмм, нарисованные мелом или углем на расчищенном центральном пространстве большой комнаты. И всегда по ночам эти ритмы и заклинания гремели, пока не стало очень трудно содержать слуг или подавлять тайные разговоры о безумии Чарльза.

В январе 1927 года произошёл странный случай. Однажды ночью, около полуночи, когда Чарльз читал ритуал, странный ритм которого неприятно эхом разносился по дому внизу, со стороны залива внезапно подул холодный ветер, и послышалось слабое, неясное дрожание земли, которое заметили все соседи. В то же время у кота появились феноменальные следы.

Испуг, а собаки вопили на расстоянии мили вокруг. Это было прелюдией к сильной грозе, аномальной для этого времени года, которая сопровождалась таким грохотом, что мистер и миссис Уорд решили, что в дом ударила молния. Они бросились наверх, чтобы посмотреть, какой ущерб был нанесен, но Чарльз встретил их у двери на чердак; бледный, решительный и зловещий, с почти пугающим сочетанием триумфа и серьезности на лице. Он заверил их, что в дом на самом деле не ударила молния, и что буря скоро закончится. Они остановились и, взглянув в окно, увидели, что он действительно прав; молнии сверкали все дальше и дальше, а деревья перестали гнуться от странного ледяного порыва ветра с воды. Гром стих до какого-то глухого бормотания и наконец затих. Появились звезды, и отпечаток триумфа на лице Чарльза Уорда кристаллизовался в очень необычное выражение.

В течение двух месяцев или даже больше после этого инцидента Уорд проводил в своей лаборатории меньше времени, чем обычно. Он проявлял любопытство к погоде и делал странные расспросы о дате весеннего оттаивания земли. Однажды поздним мартовским вечером он вышел из дома после полуночи и не возвращался почти до утра; когда его мать, не спавшая, услышала, как к въезду в карету подъехал грохочущий мотор. Были различимы приглушенные ругательства, и миссис Уорд, встав и подойдя к окну, увидела четыре темные фигуры, которые по указанию Чарльза снимали с грузовика длинный тяжелый ящик и заносили его внутрь через боковую дверь.

Она услышала тяжелое дыхание и тяжелые шаги на лестнице, а затем глухой стук на чердаке; после чего шаги стихли, и четверо мужчин снова появились снаружи и уехали на своем грузовике.

На следующий день Чарльз вернулся к своему строгому уединению на чердаке, опустив темные шторы на окнах лаборатории и, казалось, работая с каким-то металлическим веществом. Он никому не открывал дверь и упорно отказывался от любой предложенной еды. Около полудня послышался резкий звук, за которым последовал ужасный крик и падение, но когда миссис Уорд постучала в дверь, ее сын наконец слабо ответил и сказал ей, что ничего не случилось. Ужасный и неописуемый смрад, который теперь исходил, был абсолютно безвреден и, к сожалению, необходим. Одиночество было единственным первостепенным условием, и он должен был появиться позже к обеду. В тот же день, после того как прекратились какие-то странные шипящие звуки, доносившиеся из-за запертого портала, он наконец появился; с крайне изможденным видом и запретив кому-либо входить в лабораторию под любым предлогом. Это, несомненно, стало началом новой политики секретности; Ибо с тех пор никому другому не разрешалось посещать ни таинственную чердачную мастерскую, ни прилегающую кладовую, которую он убрал, грубо обставил и пристроил к своему неприкосновенному частному владению в качестве спальни. Здесь он жил, взяв с собой книги из своей библиотеки.

под землей, пока он не приобрел бунгало в Паутуксете и не перевез туда все свои научные принадлежности.

Вечером Чарльз спрятал газету раньше остальных членов семьи и, по всей видимости, случайно повредил часть её. Позже доктор Уиллетт, определив дату по показаниям различных членов семьи, нашёл неповреждённый экземпляр в редакции «Журнала» и обнаружил, что в повреждённом фрагменте произошло следующее небольшое событие:

Ночные копатели были застигнуты врасплох на Северном кладбище. Роберт Харт, ночной сторож Северного кладбища, сегодня утром обнаружил группу из нескольких мужчин с грузовиком в самой старой части кладбища, но, по-видимому, распугал их, прежде чем они успели осуществить свою задумку.

Обнаружение произошло около четырех часов, когда внимание Харта привлек звук мотора за окном его убежища. Осмотревшись, он увидел большой грузовик на главной подъездной дороге в нескольких метрах от себя; но не смог доехать до него, пока звук его шагов по гравию не выдал его приближение. Мужчины поспешно погрузили большой ящик в грузовик и уехали в сторону улицы, прежде чем их успели догнать; и поскольку ни одна известная могила не была потревожена, Харт считает, что этот ящик был предметом, который они хотели закопать.

Должно быть, копатели работали довольно долго, прежде чем обнаружили следы, поскольку Харт нашел огромную яму, вырытую на значительном расстоянии от дороги на участке Амаса Филд, где большинство старых надгробий давно исчезли. Яма, размером с могилу и глубиной, была пуста и не совпадала ни с одним захоронением, упомянутым в кладбищенских записях.

Сержант Райли из второго участка осмотрел место и высказал мнение, что яма была вырыта бутлегерами довольно жутким и изобретательным способом, искавшими безопасное место для хранения спиртного в месте, которое вряд ли кто-то потревожит. В ответ на вопросы Харт сказал, что, по его мнению, сбежавший грузовик направился вверх по Рошамбо-авеню, хотя он не мог быть в этом уверен.

В последующие несколько дней Уорда редко видела его семья. Пристроив спальню к своему чердаку, он держался там в полном одиночестве, заказывал еду с доставкой на дом и не забирал её, пока слуга не уходил. Время от времени повторялись монотонные формулы и напевание странных ритмов, а иногда случайные слушатели могли уловить звук звона стекла, шипения химикатов, журчащей воды или рева

Пламя газа. Запахи совершенно неуловимого характера, совершенно непохожие ни на какие прежде, временами витали у двери; а напряжение, которое ощущалось в молодом отшельнике всякий раз, когда он ненадолго выходил, вызывало самые острые предположения. Однажды он поспешно отправился в Атеней за необходимой ему книгой, а затем нанял посыльного, чтобы тот привёз ему из Бостона весьма редкий том. Над всей ситуацией витала зловещая атмосфера, и как семья, так и доктор Уиллетт признавали, что совершенно не знают, что делать или о чём думать.

6.

Затем, пятнадцатого апреля, произошло странное событие. Хотя по сути ничего не изменилось, степень изменений, безусловно, сильно возросла; и доктор Уиллетт почему-то придает этому изменению большое значение. Это был Страстная пятница, обстоятельство, которому слуги придавали большое значение, но которое другие, вполне естественно, сочли несущественным совпадением. Поздним вечером молодой Уорд начал повторять некую формулу необычайно громким голосом, одновременно сжигая какое-то вещество с таким резким запахом, что его пары распространялись по всему дому. Формула была так отчетливо слышна в холле за запертой дверью, что миссис Уорд невольно запомнила ее, ожидая и с тревогой слушая, а позже, по просьбе доктора Уиллетта, смогла записать ее. Это происходило следующим образом, и эксперты сообщили доктору Уиллетту, что очень близкий аналог можно найти в мистических трудах «Элифаса Леви», той загадочной души, которая прокралась сквозь щель в запретной двери и увидела ужасающие просторы пустоты за ней:

«Пер Адонай Элоим, Адонай Иегова,

Адонай Саваоф, Метратон на Агла Мафоне,

verbum pythonicum, mysterium salamandrae,

conventus syvorum, антра гноморум,

демония Коэли Гад, Альмусен, Гибор, Иегосуа,

Эвам, Зариатнатмик, вени, вени, вени».

Это продолжалось два часа без перерыва, когда по всей округе раздался ужасный вой собак. Масштаб этого воя можно оценить по тому месту, которое ему было уделено в газетах на следующий день, но для членов семьи Уорд он был затмён запахом, который последовал за ним мгновенно; отвратительным, всепроникающим запахом, которого никто из них никогда раньше не чувствовал и не чувствует с тех пор. В разгар этого ядовитого потока произошла очень заметная вспышка, подобная молнии, которая была бы ослепительной и впечатляющей, если бы не окружающий дневной свет; а затем послышался голос , который ни один слушатель никогда не забудет из-за его

Громоподобная отстраненность, невероятная глубина и жуткое непохожее на голос Чарльза Уорда. Он сотрясал дом и был отчетливо слышен по меньшей мере двум соседям сквозь вой собак. Миссис Уорд, которая в отчаянии слушала снаружи запертой лаборатории своего сына, содрогнулась, узнав его адское значение; ведь Чарльз рассказывал ей о его зловещей славе в мрачных книгах и о том, как он, согласно письмам Феннера, гремел над обреченным фермерским домом в Паутуксете в ночь уничтожения Джозефа Курвена. Эту кошмарную фразу невозможно было спутать ни с чем другим, ведь Чарльз слишком ярко описывал ее в старые времена, когда откровенно рассказывал о своих исследованиях Курвена. И все же это был лишь фрагмент архаичного и забытого языка: «DIES MIES JESCHET BOENE DOESEF»

DOUVEMA ENITEMAUS”.

Сразу после этого грохота на мгновение померк дневной свет, хотя до заката оставался еще час, а затем появился новый запах, отличающийся от первого, но столь же незнакомый и невыносимый. Чарльз снова что-то бормотал, и его мать слышала слоги, которые звучали как

«Йи-наш-Йог-Сотот-хе-лгеб-фи-тродог» — заканчиваясь «Я!», маниакальная сила которого нарастала до оглушительного крещендо. Секунду спустя все предыдущие воспоминания стерлись воющим криком, который вырвался с неистовой взрывной силой и постепенно сменился на приступ дьявольского и истерического смеха. Миссис Уорд, смешанная со страхом и слепой смелостью матери, подошла и испуганно постучала в скрывающие панели, но не получила никаких знаков узнавания. Она постучала снова, но нервно замерла, когда раздался второй вопль, на этот раз безошибочно знакомый голос ее сына, и звучавший одновременно с все еще разражающимися хлопками другого сына. голос. Вскоре она потеряла сознание, хотя до сих пор не может вспомнить точную и непосредственную причину. Память иногда милосердно стирает ненужное.

Мистер Уорд вернулся из делового отдела около четверти шестого; не найдя жену внизу, испуганные слуги сказали ему, что она, вероятно, наблюдает за происходящим из-за двери Чарльза, откуда доносились гораздо более странные звуки, чем когда-либо прежде. Поднявшись по лестнице, он увидел миссис Уорд, лежащую во весь рост на полу коридора за пределами лаборатории; поняв, что она потеряла сознание, он поспешил за стаканом воды из миски в соседней нише. Выплеснув холодную жидкость ей в лицо, он с облегчением заметил её немедленную реакцию и, наблюдая за растерянным открыванием её глаз, внезапно почувствовал, как по нему пробежал холодок, грозящий повергнуть его в то же состояние, из которого она выходила. Казалось бы, тихая лаборатория была не так уж и тиха, как казалось, а лишь слышала шепот напряженного, приглушенного разговора, слишком тихий для понимания, но глубоко тревожащий душу.

Конечно, для Чарльза бормотать формулы не было чем-то новым; но это бормотание определенно отличалось. Оно так явно напоминало диалог или имитацию диалога, с регулярной сменой интонаций, предполагающей вопрос и ответ, утверждение и реакцию. Один голос безошибочно принадлежал Чарльзу, но другой обладал глубиной и пустотой, к которым юноша едва ли мог приблизиться раньше даже в своих лучших способностях к церемониальной мимикрии. В этом было что-то ужасное, кощунственное и ненормальное, и если бы не крик его выздоравливающей жены, который прояснил ему разум, пробудив в нем защитные инстинкты, вряд ли Теодор Хоуланд Уорд смог бы еще почти год утверждать свою старую хвастливую фразу о том, что он никогда не падал в обморок. В итоге он схватил жену на руки и быстро понес ее вниз, прежде чем она успела заметить голоса, которые так ужасно его встревожили. Тем не менее, он не успел сам подхватить что-нибудь, из-за чего опасно пошатнулся, неся свою ношу. Крик миссис Уорд, очевидно, услышали не только он, и из-за запертой двери донеслись первые различимые слова, произнесенные в ходе этого таинственного и ужасного разговора.

В голосе самого Чарльза это было всего лишь взволнованное предостережение, но каким-то образом его смысл вызвал у отца, подслушавшего эти слова, безымянный страх.

Фраза звучала именно так:

«Тсс! Пиши!»

После обеда мистер и миссис Уорд долго совещались, и первый решил в тот же вечер серьезно поговорить с Чарльзом. Каким бы важным ни был вопрос, такое поведение больше нельзя было допускать; ибо последние события вышли за рамки здравого смысла и представляли угрозу порядку и душевному благополучию всего дома. Юноша, должно быть, совсем сошел с ума, поскольку только полнейшее безумие могло спровоцировать дикие крики и воображаемые разговоры на вымышленные голоса, которые произошли сегодня. Все это нужно было прекратить, иначе миссис Уорд заболеет, и содержать прислугу станет невозможно.

Мистер Уорд встал после окончания обеда и направился наверх, в лабораторию Чарльза. Однако на третьем этаже он остановился, услышав звуки, доносившиеся из ныне заброшенной библиотеки его сына. Книги, по-видимому, разлетались в разные стороны, бумаги беспорядочно шелестели, и, подойдя к двери, мистер Уорд увидел внутри юношу, возбужденно собирающего огромную охапку литературных произведений всех размеров и форм. Лицо Чарльза было очень изможденным и осунувшимся, и он вздрогнул, уронив всю свою ношу, услышав голос отца. По приказу старшего мужчины он сел и некоторое время слушал наставления, которых так давно заслуживал. Никакой сцены не происходило.

В конце лекции он согласился с тем, что отец был прав, и что его шумы, бормотание, заклинания и химические запахи действительно были непростительными помехами. Он согласился на политику большей тишины, хотя и настаивал на продлении своей крайней приватности. Большая часть его будущей работы, сказал он, в любом случае будет чисто книжным исследованием; и он сможет найти жилье в другом месте для любых подобных голосовых ритуалов, которые могут потребоваться на более позднем этапе. Он выразил глубочайшее раскаяние по поводу испуга и обморока матери и объяснил, что разговор, который позже прозвучал, был частью сложной символики, призванной создать определенную душевную атмосферу. Использование им сложных технических терминов несколько озадачило мистера Уорда, но на прощание он произвел впечатление неоспоримой здравомыслия и уравновешенности, несмотря на таинственное напряжение крайней серьезности. Интервью оказалось совершенно безрезультатным, и когда Чарльз, подняв свою охапку, вышел из комнаты, мистер Уорд едва ли понимал, что происходит. Это было так же загадочно, как и смерть бедного старика Нига, чье окоченевшее тело было найдено часом ранее в подвале, с выпученными глазами и искаженным от страха ртом.

Руководствуясь каким-то смутным детективным инстинктом, растерянный родитель с любопытством оглядел пустые полки, пытаясь понять, что же его сын спрятал на чердаке.

Библиотека для молодежи была четко и строго классифицирована, так что можно было с первого взгляда определить, какие книги или, по крайней мере, какие книги были изъяты.

В этот раз мистер Уорд с удивлением обнаружил, что, помимо ранее изъятых предметов, ничего из оккультного или антикварного не пропало.

Все эти новые книги были современными: исторические труды, научные трактаты, географические справочники, литературные пособия, философские работы, а также некоторые современные газеты и журналы. Это был весьма странный сдвиг по сравнению с недавним увлечением Чарльза Уорда чтением, и отец замер в нарастающем водовороте недоумения и всепоглощающем чувстве странности. Странность была очень пронзительным ощущением, оно почти разрывало ему грудь, когда он пытался понять, что же не так вокруг. Что-то действительно было не так, и это ощущалось как физически, так и духовно. С тех пор, как он оказался в этой комнате, он знал, что что-то не так, и наконец до него дошло, что именно.

На северной стене все еще возвышался старинный резной камин из дома в Олни-Корт, но для потрескавшегося и ненадежно отреставрированного масляного портрета Кервена наступила катастрофа. Время и неравномерный нагрев сделали свое дело, и спустя некоторое время после последней уборки комнаты случилось худшее. Отслаиваясь от дерева, скручиваясь все сильнее и сильнее и, наконец, рассыпаясь на мелкие кусочки с, должно быть, зловеще молчаливой внезапностью, портрет Джозефа Кервена навсегда оставил свой пристальный взгляд на юношу, на которого он так странно был похож, и теперь лежал разбросанным по полу тонким слоем мелкой голубовато-серой пыли.

IV. Мутация и безумие 1.

В течение недели после той памятной Страстной пятницы Чарльза Уорда видели чаще обычного, и он постоянно носил книги между своей библиотекой и лабораторией на чердаке. Его действия были спокойными и рациональными, но у него был скрытный, загнанный взгляд, который не нравился его матери, и, судя по его требованиям к повару, у него развился невероятно ненасытный аппетит. Доктор...

Уиллетту рассказали о тех пятничных шумах и событиях, и в следующий вторник он долго беседовал с юношей в библиотеке, где портрета уже не было видно. Беседа, как всегда, не принесла результатов; но Уиллетт по-прежнему готов поклясться, что юноша был в здравом уме и оставался самим собой в тот момент. Он обещал скорое откровение и говорил о необходимости найти лабораторию в другом месте. Потеря портрета его огорчила на удивление мало, учитывая его первоначальный энтузиазм по этому поводу, но, казалось, он нашел что-то забавное в его внезапном разрушении.

Примерно на второй неделе Чарльз начал надолго отсутствовать дома, и однажды, когда добрая старая чернокожая Ханна пришла помочь с весенней уборкой, она упомянула о его частых визитах в старый дом в Олни-Корт, куда он приходил с большим чемоданом и устраивал странные раскопки в подвале. Он всегда был очень щедр к ней и к старому Асе, но, казалось, стал больше беспокоиться, чем раньше; это очень огорчало ее, поскольку она наблюдала за его взрослением с самого рождения. Еще одно сообщение о его проделках пришло из Паутуксета, где некоторые друзья семьи видели его издалека удивительно часто. Казалось, он обитал в курортном поселке и доме для каноэ Родс-на-Паутуксете, и последующие расспросы доктора Уиллетта в этом месте выявили тот факт, что его целью всегда было обеспечение доступа к довольно огороженному берегу реки, вдоль которого он шел на север, обычно не появляясь очень долгое время.

В конце мая в мансардной лаборатории на мгновение возродились ритуальные звуки, что вызвало суровый упрек от мистера Уорда и несколько рассеянное обещание исправиться от Чарльза. Это произошло однажды утром и, казалось, стало возобновлением воображаемого разговора, отмеченного в ту бурную Страстную пятницу. Юноша яростно спорил или возражал сам с собой, потому что внезапно раздалась совершенно различимая серия сталкивающихся криков, отличающихся по тону, словно попеременно требования и отказы, что заставило миссис Уорд побежать наверх и прислушаться к двери. Она услышала лишь обрывок, единственными ясными словами которого были «должен быть красным три месяца», и после ее стука все звуки тут же прекратились.

Позже отец задал Чарльзу вопрос, и тот ответил, что существуют определенные конфликты сфер сознания, которых можно избежать только с большим мастерством, но которые он постарается перенести в другие миры.

Примерно в середине июня произошло странное ночное происшествие. Ранним вечером в лаборатории наверху послышался шум и стук, и мистер Уорд уже собирался выяснить, что случилось, когда внезапно все стихло. В ту полночь, после того как семья легла спать, дворецкий запирал входную дверь, когда, по его словам, у подножия лестницы несколько неуклюже и неуверенно появился Чарльз с большим чемоданом и жестами показал, что хочет выйти. Юноша не произнес ни слова, но почтенный йоркширец, заметив его лихорадочные глаза, беспричинно задрожал.

Он открыл дверь, и молодой Уорд вышел, но утром он подал заявление об увольнении миссис Уорд. По его словам, во взгляде Чарльза на него было что-то нечестивое. Молодой джентльмен не должен так смотреть на честного человека, и он никак не мог остаться еще на ночь. Миссис...

Уорд позволила мужчине уйти, но не придала его заявлению большого значения.

Представлять себе Чарльза в тот вечер в диком состоянии было совершенно нелепо, потому что, пока она не спала, она слышала слабые звуки из лаборатории наверху; звуки, похожие на рыдания и хождение вздохи, которые говорили лишь о самых глубоких глубинах отчаяния. Миссис Уорд привыкла прислушиваться к звукам по ночам, потому что тайна ее сына быстро вытесняла из ее сознания все остальное.

На следующий вечер, как и почти три месяца назад, Чарльз Уорд очень рано забрал газету и случайно потерял основной раздел. Об этом инциденте вспомнили позже, когда доктор Уиллетт начал проверять все недостающие детали и искать звенья в чужих рядах. В редакции «Журнала» он нашел потерянный Чарльзом раздел и отметил два пункта как потенциально важные. Они были следующими: «Продолжение раскопок на кладбище».

Сегодня утром Роберт Харт, ночной сторож Северного кладбища, обнаружил, что в старинной части кладбища снова орудуют призраки. Могила Эзры Уидена, родившегося в 1740 году и умершего в 1824 году, согласно его вырванному и жестоко расколотому сланцевому надгробию, была обнаружена раскопанной и разграбленной, причем работа, очевидно, была выполнена лопатой, украденной из соседнего сарая для инструментов.

Каким бы ни было содержимое после более чем столетия захоронения, от него осталось лишь несколько обломков гнилой древесины. Следов от колес не было.

Однако полиция измерила лишь один набор отпечатков ног, обнаруженных в этом районе, которые указывают на то, что это ботинки человека изысканного происхождения.

Харт склонен связывать этот инцидент с раскопками, обнаруженными в марте прошлого года, когда группа людей в грузовике испугалась и уехала после проведения глубоких раскопок; однако сержант Райли из Второй станции отвергает эту теорию и указывает на существенные различия в двух случаях. В марте раскопки проводились в месте, где не было известно о наличии могилы; но на этот раз хорошо обозначенная и ухоженная могила была разграблена со всеми признаками преднамеренного действия и с осознанной злобой, выраженной в расколе плиты, которая оставалась целой до предыдущего дня.

Члены семьи Уиден, уведомленные о случившемся, выразили свое изумление и сожаление; и совершенно не могли представить себе врага, который осмелился бы осквернить могилу их предка. Хазард Уиден, 598

На Энджелл-стрит ходит семейная легенда, согласно которой Эзра Уиден был замешан в весьма необычных обстоятельствах, не опозоривших его самого, незадолго до революции; однако о каких-либо современных распрях или загадках он, честно говоря, ничего не знает. Инспектор Каннингем назначен на это дело и надеется в ближайшем будущем обнаружить ценные улики.

Собаки шумят в Паутуксете.

Жители Паутуксета были разбужены сегодня около 3 часов утра феноменальным лаем собак, который, по-видимому, сосредоточился у реки к северу от Родс-он-Паутуксет. По словам большинства слышавших, громкость и характер воя были необычайно странными; а Фред Лемдин, ночной сторож на Родсе, утверждает, что вой был смешан с чем-то очень похожим на крики человека, охваченного смертельным ужасом и агонией. Резкая и очень короткая гроза, которая, по-видимому, ударила где-то у берега реки, положила конец беспокойству. Странные и неприятные запахи, вероятно, от нефтяных резервуаров вдоль залива, обычно связывают с этим инцидентом; и они, возможно, тоже способствовали возбуждению собак.

Лицо Чарльза теперь стало очень изможденным и усталым, и все задним числом сошлись во мнении, что в этот период он, возможно, хотел сделать какое-то заявление или признание, от которого его удерживал лишь ужас. Мрачные ночные разговоры его матери выявили тот факт, что он часто выходил на улицу под покровом темноты, и большинство академических психиатров в настоящее время единодушно обвиняют его в отвратительных случаях вампиризма, о которых пресса так сенсационно сообщала в это время, но которые до сих пор не были окончательно связаны с каким-либо известным преступником. Эти случаи, слишком недавние и

Эти трагедии, требующие подробного описания, затронули людей всех возрастов и типов и, казалось, были сосредоточены в двух различных районах: жилом холме и Северном конце, недалеко от дома Уордов, и пригородных районах за линией Крэнстона, недалеко от Паутаксета. Нападению подвергались как путники, так и спящие с открытыми окнами, и те, кто выжил, единодушно рассказывали о худом, гибком, прыгающем чудовище с горящими глазами, которое впивалось зубами в горло или предплечье и жадно пировало.

Доктор Уиллетт, который отказывается датировать безумие Чарльза Уорда даже этим периодом, осторожен в попытках объяснить эти ужасы. У него, как он заявляет, есть свои собственные теории; и он ограничивает свои позитивные утверждения своеобразным видом отрицания. «Я не буду, — говорит он, — говорить, кто или что, по моему мнению, совершило эти нападения и убийства, но я заявляю, что Чарльз Уорд был невиновен в них. У меня есть основания полагать, что он не знал вкуса крови, поскольку его продолжающееся анемическое ухудшение и нарастающая бледность доказывают это лучше любых словесных аргументов. Уорд занимался ужасными вещами, но он поплатился за это, и он никогда не был чудовищем или злодеем. Что касается настоящего момента — я не люблю думать. Произошли перемены, и я доволен тем, что старый Чарльз Уорд умер вместе с ними. Во всяком случае, умерла его душа, ибо та безумная плоть, которая исчезла из больницы Уэйта, обрела другую».

Уиллетт говорит авторитетно, поскольку часто бывал в доме Уордов, ухаживая за миссис Уорд, чьи нервы начали сдавать под тяжестью напряжения. Ночные подслушивания породили у нее болезненные галлюцинации, о которых она с неохотой рассказывала доктору, а он высмеивал их в разговоре с ней, хотя наедине они заставляли его глубоко задуматься. Эти галлюцинации всегда касались слабых звуков, которые, как ей казалось, она слышала в лаборатории на чердаке и в спальне, и подчеркивали появление приглушенных вздохов и рыданий в самые неподходящие моменты. В начале июля Уиллетт приказал миссис Уорд отправиться в Атлантик-Сити на неопределенный срок для восстановления сил и предупредил мистера Уорда и изможденного и неуловимого Чарльза писать ей только ободряющие письма. Вероятно, именно этому вынужденному и неохотному побегу она обязана своей жизнью и сохранением рассудка.

2.

Вскоре после отъезда матери Чарльз Уорд начал переговоры о покупке бунгало в Паутуксете. Это было обветшалое маленькое деревянное строение с бетонным гаражом, расположенное высоко на малонаселенном берегу реки чуть выше Родоса, но по какой-то странной причине юноша не хотел ничего другого. Он не давал покоя агентствам недвижимости, пока одно из них не приобрело для него бунгало по непомерно высокой цене у несколько неохотного владельца, и как только оно было

Освободив помещение, он въехал в него под покровом темноты, перевезя в большом закрытом фургоне все содержимое своей чердачной лаборатории, включая книги, как мистические, так и современные, которые он взял из своего кабинета. Он загрузил фургон в кромешной темноте, и его отец вспоминает лишь сонные ругательства и топот ног в ночь, когда груз был вывезен. После этого Чарльз вернулся в свои старые покои на третьем этаже и больше никогда не появлялся на чердаке.

В бунгало в Паутуксете Чарльз перенёс всю тайну, которой окутывал своё чердачное помещение, за исключением того, что теперь у него, казалось, появилось два соратника по разгадке его тайн: португальский метис злодейской внешности с набережной Южной Главной улицы, который служил ему слугой, и худой, образованный незнакомец в тёмных очках с короткой щетиной и крашеной бородой, чей статус явно соответствовал статусу коллеги. Соседи тщетно пытались завязать разговор с этими странными людьми. Мулат Гомес очень плохо говорил по-английски, и бородатый мужчина, назвавшийся доктором Алленом, добровольно последовал его примеру. Сам Уорд пытался быть более приветливым, но лишь вызывал любопытство своими бессвязными рассказами о химических исследованиях. Вскоре начали распространяться странные истории о том, как они всю ночь горели фонарями; А несколько позже, после того как этот пожар внезапно прекратился, появились еще более странные истории о несоразмерных заказах мяса у мясника и о приглушенных криках, декламациях, ритмичном пении и воплях, которые, как предполагалось, доносились из какого-то очень глубокого подвала под этим домом. Совершенно очевидно, что новый и странный дом вызывал сильную неприязнь у честной буржуазии окрестностей, и неудивительно, что высказывались мрачные намеки, связывающие ненавистное заведение с нынешней эпидемией вампирских нападений и убийств; особенно учитывая, что радиус этой чумы, казалось, теперь полностью ограничивался Паутуксетом и прилегающими улицами Эджвуда.

Уорд проводил большую часть времени в бунгало, но иногда оставался дома и по-прежнему считался обитателем отцовской крыши. Дважды он отсутствовал в городе, отправляясь в недельные поездки, места назначения которых до сих пор не установлены. Он становился все бледнее и истощеннее, чем прежде, и утратил часть прежней уверенности, когда рассказывал доктору Уиллетту свою старую-старую историю о важных исследованиях и будущих открытиях. Уиллетт часто подстерегал его в доме отца, поскольку старший Уорд был глубоко обеспокоен и растерян и хотел, чтобы его сын находился под максимально возможным надзором, учитывая скрытность и независимость взрослого человека. Доктор до сих пор настаивает на том, что юноша был в здравом уме даже в столь поздний период своей жизни, и приводит множество разговоров в подтверждение своих слов.

Примерно в сентябре вампиризм пошёл на спад, но в следующем январе Уорд

Они чуть не попали в серьёзную передрягу. Некоторое время обсуждалось ночное прибытие и отправление грузовиков у бунгало в Паутуксете, и в этот момент непредвиденная заминка раскрыла характер по крайней мере одного предмета из их содержимого. В уединенном месте недалеко от Хоуп-Вэлли произошло одно из частых грязных ограблений грузовиков «угонщиками», охотившимися за партиями спиртного, но на этот раз грабителям суждено было получить больший шок. Длинные ящики, которые они изъяли, при вскрытии оказались с чрезвычайно ужасными вещами; настолько ужасными, что это дело не удалось скрыть среди обитателей преступного мира. Воры поспешно закопали то, что обнаружили, но когда об этом узнала государственная полиция, был проведен тщательный обыск. Недавно арестованный бродяга, получивший обещание иммунитета от судебного преследования по любому дополнительному обвинению, наконец согласился провести группу полицейских к этому месту; И в этом наспех спрятанном тайнике была обнаружена весьма отвратительная и постыдная вещь. Для национального — и даже международного — чувства приличия было бы нехорошо, если бы общественность когда-либо узнала о том, что обнаружила эта пораженная группа людей. Даже эти далеко не самые прилежные офицеры не могли не заметить этого; и телеграммы в Вашингтон посыпались с лихорадочной быстротой.

Дела были адресованы Чарльзу Уорду в его бунгало в Паутуксете, и представители штата и федеральных властей немедленно нанесли ему очень настойчивый и серьезный визит.

Они застали его бледным и обеспокоенным в компании двух странных спутников и получили от него, казалось бы, убедительное объяснение и доказательства невиновности. Ему были необходимы определенные анатомические образцы в рамках программы исследований, глубину и подлинность которой мог бы подтвердить любой, кто знал его в последнее десятилетие, и он заказал необходимые виды и количество у организаций, которые он считал достаточно законными, насколько это вообще возможно. О личности образцов он абсолютно ничего не знал и был должным образом потрясен, когда инспекторы намекнули на чудовищное воздействие на общественное мнение и национальное достоинство, которое окажет знание этого вопроса. В этом заявлении его твердо поддержал его бородатый коллега доктор Аллен, чей странно глухой голос звучал еще убедительнее, чем его собственный нервный тон; так что в конце концов чиновники ничего не предприняли, а тщательно записали нью-йоркское имя и адрес, которые им дал Уорд, в качестве основы для поиска, который ни к чему не привел. Справедливости ради следует добавить, что экспонаты были быстро и незаметно возвращены на свои места, и широкая общественность никогда не узнает об этом кощунственном инциденте.

9 февраля 1928 года доктор Уиллетт получил письмо от Чарльза Уорда, которое он считает чрезвычайно важным и по поводу которого он часто спорил с доктором Лайманом. Лайман считает, что эта записка содержит неопровержимые доказательства хорошо развитой формы деменции прекокс, но Уиллетт, с другой стороны,

Он считает это последним совершенно здравомыслящим высказыванием несчастного юноши. Он обращает особое внимание на обычный почерк, который, хотя и демонстрирует следы расшатанных нервов, тем не менее, явно принадлежит Уорду. Полный текст выглядит следующим образом:

«Проспект-стрит, 100»

Провиденс, Род-Айленд,

8 февраля 1928 года.

«Уважаемый доктор Уиллетт: —»

«Я чувствую, что наконец-то настало время сделать те откровения, которые я так долго вам обещал и на которые вы так часто меня просили. Ваше терпение в ожидании и доверие ко мне, к моему уму и честности, — это то, за что я никогда не перестану вам благодарны».

«И теперь, когда я готов говорить, я должен с смирением признать, что никакой триумф, о котором я мечтал, мне никогда не суждено было сбыться. Вместо триумфа я обрел ужас, и мой разговор с вами будет не хвастовством победой, а мольбой о помощи и совете в спасении меня и всего мира от ужаса, превосходящего всякое человеческое понимание и расчет. Вы помните, что говорилось в письмах Феннера о старом отряде налетчиков в Паутуксете. Все это нужно повторить, и как можно скорее».

От нас зависит больше, чем можно выразить словами — вся цивилизация, все законы природы, возможно, даже судьба Солнечной системы и Вселенной. Я выявил чудовищную аномалию, но сделал это ради знаний. Теперь ради всей жизни и природы вы должны помочь мне снова загнать её во тьму.

«Я навсегда покинул это место, Паутуксет, и мы должны истребить всё, что там существует, живое и мёртвое. Я больше туда не поеду, и вы не должны верить, если когда-нибудь услышите, что я там. Я объясню, почему говорю это, когда увижу вас. Я вернулся домой навсегда и хотел бы, чтобы вы навестили меня при первой же возможности, когда у вас будет пять-шесть часов подряд, чтобы выслушать меня. Это займёт столько времени — и поверьте мне, у вас никогда не было более искреннего профессионального долга, чем этот. Моя жизнь и разум — это, по меньшей мере, то, что висит на волоске».

«Я не смею рассказывать отцу, потому что он не может понять всего. Но я рассказал ему об опасности, и он приказал четырем мужчинам из детективного агентства следить за домом. Не знаю, насколько они смогут помочь, ведь против них действуют силы, которые даже вы с трудом можете себе представить или признать. Так что…»

Приходите скорее, если хотите увидеть меня живым и услышать, как вы можете помочь спасти космос от кромешного ада.

«В любое время подойдет — я не буду выходить из дома. Не звоните заранее, ведь неизвестно, кто или что может попытаться вас перехватить. И давайте помолимся всем богам, чтобы ничто не помешало этой встрече».

«В состоянии крайней тяжести и отчаяния,

«Чарльз Декстер Уорд».

«P.S. Застрелите доктора Аллена на месте и растворите его тело в кислоте. Не сжигайте его».

Доктор Уиллетт получил это письмо около 10:30 утра и немедленно распорядился выделить весь поздний вечер и ночь для этой важной беседы, позволив ей продолжаться до ночи столько, сколько потребуется. Он планировал прибыть около четырех часов, и все прошедшие часы был настолько поглощен всевозможными безумными рассуждениями, что большую часть своих задач выполнял очень механически. Каким бы маниакальным ни казалось это письмо постороннему человеку, Уиллетт слишком много повидал странностей Чарльза Уорда, чтобы отмахнуться от него как от чистого бредня.

Он был совершенно уверен, что где-то витает нечто очень тонкое, древнее и ужасное, и упоминание доктора Аллена можно было почти понять, учитывая сплетни в Паутуксете о загадочном коллеге Уорда. Уиллетт никогда не видел этого человека, но много слышал о его внешности и манерах, и не мог не задаться вопросом, какие глаза могут скрывать эти широко обсуждаемые темные очки.

Ровно в четыре часа доктор Уиллетт явился в дом Уордов, но, к своему раздражению, обнаружил, что Чарльз не выполнил своего решения остаться дома. Охранники были там, но сказали, что молодой человек, похоже, утратил часть своей робости. По словам одного из детективов, тем утром он, видимо, сильно испугавшись, спорил и протестовал по телефону, отвечая на какой-то неизвестный голос фразами вроде: «Я очень устал и должен немного отдохнуть», «Я не могу никого принять некоторое время, извините меня», «Пожалуйста, отложите решительные действия, пока мы не сможем договориться о каком-нибудь компромиссе» или «Мне очень жаль, но я должен полностью отдохнуть от всего; я поговорю с вами позже». Затем, видимо, обретя смелость благодаря медитации, он так тихо выскользнул, что никто не видел его ухода и не знал о его отъезде, пока он не вернулся около часа дня и не вошел в дом, не сказав ни слова. Он поднялся наверх, где, должно быть, снова вспыхнул страх; По имеющимся данным, он вскрикнул от сильного страха, войдя в библиотеку, а затем его голос затих, и он начал что-то бормотать, словно задыхаясь.

Вздох. Однако, когда дворецкий пошел узнать, в чем дело, он появился у двери с большой наглостью и молча жестом отогнал мужчину, чем необъяснимо его напугал. Затем он, очевидно, что-то переставил на полках, потому что раздался громкий грохот, стук и скрип; после чего он снова появился и тут же ушел. Уиллетт спросил, оставили ли какое-нибудь сообщение, но ему ответили, что нет. Дворецкий, казалось, был чем-то обеспокоен во внешности и поведении Чарльза и заботливо поинтересовался, есть ли надежда на излечение его расстроенных нервов.

Почти два часа доктор Уиллетт тщетно ждал в библиотеке Чарльза Уорда, наблюдая за пыльными полками с широкими щелями, образовавшимися от вынесенных книг, и мрачно улыбаясь, глядя на панельную каминную полку на северной стене, где еще год назад элегантное лицо старого Джозефа Курвена смотрело сдержанно вниз. Спустя некоторое время тени начали сгущаться, и закатное настроение сменилось смутным, нарастающим ужасом, который, подобно тени, проносился перед наступлением ночи.

Наконец прибыл мистер Уорд, выразив большое удивление и гнев по поводу отсутствия сына после всех предпринятых мер по его охране. Он не знал о назначении Чарльза и пообещал сообщить Уиллетту, когда юноша вернется. Пожелав доктору спокойной ночи, он выразил крайнее недоумение по поводу состояния сына и настоятельно призвал своего гостя сделать все возможное, чтобы вернуть мальчика в нормальное состояние. Уиллетт был рад выбраться из этой библиотеки, потому что там, казалось, обитало что-то ужасное и нечестивое; словно исчезнувшая картина оставила после себя наследие зла. Ему никогда не нравилась эта картина; и даже сейчас, несмотря на крепкие нервы, в ее пустой панели таилось что-то такое, что заставляло его чувствовать острую потребность как можно скорее выйти на свежий воздух.

3.

На следующее утро Уиллет получил сообщение от старшего Уорда, в котором говорилось, что Чарльз по-прежнему отсутствует. Мистер Уорд упомянул, что доктор Аллен позвонил ему и сказал, что Чарльз останется в Паутуксете на некоторое время и что его нельзя беспокоить. Это было необходимо, потому что самого Аллена внезапно вызвали на неопределенный срок, и исследованиям понадобился постоянный надзор со стороны Чарльза. Чарльз передал наилучшие пожелания и выразил сожаление по поводу любых неудобств, которые могла вызвать его внезапная смена планов. Прослушав это сообщение, мистер Уорд впервые услышал голос доктора Аллена, и он, казалось, пробудил какое-то смутное и неуловимое воспоминание, которое невозможно было точно определить, но которое было настолько тревожным, что вызывало страх.

Столкнувшись с этими непонятными и противоречивыми сообщениями, доктор Уиллетт, честно говоря, был в растерянности.

Непонятно, что делать. Нельзя было отрицать неистовую серьезность записки Чарльза, но что можно было подумать о том, что ее автор немедленно нарушил свою собственную заявленную политику? Молодой Уорд написал, что его исследования стали кощунственными и угрожающими, что их и его бородатого коллегу нужно истребить любой ценой, и что он сам никогда не вернется на место их последнего упокоения; однако, согласно последним советам, он забыл обо всем этом и снова погрузился в гущу тайны. Здравый смысл подсказывал оставить юношу наедине с его странностями, но какой-то более глубокий инстинкт не позволял утихнуть впечатлению от этого безумного письма. Уиллетт перечитал его еще раз и не смог передать его суть так, как это казалось бы, подразумевали и его напыщенная лексика, и отсутствие завершенности. Его ужас был слишком глубоким и реальным, и в сочетании с тем, что доктор уже знал, вызывал слишком яркие намеки на чудовища из-за пределов времени и пространства, чтобы допустить какое-либо циничное объяснение. Повсюду бродили безымянные ужасы; И независимо от того, насколько мало возможностей у кого-либо до них получить, следует быть готовым к любым действиям в любое время.

Более недели доктор Уиллетт размышлял над дилеммой, которая, казалось, нависла над ним, и все больше склонялся к тому, чтобы навестить Чарльза в бунгало в Паутуксете. Ни один друг юноши никогда не осмеливался штурмовать это запретное убежище, и даже его отец знал о его внутреннем убранстве только из тех описаний, которые он счел нужным дать; но Уиллетт чувствовал, что необходима прямая беседа с пациентом. Мистер Уорд получал от своего сына краткие и уклончивые машинописные записки и говорил, что миссис Уорд в своем уединении в Атлантик-Сити не получила ничего лучше. Поэтому, наконец, доктор решил действовать; и, несмотря на странное ощущение, вызванное старыми легендами о Джозефе Курвене, а также более поздними откровениями и предостережениями от Чарльза Уорда, смело отправился в бунгало на обрыве над рекой.

Уиллетт уже бывал в этом месте раньше из чистого любопытства, хотя, конечно, никогда не заходил в дом и не заявлял о своем присутствии; поэтому он точно знал, каким маршрутом ехать. Выезжая на своей маленькой машине ранним днем в конце февраля по Брод-стрит, он странным образом подумал о мрачной группе людей, которые сто пятьдесят семь лет назад отправились по этой же дороге с ужасным поручением, которое никто, возможно, никогда не поймет.

Поездка по приходящей в упадок окраине города была короткой, и вскоре перед нами раскинулись аккуратный Эджвуд и сонный Паутуксет. Уиллетт свернул направо на Локвуд-стрит и проехал на машине как можно дальше по этой сельской дороге, затем вышел и пошел на север, где обрыв возвышался над живописными изгибами реки и раскинувшимися за ней туманными холмами. Домов здесь все еще было немного, и уединенный бунгало невозможно было спутать ни с чем другим.

Бетонный гараж на возвышенности слева от него. Быстро поднявшись по заброшенной гравийной дорожке, он твердо постучал в дверь и без дрожи обратился к злобному португальскому мулату, который приоткрыл ее на ширине щели.

Он сказал, что должен немедленно встретиться с Чарльзом Уордом по крайне важному делу. Никакие отговорки не принимаются, а отказ будет означать лишь полный отчет о ситуации старшему Уорду. Мулат все еще колебался и толкнул дверь, когда Уиллетт попытался ее открыть; но доктор лишь повысил голос и возобновил свои требования. Затем из темного помещения раздался хриплый шепот, который каким-то образом пробрал слушателя до костей, хотя тот не понимал, почему его пугает. «Впусти его, Тони, — сказал он, — мы можем поговорить сейчас же». Но каким бы тревожным ни был шепот, больший страх вызвал тот, который последовал сразу же. Пол заскрипел, и говорящий появился в поле зрения.

—и владельцем этих странных и резонансных звуков оказался не кто иной, как Чарльз Декстер Уорд.

Тщательность, с которой доктор Уиллетт вспоминал и записывал свой разговор в тот день, объясняется тем, какое значение он придает этому конкретному периоду.

В конце концов он признает существенное изменение в менталитете Чарльза Декстера Уорда и считает, что теперь юноша говорил, руководствуясь разумом, безнадежно чуждым тому, за развитием которого он наблюдал в течение двадцати шести лет. Разногласия с доктором...

Лайман заставил его быть предельно точным, и он определенно датирует безумие Чарльза Уорда тем временем, когда машинописные записки начали попадать к его родителям. Эти записки написаны не в обычном стиле Уорда; даже не в стиле того последнего отчаянного письма к Уиллетту. Вместо этого они странные и архаичные, как будто внезапный срыв писателя высвободил поток склонностей и впечатлений, подхваченных бессознательно в детстве благодаря увлечению антиквариатом. Очевидно стремление к современности, но дух, а порой и язык, принадлежат прошлому.

Прошлое тоже чувствовалось в каждом тоне и жесте Уорда, когда он принимал доктора в этом темном бунгало. Он поклонился, жестом пригласил Уиллетта сесть и начал говорить резко тем странным шепотом, который он пытался объяснить с самого начала.

«Я впал в тучное состояние, — начал он, — из-за этого проклятого речного воздуха. Простите за выражение. Полагаю, вы пришли от моего отца, чтобы узнать, что со мной не так, и надеюсь, вы ничего не скажете, чтобы его не встревожить».

Уиллетт с предельной внимательностью изучал эти скрипучие звуки, но еще внимательнее рассматривал лицо говорящего. Что-то, как ему казалось, было не так;

Он вспомнил, что семья рассказывала ему о том, как однажды ночью его напугал йоркширский дворецкий. Он пожалел, что так темно, но не стал просить открыть шторы. Вместо этого он просто спросил Уорда, почему тот так проигнорировал отчаянное сообщение, написанное чуть больше недели назад.

— Я как раз собирался об этом сказать, — ответил хозяин. — Вы должны знать, что я нахожусь в очень плохом нервном состоянии и делаю и говорю странные вещи, которым не могу объяснить. Как я вам уже часто говорил, я стою на пороге больших дел; и их масштабность имеет свойство вызывать у меня головокружение. Любой человек мог бы испугаться того, что я обнаружил, но меня не удастся отложить это надолго. Я был глупцом, что держал дома охрану и палку; раз уж я зашел так далеко, мое место здесь. Мои любопытные соседи отзываются обо мне не очень хорошо, и, возможно, слабость подтолкнула меня поверить им. В моих делах нет ничего плохого, если я делаю их правильно. Наберитесь смелости подождать шесть месяцев, и я покажу вам, что окупится вашим терпением.

«Вам, пожалуй, следует знать, что я умею узнавать о древних вещах из источников, более достоверных, чем книги, и я предоставлю вам самим судить о важности того, что я могу дать истории, философии и искусству, исходя из тех возможностей, которые мне доступны. У моего предка всё это было, когда эти бестолковые подглядывающие пришли и убили его. Теперь это снова есть у меня, или, скорее, я очень несовершенно приближаюсь к тому, чтобы получить часть этого».

На этот раз ничего не должно случиться, и уж тем более из-за моих собственных глупых страхов. Прошу вас забыть всё, что я вам написал, сэр, и не бойтесь этого места и никого в нём.

Доктор Аллен – человек замечательных качеств, и я должен извиниться перед ним за все плохое, что я о нем сказал. Мне бы хотелось не щадить его, но ему нужно было заниматься другими делами. Его рвение во всех этих вопросах не уступает моему, и я полагаю, что, когда я боялся работы, я боялся и его, как своего главного помощника в ней.

Уорд замолчал, и доктор едва знал, что сказать или подумать. Он чувствовал себя почти глупо перед лицом этого спокойного опровержения письма; и все же его не покидало ощущение, что, хотя нынешний разговор был странным, чуждым и, несомненно, безумным, сама записка была трагичной в своей естественности и сходстве с тем Чарльзом Уордом, которого он знал. Уиллетт попытался перевести разговор на более ранние темы и напомнить юноше о некоторых прошлых событиях, которые могли бы восстановить привычное настроение; но в этом процессе он добился лишь самых гротескных результатов.

То же самое происходило со всеми последующими психиатрами. Важные разделы мысленного мира Чарльза Уорда, в основном касающиеся современности и его личной жизни, были необъяснимым образом стерты; в то время как весь накопленный в юности антикваризм поднялся из какого-то глубокого подсознания, чтобы поглотить современность и отдельную личность. Глубокое знание юношей древних вещей было ненормальным и нечестивым, и он пытался...

Лучше это скрыть. Когда Уиллетт упоминал какой-нибудь любимый предмет своих детских археологических исследований, он часто совершенно случайно проливал такой свет, которым, казалось бы, не мог обладать ни один обычный смертный, и доктор вздрагивал, когда мимо проносилась эта легкомысленная аллюзия.

Было не совсем прилично знать так много о том, как свалился парик толстого шерифа, когда он наклонился над спектаклем в Театральной академии мистера Дугласа на Кинг-стрит 11 февраля 1762 года, который выпал на четверг; или о том, как актеры так плохо сократили текст « Сознательных любовников » Стила , что почти радовалась тому, что законодательное собрание, кишащее баптистами, закрыло театр две недели спустя. О том, что бостонская карета Томаса Сабина была «чертовски неудобной», могли бы рассказать старые письма; но какой здравомыслящий антиквар мог бы вспомнить, как скрип новой вывески Эпенетуса Олни (кричащей короны, которую он установил после того, как стал называть свою таверну «Кофейней Короны») был в точности похож на первые несколько нот новой джазовой композиции, которую играли все радиоприемники в Паутуксете?

Однако Уорда не стали долго расспрашивать в таком ключе. Современные и личные темы он отмахнулся довольно быстро, а на тему антиквариата вскоре проявил откровенную скуку. Его желание было, очевидно, лишь достаточно удовлетворить гостя, чтобы тот ушел, не намереваясь возвращаться. С этой целью он предложил показать Уиллету весь дом и тут же провел доктора по каждой комнате, от подвала до чердака. Уиллет внимательно осмотрел дом, но заметил, что видимых книг слишком мало, и они слишком незначительны, чтобы заполнить огромные пустоты на полках Уорда дома, а скудная так называемая «лаборатория» была хлипкой ширмой. Очевидно, библиотека и лаборатория находились где-то еще; но где именно, сказать было невозможно. В конечном итоге потерпев поражение в своих поисках чего-то, что он не мог назвать, Уиллет вернулся в город до вечера и рассказал старшему Уорду все, что произошло. Они сошлись во мнении, что юноша, должно быть, совершенно не в себе, но решили, что пока не стоит предпринимать ничего радикального. Прежде всего, миссис Уорд должна оставаться в максимально возможном неведении, насколько это позволяют странные машинописные записи её сына.

Мистер Уорд решил лично навестить сына, сделав визит совершенно неожиданным. Доктор Уиллетт отвёз его вечером на своей машине, проводил до бунгало и терпеливо ждал его возвращения. Встреча затянулась, и отец вышел в очень печальном и растерянном состоянии. Его приём прошёл примерно так же, как и приём Уиллетта, за исключением того, что Чарльз появился слишком поздно после того, как посетитель силой ворвался в зал и отослал португальца с настоятельным требованием; и в поведении изменившегося сына не было и следа сыновней привязанности.

Свет был приглушенным, но, несмотря на это, юноша пожаловался, что он его ослепляет. Он совсем не говорил вслух, утверждая, что у него очень плохое состояние горла; но в его хриплом шепоте было что-то настолько смутно тревожное, что мистер Уорд не мог выбросить это из головы.

Теперь, окончательно объединившись, чтобы сделать все возможное для душевного спасения юноши, мистер Уорд и доктор Уиллетт принялись собирать каждую крупицу информации, которую только можно было получить по этому делу. Первым делом они изучили сплетни из Паутаксета, и это было относительно легко сделать, поскольку у обоих были друзья в этом регионе. Доктор Уиллетт собрал больше всего слухов, потому что люди говорили с ним более откровенно, чем с родителями главного героя, и из всего услышанного он понял, что жизнь молодого Уорда действительно стала странной. На просторечиях его домочадцы не могли отделить от жизни вампиров, творивших прошлым летом, а ночные перемещения грузовиков порождали немало мрачных домыслов. Местные торговцы говорили о странности заказов, которые им приносил зловеще выглядящий мулат, и, в частности, о невообразимом количестве мяса и свежей крови, добытых в двух мясных лавках по соседству. Для семьи всего из трех человек эти количества были совершенно абсурдны.

Затем встал вопрос о звуках под землей. Сообщения об этих явлениях было сложнее подтвердить, но все смутные намеки сходились в определенных основных моментах. Шумы ритуального характера определенно существовали, и то в темное время суток в бунгало. Конечно, они могли доноситься из известного подвала; но ходили слухи, что существуют более глубокие и обширные склепы.

Вспоминая древние рассказы о катакомбах Джозефа Курвена и предполагая, что нынешнее бунгало было выбрано из-за его расположения на старом участке Курвена, как это следует из одного или нескольких документов, найденных за картиной, Уиллетт и мистер Уорд уделили этому аспекту сплетен большое внимание и много раз безуспешно искали дверь на берегу реки, упомянутую в старых рукописях. Что касается общественного мнения о различных обитателях бунгало, вскоре стало ясно, что португальца из Бравы ненавидели, бородатого и очкастого доктора Аллена боялись, а бледного молодого ученого глубоко недолюбливали. За последние неделю-две Уорд явно сильно изменился, отказавшись от попыток быть приветливым и говоря лишь хриплым, но странно отталкивающим шепотом в тех немногих случаях, когда он осмеливался выходить из дома.

Таковы были обрывки и фрагменты информации, собранные тут и там; и над ними мистер Уорд и доктор Уиллетт провели множество долгих и серьезных совещаний. Они стремились в полной мере использовать дедукцию, индукцию и конструктивное воображение, а также сопоставить все известные факты из позднейшей жизни Чарльза.

В том числе и отчаянное письмо, которое доктор теперь показал отцу, а также скудные документальные свидетельства о старом Джозефе Курвене. Они бы многое отдали за возможность взглянуть на найденные Чарльзом бумаги, ведь совершенно очевидно, что ключ к безумию юноши лежал в том, что он узнал о древнем колдуне и его деяниях.

4.

И все же, в конце концов, следующий шаг в этом странном деле был сделан не с позиции мистера Уорда или доктора Уиллетта. Отец и врач, отвергнутые и сбитые с толку тенью, слишком бесформенной и неосязаемой, чтобы с ней бороться, неуверенно держались за свои весла, в то время как машинописных записок молодого Уорда родителям становилось все меньше и меньше. Затем наступило первое число месяца с его обычными финансовыми корректировками, и клерки в некоторых банках начали странное покачивание головами и телефонные разговоры между собой. Чиновники, знавшие Чарльза Уорда в лицо, спустились в бунгало, чтобы спросить, почему каждый его чек, появившийся в этот момент, был неуклюжей подделкой, и были меньше успокоены, чем следовало бы, когда юноша хрипло объяснил, что его рука в последнее время так сильно пострадала от нервного шока, что нормальное письмо стало невозможным. Он сказал, что вообще не может писать никакими буквами, кроме как с большим трудом; И он мог бы доказать это тем фактом, что был вынужден печатать все свои последние письма, даже те, что адресованы отцу и матери, которые могли бы подтвердить это утверждение.

Следователей в замешательстве заставило остановиться не только это обстоятельство, поскольку в нем не было ничего беспрецедентного или принципиально подозрительного; и даже не сплетни из Паутаксета, отголоски которых дошли до одного-двух из них. Их смутила бессвязная речь молодого человека, подразумевавшая практически полную потерю памяти относительно важных денежных вопросов, которые еще месяц-два назад были у него под рукой. Что-то было не так; несмотря на кажущуюся связность и рациональность его речи, не могло быть никакой нормальной причины для этой плохо скрываемой пустоты в важных моментах. Более того, хотя никто из этих мужчин не знал Уорда хорошо, они не могли не заметить изменения в его языке и манерах. Они слышали, что он антиквар, но даже самые безнадежные антиквары не используют ежедневно устаревшие выражения и жесты. В целом, это сочетание хрипоты, паралича рук, плохой памяти, а также измененной речи и осанки должно было свидетельствовать о каком-то серьезном расстройстве или недуге, что, несомненно, легло в основу распространявшихся странных слухов; и после их отъезда группа чиновников решила, что разговор со старшим Уордом крайне необходим.

Итак, 6 марта 1928 года в кабинете мистера Уорда состоялось долгое и серьезное совещание, после которого совершенно растерянный отец вызвал доктора.

Уиллетт с каким-то беспомощным смирением оглядел чеки, их неуклюжие и неловкие подписи, и мысленно сравнил их с почерком той последней отчаянной записки. Конечно, изменения были радикальными и глубокими, и все же в новом почерке было что-то до боли знакомое. Он имел кривые и архаичные черты весьма странного рода и, казалось, был результатом совершенно иного типа штриха, чем тот, которым юноша всегда пользовался. Это было странно — но где он это видел раньше? В целом, было очевидно, что Чарльз безумен. В этом не могло быть никаких сомнений. И поскольку казалось маловероятным, что он сможет долго распоряжаться своим имуществом или продолжать взаимодействовать с внешним миром, необходимо было быстро что-то предпринять для его наблюдения и возможного лечения. Именно тогда были вызваны психиатры, доктора... Пек и Уэйт из Провиденса и доктор Лайман из Бостона, которым мистер Уорд и доктор Уиллетт предоставили максимально исчерпывающую историю дела, долго беседовали в теперь уже неиспользуемой библиотеке своего молодого пациента, изучая оставшиеся у него книги и бумаги, чтобы составить более полное представление о его обычном психическом состоянии. После изучения этого материала и ознакомления с зловещей запиской, адресованной Уиллетту, все они пришли к выводу, что исследования Чарльза Уорда были достаточны, чтобы поколебать или, по крайней мере, исказить любой обычный интеллект, и от всей души желали увидеть его более личные тома и документы; но они знали, что смогут сделать это, если вообще смогут, только после осмотра самого бунгало. Уиллетт теперь лихорадочно изучал все дело; именно в это время он получил показания рабочих, которые видели, как Чарльз нашел документы Кервена, и сопоставил события, описанные в уничтоженных газетных статьях, найдя их в редакции «Журнала» .

В четверг, 8 марта, доктора Уиллетт, Пек, Лайман и Уэйт в сопровождении мистера Уорда нанесли молодому человеку свой важный визит, не скрывая цели и расспрашивая пациента с предельной тщательностью. Чарльз, хотя и долго отвечал на вызов и все еще был пропитан странными и отвратительными лабораторными запахами, когда наконец появился в своем взволнованном состоянии, оказался далеко не упрямым человеком и свободно признал, что его память и равновесие несколько пострадали от пристального изучения сложных предметов. Он не оказал сопротивления, когда настояли на его переводе в другое место, и, казалось, действительно демонстрировал высокий уровень интеллекта, помимо простой памяти. Его поведение привело бы в недоумение его собеседников, если бы не постоянно архаичная манера его речи и несомненная замена современных идей древними в его сознании, которые явно указывали на то, что он далек от нормы. О своей работе он говорил «нет».

Он рассказал группе врачей больше, чем раньше говорил своей семье и доктору Уиллетту, а свою лихорадочную записку предыдущего месяца он назвал просто нервозностью и истерикой. Он настаивал, что в этом темном бунгало нет ни библиотеки, ни лаборатории, кроме видимых, и витиевато объяснял отсутствие в доме запахов, которые теперь пропитывали всю его одежду. Соседские сплетни он объяснил лишь дешевой изобретательностью озадаченного любопытства. О местонахождении доктора Аллена он сказал, что не чувствует себя вправе говорить определенно, но заверил своих допрашивающих, что бородатый мужчина в очках вернется, когда понадобится. Отплатив невозмутимому Браве, который сопротивлялся всем вопросам посетителей, и закрыв бунгало, которое, казалось, все еще хранило такие ночные секреты, Уорд не проявил никаких признаков нервозности, кроме едва заметной склонности делать паузы, словно прислушиваясь к чему-то очень слабому. По всей видимости, им двигало спокойное философское смирение, словно его отстранение было всего лишь мимолетным инцидентом, который, если его уладить раз и навсегда, не доставит никаких хлопот. Было ясно, что он полагался на свою, очевидно, неповрежденную остроту ума, чтобы преодолеть все неловкие ситуации, в которые его загнали искаженная память, потеря голоса и почерка, а также его скрытное и эксцентричное поведение. Было решено не сообщать матери об этом изменении; отец предоставил машинописные записи на его имя. Уорда отвезли в живописную частную больницу, принадлежащую доктору Уэйту, на острове Конаникут в заливе, где он подвергся тщательному осмотру и допросу со стороны всех врачей, занимавшихся этим делом. Именно тогда были замечены физические аномалии: замедленный метаболизм, измененная кожа и непропорциональные нервные реакции. Из всех осматривавших его врачей больше всего был обеспокоен доктор Уиллетт, поскольку он всю жизнь наблюдал за Уордом и с ужасающей остротой понимал степень его физической недееспособности.

Даже привычная оливковая отметина на бедре исчезла, а на груди появилась большая черная родинка или рубец, которого раньше там никогда не было, и это заставило Уиллетта задуматься, подвергался ли юноша когда-либо чему-либо подобному.

«Ведьминские метки», как говорят, наносились на некоторых нездоровых ночных собраниях в диких и безлюдных местах. Доктор не мог выбросить из головы одну расшифрованную запись о процессе над ведьмами в Салеме, которую Чарльз показал ему в старые добрые времена, когда не было секретов, и которая гласила: «В ту ночь г-н Г.Б. поставил свою метку на Бриджит С., Джонатана А., Саймона О., Деливеранс У., Джозефа К., Сьюзен П., Мехитабл К. и Дебору Б.». Лицо Уорда тоже ужасно его встревожило, пока наконец он внезапно не понял, почему был в ужасе. Над правым глазом молодого человека было нечто, чего он никогда раньше не замечал — небольшой шрам или ямка, точно такая же, как на облупившейся картине старого Джозефа Курвена, и, возможно, свидетельствующая о каком-то ужасном ритуальном прививке, которой оба подверглись на определенном этапе своей оккультной деятельности.

Пока сам Уорд ставил в тупик всех врачей в больнице, за всей почтой, адресованной либо ему, либо доктору Аллену, велся очень строгий контроль.

Уорд распорядился доставить документы в дом семьи. Уиллетт предсказал, что найти будет очень мало, поскольку любые важные сообщения, вероятно, передавались бы через посыльного; но в конце марта пришло письмо из Праги для доктора Аллена, которое заставило и доктора, и отца задуматься. Оно было написано очень неразборчивым и архаичным почерком; и хотя явно не иностранцем, оно демонстрировало почти такое же необычное отклонение от современного английского языка, как и речь самого молодого Уорда. В нем говорилось: Кляйнштрассе, 11,

Старый город, Прага,

11 февраля 1928 г.

Брат в Альмузен-Метратоне:

Сегодня я получил ваше упоминание о том, что обнаружилось в соляных источниках, которые я вам отправил. Это было неверно и ясно означает, что надгробия были заменены, когда Варнава принес мне образец. Так часто бывает, как вы, должно быть, понимаете по тому, что вы получили на территории Королевской часовни в 1769 году, и по тому, что Х. получил на Старом Беринговом мысе в 1690 году, что могло бы его погубить. Я получил нечто подобное в Египте 75 лет назад, от чего и появился тот шрам, который мальчик увидел на мне здесь в 1924 году. Как я вам давно говорил, не призывайте то, что вы не можете отложить; ни из мертвых соляных источников, ни из потусторонних сфер. Держите слова для закладки всегда наготове и не останавливайтесь, чтобы убедиться, если есть хоть малейшее сомнение в том, кого вы имеете. Все камни теперь заменены на девяти из десяти участков. Никогда не знаешь наверняка, пока не спросишь. Сегодня я получил письмо от Х., у которого возникли проблемы с солдатами. Он, вероятно, сожалеет, что Трансильвания перешла от Венгрии к Румынии, и поменял бы свое место жительства, если бы замок не был так полон того, что нам известно. Но об этом он, несомненно, написал вам. В моей следующей посылке будет что-то вроде гробницы с холма на востоке, что вас очень порадует. А пока не забудьте, что я хотел бы получить BF, если вы сможете его для меня достать. Вы знаете Г. в Филадельфии лучше, чем я. Пригласите его сначала, если хотите, но не давите на него так сильно, чтобы он был трудным, потому что в конце концов мне нужно будет с ним поговорить.

Йогг-Сотот Неблод Зин

Саймон О.

Господину Дж. С.

Провидение.

Мистер Уорд и доктор Уиллетт замерли в полном смятении перед этим, казалось бы, проявлением безудержного безумия. Лишь постепенно они поняли, что оно, по-видимому, подразумевало.

Значит, отсутствующий доктор Аллен, а не Чарльз Уорд, стал главным авторитетом в Паутуксете? Это должно объяснить дикие отсылки и осуждения в последнем лихорадочном письме юноши. А что насчет обращения к бородатому и очкастому незнакомцу как к «мистеру Дж. К.»? От этого вывода никуда не деться, но у возможной чудовищности есть пределы. Кто такой «Саймон О.»; старик, которого Уорд навещал в Праге четырьмя годами ранее? Возможно, но в прошлые века был другой Саймон О. — Саймон Орн, он же Джедедия, из Салема, который исчез в 1771 году, и чей своеобразный почерк Доктора Уиллетта теперь безошибочно узнать по фотокопиям. Формулы Орна, которые когда-то показал ему Карл. Какие ужасы и тайны, какие противоречия и извращения природы вернулись спустя полтора века, чтобы терзать Старое Провидение с его скоплениями шпилей и куполов?

Отец и старый врач, практически не зная, что делать или думать, отправились к Чарльзу в больницу и как можно деликатнее расспросили его о докторе Аллене, о визите в Прагу и о том, что он узнал о Саймоне или Джедедии Орне из Салема. На все эти вопросы юноша вежливо уклонялся от ответа, лишь хриплым шепотом замечая, что, по его мнению, у доктора Аллена была замечательная духовная связь с некоторыми людьми из прошлого, и что любой корреспондент, которого бородатый мужчина мог бы найти в Праге, вероятно, был бы столь же одарен. Когда они ушли, мистер Уорд и доктор Уиллетт с досадой поняли, что на самом деле это они проходили катехизацию; и что, не передав ничего важного лично, запертый юноша ловко вытянул из них все, что содержалось в пражском письме.

Доктора Пек, Уэйт и Лайман не были склонны придавать большое значение странной переписке компаньона молодого Уорда; они знали о склонности таких же эксцентриков и маньяков объединяться и полагали, что Чарльз или Аллен просто обнаружили своего эмигранта — возможно, того, кто увидел почерк Орна и скопировал его, пытаясь выдать себя за реинкарнацию давно умершего персонажа. Сам Аллен, возможно, был похожим случаем и, возможно, убедил юношу принять его за воплощение давно умершего Курвена. Подобные вещи были известны и раньше, и на том же основании здравомыслящие доктора развеяли растущее беспокойство Уиллетта по поводу нынешнего почерка Чарльза Уорда, изученного по непреднамеренным образцам, полученным различными уловками. Уиллетт думал, что наконец-то разгадал его странную фамильярность и что он смутно напоминает почерк самого старого Джозефа Курвена; Но другие врачи рассматривали это как фазу подражания, ожидаемую лишь при маниакальном состоянии.

и отказывался придавать этому какое-либо значение, ни положительное, ни отрицательное. Заметив такое прозаическое отношение своих коллег, Уиллетт посоветовал мистеру Уорду сохранить в тайне письмо, пришедшее доктору Аллену 2 апреля из Ракуса, Трансильвания, почерком, настолько похожим на шифр Хатчинсона, что и отец, и врач замерли в благоговении, прежде чем вскрыть печать. В письме говорилось следующее: Замок Ференци

7 марта 1928 года.

Дорогой С.: — Приезжал отряд из 20 ополченцев, чтобы обсудить мнение сельских жителей. Приходится копать глубже, а слушать уже мало. Эти румыны ужасно меня раздражают, такие назойливые и придирчивые, в то время как венгра можно было бы подкупить выпивкой и едой. В прошлом месяце М. достал мне саркофаг пяти сфинксов с Акрополя, где, как сказал тот, кого я вызвал, он будет находиться, и я уже трижды беседовал с тем, что там оказалось. Там оно будет похоронено. Оно поступит непосредственно в SO в Прагу, а оттуда к вам.

Ты упрям, но ты знаешь, как с этим справляться. Ты проявляешь мудрость, имея меньше людей, чем раньше; ведь не было необходимости держать стражников в строю и съедать их головы, и это значительно облегчало ситуацию в случае неприятностей, как ты сам прекрасно знаешь. Теперь ты можешь переехать и работать в другом месте, не опасаясь убийств, если это потребуется, хотя я надеюсь, что ничто в ближайшее время не заставит тебя идти по такому обременительному пути. Я радуюсь, что ты не так много торгуешь с посторонними; ведь в этом всегда была смертельная опасность, и ты понимаешь, к чему это приводит, когда ты просишь защиты у того, кто не готов ее предоставить. Ты превосходишь меня в том, что достаешь формулы, чтобы другой мог успешно их произносить, но Бореллус полагал, что так и будет, если подобрать правильные слова. Ты часто их используешь, юноша? Я сожалею, что он стал брезгливым, как я и опасалась, когда он был у меня почти 15 месяцев, но понимаю, что вы знаете, как с ним обращаться.

Вы не можете сбить его с ног своей формулой, ибо она подействует только на тех, кого вы вызвали из солей с помощью другой формулы; но у вас все еще сильные руки, нож и пистолет, и могилы несложно копать, и кислоты несложно обжигать. О. говорит, что вы обещали ему, прежде чем я должен забрать его. Б. скоро придет к вам, и пусть он даст вам то, что вы пожелаете от той Темной Вещи под Мемфисом. Будьте осторожны с тем, кого вы вызываете, и остерегайтесь мальчика. Через год созреют легионы из-под земли, и тогда не будет границ тому, что станет нашим. Доверьтесь моим словам, ибо вы знаете, О.

И у меня было на 150 лет больше, чем у вас, чтобы консультироваться с ними.

Важные моменты.

Нефрен-Ка най Хадот

Эдвард: Х.

От имени Дж. Курвена, эсквайра.

Провидение.

Но если Уиллетт и мистер Уорд воздержались от того, чтобы показать это письмо психиатрам, они не воздержались от того, чтобы действовать в соответствии с ним. Никакая учёная софистика не могла опровергнуть тот факт, что странно бородатый и в очках доктор Аллен, о котором в безумном письме Чарльза говорил как о чудовищной угрозе, находился в тесной и зловещей переписке с двумя необъяснимыми существами, которых Уорд посещал во время своих путешествий и которые явно утверждали, что являются выжившими или воплощениями старых коллег Кервена из Салема; что он считал себя реинкарнацией Джозефа Кервена и что он вынашивал — или, по крайней мере, ему советовали вынашивать — убийственные замыслы против «мальчика», который едва ли мог быть кем-то иным, как Чарльзом Уордом. Назревал организованный ужас; и независимо от того, кто его начал, пропавший Аллен к этому времени оказался в самом его истоке. Поэтому, благодаря небеса за то, что Чарльз теперь в безопасности в больнице, мистер Уорд, не теряя времени, нанял детективов, чтобы узнать все, что можно, о загадочном бородатом докторе; выяснить, откуда он пришел и что Паутуксет о нем знает, и, если возможно, узнать, где он сейчас находится.

Передав мужчинам один из ключей от бунгало, который отдал Чарльз, он призвал их осмотреть пустую комнату Аллена, которую они обнаружили, когда собирали вещи пациента; постараться собрать все возможные улики из любых вещей, которые он мог оставить. Мистер Уорд поговорил с детективами в старой библиотеке своего сына, и они почувствовали заметное облегчение, когда наконец покинули ее; казалось, что в этом месте витает смутная аура зла.

Возможно, это было то, что они слышали о печально известном старом колдуне, чей портрет когда-то висел на резном каминном портале, а может быть, что-то другое и не имеющее отношения к делу; но в любом случае все они смутно ощущали некую неосязаемую атмосферу, которая концентрировалась в этом резном пережитке старого жилища и которая временами почти достигала интенсивности материального излучения.

V. Кошмар и катаклизм

1.

А затем последовало ужасное событие, оставившее неизгладимый след страха в душе Маринуса Бикнелла Уиллетта и прибавившее десятилетие к видимому возрасту человека, чья молодость уже давно осталась позади. Доктор Уиллетт

Они долго беседовали с мистером Уордом и пришли к соглашению по нескольким пунктам, которые, как оба считали, психиатры высмеяли бы. Они признавали, что в мире существует ужасное движение, чья прямая связь с некромантией, еще более древней, чем салемское колдовство, не вызывала сомнений. То, что по меньшей мере двое ныне живущих мужчин — и еще один, о котором они не смели думать, — обладали разумом или личностью, функционировавшими еще в 1690 году или раньше, также было почти неопровержимо доказано даже перед лицом всех известных законов природы. Что эти ужасные существа…

Судя по их письмам и по всей информации, как старой, так и новой, которая просочилась в это дело, было довольно ясно, что они делали или пытались делать. Они словно оскверняли могилы всех эпох, включая могилы самых мудрых и величайших людей мира, в надежде возродить из пепла прошлого хоть какие-то остатки сознания и знаний, которые когда-то вдохновляли и наполняли их смыслом.

Среди этих кошмарных упырей процветала ужасная торговля, в ходе которой прославленные кости обменивались с той же спокойной расчетливостью, с какой школьники обмениваются книгами; и из того, что извлекалось из этой вековой пыли, предвосхищалась сила и мудрость, превосходящие все, что когда-либо видел космос, сосредоточенные в одном человеке или группе. Они нашли нечестивые способы поддерживать жизнь своего мозга, будь то в одном теле или в разных телах; и, очевидно, достигли способа получить доступ к сознанию мертвых, которых они собирали вместе. По-видимому, в химерическом старце Борелле была доля правды, когда он писал о приготовлении из самых древних останков определенных «Эссенциальных солей», из которых можно было бы поднять тень давно умершего живого существа. Существовала формула для вызова такой тени и другая для ее подавления; и теперь она была настолько усовершенствована, что ее можно было успешно преподавать. Следует быть осторожным с вызовами, ибо надписи на старых могилах не всегда точны.

Уиллетт и мистер Уорд дрожали, переходя от одного заключения к другому.

Присутствие чего-либо — некие голоса или явления — могли нисходить из неизвестных мест, а также из могилы, и в этом процессе тоже нужно быть осторожным. Джозеф Курвен, несомненно, вызывал множество запретных вещей, а что можно было бы подумать о Чарльзе? Какие силы «вне сфер» достигли его со времен Джозефа Курвена и обратили его разум к забытым вещам? Его привели к определенным направлениям, и он использовал их. Он разговаривал с человеком ужаса в Праге и долго оставался с этим существом в горах Трансильвании. И, должно быть, наконец-то он нашел могилу Джозефа Курвена. Эта газетная заметка и то, что его мать услышала ночью, были слишком значимы, чтобы их игнорировать. Затем он призвал что-то, и это должно было прийти. Тот могучий голос, раздавшийся в Страстную пятницу…

И эти разные тона в запертой лаборатории на чердаке. Какими они были, с их глубиной и пустотой? Не предвещало ли это ужасного появления зловещего незнакомца, доктора Аллена, с его призрачным басом? Да, именно это смутно ужаснуло мистера Уорда во время его единственного разговора с этим человеком — если это был именно человек — по телефону!

Какое адское сознание или голос, какая мрачная тень или присутствие пришли ответить на тайные ритуалы Чарльза Уорда за той запертой дверью? Эти голоса, слышимые в споре: «Нужно держать это красным три месяца» — Боже мой!

Разве это не было как раз перед началом вампиризма? Раскопки древней могилы Эзры Уидена и последующие крики в Паутуксете — чей разум задумал месть и вновь обнаружил забытое место древних богохульников? А затем бунгало и бородатый незнакомец, и сплетни, и страх. Последнее безумие Чарльза ни отец, ни врач не могли объяснить, но они были уверены, что разум Джозефа Курвена снова спустился на землю и следует своим древним болезненным наклонностям.

Была ли действительно возможна демоническая одержимость? Аллен имел к этому отношение, и детективам необходимо узнать больше о том, чье существование угрожало жизни молодого человека. Тем временем, поскольку существование какой-то огромной крипты под бунгало казалось практически неоспоримым, необходимо было предпринять какие-то усилия для ее обнаружения. Уиллетт и мистер Уорд, зная о скептическом отношении психиатров, на своей последней встрече решили провести совместное секретное исследование беспрецедентной тщательности и договорились встретиться в бунгало на следующее утро с чемоданами и некоторыми инструментами и принадлежностями, подходящими для архитектурного поиска и исследования подземных ходов.

Утро 6 апреля выдалось ясным, и к десяти часам оба исследователя были в бунгало. Ключ был у мистера Уорда, и они вошли внутрь и провели беглый осмотр. По беспорядку в комнате доктора Аллена было очевидно, что детективы уже бывали здесь раньше, и последующие исследователи надеялись, что нашли какую-нибудь зацепку, которая могла бы оказаться полезной. Конечно, основное дело лежало в подвале; поэтому они спустились туда без промедления, снова проделав тот же путь, который каждый из них тщетно проделал ранее в присутствии безумного молодого владельца. Какое-то время все казалось непонятным: каждый дюйм земляного пола и каменных стен выглядел настолько прочным и безобидным, что мысль о зияющей дыре едва ли могла прийти в голову. Уиллетт размышлял о том, что, поскольку первоначальный подвал был вырыт без знания о каких-либо катакомбах под ним, начало прохода будет представлять собой сугубо современное исследование, проведенное молодым Уордом и его соратниками в поисках древних хранилищ, слухи о которых не могли дойти до них никаким благовидным путем.

Доктор попытался поставить себя на место Чарльза, чтобы понять, как, вероятно, начнет раскопки шахтер, но этот метод не принес ему особого вдохновения. Тогда он решил действовать методом исключения и тщательно обследовал всю подземную поверхность, как по вертикали, так и по горизонтали, стараясь учесть каждый дюйм отдельно. Вскоре он существенно сузил круг поиска, и в конце концов у него осталась лишь небольшая платформа перед тазами, которую он уже однажды безуспешно пытался использовать. Теперь, экспериментируя всеми возможными способами и прилагая вдвое больше усилий, он наконец обнаружил, что верхняя часть действительно поворачивается и скользит горизонтально на угловом шарнире. Под ней находилась аккуратная бетонная поверхность с железным люком, к которому мистер Уорд тотчас же бросился с возбужденным рвением. Крышку было нетрудно поднять, и отец уже снял ее, когда Уиллет заметил странное выражение его лица. Он покачивался и кивал головой, и в порыве ядовитого воздуха, поднявшемся из черной ямы под ним, доктор вскоре понял, в чем причина.

В мгновение ока доктор Уиллетт перенес своего потерявшего сознание спутника на этаж выше и начал приводить его в чувство холодной водой. Мистер Уорд слабо реагировал, но было видно, что ядовитый воздух из склепа каким-то образом серьезно его отравил. Не желая рисковать, Уиллетт поспешил на Брод-стрит за такси и вскоре отправил пострадавшего домой, несмотря на его слабые протесты; после чего он достал электрический фонарик, закрыл ему ноздри стерильной марлей и снова спустился, чтобы заглянуть в новооткрытую глубину. Затхлый воздух немного рассеялся, и Уиллетт смог направить луч света вниз по Стигийской дыре. Примерно на три метра, как он увидел, это был отвесный цилиндрический обрыв с бетонными стенами и железной лестницей; после чего дыра, казалось, указывала на лестницу из старых каменных ступеней, которые, должно быть, первоначально выходили на землю несколько юго-западнее нынешнего здания.

2.

Уиллетт откровенно признает, что на мгновение воспоминания о старых легендах о Курвене удержали его от того, чтобы спуститься в одиночку в эту зловонную пропасть. Он не мог не думать о том, что Люк Феннер сообщал в ту последнюю чудовищную ночь. Затем долг взял верх, и он бросился вниз, неся большой чемодан для переноски любых бумаг, которые могли оказаться крайне важными. Медленно, как и подобает человеку его возраста, он спустился по лестнице и достиг скользких ступеней внизу. Это была древняя каменная кладка, подсказывал ему фонарик; и на капающих стенах он увидел мерзкий мох, покрывавший стены веками.

Вниз, вниз, тянулись ступеньки; не по спирали, а в три резких поворота; и настолько узкие, что пройти по ним двум людям было бы трудно. Он насчитал около тридцати, когда до него донесся едва слышный звук; после этого ему больше не хотелось считать.

Это был безбожный звук; одно из тех приглушенных, коварных извращений природы, которым не суждено существовать. Назвать его глухим воем, мрачным стоном или безнадежным воем хоровой боли и пораженной, лишенной разума плоти — значит упустить его самую квинтэссенцию отвратительности и душераздирающих оттенков.

Неужели именно поэтому Уорд, казалось, слушал в тот день, когда его отстранили? Это было самое шокирующее, что когда-либо слышал Уиллетт, и это продолжалось без видимой причины, пока доктор не спустился по лестнице и не осветил фонариком высокие стены коридора, увенчанные циклопическими сводами и пронизанные бесчисленными черными арками. Зал, в котором он стоял, был, возможно, четырнадцать футов высотой до середины свода и десять или двенадцать футов шириной. Его пол был выложен крупными щебневыми плитами, а стены и потолок — обработанной каменной кладкой. Он не мог представить себе его длину, поскольку он простирался вдаль, в темноту. Некоторые арки имели двери старого шестипанельного колониального типа, а другие — без дверей.

Преодолев ужас, вызванный запахом и воем, Уиллет начал исследовать эти арки одну за другой; обнаружив за ними комнаты с каменными сводчатыми потолками, каждая среднего размера и, по-видимому, имевшая причудливое назначение. В большинстве из них были камины, верхние ряды дымоходов которых представляли бы собой интересный инженерный объект. Никогда прежде и никогда после он не видел таких инструментов или намеков на инструменты, как здесь, вырисовывающихся повсюду сквозь пыль и паутину полутора столетий, во многих случаях явно разбитых, словно древними захватчиками. Многие из комнат казались совершенно нетронутыми современными ногами и, должно быть, представляли собой самые ранние и самые устаревшие этапы экспериментов Джозефа Курвена.

Наконец, мы попали в комнату, явно оформленную в современном стиле, или, по крайней мере, недавно обставленную. Там были масляные обогреватели, книжные полки и столы, стулья и шкафы, а также письменный стол, заваленный бумагами разной степени старины и современности. В нескольких местах стояли подсвечники и масляные лампы; найдя под рукой ящик для спичек, Уиллетт зажег те, которые были готовы к использованию.

При более ярком свете стало ясно, что эта квартира — не что иное, как новейший кабинет или библиотека Чарльза Уорда. Многие книги доктор уже видел раньше, и значительная часть мебели явно была привезена из особняка на Проспект-стрит. Тут и там встречались предметы, хорошо знакомые Уиллету, и чувство знакомости стало настолько сильным, что он почти забыл о шуме и завываниях, которые здесь были отчетливее, чем у подножия лестницы. Его первой задачей, как и было запланировано задолго до этого, было найти и забрать любые бумаги, которые могли показаться жизненно важными; особенно те зловещие документы, которые Чарльз нашел так давно за картиной в Олни-Корт. В ходе поисков он осознал, насколько грандиозной будет эта задача.

Распутать это было бы непросто; папка за папкой была набита бумагами, которые держали в руках любопытные люди и которые имели странные рисунки, так что для тщательной расшифровки и редактирования могли потребоваться месяцы или даже годы. Однажды он обнаружил большие пачки писем с пражскими и ракусскими почтовыми штемпелями, написанными почерком, отчетливо распознаваемым как принадлежащий Орну и Хатчинсону; все это он взял с собой в качестве части пачки, которую планировал вынести в чемодане.

Наконец, в запертом шкафу из красного дерева, когда-то украшавшем дом Уордов, Уиллетт обнаружил пачку старых бумаг Кервена, узнав их по тому неохотному взгляду, который Чарльз ему дал много лет назад. Юноша, очевидно, хранил их вместе почти в том же виде, в каком они были, когда он их впервые нашел, поскольку все заголовки, которые вспомнили рабочие, присутствовали, за исключением бумаг, адресованных Орну и Хатчинсону, и шифра с ключом. Уиллетт положил все это в свой чемодан и продолжил изучение папок. Поскольку непосредственное положение молодого Уорда было важнейшим вопросом, тщательный поиск был проведен среди наиболее явно свежих документов; и в этом обилии современных рукописей была замечена одна очень странная особенность. Странность заключалась в небольшом количестве обычных почерков Чарльза, которые действительно не содержали ничего более свежего, чем за два месяца до этого. С другой стороны, там были буквально кипы символов и формул, исторических заметок и философских комментариев, написанных неразборчивым почерком, абсолютно идентичным древнему письму Йозефа Курвена, хотя и, несомненно, более позднего происхождения.

Совершенно очевидно, что часть программы последних лет представляла собой усердное подражание почерку старого волшебника, который, казалось, Чарльз довел до удивительного совершенства. Никаких следов почерка, который мог бы принадлежать Аллену, не было. Если он действительно стал лидером, то, должно быть, заставил молодого Уорда быть его секретарем.

В этом новом материале одна мистическая формула, или, скорее, пара формул, встречалась так часто, что Уиллетт выучил её наизусть, не успев закончить половину своих поисков. Она состояла из двух параллельных столбцов: левый был увенчан архаичным символом, называемым «Головой Дракона» и используемым в альманахах для обозначения восходящего узла, а правый — соответствующим знаком

«Драконий хвост» или нисходящий узел. В целом это выглядело примерно так, и почти бессознательно доктор понял, что вторая половина — это не что иное, как первая, написанная слоговым образом задом наперёд, за исключением последних односложных слов и странного имени Йог-Сотот, которое он узнал под разными вариантами написания по другим вещам, которые он видел в связи с этим ужасным явлением. Формулы были следующими.

— Именно так, как Уиллетт может в полной мере подтвердить, — и первое из них вызвало в его мозгу странные, неприятные, скрытые воспоминания, которые он узнал позже, пересматривая события той ужасной Страстной пятницы предыдущего года.

год.

Y'AI 'NG'NGAH,

ЙОГ-СОТОТ

Х'ЭЭ—Л'ГЕБ

F'AI THRODOG

УАААХ

Огтрод Ай'Ф

ГЕБЛ—И'Х

ЙОГ-СОТОТ

'НГАХ'НГ АЙ'Й

ЖРО

Эти формулы были настолько пугающими, и он так часто на них натыкался, что, прежде чем доктор успел опомниться, он уже повторял их себе под нос.

В конце концов, однако, он почувствовал, что собрал все документы, которые мог с пользой изучить на данный момент; поэтому решил больше ничего не изучать, пока не соберет всех скептически настроенных психиатров для более масштабного и систематического рейда.

Ему еще предстояло найти скрытую лабораторию, поэтому, оставив чемодан в освещенной комнате, он снова вышел в черный, зловонный коридор, своды которого непрестанно отдавались этим глухим и отвратительным воем.

Следующие несколько комнат, которые он осмотрел, были либо заброшены, либо заполнены лишь обветшалыми ящиками и зловещими свинцовыми гробами; но его глубоко поразил масштаб первоначальных операций Джозефа Курвена. Он подумал о пропавших рабах и моряках, о надругательствах над могилами по всему миру и о том, что, должно быть, увидела последняя группа нападавших; а затем решил, что лучше больше не думать.

Однажды справа от него возвышалась большая каменная лестница, и он предположил, что она ведет к одной из хозяйственных построек Кервенов — возможно, к знаменитому каменному зданию с высокими щелевидными окнами, — если, конечно, ступени, по которым он спускался, вели от фермерского дома с крутой крышей. Внезапно стены, казалось, обрушились впереди, и зловоние и вопли усилились.

Уиллетт увидел, что он вышел на обширное открытое пространство, настолько большое, что свет его фонаря не освещал его насквозь; и, продвигаясь дальше, он натыкался на отдельные массивные колонны, поддерживающие арки крыши.

Спустя некоторое время он достиг круга колонн, сгруппированных подобно монолитам Стоунхенджа, с большим резным алтарем на трех ступенях в центре; резьба на этом алтаре была настолько любопытна, что он подошел, чтобы рассмотреть ее при свете электрического фонаря. Но, увидев, что это такое, он отшатнулся.

содрогаясь, он не остановился, чтобы осмотреть темные пятна, которые изменили цвет верхней поверхности и местами тонкими линиями распространились по бокам.

Вместо этого он обнаружил дальнюю стену и проследил за ней, как она огибала гигантский круг, изредка пронизанный черными дверными проемами и испещренный множеством неглубоких камер с железными решетками и наручниками на цепях, прикрепленных к камню вогнутой задней каменной кладки. Эти камеры были пусты, но ужасный запах и мрачные стоны продолжались, теперь более настойчивые, чем когда-либо, и, казалось, временами сменявшиеся каким-то скользким стуком.

3.

От этого ужасного запаха и этого жуткого шума внимание Уиллетта больше нельзя было отвлечь. В большом колонном зале и то, и другое казалось более невзрачным и отвратительным, чем где бы то ни было, и создавало смутное ощущение, будто находится далеко внизу, даже в этом темном подземном мире таинственности. Прежде чем попытаться подняться по черным аркам, ведущим вниз, доктор осветил каменным полом. Пол был вымощен очень рыхло, и через нерегулярные промежутки встречались плиты, странным образом пронизанные маленькими отверстиями, расположенными в беспорядочном порядке, а в одном месте лежала очень длинная лестница, небрежно брошенная вниз. К этой лестнице, что довольно странно, казалось, прилипло особенно много ужасного запаха, который окутывал все вокруг. Медленно обходя зал, Уиллетту вдруг пришло в голову, что и шум, и запах казались наиболее сильными именно над странно пронизанными плитами, как будто это были грубые люки, ведущие вниз, в еще более глубокую область ужаса. Опустившись на колени у одной из плит, он начал работать руками и обнаружил, что с огромным трудом может сдвинуть её с места. От его прикосновения стоны под ней усилились, и лишь с огромным трепетом он продолжал поднимать тяжёлый камень. Снизу поднялся неописуемый смрад, и голова доктора закружилась, когда он откинул плиту и направил свой фонарь на открытый квадратный ярд зияющей тьмы.

Если Уиллетт ожидал увидеть лестницу, ведущую в какую-то широкую пропасть ужасающего зла, его ждало разочарование; среди этого зловония и треска он различил лишь кирпичную верхнюю часть цилиндрического колодца диаметром примерно полтора метра, без лестницы или других средств спуска. Когда свет осветил колодец, вой внезапно сменился серией ужасных воплей; к ним снова добавился звук слепого, тщетного карабканья и скользкого стука. Исследователь дрожал, не желая даже представлять, что за мерзость может скрываться в этой бездне, но в одно мгновение собрался с духом, чтобы заглянуть за грубо высеченный край; он лег во весь рост и, держа фонарик на расстоянии вытянутой руки, попытался разглядеть, что находится внизу. На секунду он не мог различить ничего, кроме скользкой...

Поросшие мхом кирпичные стены бездонно погружались в эту полуосязаемую дымку мрака, мерзости и мучительного безумия; и тут он увидел, что что-то темное неуклюже и отчаянно прыгает вверх и вниз на дне узкой шахты, которая находилась, должно быть, на глубине от двадцати до двадцати пяти футов ниже каменного пола, где он лежал. Факел дрожал в его руке, но он снова посмотрел, чтобы увидеть, какое живое существо могло быть замуровано там, в темноте этого неестественного колодца; голодавшее от молодого Уорда весь долгий месяц с тех пор, как врачи забрали его, и явно лишь одно из огромного числа заточенных в подобных колодцах, чьи прорезные каменные крышки так густо усеивали пол большой сводчатой пещеры. Что бы это ни было, они не могли лечь в своих тесных помещениях; должно быть, они сидели, скулили, ждали и слабо прыгали все эти ужасные недели с тех пор, как их хозяин бросил их, не обратив на них внимания.

Но Маринус Бикнелл Уиллетт сожалел, что посмотрел еще раз; ведь, несмотря на то, что он был хирургом и ветераном анатомических исследований, с тех пор он изменился.

Трудно объяснить, как один-единственный взгляд на осязаемый объект с измеримыми размерами мог так потрясти и изменить человека; и мы можем лишь сказать, что в некоторых очертаниях и сущностях есть сила символизма и внушения, которая ужасающе воздействует на восприятие чувствительного мыслителя и шепчет страшные намеки на смутные космические взаимосвязи и невыразимые реальности, скрывающиеся за защитными иллюзиями обыденного зрения. В тот второй взгляд Уиллетт увидел такое очертание или сущность, ибо в следующие несколько мгновений он, несомненно, был так же безумен, как любой пациент частной больницы доктора Уэйта. Он уронил электрический фонарик из руки, лишенной мышечной силы и нервной координации, и не обратил внимания на хруст зубов, предвещавший его участь на дне ямы. Он кричал, кричал и кричал голосом, чей фальцетный, полный паники, ни один из его знакомых никогда бы не узнал; И хотя он не мог подняться на ноги, он отчаянно полз и катился по влажному мостовому, где десятки татарских колодцев изливали свой измученный вой и визг, отвечая на его безумные крики. Он рвал руки на грубых, рыхлых камнях и много раз ударялся головой о многочисленные столбы, но все же продолжал идти. Наконец, в кромешной темноте и зловонии он медленно пришел в себя и заткнул уши от монотонного воя, в который стихли всплески визга. Он был весь мокрый от пота и без возможности разжечь свет; пораженный и обезумевший от бездонной тьмы и ужаса, сокрушенный воспоминанием, которое он никогда не сможет стереть. Под ним все еще жили десятки этих существ, и из одной из шахт сняли крышку. Он знал, что то, что он видел, никогда не сможет взобраться по скользким стенам, но все же содрогнулся при мысли о том, что может существовать какая-то скрытая опора.

Что это было, он никогда не скажет. Это было похоже на некоторые изображения на адском алтаре, но оно было живым. Природа никогда не создавала его в такой форме, потому что оно было слишком явно незавершенным. Недостатки были самого удивительного рода, а аномалии пропорций невозможно было описать. Уиллетт соглашается лишь сказать, что это, должно быть, представляло собой сущности, которые Уорд вызывал из несовершенных солей и которые он хранил в рабских или ритуальных целях. Если бы это не имело определенного значения, его изображение не было бы высечено на этом проклятом камне. Это было не самое худшее, что было изображено на этом камне, — но Уиллетт так и не открыл другие ямы. В то время первой связной мыслью в его голове был случайный абзац из старых данных о Курвене, которые он переварил задолго до этого; фраза, использованная Саймоном или Джедедией Орном в том зловещем конфискованном письме к ушедшему колдуну:

«Несомненно, в том, что совершил Х., не было ничего, кроме самого живого ужаса.

«вырос из того, что смог собрать лишь частично».

Затем, ужасно дополняя, а не заменяя этот образ, всплыло воспоминание о тех древних, затянувшихся слухах о сожженном, искорёженном предмете, найденном в полях через неделю после набега на Курвена. Чарльз Уорд однажды рассказал доктору, что старый Слокум говорил об этом объекте: что он не был ни полностью человеческим, ни полностью похожим ни на одно животное, которое жители Паутаксета когда-либо видели или о котором читали.

Эти слова звучали в голове доктора, пока он раскачивался взад-вперед, присев на корточки на закисном каменном полу. Он пытался вытеснить их из памяти и повторял про себя молитву «Отче наш», в конце концов, скатываясь в мнемоническую мешанину, подобную модернистской « Пустоши» мистера Т. С. Элиота, и наконец, возвращаясь к часто повторяющейся двойной формуле, которую он недавно нашел в подземной библиотеке Уорда:

«Y'ai 'ng'ngah, Yog-Sothoth», и так далее до последнего подчеркнутого «Zhro». Казалось, это успокаивало его, и через некоторое время он, пошатываясь, поднялся на ноги, горько оплакивая свой испуганно потерянный фонарик и дико оглядываясь в поисках проблеска света в цепляющей чернильной мгле холодного воздуха. Не думаю, что он бы это сделал; но он напряженно всматривался во все стороны в поисках хоть какого-то слабого отблеска или отражения яркого света, который он оставил в библиотеке. Через некоторое время ему показалось, что он уловил свечение в бесконечно далеком месте, и он, с мучительной осторожностью, пополз туда на четвереньках среди зловония и завывания, постоянно ощупывая дорогу, чтобы не столкнуться с многочисленными огромными колоннами или не упасть в отвратительную яму, которую он обнаружил.

Однажды его дрожащие пальцы коснулись чего-то, что, как он знал, должно было быть ступенями, ведущими к адскому алтарю, и от этого места он отшатнулся в отвращении. В другой раз он наткнулся на пробитую им плиту, и здесь его осторожность стала почти жалкой. Но он не наткнулся на это ужасное отверстие.

В конце концов, из этого отверстия ничего не выходило, чтобы его задержать. То, что находилось там внизу, не издавало ни звука, ни шевелилось. Очевидно, хруст упавшего электрического факела ему не пошёл на пользу. Каждый раз, когда пальцы Уиллетта нащупывали пробитую плиту, он дрожал. Его продвижение по ней иногда усиливало стоны внизу, но обычно это не производило никакого эффекта, поскольку он двигался очень бесшумно. Несколько раз во время его продвижения свечение впереди заметно ослабевало, и он понимал, что различные свечи и лампы, которые он оставил, должны были гаснуть одна за другой. Мысль о том, что он заблудится в кромешной темноте без спичек посреди этого подземного мира кошмарных лабиринтов, заставила его подняться на ноги и побежать, что он мог безопасно сделать теперь, когда миновал открытую яму; ибо он знал, что как только свет погаснет, его единственная надежда на спасение и выживание будет заключаться в том, какую группу помощи мистер Уорд пришлёт, если он не придёт достаточно долгое время. Однако вскоре он вышел из открытого пространства в узкий коридор и точно определил, что свет исходит из двери справа. Через мгновение он добрался до неё и снова оказался в секретной библиотеке молодого Уорда, дрожа от облегчения и наблюдая за мерцанием последней лампы, которая и привела его в безопасное место.

4.

В следующий миг он поспешно заправлял перегоревшие лампы маслом из замеченного им ранее источника, а когда в комнате снова стало светло, огляделся в поисках фонаря для дальнейших поисков. Хотя его и мучил ужас, чувство мрачной решимости оставалось превыше всего; он был твердо намерен не оставить камня на камне в поисках ужасных фактов, стоящих за странным безумием Чарльза Уорда. Не найдя фонаря, он выбрал самый маленький из имеющихся, наполнив карманы свечами и спичками, и взял с собой литровую канистру масла, которую он намеревался хранить про запас в какой-нибудь скрытой лаборатории, которую он мог бы обнаружить за ужасным открытым пространством с его нечистым алтарем и безымянными закрытыми колодцами. Чтобы снова пройти через это пространство, ему потребовалась бы предельная выдержка, но он знал, что это необходимо сделать. К счастью, ни ужасный алтарь, ни открытая шахта не находились рядом с огромной стеной, испещренной камерами, которая ограничивала пространство пещеры, и чьи черные таинственные арки стали бы следующими целями логического поиска.

И вот Уиллетт вернулся в тот огромный колоннадный зал, наполненный зловонием и мучительным воем; он приглушил лампу, чтобы не увидеть издалека адский алтарь или открытую яму с пробитой каменной плитой рядом. Большинство черных дверных проемов вели лишь в небольшие комнаты, некоторые из которых были пусты, а некоторые явно использовались как кладовые; и в нескольких из последних он увидел нечто очень

Причудливые скопления различных предметов. Один из них был набит гниющими и покрытыми пылью тюками лишней одежды, и исследователь пришел в восторг, увидев, что это, несомненно, одежда полуторавековой давности. В другой комнате он обнаружил множество обрывков современной одежды, как будто постепенно готовилось снаряжение для большого отряда людей. Но больше всего ему не нравились огромные медные чаны, которые время от времени появлялись; они, а также зловещие отложения на них. Они нравились ему еще меньше, чем причудливые свинцовые чаши, края которых сохраняли такие отвратительные отложения и вокруг которых витали мерзкие запахи, ощутимые даже над общей зловонием склепа. Пройдя примерно половину всего обхода стены, он обнаружил еще один коридор, похожий на тот, из которого он вышел, и из которого выходило множество дверей. Он приступил к его исследованию; Пройдя через три комнаты среднего размера, не содержащие ничего примечательного, он наконец попал в большую продолговатую комнату, где расположенные в ней строгие резервуары и столы, печи и современные приборы, изредка встречающиеся книги и бесконечные полки с банками и бутылками ясно указывали на то, что это и есть долгожданная лаборатория Чарльза Уорда — и, несомненно, старого Джозефа Курвена, жившего до него.

Зажигая три лампы, которые он обнаружил наполненными и готовыми к использованию, доктор Уиллетт с пристальным интересом осмотрел помещение и все его принадлежности, заметив по относительному количеству различных реагентов на полках, что молодой Уорд, должно быть, больше всего интересовался какой-то областью органической химии. В целом, из этого научного ансамбля, включавшего в себя жутковатый на вид анатомический стол, мало что можно было узнать; так что комната оказалась довольно разочаровывающей. Среди книг лежал потрепанный старый экземпляр трудов Бореллуса, написанный готическим шрифтом, и было странно интересно заметить, что Уорд подчеркнул тот самый отрывок, пометка которого так огорчила доброго мистера.

Мерритт в фермерском доме Кервена более полутора веков назад. Тот старый экземпляр, конечно же, должен был погибнуть вместе с остальной оккультной библиотекой Кервена во время последнего набега. Из лаборатории выходили три арки, и доктор по очереди их осмотрел. Бегло осмотрев, он увидел, что две из них ведут лишь в небольшие кладовые; но они он тщательно обследовал, отмечая груды гробов в разной степени повреждения и содрогаясь при виде двух или трех из немногих табличек с надписями, которые ему удалось расшифровать. В этих комнатах также хранилось много одежды и несколько новых, плотно прибитых гвоздями коробок, которые он не стал осматривать. Самыми интересными, пожалуй, были некоторые странные предметы, которые он посчитал фрагментами старого лабораторного оборудования Джозефа Кервена. Они пострадали от рук налетчиков, но все еще были частично узнаваемы как химические принадлежности георгианской эпохи.

Третий арочный проем вел в очень просторную комнату, полностью заставленную полками, в центре которой стоял стол с двумя лампами. Уиллет зажег эти лампы и в их ярком свете изучал бесконечные полки, окружавшие его. Некоторые верхние ярусы были совершенно пусты, но большая часть пространства была заполнена небольшими странными свинцовыми кувшинами двух основных типов: один высокий и без ручек, как греческий лекиф или кувшин для масла, а другой с одной ручкой и по размерам напоминающий кувшин фалерона. Все они имели металлические пробки и были покрыты причудливыми символами, вылепленными в низком рельефе. Вскоре доктор заметил, что эти кувшины были классифицированы с большой строгостью: все лекифы находились на одной стороне комнаты с большой деревянной табличкой «Хранители» над ними, а все фалероны — на другой, соответственно, с табличкой «Материя». На каждом из кувшинов или сосудов, за исключением некоторых на верхних полках, которые оказались пустыми, была картонная бирка с номером, по-видимому, относящимся к каталогу; и Уиллет решил немедленно поискать последний. Однако на данный момент его больше интересовала природа всего собрания в целом; и он экспериментально открыл несколько лекиф и фалеронов наугад, чтобы сделать приблизительное обобщение. Результат был неизменным. Оба типа сосудов содержали небольшое количество вещества одного вида: мелкий пыльный порошок очень легкого веса и множества оттенков тусклого, нейтрального цвета. Для цветов, которые составляли единственную точку различия, не было очевидного способа утилизации; и не было различия между тем, что находилось в лекифах, и тем, что находилось в фалеронах. Голубовато-серый порошок мог находиться рядом с розовато-белым, и любой порошок в фалероне мог иметь свой точный аналог в лекифосе. Самой отличительной чертой порошков была их нелипкость. Уиллетт высыпал себе одну рюмку в ладонь, а когда возвращал ее в кувшин, обнаруживал, что на ладони не осталось ни следа.

Значение этих двух знаков озадачило его, и он задался вопросом, почему этот набор химикатов так радикально отличается от тех, что хранятся в стеклянных банках на полках собственно лаборатории. «Custodes», «Materia» — так на латыни означало…

«Стражница» и «Материалы» соответственно — и тут его осенило воспоминание о том, где он раньше видел это слово «Стражница» в связи с этой ужасной тайной. Это было, конечно же, в недавнем письме доктору Аллену, якобы от старого Эдварда Хатчинсона; и фраза звучала так:

«Не было необходимости держать стражников в строю и откусывать им головы, и это приносило большую пользу в случае неприятностей, как вы тоже хорошо знаете».

Что это означало? Но подождите — разве не было еще одной отсылки к

«Охранники» в этом деле, о которых он совершенно забыл, читая письмо Хатчинсона? В старые добрые, ничем не секретные времена Уорд рассказывал ему о дневнике Элеазара Смита, в котором описывалось шпионаж за Смитом и Уиденом на ферме Кервен, и в этой ужасной хронике упоминалось о

Разговоры, подслушанные перед тем, как старый волшебник полностью скрылся под землей. Смит и Уиден настаивали, что там происходили ужасные беседы, в которых фигурировали Курвен, некоторые из его пленников и стражи тех, кто его пленил. пленных. Эти охранники, по словам Хатчинсона или его аватара, «отрубили им головы», так что теперь доктор Аллен не мог поддерживать их в форме. И если не в форма, как иначе, кроме как с помощью «солей», которыми, по-видимому, занималась эта группа волшебников, стремясь превратить как можно больше человеческих тел или скелетов?

Так вот что содержали в себе эти лекиты: чудовищные плоды нечестивых обрядов и деяний, предположительно завоеванные или запуганные до такой степени, что, будучи призванными каким-то адским заклинанием, они могли помочь в защите своего богохульного господина или в допросе тех, кто не был столь склонен к этому?

Уиллетт содрогнулся при мысли о том, что он вливал и выливал из рук, и на мгновение почувствовал непреодолимое желание в панике убежать из этой пещеры с ужасными полками и их безмолвными, а может быть, и наблюдающими стражами. Затем он подумал о «Материи» — в бесчисленных кувшинах Фалерона на другом конце комнаты. И о солях тоже — и если не о солях «стражей», то о солях чего? Бога!

Неужели здесь лежат смертные реликвии половины титанов мысли всех времен; вырванные верховными упырями из склепов, где мир считал их в безопасности, и подчиненные воле безумцев, стремившихся выкачать их знания для какой-то еще более дикой цели, конечный эффект которой, как намекнул бедный Чарльз в своей безумной записке, коснется «всей цивилизации, всех законов природы, возможно, даже судьбы Солнечной системы и Вселенной»? И Маринус Бикнелл Уиллетт просеял их пыль сквозь свои руки!

Затем он заметил небольшую дверь в дальнем конце комнаты и, успокоившись, подошел к ней, чтобы рассмотреть грубо высеченный над ней знак. Это был всего лишь символ, но он наполнил его смутным духовным ужасом; ведь один его друг, страдающий от мрачных снов, однажды нарисовал его на бумаге и рассказал ему о некоторых его значениях в темной бездне сна. Это был знак Кота, который сновидцы видят над аркой некой черной башни, одиноко стоящей в сумерках, — и Уиллету не понравилось то, что его друг Рэндольф Картер сказал о его силе. Но мгновение спустя он забыл о знаке, узнав новый едкий запах в пропитанном зловонием воздухе. Это был скорее химический, чем животный запах, и он явно исходил из комнаты за дверью. И это был, несомненно, тот же запах, который пропитал одежду Чарльза Уорда в тот день, когда врачи забрали его. Так вот где юношу прервал последний призыв? Он был мудрее старого Джозефа Курвена, ибо не сопротивлялся. Уиллетт, смело решив проникнуть во все чудеса и кошмары, которые только могли содержаться в этом потустороннем мире, схватил маленькую лампу и переступил порог. Навстречу ему прокатилась волна безымянного ужаса, но он не поддался ни капризу, ни интуиции. Там ничего не было.

Он жив и не мог причинить ему вред, и его не остановили в его стремлении пронзить зловещее облако, поглотившее его пациента.

Комната за дверью была средних размеров и не имела мебели, кроме стола, одного стула и двух групп странных механизмов с зажимами и колесами, которые Уиллетт через мгновение узнал как средневековые орудия пыток. По одну сторону двери стояла стойка с жестокими кнутами, над которой находились полки с пустыми рядами неглубоких свинцовых чаш на подставках, имеющих форму греческих килик. По другую сторону стоял стол; на нем, словно на время или в спешке, были расставлены мощные лампы Арганда, блокнот и карандаш, а также два лекита с пробками с полок снаружи, расположенные в неровных местах.

Уиллетт зажег лампу и внимательно посмотрел на блокнот, пытаясь разглядеть, какие заметки мог делать молодой Уорд, когда его прервали; но не нашел ничего более понятного, чем следующие разрозненные фрагменты в этой корявой рукописи Кервена, которые не проливали свет на дело в целом:

«Б. не умер. Сбежал за стены и обнаружил место внизу».

«Видел старика В. Сайе Саваоф и узнал Путь.

«Трижды воздвигли Йог-Сотота , и на следующий день он был спасен».

«Ф. стремился искоренить все знания и умения, необходимые для воспитания пришедшего извне».

Когда мощный огонь Арганда осветил всю комнату, доктор увидел, что стена напротив двери, между двумя группами пыточных приспособлений в углах, была покрыта крючками, на которых висели бесформенные одежды довольно мрачного желтовато-белого цвета. Но гораздо интереснее были две пустые стены, обе из которых были густо покрыты мистическими символами и формулами, грубо высеченными в гладком обработанном камне. На влажном полу также были видны следы резьбы; и без особых трудностей Уиллетт расшифровал огромную пентаграмму в центре, с простым кругом шириной около трех футов посередине между ней и каждым углом. В одном из этих четырех кругов, рядом с тем местом, где небрежно была брошена желтоватая одежда, стоял неглубокий киликс, подобный тем, что находятся на полках над плетью; а чуть за его пределами находился один из кувшинов Фалерона с полок в другой комнате, на его бирке был номер 118. Он был не закрыт пробкой и при осмотре оказался пустым; Но исследователь содрогнулся, увидев, что киликса там не было. В его неглубокой части, спасенный от рассеивания лишь отсутствием ветра в этой уединенной пещере, лежало небольшое количество сухого, тускло-зеленоватого выцветающего порошка, который, должно быть, находился в кувшине; и Уиллетт чуть не сошел с ума от осознания, которое нахлынуло на него, когда он постепенно сопоставлял различные элементы и предпосылки этой сцены. Плетки и орудия пыток, пыль или соли из кувшина «Материи», два лекита с полки «Хранителей», одежды, формулы на стенах, заметки на

Блокнот, намеки из писем и легенд, тысячи мимолетных взглядов, сомнений и предположений, которые терзали друзей и родителей Чарльза Уорда, — все это охватило доктора приливной волной ужаса, когда он увидел этот сухой зеленоватый порошок, рассыпанный в свинцовой киликсе на постаменте на полу.

Однако, с трудом собрав силы, Уиллетт взял себя в руки и начал изучать формулы, высеченные на стенах. По запятнанным и покрытым коркой буквам было очевидно, что они были вырезаны во времена Джозефа Курвена, а их текст был смутно знаком тому, кто много читал о Курвене или углублялся в историю магии. Доктор ясно узнал одну из них — ту, которую миссис Уорд слышала в исполнении своего сына в ту зловещую Страстную пятницу годом ранее, и ту, которую, по словам авторитета, он считал очень страшным заклинанием, обращенным к тайным богам за пределами обычных сфер. Здесь оно было написано не совсем так, как миссис Уорд записала по памяти, и не так, как авторитет показал ему на запрещенных страницах «Элифаса Леви»; но его подлинность была безошибочна, и такие слова, как Саваоф, Метратон, Слова Альмусина и Зариатнатмика вызвали дрожь ужаса у искателя, который увидел и почувствовал столько космического ужаса совсем рядом.

Это было на левой стене при входе в комнату. Правая стена была не менее испещрена надписями, и Уиллетт почувствовал некоторое узнавание, когда наткнулся на пару формул, так часто встречающихся в недавних заметках в библиотеке. В общих чертах, они были одинаковыми; с древними символами

Надписи «Голова дракона» и «Хвост дракона» гласят так же, как и в каракулях Уорда.

Но написание значительно отличалось от современных версий, как будто у старого Курвена был другой способ записи звука, или как будто более поздние исследования разработали более мощные и совершенные варианты рассматриваемых заклинаний. Доктор пытался согласовать выточенную версию с той, которая все еще не давала ему покоя, и это оказалось трудно. Там, где заученный им текст начинался с «Y'ai 'ng'ngah, Yog-Sothoth», эта эпиграфическая надпись начиналась как «Aye, engengah, Yogge-Sothotha»; что, по его мнению, серьезно мешало бы слогоделению второго слова.

По мере того как более поздний текст прочно входил в его сознание, это несоответствие тревожило его; и он обнаружил, что произносит вслух первую из формул, пытаясь согласовать задуманное им звучание с вырезанными буквами. Странный и угрожающий в этой бездне древнего богохульства звучал его голос; его акценты были настроены на монотонное пение, либо под влиянием прошлого и неизвестного, либо под влиянием адского примера того глухого, безбожного воя из преисподней, чьи нечеловеческие ритмы ритмично поднимались и опускались вдали сквозь зловоние и темноту.

«Я'АИ 'НГ'НГАХ,

ЙОГ-СОТОТ

Х'ЭЭ—Л'ГЕБ

F'AI THRODOG

УАААХ!"

Но что это был за холодный ветер, который внезапно поднялся в самом начале пения? Лампы уныло потрескивали, и мрак сгущался так сильно, что буквы на стене почти исчезали из виду. Появился также дым и едкий запах, который полностью заглушал зловоние из далеких колодцев; запах, похожий на тот, который он чувствовал раньше, но бесконечно сильнее и резче. Он отвернулся от надписей и посмотрел на комнату с ее странным содержимым, и увидел, что киликс на полу, в котором лежал зловещий выцветающий порошок, испускал облако густого зеленовато-черного пара удивительного объема и непрозрачности. Этот порошок — Боже мой! — он был взят с полки «Материи» — что он делал сейчас и что послужило его причиной? Формула, которую он пел — первая из двух — Голова Дракона, восходящий узел — Благословенный Спаситель, неужели это она? ...

Доктор зашатался, и в его голове пронеслись бессвязные обрывки всего, что он видел, слышал и читал об ужасном случае Джозефа Курвена и Чарльза Декстера Уорда. «Ещё раз говорю вам: не вызывайте никого, кого вы не можете записать… Держите слова наготове всегда и не останавливайтесь, чтобы убедиться, если есть хоть малейшее сомнение в ком-либо … Три беседы с тем, кто был там похоронен …» Милость Небесная, что это за форма? Что скрывается за расходящимся дымом?

5.

Маринус Бикнелл Уиллетт не надеется, что хоть какой-то фрагмент его рассказа будет воспринят правдоподобно, за исключением нескольких сочувствующих друзей, поэтому он не пытался рассказать его за пределами своего самого близкого круга. Лишь немногие посторонние когда-либо слышали его вслух, и большинство из них смеются и замечают, что доктор, несомненно, стареет. Ему посоветовали взять длительный отпуск и избегать будущих случаев, связанных с психическими расстройствами. Но мистер Уорд знает, что опытный врач говорит лишь ужасную правду. Разве он сам не видел зловонную щель в подвале бунгало? Разве Уиллетт не отправил его домой в одиннадцать часов утра, обессиленного и больного? Разве он не звонил доктору напрасно вечером и на следующий день, и разве он не поехал в само бунгало в полдень следующего дня, обнаружив своего друга без сознания, но невредимым, на одной из кроватей наверху? Уиллетт тяжело дышал и медленно открыл глаза, когда мистер Уорд дал ему немного

Из машины принесли бренди. Затем он вздрогнул и закричал, вопя:

«Эта борода… эти глаза… Боже, кто ты такой?» Очень странные слова для стройного, голубоглазого, чисто выбритого джентльмена, которого он знал с детства.

В ярком полуденном солнечном свете бунгало выглядело неизменным с предыдущего утра. Одежда Уиллетта была в идеальном состоянии, за исключением нескольких пятен и потертостей на коленях, и лишь слабый едкий запах напомнил мистеру Уорду о том, что он почувствовал от своего сына в тот день, когда того отвезли в больницу. Фонарик доктора отсутствовал, но его чемодан был на месте, такой же пустой, как и тогда, когда он его принес. Не вдаваясь в объяснения, и явно с большим моральным усилием, Уиллетт, шатаясь, спустился в подвал и попытался пройти по роковой площадке перед ваннами. Она была непреклонна. Перейдя туда, где он оставил свою еще неиспользованную сумку с инструментами накануне, он взял зубило и начал отковыривать упрямые доски одну за другой. Под гладким бетоном все еще был виден, но никаких отверстий или проколов больше не осталось. На этот раз ничто не вызвало отвращения у озадаченного отца, который последовал за доктором вниз; Под досками виднелся лишь гладкий бетон — ни зловония из колодца, ни мира подземных ужасов, ни тайной библиотеки, ни бумаг Кервена, ни кошмарных ям зловония и воя, ни лаборатории, ни полок, ни высеченных формул, нет… Доктор Уиллетт побледнел и вцепился в молодого человека. «Вчера, — тихо спросил он, — вы видели это здесь… и чувствовали запах?» И когда мистер Уорд, сам охваченный ужасом и изумлением, нашел в себе силы утвердительно кивнуть, врач издал полувздох и полустон, и в свою очередь кивнул. «Тогда я вам расскажу», — сказал он.

Итак, целый час в самой солнечной комнате наверху врач шепотом рассказывал свою ужасающую историю изумленному отцу. Больше нечего было рассказывать, кроме того, как показалась эта фигура, когда зеленовато-черный пар из киликса рассеялся, и Уиллетт был слишком уставшим, чтобы спросить себя, что же на самом деле произошло. Оба мужчины бесполезно качали головами в растерянности, и однажды мистер Уорд тихонько предположил: «Вы думаете, будет ли какая-нибудь польза от раскопок?» Врач молчал, ибо казалось маловероятным, что человеческий разум ответит, когда силы неведомых сфер так жизненно вторглись по эту сторону Великой Бездны. Мистер Уорд снова спросил: «Но куда оно делось? Оно привело вас сюда, знаете ли, и каким-то образом заделало дыру». И Уиллетт снова позволил молчанию ответить за него.

Но в конце концов, это был не последний этап дела. Потянувшись за платком перед тем, как встать и уйти, доктор Уиллетт нащупал в кармане клочок бумаги, которого там раньше не было, рядом с которым лежали свечи и спички, которые он схватил в исчезнувшем хранилище.

Это был обычный лист бумаги, явно вырванный из дешевого блокнота в той сказочной комнате ужасов где-то под землей, и надписи на нем были сделаны обычным карандашом — несомненно, тем самым, который лежал рядом с блокнотом. Он был небрежно сложен, и за слабым едким запахом загадочной комнаты не было никаких отпечатков или пометок, кроме этих. Но сам текст действительно источал чудо; здесь не было никакого почерка благопристойной эпохи, а лишь напряженные штрихи средневековой тьмы, едва разборчивые для обывателей, которые теперь напрягали зрение, но содержащие сочетания символов, которые казались смутно знакомыми. Вот это краткое, нацарапанное сообщение, и его загадочность придала смысл потрясенной парочке, которая тотчас же спокойно направилась к машине Уорда и приказала отвезти ее сначала в тихую столовую, а затем в библиотеку Джона Хэя на холме.

В библиотеке легко было найти хорошие палеографические справочники, и над ними двое мужчин ломали голову, пока вечерний свет не засиял из-под большой люстры. В конце концов они нашли то, что им было нужно. Эти буквы действительно не были фантастическим вымыслом, а обычным почерком очень мрачной эпохи. Это были остроконечные саксонские минускулы VIII или IX века нашей эры, и они вызывали воспоминания о грубых временах, когда под свежей христианской оболочкой незаметно пробуждались древние верования и древние обряды, а бледная луна Британии порой наблюдала за странными деяниями в римских руинах Кэрлеона и Хексема, а также у башен вдоль разрушающейся стены Адриана. Слова были написаны на таком латыни, какую могли помнить варварские времена: « Corvinus necandus est.

Труп aq(ua) forti растворендум, не включая aq(ui)d retinendum. Такс ут potes. — что можно приблизительно перевести как: «Курвена нужно убить. Тело должно быть растворено в aqua fortis, и ничего нельзя удерживать. Сохраняйте молчание, насколько это возможно».

Уиллетт и мистер Уорд молчали и были в недоумении. Они столкнулись с неизвестным и обнаружили, что им не хватает эмоций, чтобы отреагировать на него так, как они смутно полагали, что должны. Уиллетт, в особенности, почти исчерпал свою способность воспринимать новые впечатления, полные благоговения; и оба мужчины сидели неподвижно и беспомощно, пока закрытие библиотеки не вынудило их уйти. Затем они вяло поехали в особняк Уордов на Проспект-стрит и бесцельно разговаривали до поздней ночи. Доктор отдохнул к утру, но домой не поехал. И он все еще был там в воскресенье днем, когда пришло телефонное сообщение от детективов, которым было поручено разыскать доктора Аллена.

Мистер Уорд, нервно расхаживавший в халате, лично ответил на звонок и велел мужчинам приехать пораньше на следующий день, когда услышит, что их отчет почти готов. И Уиллетт, и он были рады, что этот этап дела обретает форму, ибо каково бы ни было происхождение странного крошечного...

В сообщении казалось совершенно очевидным, что «Курвен», которого необходимо уничтожить, — это не кто иной, как бородатый и очкастый незнакомец. Чарльз боялся этого человека и в своем отчаянном послании написал, что его нужно убить и растворить в кислоте. Более того, Аллен получал письма от странных колдунов в Европе под именем Курвен и явно считал себя воплощением ушедшего некроманта. И вот теперь из нового, неизвестного источника пришло сообщение о том, что «Курвена» нужно убить и растворить в кислоте. Связь была слишком очевидной, чтобы быть выдумкой; и кроме того, разве Аллен не планировал убить молодого Уорда по совету существа по имени Хатчинсон? Конечно, письмо, которое они видели, так и не дошло до бородатого незнакомца; но из его текста они поняли, что Аллен уже разработал план действий в отношении юноши, если тот станет слишком «брезгливым».

Без сомнения, Аллена необходимо арестовать; и даже если самые радикальные меры не будут приняты, его следует поместить туда, где он не сможет причинить вреда Чарльзу Уорду.

В тот же день, в надежде вопреки всему выудить хоть какую-то информацию о сокровенных тайнах из единственного доступного источника, способного её предоставить, отец и доктор отправились вниз по заливу и навестили молодого Чарльза в больнице. Уиллетт просто и серьёзно рассказал ему всё, что обнаружил, и заметил, как тот побледнел, когда каждое описание подтверждало правдивость находки. Доктор использовал все возможные драматические приёмы и ожидал, что Чарльз поморщится, когда он затронет тему засыпанных ям и безымянных гибридов внутри. Но Уорд не поморщился. Уиллетт сделал паузу, и его голос стал возмущенным, когда он заговорил о том, как эти существа голодают. Он обрушился на юношу с шокирующей бесчеловечностью и вздрогнул, когда в ответ услышал лишь сардонический смех. Чарльз, отбросив бесполезные притворства о том, что склепа не существует, похоже, увидел в этом деле какую-то ужасную шутку и хрипло усмехнулся чему-то, что его позабавило. Затем он прошептал, с акцентом, который был вдвойне ужасен из-за дрожащего голоса:

«Черт возьми, они едят , но им это не нужно! Вот уж действительно редкость! Месяц без еды, говорите? Да ладно, сэр, будьте скромнее! Знаете, над бедным стариком Уипплом и его добродетельной бравадой подшучивали! Уничтожить всё подряд, что ли?»

Чёрт возьми, он был почти глух от шума извне и ничего не видел и не слышал из колодцев! Он даже не подозревал, что они там есть! Чёрт возьми, эти проклятые твари воют там, внизу, с тех пор, как появился Курвен! «Это было сделано сто пятьдесят семь лет назад!»

Но большего от юноши Уиллетт добиться не смог. В ужасе, но почти против своей воли убежденный, он продолжил свой рассказ в надежде, что какой-нибудь случай выведет слушателя из безумного спокойствия, которое он сохранял.

Глядя на лицо юноши, врач не мог не почувствовать какой-то ужас.

Изменения, произошедшие за последние месяцы. Поистине, мальчик навлек на себя с небес безымянные ужасы. Когда зашла речь о комнате с формулами и зеленоватой пылью, Чарльз впервые оживился.

Услышав, что Уиллетт прочитал на блокноте, он озадачился и мягко заметил, что эти записи старые и не представляют никакой значимости для тех, кто не знаком с историей магии.

«Но, — добавил он, — если бы вы только знали, как назвать то, что я вылил в чашку, вас бы здесь не было, чтобы рассказать мне об этом. Это был номер 118, и я полагаю, вы бы вздрогнули, если бы посмотрели его в моем списке в другой комнате. Я никогда не поднимал этот вопрос, но я собирался упомянуть его в тот день, когда вы пришли пригласить меня сюда».

Затем Уиллетт рассказал о формуле, которую он произнес, и о появившемся зеленовато-черном дыме; и, делая это, он впервые увидел, как на лице Чарльза Уорда появился настоящий страх. «Он появился, и ты жив?» Когда Уорд прохрипел эти слова, его голос, казалось, вот-вот вырвется из-под оков и погрузится в бездны странного резонанса. Уиллетт, одаренный внезапной интуицией, решил, что понимает ситуацию, и вплел в свой ответ предостережение из письма, которое он помнил. «№ 118, говорите? Но не забывайте, что камни Теперь все изменилось в девяти случаях из десяти. Никогда нельзя быть уверенным, пока не попробуешь. «Вопрос!» — воскликнул он. И тут же, без предупреждения, достал крошечное сообщение и показал его пациенту. Результат был просто превосходным, Чарльз Уорд тут же потерял сознание.

Вся эта беседа, разумеется, велась в строжайшей тайне, чтобы местные психиатры не обвинили отца и врача в поощрении безумца в его бредовых идеях. Доктор Уиллетт и мистер Уорд без посторонней помощи подняли пострадавшего юношу и положили его на кушетку. Придя в себя, пациент много раз бормотал что-то, что он должен немедленно передать Орну и Хатчинсону; поэтому, когда к нему, казалось, полностью вернулось сознание, доктор сказал ему, что по крайней мере одно из этих странных существ — его заклятый враг и дал доктору Аллену совет по его убийству. Это откровение не произвело видимого эффекта, и прежде чем оно было сделано, посетители увидели, что их хозяин уже выглядел как преследуемый человек. После этого он больше не хотел разговаривать, поэтому Уиллетт и отец вскоре ушли, оставив предостережение против бородатого Аллена, на что юноша лишь ответил, что с этим человеком все в порядке и он никому не причинит вреда, даже если пожелает. Это было сказано со зловещим смешком, который было очень больно слышать. Их не беспокоило, какие-либо сообщения Чарльз мог бы написать этой чудовищной парочке в Европе, поскольку они знали, что больничные власти изымают всю исходящую почту для цензуры и не одобрят ни одного дикого или экстравагантного послания.

Однако у истории с Орном и Хатчинсоном, если таковыми действительно были изгнанные колдуны, есть любопытное продолжение. Движимый каким-то смутным предчувствием среди ужасов того периода, Уиллетт договорился с международным бюро по сбору газетных вырезок о важных текущих преступлениях и происшествиях в Праге и Восточной Трансильвании; и через шесть месяцев он, как ему казалось, обнаружил две очень важные вещи среди множества полученных и переведенных им материалов. Одна из них — полное разрушение дома ночью в старейшем квартале Праги и исчезновение злого старика по имени Йозеф Надек, который жил в нем в одиночестве с тех пор, как кто-либо себя помнил. Другой катастрофой стал взрыв титана в трансильванских горах к востоку от Ракуса, а также полное уничтожение вместе со всеми обитателями печально известного замка Ференци, о хозяине которого так плохо отзывались крестьяне и солдаты, что его вскоре вызвали бы в Бухарест на серьёзный допрос, если бы этот инцидент не оборвал его и без того долгую карьеру, предшествовавшую забвению. Уиллетт утверждает, что рука, написавшая эти микротексты, умела обращаться и с более сильным оружием; и что, хотя Курвен был оставлен ему на расправу, писатель смог найти и разобраться с самим Орном и Хатчинсоном. О том, какой могла быть их судьба, доктор старается не думать.

6.

На следующее утро доктор Уиллетт поспешил в дом Уордов, чтобы присутствовать при прибытии детективов. Он считал, что уничтожение или заключение Аллена — или Кервена, если считать неявное утверждение о реинкарнации обоснованным — должно быть осуществлено любой ценой, и он передал эту убежденность мистеру Уорду, пока они сидели и ждали прибытия детективов. На этот раз они были внизу, поскольку верхние этажи дома стали избегать из-за странной тошноты, которая висела над ними неопределенно долго; тошноты, которую старшие слуги связывали с каким-то проклятием, оставленным исчезнувшим портретом Кервена.

В девять часов трое детективов явились и немедленно изложили все, что хотели. К сожалению, им не удалось найти Браву Тони Гомеса, как они надеялись, и они не обнаружили ни малейшего следа источника или нынешнего местонахождения доктора Аллена; но им удалось собрать значительное количество местных впечатлений и фактов, касающихся немногословного незнакомца. Аллен производил на жителей Паутаксета впечатление смутно неестественного существа, и все были уверены, что его густая песочная борода была либо крашеной, либо накладной — убеждение, которое окончательно подтвердилось обнаружением такой накладной бороды вместе с парой темных очков в его комнате в злополучном бунгало. Его голос, как мог подтвердить мистер Уорд по своему единственному телефону,

В его разговоре чувствовалась глубина и пустота, которые невозможно забыть; а взгляд его казался злобным даже сквозь дымчатые очки в роговой оправе.

В ходе переговоров один лавочник увидел образец его почерка и заявил, что он очень странный и корявый; это подтвердили карандашные заметки без ясного смысла, найденные в его комнате и опознанные торговцем. В связи со слухами о вампиризме, распространявшимися прошлым летом, большинство сплетников считали, что настоящим вампиром был Аллен, а не Уорд. Также были получены показания от чиновников, посетивших бунгало после неприятного инцидента с ограблением грузовика.

Они не чувствовали в докторе Аллене ничего зловещего, но узнали в нем доминирующую фигуру в странном, темном коттедже. В помещении было слишком темно, чтобы рассмотреть его отчетливо, но они бы узнали его снова, если бы увидели. Его борода выглядела странно, и им показалось, что у него есть небольшой шрам над темным правым глазом в очках. Что касается обыска комнаты Аллена, то детективы не нашли ничего определенного, кроме бороды и очков, а также нескольких карандашных заметок, написанных неразборчивым почерком, который, как сразу заметил Уиллетт, был идентичен почерку из старых рукописей Кервена и объемных недавних заметок молодого Уорда, найденных в исчезнувших катакомбах ужаса.

Доктор Уиллетт и мистер Уорд, по мере постепенного раскрытия этих данных, почувствовали глубокий, тонкий и коварный космический страх и почти дрожали, пытаясь осмыслить смутную, безумную мысль, которая одновременно пришла им в голову. Накладная борода и очки — неровный почерк Кервена — старый портрет с крошечным шрамом — и изменившаяся молодость на... Больница с таким шрамом — этот глубокий, глухой голос по телефону — разве не об этом напомнил мистеру Уорду тот жалкий голос, до которого, по его словам, он теперь докатился? Кто когда-либо видел Чарльза и Аллена вместе? Да, чиновники видели однажды, но кто позже?

Разве не после ухода Аллена у Чарльза внезапно пропал нарастающий страх, и он стал жить целиком в бунгало? Кервен — Аллен — Уорд — в каком кощунственном и отвратительном слиянии оказались два возраста и два человека? Это проклятое сходство картины с Чарльзом — разве она не смотрела и не смотрела, не следила взглядом за мальчиком по комнате?

Почему же и Аллен, и Чарльз копировали почерк Джозефа Курвена, даже оставаясь наедине и не подозревая об этом? А затем – ужасные деяния этих людей.

—Затерянный склеп ужасов, состаривших доктора за одну ночь; голодные чудовища в мерзких ямах; ужасная формула, давшая такие безымянные результаты; послание, написанное мельчайшими щепотками и найденное в кармане Уиллетта; бумаги и письма, и все разговоры о могилах, «солях» и открытиях —

К чему всё это привело? В конце концов, мистер Уорд поступил наиболее разумно.

Собравшись с духом, чтобы не осознать, зачем он это сделал, он передал детективам статью, чтобы те показали ее владельцам магазинов в Паутуксете, которые ее видели.

Зловещий доктор Аллен. В статье была фотография его несчастного сына, на которой он теперь аккуратно нарисовал чернилами пару тяжелых очков и черную заостренную бороду, которые мужчины принесли из комнаты Аллена.

Два часа он ждал с доктором в этом душном доме, где страх и зловоние медленно нарастали, а пустая панель в библиотеке наверху злобно смотрела, злобно смотрела и злобно смотрела. Затем мужчины вернулись. Да. Измененные Фотография довольно неплохо передавала сходство с доктором Алленом. Мистер Уорд побледнел, и Уиллетт вытер внезапно увлажнившийся лоб платком. Аллен…

Уорд — Курвен — это становилось слишком ужасным, чтобы можно было связно мыслить. Что мальчик вызвал из пустоты, и что она с ним сделала? Что, собственно, произошло от начала до конца? Кто этот Аллен, который хотел убить Чарльза, посчитав его слишком «брезгливым», и почему его предназначенная жертва написала в постскриптуме к этому безумному письму, что его нужно полностью уничтожить кислотой? Почему в крошечном послании, о происхождении которого никто не смел догадываться, говорилось, что «Курвена» тоже нужно уничтожить? В чем заключались изменения , и когда произошла заключительная стадия? В тот день, когда он получил свою безумную записку — он нервничал все утро, — затем произошли перемены.

Он незаметно выскользнул и, гордо развязно, прошел мимо нанятых для его охраны людей. Это было в то время, когда он был вне дома. Но нет — разве он не вскрикнул от ужаса, войдя в свой кабинет — именно в эту комнату? Что он там обнаружил?

Или подождите — что же его нашло? Этот подобие, которое смело появилось, не исчезнув, — неужели это была чужеродная тень и ужас, навязывающие себя дрожащей фигуре, которая никогда и не выходила? Разве дворецкий не говорил о странных звуках?

Уиллетт позвонил мужчине и задал ему несколько тихих вопросов. Это, несомненно, было ужасное дело. Раздавались звуки — крик, вздох, удушье, какой-то грохот, скрип или стук, или все вместе. И мистер Чарльз был совсем другим, когда, не сказав ни слова, вышел. Дворецкий дрожал, когда говорил, и вдыхал тяжелый воздух, дувший из открытого окна наверху. Ужас определенно окутал дом, и только деловитые детективы не смогли в полной мере ощутить его. Даже они были беспокойны, потому что это дело таило в себе смутные элементы, которые их совсем не радовали. Доктор Уиллетт глубоко и быстро размышлял, и его мысли были ужасными. Время от времени он почти начинал бормотать, прокручивая в голове новую, ужасающую и все более убедительную цепочку кошмарных событий.

Затем мистер Уорд жестом показал, что конференция окончена, и все, кроме него и доктора, покинули комнату. Было уже полдень, но тени надвигающейся ночи, казалось, окутывали особняк, населенный привидениями. Уиллетт начал говорить.

Он очень серьезно отнесся к своему хозяину и настоятельно попросил его оставить большую часть будущих исследований ему. Он предсказал, что будут некоторые неприятные моменты, которые друг сможет перенести лучше, чем родственник. Как семейный врач, он должен иметь полную свободу действий, и первое, что ему было нужно, — это время в одиночестве и без помех в заброшенной библиотеке наверху, где старинный каминный портал окутал себя аурой зловещего ужаса, более сильной, чем когда черты лица Джозефа Курвена хитро взглянули вниз с живописной панели.

Мистер Уорд, ошеломленный потоком гротескных болезненных мыслей и немыслимо сводящих с ума предложений, обрушившихся на него со всех сторон, мог лишь смириться; и полчаса спустя доктор был заперт в отчужденной комнате с панелями из Олни-Корт. Отец, прислушиваясь снаружи, слышал невнятные звуки движения и рытья, а затем — скрип и гудок, словно открывалась туго запертая дверца шкафа.

Затем раздался приглушенный крик, что-то вроде фырканья и хруста открывавшейся дверцы. Почти сразу же зазвенел ключ, и в холле появился Уиллетт, изможденный и жуткий, требуя дров для настоящего камина на южной стене комнаты. Печи недостаточно, сказал он, а электрические поленья малополезны. Мистер Уорд, испытывая сильное желание, но не решаясь задать вопросы, отдал необходимые распоряжения, и человек принес несколько крепких сосновых поленьев, содрогаясь, входя в пропитанный запахом воздух библиотеки, чтобы положить их в камин. Тем временем Уиллетт поднялся в разобранную лабораторию и принес несколько мелочей, не включенных в переезд в июле. Они лежали в закрытой корзине, и мистер Уорд так и не увидел, что это было.

Затем доктор снова заперся в библиотеке, и по клубам дыма, которые спускались из дымохода за окна, стало ясно, что он разжег огонь. Позже, после сильного шороха газет, снова послышались странный скрип и лязг; за ними последовал глухой стук, который никому из подслушивавших не понравился. Затем послышались два приглушенных крика Уиллетта, а сразу за ними — свистящий шорох неопределенной ненависти. Наконец дым, который ветер нес из дымохода, стал очень темным и едким, и все пожелали, чтобы погода избавила их от этого удушающего и ядовитого наплыва странных испарений. У мистера Уорда закружилась голова, и слуги сбились в кучу, чтобы наблюдать, как ужасный черный дым опускается вниз. После долгого ожидания пары, казалось, рассеялись, и за запертой дверью послышались полубесформенные звуки скрежета, подметания и других мелких работ. И наконец, после того как кто-то из шкафчиков захлопнул дверь, появился Уиллетт — печальный, бледный и изможденный, несущий корзину, накрытую тканью, которую он взял из шкафа.

Лаборатория на верхнем этаже. Он оставил окно открытым, и в эту некогда проклятую комнату вливал огромный поток чистого, полезного воздуха, смешиваясь со странным новым запахом дезинфицирующих средств. Старинный камин все еще стоял, но теперь, казалось, он лишился зловещей ауры и возвышался в своих белых панелях так же спокойно и величественно, как если бы на нем никогда не было портрета Джозефа Курвена. Приближалась ночь, но на этот раз ее тени не таили в себе скрытого страха, а лишь легкую меланхолию. О том, что он сделал, доктор никогда не станет говорить. Мистеру Уорду он сказал: «Я не могу ответить ни на какие вопросы, но скажу, что существуют разные виды магии. Я совершил великое очищение, и те, кто находится в этом доме, будут спать лучше благодаря этому».

7.

То, что «очищение» доктора Уиллетта было испытанием, почти столь же изнурительным, как и его ужасные блуждания по исчезнувшему склепу, подтверждается тем фактом, что пожилой врач окончательно обессилел, как только вернулся домой тем вечером. Три дня он постоянно отдыхал в своей комнате, хотя слуги позже что-то бормотали о том, что слышали его после полуночи в среду, когда наружная дверь мягко открылась и закрылась с феноменальной мягкостью. К счастью, воображение слуг ограничено, иначе комментарий мог бы быть вызван заметкой в четверговом « Вечернем бюллетене» , которая гласила:

Призраки Норт-Энда снова активны.

После десятимесячного затишья, последовавшего за подлым актом вандализма на участке Уиден на Северном кладбище, сегодня рано утром на том же кладбище ночной сторож Роберт Харт заметил подозрительного человека.

Примерно в 2 часа ночи, случайно выглянув из своего укрытия, Харт заметил свет фонаря или карманного фонарика неподалеку на северо-западе, а открыв дверь, отчетливо увидел силуэт человека с мастерком на фоне расположенного рядом электрического фонаря. Немедленно бросившись в погоню, он увидел, как фигура стремительно рванулась к главному входу, выбежала на улицу и скрылась в тени, прежде чем появилась возможность приблизиться или быть пойманной.

Как и первый из призраков, активизировавшихся в прошлом году, этот незваный гость не причинил никакого реального ущерба до момента обнаружения. На пустующем участке земли, принадлежащем семье Уорд, были обнаружены следы небольших поверхностных раскопок, но ничего даже отдаленно похожего на могилу не предпринималось, и ни одна из предыдущих могил не была потревожена.

Харт, который, вероятно, не сможет описать этого нарушителя иначе, как невысокого человека, вероятно, не сможет.

Наличие густой бороды склоняет к мнению, что все три случая раскопок имеют общий источник; однако полицейские из Второго участка считают иначе из-за жестокого характера второго инцидента, когда был вынесен старинный гроб, а его надгробие с силой разбито.

Первый из инцидентов, предположительно сорвавший попытку закопать что-то, произошел год назад в марте и был приписан бутлегерам, искавшим тайник. Возможно, говорит сержант Райли, что этот третий случай имеет аналогичный характер. Сотрудники второго участка прилагают особые усилия для поимки банды преступников, ответственных за эти неоднократные преступления.

Весь четверг доктор Уиллетт отдыхал, словно восстанавливаясь после чего-то прошлого или нервничая перед чем-то грядущим. Вечером он написал записку мистеру...

Доклад, доставленный на следующее утро, заставил полуошеломленного родителя долго и глубоко задуматься. Мистер Уорд не мог приступить к работе с тех пор, как в понедельник его потрясли сбивающие с толку отчеты и зловещие новости.

«Очищение», — но, несмотря на отчаяние, которое, казалось, обещало письмо доктора, и новые тайны, которые оно, казалось, пробуждало, он нашел в нем что-то успокаивающее.

«Барнс-стрит, 10,

Провиденс, Род-Айленд,

12 апреля 1928 года.

«Дорогой Теодор! — Я чувствую, что должен сказать тебе несколько слов, прежде чем приступить к тому, что собираюсь сделать завтра. Это положит конец ужасному делу, через которое мы прошли (ибо я чувствую, что ни одна лопата вряд ли когда-либо достигнет того чудовищного места, о котором мы знаем), но боюсь, это не успокоит тебя, если я прямо не заверю тебя в том, насколько это окончательно».

«Ты знаешь меня с самого детства, поэтому, думаю, ты не будешь мне не доверять, когда я намекну, что некоторые вопросы лучше оставить нерешенными и нерассмотренными. Лучше не строить дальнейших предположений относительно дела Чарльза, и почти необходимо не рассказывать его матери ничего, кроме того, что она уже подозревает. Когда я приду к тебе завтра, Чарльз уже сбежит. Это все, что должно оставаться в памяти. Он был безумен, и он сбежал. Ты можешь постепенно и мягко рассказать его матери о его безумии, когда перестанешь присылать ей записки, напечатанные от его имени».

Я бы посоветовал вам присоединиться к ней в Атлантик-Сити и самим отдохнуть. Бог знает, как вам это нужно после такого потрясения, как и мне. Я еду на юг.

На некоторое время, чтобы успокоиться и собраться с силами.

«Поэтому не задавайте мне никаких вопросов, когда я позвоню. Возможно, что-то пойдет не так, но я вам скажу, если это случится. Я думаю, что нет. Больше не о чем беспокоиться, потому что Чарльз будет в полной безопасности. Сейчас он в большей безопасности, чем вы можете себе представить. Вам не нужно бояться Аллена и того, кто он или что он такое. Он — такая же часть прошлого, как и картина Джозефа Курвена, и когда я позвоню в вашу дверь, вы можете быть уверены, что такого человека не существует. И то, кто написал это крошечное сообщение, никогда не потревожит ни вас, ни ваших близких».

«Но вы должны подготовиться к меланхолии и к тому же подготовить свою жену. Должен сказать вам откровенно, что побег Чарльза не означает его возвращения к вам. Он страдает от особой болезни, как вы должны понимать по едва заметным физическим и психическим изменениям в его состоянии, и вам не следует надеяться увидеть его снова. Имейте лишь такое утешение…»

что он никогда не был демоном или даже настоящим безумцем, а лишь усердным, прилежным и любознательным мальчиком, чья любовь к тайнам и прошлому стала его погибелью. Он натыкался на вещи, которые ни один смертный никогда не должен был знать, и оглядывался назад сквозь годы так, как никто никогда не должен; и что-то возникло из этих лет, чтобы поглотить его.

«А теперь перейдём к вопросу, в котором я должен попросить вас больше всего мне доверять. Ведь в судьбе Чарльза не будет никакой неопределённости. Примерно через год, скажем, вы сможете, если захотите, придумать подходящее описание его конца; ведь мальчика больше не будет. Вы можете установить камень на своём участке на Северном кладбище, ровно в десяти футах к западу от могилы вашего отца и лицом в ту же сторону, и это будет отмечать истинное место упокоения вашего сына. И вам не нужно бояться, что это будет свидетельствовать о какой-либо аномалии или подмене. Прах в этой могиле будет прахом ваших собственных нетронутых костей и сухожилий — настоящего Чарльза Декстера Уорда, за разумом которого вы наблюдали с младенчества — настоящего Чарльза с оливковой меткой на бедре и без чёрной ведьминской метки на груди или ямки на лбу. Чарльза, который никогда не совершал настоящего зла и который заплатит жизнью за свою «брезгливость».

«Вот и всё. Чарльз сбежит, и через год вы сможете установить его памятник. Не задавайте мне вопросов завтра. И верьте, что честь вашей древней семьи остаётся незапятнанной сейчас, как и всегда в прошлом».

«С глубочайшим сочувствием и призывами к стойкости, спокойствию и смирению я всегда буду…»

Искренне ваш друг,

Маринус Б. Уиллетт

Итак, утром в пятницу, 13 апреля 1928 года, Маринус Бикнелл Уиллетт посетил палату Чарльза Декстера Уорда в частной больнице доктора Уэйта на острове Конаникут. Молодой человек, хотя и не пытался уклониться от визита, был в угрюмом настроении и, казалось, не горел желанием начинать разговор, которого, очевидно, желал Уиллетт. Обнаружение доктором склепа и пережитое им чудовищное событие, конечно же, создали новый источник смущения, так что после обмена несколькими натянутыми формальностями оба заметно замялись. Затем в их разговоре закралось новое чувство скованности, поскольку Уорд, казалось, прочитал за маской на лице доктора ужасную цель, которой раньше не было. Пациент содрогнулся, осознавая, что с момента последнего визита произошли перемены: заботливый семейный врач уступил место безжалостному и неумолимому мстителю.

Уорд побледнел, и первым заговорил доктор. «Узнано еще больше, — сказал он, — и я должен вас предупредить, что расплата не за горами».

«Опять копаешь и натыкаешься на очередных голодающих животных?» — последовал ироничный ответ. Было очевидно, что юноша намеревался продемонстрировать свою браваду до конца.

«Нет, — медленно ответил Уиллетт, — на этот раз мне не пришлось копать. Наши люди разыскивали доктора Аллена, и они нашли в бунгало накладную бороду и очки».

«Превосходно», — прокомментировал встревоженный ведущий, пытаясь остроумно его оскорбить.

«И я надеюсь, они оказались вам гораздо приятнее, чем борода и очки, которые вы сейчас носите!»

«Они бы вам очень подошли», — последовал ровный и обдуманный ответ.

«И, судя по всему, так они и поступили».

Когда Уиллетт это сказал, казалось, будто облако накрыло солнце; хотя тени на полу не изменились. Затем Уорд осмелился сказать:

«И разве это то, что так настойчиво требует расплаты? Предположим, человеку время от времени полезно быть двуличным?»

«Нет, — серьезно сказал Уиллетт, — вы снова ошибаетесь. Меня не касается, стремится ли кто-либо к двойственности; при условии, что у него вообще есть право на существование, и при условии, что Он не уничтожит то, что позвало его из космоса.

Уорд резко вздрогнул. «Ну что ж, сэр, что вы обнаружили , и что вам от меня нужно?»

Врач немного помедлил, прежде чем ответить, словно подбирая слова для убедительного ответа.

«Я нашел, — наконец произнес он, — кое-что в шкафу за старинным камином, где когда-то стояла картина, и я сжег это и закопал пепел там, где должна быть могила Чарльза Декстера Уорда».

Сумасшедший задохнулся и вскочил со стула, на котором сидел:

«Черт возьми, кому вы это рассказали? И кто поверит, что это был он, спустя целых два месяца, когда я был жив? Что вы задумали?»

Уиллетт, несмотря на свой невысокий рост, в какой-то момент, успокаивая пациента жестом, приобрел поистине величественный, почти судебный вид.

«Я никому ничего не рассказывал. Это не обычный случай — это безумие, вырванное из времени, ужас, пришедший из-за пределов разумного, который ни полиция, ни адвокаты, ни суды, ни психиатры никогда не смогли бы постичь или понять. Слава Богу, какая-то случайность оставила во мне искру воображения, чтобы я не сбился с пути, обдумывая это. Вы не сможете меня обмануть, Джозеф Курвен, ибо я знаю, что ваш Проклятая магия — это правда!

«Я знаю, как ты плел заклинание, которое таилось за пределами лет и овладело твоим двойником и потомком; я знаю, как ты заманил его в прошлое и заставил его воскресить тебя из твоей отвратительной могилы; я знаю, как он держал тебя взаперти в своей лаборатории, пока ты изучал современные вещи и скитался по ночам как вампир, и как ты позже появлялся с бородой и очками, чтобы никто не удивлялся твоему безбожному сходству с ним; я знаю, что ты решил сделать, когда он воспротивился твоему чудовищному исследованию гробниц мира, и что ты задумал после этого, и я знаю, как ты это сделал».

«Ты снял бороду и очки и обманул охранников вокруг дома».

Они думали, что это он вошел, и думали, что это он вышел, когда ты его задушил и спрятал. Но ты не учёл разное содержание двух умов. Ты был глупцом, Курвен, полагая, что одной лишь визуальной идентификации будет достаточно. Почему ты не подумал о речи, голосе и почерке? Видишь ли, это не сработало. Ты лучше меня знаешь, кто или что написал это сообщение крошечными буквами, но я предупреждаю тебя, что оно было написано не напрасно. Есть мерзости и богохульства, которые необходимо искоренить, и я верю, что автор этих слов это сделает.

Обратитесь к Орну и Хатчинсону. Одно из этих существ однажды написало вам: «Не призывайте тех, кого не сможете уничтожить». Вас уже однажды погубили, возможно, именно таким образом, и, возможно, ваша собственная злая магия снова вас погубит. Курвен, человек не может вмешиваться в природу сверх определённых пределов, и каждый ужас, который вы сотворили, восстанет, чтобы уничтожить вас».

Но тут доктора прервал судорожный крик существа перед ним. Безнадежно обездвиженный, безоружный и понимая, что любое проявление физической силы привлечет на помощь доктора множество слуг, Джозеф Курвен прибегнул к помощи своего единственного старого союзника и начал серию каббалистических движений указательными пальцами, в то время как его глубокий, глухой голос, теперь не скрываемый притворной хрипотой, выкрикнул первые слова ужасной формулы.

«ПЕР АДОНАЙ ЭЛОИМ, АДОНАЙ ИЕГОВА, АДОНАЙ САВАОТ, МЕТРАТОН…»

Но Уиллетт оказался слишком быстр для него. Даже когда собаки во дворе начали выть, и даже когда с залива внезапно поднялся холодный ветер, доктор начал торжественно и размеренно произносить то, что он и собирался с самого начала прочитать. Око за око — магия за магию — пусть результат покажет, насколько хорошо был усвоен урок бездны! И вот чистым голосом Маринус Бикнелл Уиллетт начал вторую из той пары формул, первая из которых вдохновила автора этих минускулов — загадочное заклинание, заголовком которого был Хвост Дракона, знак нисходящего узла —

«ОГТРОД АЙФ»

ГЕБЛ—И'Х

ЙОГ-СОТОТ

'НГАХ'НГ АЙ'Й

ЖРО!

С первым же словом, произнесенным Уиллетом, начатая ранее формула пациента прервалась. Не в силах говорить, чудовище начало беспорядочно размахивать руками, пока и они не остановились. Когда было произнесено ужасное имя Йог-Сотота , началось чудовищное преображение. Это было не просто растворение, а скорее трансформация или повторение; и Уиллет закрыл глаза, чтобы не упасть в обморок, прежде чем он сможет произнести остальную часть заклинания.

Но он не упал в обморок, и этот человек, прославившийся нечестивыми веками и хранивший запретные тайны, больше никогда не тревожил мир. Безумие, вырванное из времени, утихло, и дело Чарльза Декстера Уорда было закрыто. Открыв глаза перед тем, как, шатаясь, выйти из этой комнаты ужаса, доктор Уиллетт увидел, что то, что он сохранил в памяти, не было искажено. Не произошло ничего, как он и предсказывал.

Потребность в кислотах. Ибо, подобно своему проклятому портрету годом ранее, картина Джозефа Курвена теперь лежала на полу, покрытая тонким слоем мелкой голубовато-серой пыли.

Вернуться к содержанию

Цвет из космоса

(1927)

К западу от Аркхема дико возвышаются холмы, и встречаются долины с густыми лесами, которые еще не распиливал топор. Там есть темные узкие лощины, где деревья покачиваются по фантастическим склонам, и где тонкие ручейки журчат, так и не уловив ни проблеска солнечного света. На более пологих склонах расположены старинные каменистые фермы с приземистыми, покрытыми мхом коттеджами, вечно хранящими в тени больших скалистых уступов старые тайны Новой Англии; но сейчас все они пустуют, широкие дымоходы разрушаются, а черепичные стены опасно выпирают под низкими двускатными крышами.

Старики уехали, и иностранцы не любят там жить. Французы-канадцы пробовали, итальянцы пробовали, поляки приезжали и уезжали. Дело не в том, что можно увидеть, услышать или потрогать, а в том, что можно вообразить. Это место не способствует развитию воображения и не приносит спокойных снов по ночам. Должно быть, именно это отпугивает иностранцев, ведь старый Амми Пирс никогда не рассказывал им ничего из того, что помнит о странных временах. Амми, у которого уже много лет немного странная голова, единственный, кто еще остался или кто вообще говорит о странных временах; и он осмеливается это делать, потому что его дом находится так близко к открытым полям и оживленным дорогам вокруг Аркхема.

Когда-то существовала дорога через холмы и долины, которая шла прямо там, где сейчас находится опустошенная пустошь; но люди перестали ею пользоваться, и была проложена новая дорога, извивающаяся далеко на юг. Следы старой дороги все еще можно найти среди сорняков возрождающейся дикой местности, и некоторые из них, несомненно, сохранятся даже тогда, когда половина низин будет затоплена для нового водохранилища. Тогда темные леса будут вырублены, и опустошенная пустошь погрузится в сон далеко под голубыми водами, поверхность которых будет отражать небо и переливаться на солнце. И тайны странных дней сольются с тайнами глубин; с потаенными знаниями древнего океана и всей тайной первозданной земли.

Когда я отправился в холмы и долины, чтобы провести изыскания для нового водохранилища, мне сказали, что это место зловещее. Мне это сказали в Аркхеме, и поскольку это очень старый город, полный легенд о ведьмах, я подумал, что зловещее место, должно быть, — это то, что бабушки шептали детям на протяжении веков. Название

Выражение «проклятая пустошь» показалось мне очень странным и театральным, и я задавался вопросом, как оно попало в фольклор пуританского народа. Затем я сам увидел этот темный западный лабиринт долин и склонов и перестал удивляться чему-либо.

помимо своей собственной древней тайны. Я увидел это утром, но тень всегда таилась там. Деревья росли слишком густо, а их стволы были слишком большими для любой здоровой новоанглийской древесины. В тусклых переулках между ними царила слишком тишина, а земля была слишком мягкой от сырого мха и слякоти, образовавшейся за бесконечные годы гниения.

На открытых пространствах, в основном вдоль старой дороги, располагались небольшие фермы на склонах холмов; иногда со всеми сохранившимися постройками, иногда всего с одной-двумя, а иногда лишь с одинокой дымовой трубой или быстро заполняющимся погребом. Царили сорняки и колючки, а в подлеске шуршали дикие зверьки. Все было окутано дымкой беспокойства и угнетения; оттенком нереального и гротескного, как будто какой-то важный элемент перспективы или светотени был нарушен. Я не удивлялся, что иностранцы не оставались, ведь это был не тот край, где можно было бы переночевать. Он слишком напоминал пейзаж Сальватора Розы; слишком напоминал какую-то запретную гравюру из страшного рассказа.

Но даже всё это было не так ужасно, как эта проклятая пустошь. Я понял это, как только наткнулся на неё внизу просторной долины; ибо никакое другое название не могло бы подойти к такому месту, или вообще что-либо могло бы подойти к такому названию. Словно поэт придумал это выражение, увидев именно этот край. Должно быть, подумал я, глядя на это, это результат пожара; но почему ничего нового не выросло на этих пяти акрах серой пустыни, раскинувшейся до неба, словно огромное пятно, изъеденное кислотой в лесах и полях? Она располагалась в основном к северу от старой дороги, но немного заходила и с другой стороны. Я почувствовал странное нежелание приближаться и в конце концов сделал это только потому, что моя задача привела меня через неё. На этом широком просторе не было никакой растительности, только мелкая серая пыль или пепел, которые, казалось, никогда не развевал ветер. Деревья рядом с ней были болезненными и низкорослыми, и множество мертвых стволов стояли или лежали, гния, по краю. Проходя мимо в спешке, я увидел справа обломки кирпичей и камней старой дымовой трубы и подвала, а также зияющую черную пасть заброшенного колодца, чьи застоявшиеся пары играли странные игры с оттенками солнечного света. Даже долгий, темный лесной подъем вдалеке казался желанным контрастом, и я больше не удивлялся испуганному шепоту жителей Аркхема. Поблизости не было ни дома, ни руин; даже в былые времена это место, должно быть, было одиноким и отдаленным. И в сумерках, боясь снова проходить мимо этого зловещего места, я окольным путем вернулся в город по извилистой дороге на юг. Я смутно желал, чтобы собрались облака, потому что странная робость перед глубокими небесными пустотами наверху закралась в мою душу.

Вечером я расспросил стариков в Аркхеме о проклятой пустоши и о том, что означает фраза «странные дни», которую многие уклончиво произносят.

пробормотал он. Однако я так и не смог получить вразумительных ответов, кроме того, что вся эта тайна оказалась гораздо более недавней, чем я мог себе представить. Это вовсе не была старая легенда, а нечто, произошедшее при жизни тех, кто говорил об этом. Это случилось в восьмидесятые годы, и целая семья либо исчезла, либо была убита.

Все рассказы были неточными; и поскольку все они предупреждали меня не обращать внимания на безумные истории старика Амми Пирса, я разыскал его на следующее утро, услышав, что он живет один в старинном, покосившемся домике там, где деревья начинают сильно разрастаться. Это было ужасно архаичное место, и от него начал исходить слабый зловонный запах, который витает над домами, построенными слишком давно. Только настойчиво стуча, я смог разбудить старика, и когда он робко побрел к двери, я понял, что он не рад меня видеть. Он был не таким слабым, как я ожидал; но его глаза странно опустились, а неопрятная одежда и белая борода делали его очень изможденным и мрачным. Не зная, как лучше всего начать его рассказ, я притворился, что говорю о делах; рассказал ему о своих геодезических работах и задал расплывчатые вопросы о районе. Он оказался гораздо умнее и образованнее, чем мне говорили, и, прежде чем я это осознал, усвоил предмет не меньше, чем любой другой человек, с которым я разговаривал в Аркхеме. Он не был похож на других деревенских жителей, которых я знал в районах, где должны были быть построены водохранилища. С его стороны не было никаких протестов по поводу уничтожения многих километров старых лесов и сельскохозяйственных угодий, хотя, возможно, они бы и прозвучали, если бы его дом не находился за пределами будущего озера. Он лишь выражал облегчение; облегчение от обреченности темных древних долин, по которым он бродил всю свою жизнь. Теперь под водой стало лучше — лучше под водой со времен тех странных времен. И с этим началом его хриплый голос понизился, тело наклонилось вперед, а указательный палец правой руки начал дрожать и внушительно указывать.

Именно тогда я услышал эту историю, и, пока этот бессвязный голос, скрежеща и шепча, продолжал говорить, я снова и снова дрожал, несмотря на летний день. Часто мне приходилось вспоминать говорящего по его бессвязным рассуждениям, вычленять научные факты, которые он знал лишь по угасающей, как у попугая, памяти о лекциях профессоров, или заполнять пробелы там, где рушилось его чувство логики и последовательности. Когда он заканчивал, я не удивлялся, что у него сломался мозг, или что жители Аркхема не стали бы много говорить о проклятой пустоши. Я поспешил обратно в свой отель до захода солнца, не желая, чтобы звезды появились надо мной на открытом пространстве; и на следующий день вернулся в Бостон, чтобы оставить свою позицию. Я не мог снова войти в этот тусклый хаос старого леса и склона, или снова столкнуться с этой серой, проклятой пустошью, где черный колодец зиял глубоко рядом с обломками кирпичей и камней. Водохранилище скоро будет построено, и все эти древние тайны навсегда останутся в безопасности под водными глубинами. Но даже тогда я не думаю, что мне бы хотелось посетить эту страну ночью — по крайней мере, когда на небе зловещие звезды; и ничто не смогло бы меня подкупить, чтобы я выпил новую городскую воду Аркхема.

«Всё началось, — говорил старый Амми, — с метеорита. До этого, со времён ведьминских процессов, не было никаких диких легенд, и даже тогда эти западные леса не внушали и половины страха по сравнению с маленьким островом на реке Мискатоник, где дьявол устраивал свои собрания у причудливого каменного алтаря, более древнего, чем индейцы».

Это не был лес с привидениями, и их фантастические сумерки никогда не были ужасными, пока не наступили странные дни. Тогда появилось это белое полуденное облако, эта череда взрывов в воздухе и этот столб дыма из долины далеко в лесу. А ночью весь Аркхэм слышал о большом камне, упавшем с неба и осевшем на земле рядом с колодцем у поместья Нахума Гарднера. Это был дом, который стоял там, где должна была появиться выжженная пустошь — аккуратный белый дом Нахума Гарднера среди плодородных садов и фруктовых садов.

Наум приехал в город, чтобы рассказать людям о камне, и по пути заглянул к Амми Пирсу. Амми тогда было сорок, и все странные вещи прочно запечатлелись в его памяти. Он с женой поехали с тремя профессорами из Мискатоникского университета, которые поспешили на следующее утро посмотреть на странного гостя из неизвестного звездного пространства, и удивились, почему Наум накануне назвал его таким большим. Он уменьшился, сказал Наум, указывая на большой коричневатый холм над разорванной землей и обугленной травой возле старинного колодца в своем палисаднике; но мудрецы ответили, что камни не уменьшаются. Его тепло постоянно ощущалось, и Наум заявил, что он слабо светился в ночи. Профессора проверили его геологическим молотком и обнаружили, что он на удивление мягкий. По правде говоря, он был настолько мягким, что почти пластиковым; и они выдолбили, а не откололи образец, чтобы отвезти его в колледж для исследования. Они взяли его в старом ведре, взятом напрокат на кухне Нахума, потому что даже маленький кусочек отказывался остывать. На обратном пути они остановились у Амми, чтобы отдохнуть, и, казалось, задумались, когда миссис Пирс заметила, что фрагмент уменьшается и обжигает дно ведра. Действительно, он был небольшим, но, возможно, они взяли меньше, чем думали.

На следующий день — всё это было в июне 1982 года — профессора снова вышли в большом волнении. Проходя мимо дома Амми, они рассказали ему о странных вещах, которые творил образец, и о том, как он полностью исчез, когда его поместили в стеклянный стакан. Стакан тоже исчез, и мудрецы заговорили о странном сродстве камня к кремнию. В этой хорошо организованной лаборатории он вёл себя совершенно невероятно: ничего не делал и не выделял никаких газов при нагревании на древесном угле, был полностью отрицательным в гранулах буры и вскоре доказал свою абсолютную нелетучесть при любой возможной температуре, включая температуру кислородно-водородной паяльной трубки. На наковальне он казался очень пластичным, а в темноте его свечение было очень заметным.

Упрямо отказываясь стать прохладным, колледж вскоре оказался в состоянии настоящей...

волнение; а когда при нагревании перед спектроскопом появились блестящие полосы, непохожие ни на какие известные цвета обычного спектра, раздались бурные разговоры о новых элементах, причудливых оптических свойствах и прочих вещах, которые обычно говорят озадаченные ученые, столкнувшись с неизвестным.

Несмотря на высокую температуру, его исследовали в тигле со всеми необходимыми реагентами. Вода не дала никакого результата. Соляная кислота тоже. Азотная кислота и даже царская вода лишь шипели и разбрызгивались, повреждая его пылающую неуязвимость. Амми с трудом вспоминал все это, но узнал некоторые растворители, поскольку я упомянул их в обычном порядке использования. Там были аммиак и едкий натр, спирт и эфир, отвратительный сероуглерод и еще десяток других; но хотя вес со временем неуклонно уменьшался, и фрагмент, казалось, слегка остывал, никаких изменений в растворителях, указывающих на то, что они вообще воздействовали на вещество, не наблюдалось. Тем не менее, это был металл, вне всякого сомнения. Во-первых, он был магнитным; и после погружения в кислые растворители, казалось, появились слабые следы фигур Видманштеттена, обнаруженных на метеоритном железе. Когда охлаждение стало очень значительным, испытания продолжили в стекле; Именно в стеклянном стакане они оставили все осколки, оставшиеся от первоначального фрагмента во время работы. На следующее утро и осколки, и стакан исчезли бесследно, и лишь обугленное пятно отметило место на деревянной полке, где они находились.

Обо всем этом профессора рассказали Амми, остановившись у его двери, и он снова пошел с ними посмотреть на каменного посланника со звезд, хотя на этот раз его жена не пошла с ним. Теперь он, несомненно, уменьшился в размерах, и даже трезвые профессора не могли сомневаться в правдивости увиденного. Вокруг уменьшающегося коричневого кома возле колодца было пустое пространство, за исключением того места, где земля обвалилась; и если днем раньше он был около семи футов в поперечнике, то теперь едва достигал пяти. Он все еще был горячим, и мудрецы с любопытством изучали его поверхность, отделяя молотком и зубилом другой, более крупный кусок. На этот раз они сделали глубокую выемку, и, отделяя меньшую массу, увидели, что ядро этого образования не совсем однородно.

Они обнаружили то, что, по-видимому, было боковой стороной большого цветного шара, вкрапленного в вещество. Цвет, напоминавший некоторые полосы в странном спектре метеора, было почти невозможно описать; и только по аналогии его вообще назвали цветом. Текстура была блестящей, и при постукивании казалось, что он одновременно хрупкий и полый. Один из профессоров сильно ударил по нему молотком, и он лопнул с нервным тихим хлопком. Ничего не выделилось, и все следы от предмета исчезли вместе с проколом. Осталось полое сферическое пространство диаметром около трех дюймов.

И все считали вероятным, что по мере разложения окружающего вещества будут обнаружены и другие.

Предположения оказались тщетными; поэтому после безуспешной попытки найти дополнительные глобулы путем бурения, исследователи снова отправились в путь со своим новым образцом, который, однако, оказался столь же загадочным в лаборатории, как и его предшественник. Помимо того, что он был почти пластичным, обладал теплотой, магнетизмом и слабой светимостью, слегка охлаждался в сильных кислотах, имел неизвестный спектр, распадался на воздухе и атаковал соединения кремния, вызывая взаимное разрушение, он не обладал никакими опознавательными признаками; и в конце экспериментов ученые колледжа были вынуждены признать, что не могут его идентифицировать. Это было нечто земное, а лишь кусок внешнего мира; и как таковой он был наделен внешними свойствами и подчинялся внешним законам.

В ту ночь разразилась гроза, и когда на следующий день профессора отправились к Нахуму, их ждало горькое разочарование. Камень, обладавший магнитными свойствами, должно быть, имел какие-то особые электрические свойства; ведь он, как говорил Нахум, «притягивал молнии» с удивительной настойчивостью. Шесть раз за час фермер видел, как молния ударяла в борозду на переднем дворе, а когда гроза закончилась, от камня осталась лишь рваная яма у старого колодца, наполовину забитая обвалившейся землей. Раскопки не принесли результата, и ученые подтвердили факт полного исчезновения камня. Провал был полным; оставалось только вернуться в лабораторию и снова проверить исчезающий фрагмент, тщательно заключенный в свинцовую оболочку. Этот фрагмент просуществовал неделю, и за это время о нем ничего ценного не было известно.

Когда оно исчезло, не осталось и следа, и со временем профессора уже не были уверены, что действительно видели наяву этот загадочный след бездонных пропастей за горизонтом; это одинокое, странное послание из других вселенных и других миров материи, силы и сущности.

Как и следовало ожидать, газеты Аркхема, спонсируемые колледжем, широко осветили это событие и отправили репортеров поговорить с Нахумом Гарднером и его семьей. По меньшей мере одна бостонская ежедневная газета также прислала своего корреспондента, и Нахум быстро стал своего рода местной знаменитостью. Это был худощавый, добродушный человек лет пятидесяти, живший со своей женой и тремя сыновьями на живописной ферме в долине. Он и Амми часто обменивались визитами, как и их жены; и Амми после всех этих лет отзывался о нем только с похвалой. Казалось, он немного гордился тем вниманием, которое привлекло его место, и часто говорил о метеорите в последующие недели. Июль и август были жаркими, и Нахум усердно работал на своем десятиакровом пастбище за ручьем Чапмана; его дребезжащая телега оставляла глубокие колеи на тенистых дорогах между ними. Работа утомляла его больше, чем в другие годы, и он чувствовал, что возраст начинает давать о себе знать.

ему.

Затем настало время сбора урожая. Груши и яблоки медленно созревали, и Наум поклялся, что его сады процветают как никогда прежде. Плоды достигали феноменальных размеров и необычайного блеска, и их было так много, что были заказаны дополнительные бочки для будущего урожая. Но вместе с созреванием пришло и горькое разочарование; из всего этого великолепного изобилия сочных плодов ни одна крошка не была пригодна для еды. В тонкий вкус груш и яблок незаметно проникла горечь и приторность, так что даже самый маленький кусочек вызывал стойкое отвращение. То же самое было с дынями и помидорами, и Наум с грустью понял, что весь его урожай потерян.

Он поспешил связать события воедино, заявив, что метеорит отравил почву, и поблагодарил небеса за то, что большая часть остальных культур росла на возвышенности вдоль дороги.

Зима пришла рано и была очень холодной. Амми видел Нахума реже обычного и заметил, что тот стал выглядеть обеспокоенным. Остальные члены его семьи тоже, казалось, замолчали и перестали регулярно посещать церковь и участвовать в различных светских мероприятиях в деревне. Причин этой замкнутости или меланхолии найти не удалось, хотя все домочадцы время от времени признавались в ухудшении здоровья и смутном беспокойстве. Сам Нахум дал наиболее определенное заключение, когда сказал, что его беспокоят какие-то следы на снегу. Это были обычные зимние следы рыжих белок, белых кроликов и лис, но угрюмый фермер заявил, что видит в них что-то не совсем правильное. Он никогда не уточнял, но, похоже, считал, что они не так характерны для анатомии и повадок белок, кроликов и лис, как должны быть. Амми слушал эти разговоры без особого интереса, пока однажды ночью, возвращаясь из Кларкс-Корнерс, не проехал мимо дома Нахума на своих санях. Была луна, и через дорогу перебежал кролик, причем прыжки этого кролика были длиннее, чем хотелось бы Амми или его лошади.

Последний, действительно, чуть не убежал, когда его подсадили на крепкие поводья.

Впоследствии Амми стала относиться к рассказам Нахума с большим уважением и удивлялась, почему собаки Гарднера каждое утро казались такими испуганными и дрожащими. Оказалось, что они почти утратили желание лаять.

В феврале парни из Медоу-Хилла, братья Макгрегор, отправились на охоту на сурков, и неподалеку от поместья Гарднера подстрелили очень странного экземпляра. Пропорции его тела, казалось, были слегка изменены каким-то странным образом, который невозможно описать, а его морда приобрела выражение, которого никто никогда раньше не видел у сурка. Парни по-настоящему испугались и тут же выбросили его, так что о нем остались только их гротескные рассказы.

До жителей сельской местности дошло. Но боязнь лошадей возле дома Нахума теперь стала общепризнанным явлением, и все предпосылки для цикла шепотных легенд быстро начали формироваться.

Люди клялись, что снег вокруг дома Нахума таял быстрее, чем где бы то ни было еще, и в начале марта в универсальном магазине Поттера в Кларкс-Корнерс разгорелась благоговейная дискуссия. Стивен Райс проезжал мимо Гарднера утром и заметил, как из грязи у леса через дорогу пробиваются кусты капусты скунсовой. Никогда прежде не видели ничего подобного по размерам, и у них были странные цвета, которые невозможно было описать словами. Их формы были чудовищными, а лошадь фыркнула от запаха, который показался Стивену совершенно невиданным. В тот же день несколько человек проехали мимо, чтобы посмотреть на этот необычный рост, и все согласились, что подобные растения никогда не должны прорастать в здоровом мире. Свободно упоминались испорченные плоды предыдущей осени, и из уст в уста передавалось, что в земле Нахума яд. Конечно, это был метеорит; и, помня, как странным показался этот камень студентам колледжа, несколько фермеров рассказали им об этом.

Однажды они навестили Нахума; но, не питая любви к диким сказкам и фольклору, были очень осторожны в своих выводах. Растения, безусловно, были странными, но все скунсовые капусты более или менее странны по форме, запаху и цвету. Возможно, какой-то минеральный элемент из камня попал в почву, но его скоро вымоет. А что касается следов и испуганных лошадей — конечно, это были всего лишь деревенские разговоры, которые такое явление, как аэролит, непременно бы вызвало. Серьезным людям действительно нечего было делать в случае диких сплетен, потому что суеверные деревенские жители скажут и поверят чему угодно. И поэтому все эти странные дни профессора избегали их с презрением. Лишь один из них, получив два флакона пыли для анализа в ходе полицейской работы более чем через полтора года, вспомнил, что странный цвет этой «скунсовой капусты» был очень похож на одну из аномальных полос света, обнаруженных фрагментом метеора в спектроскопе колледжа, и на хрупкий шарик, найденный вдавленным в камень из бездны. Образцы в этом случае сначала давали те же странные полосы, хотя позже они утратили это свойство.

Вокруг дома Нахума преждевременно распустились почки, и по ночам они зловеще покачивались на ветру. Второй сын Нахума, пятнадцатилетний Фаддей, клялся, что они качаются и в безветренную погоду; но даже сплетники не поверили этому. Однако, несомненно, в воздухе витало беспокойство. Вся семья Гарднеров выработала привычку тайком прислушиваться, хотя и не к тому звуку, который они могли бы сознательно назвать. Прислушивание, действительно, было довольно странным.

Результат моментов, когда казалось, что сознание вот-вот ускользнет.

К сожалению, подобные случаи становились все более частыми с каждой неделей, пока не вошло в обиход, что «со всеми родственниками Нахума что-то не так». Когда распустилась ранняя камнеломка, у нее появился еще один странный цвет; не совсем похожий на цвет вонючей капусты, но явно родственный и столь же неизвестный никому, кто его видел. Нахум взял несколько цветков в Аркхам и показал их редактору «Газетты », но этот высокопоставленный чиновник лишь написал о них юмористическую статью, в которой мрачные страхи крестьян были подвергнуты вежливой насмешке.

Нахум допустил ошибку, рассказав невозмутимому городскому жителю о поведении огромных, разросшихся бабочек-траурниц в связи с этими камнеломками.

Апрель принес в сельскую местность какое-то безумие и положил начало запустению дороги мимо дома Нахума, которое в конечном итоге привело к ее полному запустению. Виной всему была растительность. Все фруктовые деревья расцвели странными красками, а сквозь каменистую почву двора и прилегающего пастбища проросла причудливая растительность, которую только ботаник мог бы связать с настоящей флорой этого региона. Нигде не было видно нормальных, здоровых цветов, кроме зеленой травы и листвы; повсюду же встречались эти суетливые и призматические вариации какого-то болезненного, основного тона, не имеющего места среди известных оттенков земли. Штаны голландца стали чем-то зловещим и угрожающим, а кровохлебка дерзко демонстрировала свою хроматическую извращенность.

Амми и Гарднеры подумали, что большинство цветов вызывают какое-то тревожное чувство узнавания, и решили, что они напоминают хрупкий шарик в метеорите. Наум вспахал и засеял десятиакровое пастбище и участок на возвышенности, но ничего не сделал с землей вокруг дома. Он знал, что это бесполезно, и надеялся, что летняя странная растительность вытянет весь яд из почвы. Теперь он был готов почти ко всему и привык к ощущению чего-то рядом, ожидающего, что его услышат. Соседи, избегавшие его дома, конечно, сказались на нем самом; но на его жене это сказалось сильнее. Мальчикам было лучше, так как они каждый день ходили в школу; но они не могли не пугаться сплетен. Больше всего пострадал Таддей, особенно чувствительный юноша.

В мае появились насекомые, и дом Нахума превратился в кошмар из жужжания и ползания. Большинство существ казались необычными по своему виду и движениям, а их ночной образ жизни противоречил всему прежнему опыту.

Гарднеры стали наблюдать по ночам — наугад, во всех направлениях, выискивая что-то… они не могли понять что. Именно тогда все они признали, что Таддеус был прав насчет деревьев. Миссис Гарднер следующей увидела это из окна, наблюдая за распухшими ветвями клена на фоне лунного неба. Ветви определенно шевелились, и ветра не было. Должно быть, это…

Сок. Во всем растущем теперь появилась какая-то странность. И все же следующее открытие сделал никто из семьи Нахума. Привычка притупила их, и то, чего они не могли видеть, мельком заметил робкий продавец ветряных мельниц из Болтона, проезжавший мимо однажды ночью, не зная о местных легендах. Его рассказ в Аркхеме был опубликован в газете в виде короткого абзаца; именно там все фермеры, включая Нахума, увидели это впервые. Ночь была темной, и фонари повозок светили тускло, но вокруг фермы в долине, которая, как все знали из рассказа, должна была принадлежать Нахуму, темнота была менее густой. Тусклое, но отчетливое свечение, казалось, присутствовало во всей растительности: траве, листьях и цветах, а в какой-то момент отдельный кусочек фосфоресценции, казалось, украдкой зашевелился во дворе возле сарая.

До этого момента трава казалась нетронутой, а коровы свободно паслись на участке возле дома, но к концу мая молоко начало портиться.

Затем Наум приказал перегнать коров на возвышенность, после чего все проблемы прекратились. Вскоре после этого изменения в траве и листьях стали очевидны. Вся зелень начала сереть и приобретала странную хрупкость. Теперь Амми был единственным, кто посещал это место, и его визиты становились все реже и реже. Когда закрылась школа, Гарднеры практически отгородились от мира и иногда позволяли Амми выполнять их поручения в городе. Они странным образом ухудшались как физически, так и умственно, и никто не удивился, когда новость о безумии миссис Гарднер распространилась.

Это случилось в июне, примерно в годовщину падения метеорита, и бедная женщина кричала о чем-то в воздухе, что не могла описать. В ее бредовых словах не было ни одного конкретного существительного, только глаголы и местоимения.

Всё двигалось, менялось и трепетало, уши покалывали от импульсов, которые не были полностью звуками. Что-то отнимали — от неё что-то высасывали — что-то прикреплялось к ней, чего быть не должно —

Кто-то должен был не давать ей утихнуть — ночью ничто не стояло неподвижно — стены и окна смещались. Наум не отправил её в окружную психиатрическую лечебницу, а позволил ей бродить по дому, пока она была безвредна для себя и окружающих. Даже когда выражение её лица изменилось, он ничего не предпринял. Но когда мальчики испугались её, а Таддей чуть не упал в обморок от того, как она корчила ему рожи, он решил держать её запертой на чердаке. К июлю она перестала говорить и ползала на четвереньках, и ещё до конца месяца Науму пришла безумная мысль, что она слегка светится в темноте, как он теперь ясно видел на примере близлежащей растительности.

Незадолго до этого лошади устроили давку. Что-то произошло.

Ночью их разбудили, и их ржание и лягание в стойлах были ужасны. Казалось, практически ничего нельзя было сделать, чтобы успокоить их, и когда Наум открыл дверь конюшни, все они выбежали, как испуганные лесные олени. Потребовалась неделя, чтобы выследить всех четверых, и когда их нашли, оказалось, что они совершенно бесполезны и неуправляемы. Что-то сломалось у них в голове, и каждого пришлось застрелить ради его же блага. Наум одолжил лошадь у Амми для заготовки сена, но обнаружил, что она не хочет подходить к сараю. Она пугалась, упрямилась и ржала, и в конце концов он ничего не мог сделать, кроме как загнать ее во двор, пока мужчины своими силами пытались подвести тяжелую повозку достаточно близко к сеновалу для удобной установки. И все это время растительность становилась серой и ломкой. Даже цветы, чьи оттенки были такими странными, теперь седели, а плоды становились серыми, хилыми и безвкусными. Астры и золотарник цвели серыми и деформированными цветами, а розы, циннии и мальвы во дворе выглядели настолько кощунственно, что старший сын Нахума, Зенас, срубил их. Примерно в это же время погибли странно раздутые насекомые, даже пчёлы, покинувшие ульи и улетевшие в лес.

К сентябрю вся растительность быстро превратилась в сероватый порошок, и Нахум опасался, что деревья погибнут прежде, чем яд выведется из почвы.

Его жена теперь страдала от приступов ужасных криков, а он и мальчики находились в постоянном состоянии нервного напряжения. Теперь они избегали людей, и когда начиналась школа, мальчики туда не ходили. Но именно Амми, во время одного из своих редких визитов, первым понял, что колодезная вода больше не годится. У нее был неприятный привкус, не совсем зловонный и не совсем соленый, и Амми посоветовал своему другу выкопать другой колодец на возвышенности, чтобы использовать воду, пока почва снова не станет пригодной для питья. Наум, однако, проигнорировал предупреждение, поскольку к тому времени он уже привык к странным и неприятным вещам. Он и мальчики продолжали использовать испорченную воду, выпивая ее так же вяло и механически, как ели свою скудную и плохо приготовленную еду и выполняли свои неблагодарные и монотонные дела в течение бесцельных дней. Во всех них чувствовалась какая-то непоколебимая покорность, словно они шли, словно в другом мире, между рядами безымянных стражников навстречу некой знакомой гибели.

В сентябре, после посещения колодца, Таддей сошёл с ума. Он принёс ведро и вернулся с пустыми руками, визжа и размахивая руками, иногда впадая в бессмысленный хихиканье или шёпот о «движущихся цветах там, внизу». Двое в одной семье — это было довольно плохо, но Наум проявил большую храбрость. Он позволил мальчику бегать целую неделю, пока тот не начал спотыкаться и раниться, а затем запер его в мансардной комнате напротив комнаты матери. То, как они кричали друг на друга из-за запертых дверей, было ужасно, особенно для маленького Мервина, которому казалось, что они разговаривают на языке животных.

Какой-то ужасный язык, словно неземной. У Мервина начинало появляться пугающе богатое воображение, и его беспокойство усилилось после того, как он отдалился от брата, который был его лучшим другом по играм.

Практически одновременно началась смертность среди скота.

Домашняя птица посерела и очень быстро умирала, а мясо после разделки оказывалось сухим и зловонным. Свиньи чрезмерно растолстели, а затем внезапно начали претерпевать отвратительные изменения, которым никто не мог найти объяснения. Их мясо, конечно же, стало непригодным, и Наум был в полном отчаянии. Ни один сельский ветеринар не хотел обращаться к нему, а городской ветеринар из Аркхема был явно в недоумении.

Свиньи начали сереть, становиться ломкими и разваливаться на части перед смертью, а их глаза и морды претерпели странные изменения. Это было совершенно необъяснимо, ведь их никогда не кормили зараженной растительностью. Затем что-то поразило коров. Отдельные участки, а иногда и все тело, странным образом сморщивались или сжимались, и ужасные обмороки или распады были обычным явлением. На последних стадиях — и смерть всегда была результатом — они становились седыми и хрупкими, как свиньи. О яде не могло быть и речи, поскольку все случаи происходили в запертом и нетронутом сарае. Никакие укусы крадущихся существ не могли принести вирус, ведь какое живое животное может пройти сквозь твердые препятствия? Это должна быть только естественная болезнь — однако какая болезнь могла вызвать такие последствия, было за гранью разума. Когда пришла жатва, на ферме не осталось ни одного живого животного, потому что скот и птица погибли, а собаки убежали. Эти три собаки исчезли однажды ночью, и о них больше никто ничего не слышал. Пять кошек ушли некоторое время назад, но их исчезновение почти не заметили, так как мышей, похоже, больше не было, и осталась только миссис...

Гарднер привил этим грациозным кошкам любовь и привязанность к ним.

Девятнадцатого октября Нахум, шатаясь, ворвался в дом Амми с ужасной новостью. Бедный Таддеус скончался на чердаке, и смерть наступила таким образом, что о ней невозможно рассказать. Нахум выкопал могилу на огороженном семейном участке за фермой и положил туда то, что нашел. Снаружи ничего не могло быть, ведь маленькое зарешеченное окно и запертая дверь были целы; но все было почти так же, как и в сарае. Амми и его жена утешали убитого горем, как могли, но при этом содрогались. Казалось, ужас окутывал Гарднеров и все, к чему они прикасались, и само их присутствие в доме было дыханием из неведомых и неописуемых мест. Амми с величайшей неохотой проводил Нахума домой и делал все, что мог, чтобы успокоить истерические рыдания маленького Мервина. Зенасу не нужно было успокаивать. В последнее время он приходил сюда только для того, чтобы смотреть в пустоту и подчиняться приказам отца; А Амми считала, что его судьба была очень милосердной. Время от времени на крики Мервина отвечали.

С чердака доносился едва слышный шум, и в ответ на вопросительный взгляд Нахум сказал, что его жена очень слабеет. Когда наступила ночь, Амми удалось уйти; ведь даже дружба не могла заставить его остаться на этом месте, когда начинало появляться слабое свечение растительности, а деревья, возможно, качались без ветра. Амми действительно повезло, что у него не было более богатого воображения.

Даже в сложившейся ситуации его разум был слегка искажен; но если бы он смог осмыслить и осмыслить все предзнаменования вокруг себя, он неизбежно превратился бы в настоящего маньяка. В сумерках он поспешил домой, ужасные крики сумасшедшей женщины и нервного ребенка звенели у него в ушах.

Три дня спустя Нахум рано утром ворвался на кухню к Амми и, в отсутствие хозяйки, снова начал запинаться, рассказывая отчаянную историю, пока миссис Пирс слушала, сжимаясь от страха. На этот раз это был маленький Мервин.

Его не стало. Он вышел поздно ночью с фонарем и ведром за водой и больше не вернулся. Он был в полном отчаянии несколько дней и едва понимал, что делает. Кричал на всё подряд. Тогда со двора раздался отчаянный вопль, но прежде чем отец успел подойти к двери, мальчика уже не было. От взятого им фонаря не осталось и следа, и самого ребенка тоже. В тот момент Нахум подумал, что фонаря и ведра тоже нет; но когда наступил рассвет, и мужчина, возвращаясь с ночных поисков в лесу и полях, обнаружил возле колодца кое-что очень странное. Там лежала раздавленная и, по-видимому, несколько расплавленная масса железа, которая, несомненно, была фонарем; а погнутая ручка и скрученные железные обручи рядом с ней, наполовину сплавленные, как будто намекали на остатки ведра. Вот и всё. Нахума уже невозможно было себе представить, миссис Пирс ничего не понимала, а Амми, добравшись до дома и услышав рассказ, не смог ничего предположить. Мервина больше нет, и рассказывать об этом окружающим, которые теперь избегали всех Гарднеров, бесполезно. Бесполезно рассказывать и горожанам в Аркхеме, которые над всем смеялись. Тэда больше нет, и теперь Мервина тоже.

Что-то подкрадывалось, подкрадывалось, ожидая, что его увидят, почувствуют и услышат. Наум скоро уйдет, и он хотел, чтобы Амми позаботился о его жене и Зенасе, если они переживут его. Должно быть, это какое-то наказание; хотя он не мог представить, какое именно, поскольку, насколько ему было известно, он всегда поступал праведно по путям Господним.

Более двух недель Амми ничего не видел Нахума; а затем, обеспокоенный тем, что могло случиться, он преодолел свои страхи и навестил поместье Гарднеров. Из большой дымовой трубы не было дыма, и на мгновение посетитель предчувствовал худшее. Вид всей фермы был ужасающим — сероватая, высохшая трава и листья на земле, виноградные лозы, хрупкими обломками свисающие со старых стен и фронтонов, и огромные голые деревья, цепляющиеся за серое ноябрьское небо с нарочитой злобой, которую Амми мог разглядеть.

Не просто ощущение, а какое-то едва заметное изменение наклона ветвей. Но Наум все-таки был жив. Он был слаб и лежал на кушетке в кухне с низким потолком, но был в полном сознании и мог отдавать простые приказы Зенасу. В комнате было смертельно холодно; и когда Амми заметно задрожал, хозяин хрипло крикнул Зенасу, чтобы тот принесла еще дров. Дрова действительно были крайне необходимы, так как огромный камин был не зажжен и пуст, а облако сажи развевалось на холодном ветру, дующем из дымохода. Вскоре Наум спросил его, стало ли ему комфортнее от дополнительных дров, и тогда Амми увидел, что произошло. Наконец, оборвалась самая крепкая веревка, и разум несчастного крестьянина был неуязвим для новых страданий.

Тактично расспрашивая Амми, он так и не смог получить никакой ясной информации о пропавшем Зенасе. «В колодце… он живет в колодце…» — это все, что смог сказать затуманенный отец. Затем в голове посетителя внезапно мелькнула мысль о безумной жене, и он изменил направление своего вопроса. «Набби? Да она же здесь!»

— удивлённо отреагировал бедный Нахум, и Амми вскоре понял, что ему придётся искать самому. Оставив безобидного болтуна на диване, он взял ключи с гвоздика у двери и поднялся по скрипучей лестнице на чердак. Там было очень тесно и шумно, и ниоткуда не доносилось ни звука. Из четырёх дверей, которые были видны, только одна была заперта, и он попробовал разные ключи на связке, которую взял с собой. Третий ключ оказался подходящим, и после некоторых мучений Амми распахнул низкую белую дверь.

Внутри было совершенно темно, так как окно было маленьким и наполовину закрыто грубыми деревянными решетками; Амми ничего не мог разглядеть на широком дощатом полу. Запах был невыносимым, и прежде чем идти дальше, ему приходилось отступать в другую комнату и возвращаться, наполнив легкие пригодным для дыхания воздухом.

Войдя внутрь, он увидел что-то темное в углу, и, рассмотрев это яснее, закричал. Во время крика ему показалось, что на мгновение окно затянуло облаком, а секунду спустя он почувствовал, как его коснулся какой-то ненавистный поток пара. Странные цвета плясали перед его глазами; и если бы не надвигающийся ужас, он бы подумал о капле в метеорите, который разбил молоток геолога, и о болезненной растительности, проросшей весной. А так он думал только о кощунственном чудовище, представшем перед ним, которое, слишком очевидно, разделило безымянную участь молодого Таддея и скота. Но самое ужасное в этом ужасе было то, что он очень медленно и заметно двигался, продолжая разрушаться.

Амми не стал рассказывать мне никаких дополнительных подробностей об этой сцене, но фигура в углу больше не появляется в его рассказе как движущийся объект. Есть вещи, о которых нельзя говорить, и то, что делается в рамках обычной человечности, таково:

Иногда жестоко судимый законом. Я понял, что в той чердачной комнате не осталось ничего движущегося, и что оставить там что-либо, способное двигаться, было бы настолько чудовищным деянием, что обрекла бы любое ответственное существо на вечные муки. Любой, кроме невозмутимого фермера, упал бы в обморок или сошел бы с ума, но Амми в сознании прошел через этот низкий дверной проем и запер за собой проклятую тайну. Теперь нужно было заняться Нахумом; его нужно было накормить и позаботиться о нем, а затем перевезти в место, где о нем могли бы позаботиться.

Начав спускаться по темной лестнице, Амми услышал внизу глухой удар.

Ему даже показалось, что крик внезапно оборвался, и он нервно вспомнил липкий пар, который пронесся мимо него в той ужасной комнате наверху. Что за существо вызвало его крик и появление? Остановившись от смутного страха, он услышал еще какие-то звуки внизу. Несомненно, слышалось какое-то тяжелое волочение и отвратительно липкий шум, словно от какого-то дьявольского и нечистого всасывания. С чувством, разбуженным до лихорадочного возбуждения, он необъяснимо вспомнил, что видел наверху. Боже мой!

Что это за потусторонний мир снов, в который он так заблудился? Он не смел ни шагу назад, ни вперед, а стоял, дрожа, перед черным изгибом крытой лестницы. Каждая мелочь этой сцены врезалась ему в память. Звуки, чувство ужасающего ожидания, темнота, крутизна узких ступеней — и милосердное небо!… слабое, но безошибочное свечение всей деревянной отделки вокруг: ступеней, боковых стен, открытых реек и балок!

Затем из коня Амми снаружи раздался отчаянный ржание, за которым тут же последовал грохот, говоривший о обезумевшем бегуне. В следующее мгновение лошадь и повозка скрылись из виду, оставив испуганного человека на темной лестнице гадать, что их спровоцировало. Но это было не все. Там снаружи послышался еще один звук. Что-то вроде плеска жидкости — воды — должно быть, это был колодец. Он оставил Геро непривязанным возле него, и колесо повозки, должно быть, задело карниз и ударило по камню. И все еще бледное фосфоресцентное свечение светилось в этой отвратительно древней деревянной отделке. Боже! Как же стар этот дом! Большая его часть была построена до 1670 года, а двускатная крыша — не позднее 1730 года.

Внизу послышался слабый скрежет по полу, и Амми крепче сжал тяжелую палку, которую подобрал на чердаке для какой-то цели. Медленно собравшись с духом, он закончил спуск и смело направился к кухне. Но он не дошел до конца, потому что того, что он искал, там больше не было. Оно пришло ему навстречу и, в некотором роде, все еще было живо. Ползло ли оно само или его тащила какая-то внешняя сила, Амми не мог сказать; но смерть взяла свое. Все это.

За последние полчаса произошло нечто, но обрушение, посерение и распад уже сильно развились. Появилась ужасная хрупкость, от неё отслаивались сухие фрагменты. Амми не мог дотронуться до неё, но с ужасом смотрел в искажённую пародию, которая когда-то была лицом. «Что это было, Нахум… что это было?» — прошептал он, и раздвоенные, выпученные губы едва смогли выдавить последний ответ.

«Ничего… ничего… цвет… он горит… холодный и влажный… но он горит… он жил в колодце… я видел его… какой-то дым… совсем как цветы прошлой весной… колодец светил ночью… Тэд и Мерни и…»

Зенас… всё живое… высасывает жизнь из всего… в этом камне… должно быть, это произошло в этом камне… осквернило всё вокруг… не знает, чего хочет… эта круглая штука, которую эти парни из колледжа выкопали из камня… они разбили её… она была того же цвета… точно такого же, как цветы и растения… должно быть, их было больше… семена… семена…

Они выросли… Я видел это впервые на этой неделе… должно быть, он сильно повлиял на Зенаса… он был крупным, полным жизни… это давит на разум, а потом… сжигает… в колодезной воде… ты был прав…

Злая вода... Зенас никогда не возвращается из колодца... не может убежать...

Привлекает тебя… ты знаешь, что что-то приближается, но это бесполезно… Я видел это снова и снова, когда забрали Зенаса… Где Набби, Амми?… У меня голова болит… не знаю, как долго я ее кормил… это ее подкосит, если мы не будем осторожны… просто цвет… ее лицо иногда приобретает такой цвет к ночи… и оно горит и сосет… это откуда-то оттуда, где здесь все не так, как есть… один из профессоров так сказал… он был прав… берегись, Амми, это приведет к чему-то большему… высасывает жизнь…»

Но это было всё. То, что говорило, больше не могло говорить, потому что полностью обрушилось. Амми накрыл остатки красной клетчатой скатертью и выскочил через заднюю дверь в поле. Он поднялся по склону к десятиакровому пастбищу и, спотыкаясь, добрался до дома по северной дороге и через лес. Он не смог пройти мимо колодца, из которого убежала его лошадь. Он посмотрел на него через окно и увидел, что ни один камень не выпал из края.

В итоге, трясущаяся повозка ничего не сдвинула с места — всплеск был чем-то другим, чем-то, что упало в колодец после того, как закончило с бедным Нахумом…

Когда Амми добрался до своего дома, лошадь с повозкой приехали раньше него, что повергло его жену в панику. Успокоив её без объяснений, он тотчас же отправился в Аркхам и сообщил властям, что семьи Гарднер больше нет. Он не стал вдаваться в подробности, а лишь рассказал о смерти Нахума и Набби, о смерти Таддея уже было известно, и упомянул

Он заявил, что причиной, по всей видимости, стала та же странная болезнь, которая привела к гибели скота. Он также сообщил, что Мервин и Зенас исчезли. В полицейском участке был проведен тщательный допрос, и в конце концов Амми был вынужден взять с собой на ферму Гарднера трех офицеров, а также коронера, судебно-медицинского эксперта и ветеринара, лечившего больных животных. Он поехал туда против своей воли, так как приближался вечер, и он боялся наступления ночи над этим проклятым местом, но присутствие стольких людей рядом с ним было некоторым утешением.

Шестеро мужчин выехали на повозке, принадлежавшей демократам, вслед за экипажем Амми, и прибыли к кишащему вредителями фермерскому дому около четырех часов. Офицеры, привыкшие к ужасным зрелищам, не остались равнодушными к тому, что обнаружили на чердаке и под красной клетчатой скатертью на полу. Весь вид фермы с ее серой пустыней был достаточно ужасен, но эти два разрушающихся предмета выходили за все рамки. Никто не мог долго на них смотреть, и даже судмедэксперт признал, что исследовать там практически нечего. Образцы, конечно, можно было анализировать, поэтому он занялся их поиском — и здесь выясняется, что в университетской лаборатории, куда в конце концов были доставлены два флакона с пылью, произошли весьма загадочные события.

Под спектроскопом оба образца дали неизвестный спектр, в котором многие из сбивающих с толку полос были в точности такими же, как те, которые дал странный метеор в предыдущем году. Свойство излучать этот спектр исчезло через месяц, после чего пыль состояла в основном из щелочных фосфатов и карбонатов.

Амми не рассказал бы мужчинам о колодце, если бы думал, что они собираются что-то предпринять прямо сейчас. Приближался закат, и он очень хотел уйти. Но он невольно нервно поглядывал на каменный бордюр у большого колодца, и когда детектив допросил его, Амми признался, что Нахум чего-то там опасался — настолько, что даже не думал искать там Мервина или Зенаса. После этого ничего не оставалось, кроме как немедленно осушить и исследовать колодец, поэтому Амми, дрожа, ждал, пока ведра за ведрами грязной воды поднимали и выливали на промокшую землю снаружи. Мужчины с отвращением нюхали жидкость, а ближе к концу зажимали носы от запаха, который они находили. Работа оказалась не такой долгой, как они опасались, поскольку уровень воды был невероятно низким. Нет необходимости слишком подробно рассказывать о том, что они нашли.

Мервин и Зенас частично присутствовали там, хотя остатки представляли собой в основном скелеты. Также были найдены останки небольшого оленя и крупной собаки примерно в таком же состоянии, а также множество костей более мелких животных. Ил и слизь на дне казались необъяснимо пористыми и пузырящимися, и человек, спускавшийся по выступам с длинной палкой, обнаружил, что может опустить деревянный стержень до любого места.

глубина в иле пола без обнаружения каких-либо твердых препятствий.

Сумерки уже спустились, и из дома принесли фонари. Затем, когда стало ясно, что из колодца больше ничего нельзя извлечь, все разошлись по домам и совещались в старинной гостиной, пока прерывистый свет призрачной полумесяца слабо играл на серой пустыне за окном. Мужчины были откровенно озадачены всей этой ситуацией и не могли найти убедительных общих элементов, связывающих странные условия произрастания растений, неизвестную болезнь скота и людей, а также необъяснимую смерть Мервина и Зенаса в отравленном колодце. Они, конечно, слышали разговоры простых людей, но не могли поверить, что произошло что-то противоречащее законам природы. Несомненно, метеорит отравил почву, но болезнь людей и животных, которые ничего не ели из выращенной на этой земле почвы, — это уже совсем другое дело. Может быть, дело в колодезной воде? Вполне возможно. Было бы неплохо провести её анализ. Но какое же странное безумие могло заставить обоих мальчиков прыгнуть в колодец? Их поступки были так похожи — и обрывки останков указывали на то, что оба они страдали от серой, хрупкой смерти. Почему всё было таким серым и хрупким?

Первым свечение вокруг колодца заметил коронер, сидевший у окна с видом на двор. Наступила полная ночь, и вся эта отвратительная местность казалась слабо освещенной не только мерцающими лунными лучами; но это новое свечение было чем-то определенным и отчетливым и, казалось, вырывалось из черной ямы, как смягченный луч прожектора, отражаясь тусклыми бликами в маленьких лужицах, куда была слита вода. Оно имело очень странный цвет, и когда все мужчины сгрудились вокруг окна, Амми резко вздрогнул. Потому что этот странный луч ужасной дымки не был для него чем-то необычным. Он уже видел такой цвет раньше и боялся даже представить, что он может означать. Два лета назад он видел это в мерзком хрупком шарике в том аэролите, видел это в буйной весенней растительности и на мгновение, тем же утром, ему показалось, что он увидел это на фоне маленького зарешеченного окна той ужасной чердачной комнаты, где происходили безымянные вещи. Это мелькнуло там на секунду, и мимо него пронесся липкий и ненавистный поток пара — а затем бедного Нахума охватило нечто такого цвета. Он сказал это в конце концов — сказал, что это был шарик и растения. После этого последовал побег во дворе и всплеск в колодце — а теперь этот колодец извергал в ночь бледный, коварный луч того же демонического оттенка.

Следует отдать должное остроте ума Амми, ведь даже в тот напряженный момент он размышлял над вопросом, который по сути своей был научным. Он не мог не удивляться тому, какое впечатление на него произвели пар, увиденный днем, на фоне оконного проема в утреннем небе и ночью.

Выдох, видневшийся как фосфоресцирующая дымка на фоне черного и опустошенного пейзажа. Это было неправильно — это было против природы — и он вспомнил ужасные последние слова своего убитого горем друга: «Это пришло откуда-то из места, где все не так, как здесь… так сказал один из профессоров…»

Все три лошади, привязанные к двум засохшим молодым деревьям у дороги, теперь отчаянно ржали и били копытами. Возница направился к двери, чтобы что-то сделать, но Амми дрожащей рукой положил ему на плечо. «Не выходи оттуда», — прошептал он. «В этом нет ничего большего, и мы ничего об этом не знаем. Наум говорил, что в колодце обитает нечто, высасывающее жизнь. Он говорил, что это, должно быть, нечто, выросшее из круглого шара, подобного тому, что мы все видели в метеорите, упавшем в июне прошлого года. Высасывает и обжигает, говорил он, и это просто облако цвета, похожее на тот свет, что сейчас там, который едва виден, и невозможно понять, что это. Наум думал, что оно питается всем живым и постоянно становится сильнее. Он говорил, что видел это на прошлой неделе. Должно быть, это нечто издалека, как говорили в прошлом году из колледжа о метеорите. То, как оно создано и как оно работает, не похоже ни на что из Божьего мира. Это нечто из потустороннего мира».

Мужчины нерешительно замерли, когда свет из колодца стал ярче, а запряженные лошади все сильнее зарычали и завяли. Это был поистине ужасный момент: ужас в самом этом древнем и проклятом доме, четыре чудовищных обломка — два из дома и два из колодца — в сарае позади, и этот луч неизвестного и нечестивого радужного сияния из скользких глубин впереди. Амми импульсивно остановил возницу, забыв, насколько невредим он сам после липкого прикосновения этого цветного пара на чердаке, но, возможно, хорошо, что он поступил именно так. Никто никогда не узнает, что творилось в ту ночь; и хотя это потустороннее зло до сих пор не причинило вреда ни одному человеку с неуязвимым разумом, невозможно сказать, что оно могло сделать в тот последний момент, с его, казалось бы, возросшей силой и особыми знаками намерения, которые оно вскоре должно было проявить под полузатянутым лунным небом.

Внезапно один из детективов у окна коротко и резко ахнул. Остальные посмотрели на него, а затем быстро проследили за его взглядом вверх, к тому месту, где его бесцельное блуждание внезапно прервалось. Слова были не нужны. То, что обсуждалось в деревенских сплетнях, больше не вызывало споров, и именно из-за того, что все присутствующие позже шепотом сошлись во мнении, о странных днях в Аркхеме никогда не говорят. Следует отметить, что в тот вечер не было ветра.

Вскоре один экземпляр появился, но тогда его совсем не было. Даже сухие кончики оставшейся серой и увядшей горчицы, и бахрома на ней, были видны.

Крыша стоящего демократического фургона оставалась неподвижной. И все же посреди этой напряженной, безбожной тишины высокие голые ветви всех деревьев во дворе шевелились. Они болезненно и судорожно подергивались, в конвульсивном и эпилептическом безумии цепляясь за залитые лунным светом облака; бессильно царапали ядовитый воздух, словно их дергала какая-то чужеродная и бестелесная нить, соединяющая их с подземными ужасами, извивающимися и борющимися под черными корнями.

Несколько секунд никто не дышал. Затем над луной пронеслось облако более темной глубины, и силуэты цепляющихся ветвей на мгновение исчезли. При этом раздался общий крик; приглушенный от благоговения, но хриплый и почти одинаковый из каждого горла. Ибо ужас не утих вместе с силуэтом, и в ужасающий миг кромешной тьмы наблюдатели увидели, как на высоте верхушек деревьев извиваются тысячи крошечных точек слабого и нечестивого сияния, склоняя каждую ветвь, словно огонь святого Эльма или пламя, обрушившееся на головы апостолов в Пятидесятницу. Это было чудовищное созвездие неестественного света, похожее на переполненный рой светлячков, питавшихся трупами и танцующих адские сарабанды над проклятым болотом; и его цвет был тем же безымянным вторжением, которое Амми узнал и которого боялся. Всё это время луч фосфоресценции из колодца становился всё ярче и ярче, вселяя в сердца сбившихся в кучу людей чувство обречённости и ненормальности, которое намного превосходило любые образы, которые могло сформировать их сознание. Он уже не просто светил , он хлынул наружу; и когда бесформенный поток неопределённого цвета покидал колодец, казалось, он устремлялся прямо в небо.

Ветеринар вздрогнул и подошел к входной двери, чтобы опустить на нее тяжелую дополнительную перекладину. Амми дрожал не меньше и, пытаясь привлечь внимание к усиливающемуся свечению деревьев, вынужден был дергать и указывать пальцем, чтобы подчеркнуть это. Ржание и топот лошадей стали совершенно ужасающими, но ни один из обитателей старого дома не рискнул бы выйти за какой-либо земной наградой. С каждым мгновением блеск деревьев усиливался, а их беспокойные ветви, казалось, все больше и больше стремились к вертикали. Древесина колодца теперь тоже блестела, и вскоре полицейский тупо указал на несколько деревянных сараев и ульев у каменной стены на западе. Они тоже начали блестеть, хотя привязанные транспортные средства посетителей, казалось, пока оставались невредимыми. Затем на дороге поднялась дикая суматоха и зацоканье копыт, и, когда Амми погасила фонарь, чтобы лучше видеть, они поняли, что разросшаяся стая обезумевших серых птиц сломала их саженец и убежала вместе с повозкой демократов.

Шок помог развязать языки многим, и послышался смущенный шепот. «Это распространяется на все органические вещества, которые здесь когда-либо были»,

— пробормотал судмедэксперт. Никто не ответил, кроме человека, который был в...

Колодец намекал на то, что его длинный шест, должно быть, взбаламутил что-то неосязаемое. «Это было ужасно, — добавил он. — Дна вообще не было. Только слизь, пузырьки и ощущение чего-то, что таится под землей». Лошадь Амми все еще оглушительно цокала копытами и кричала на дороге снаружи, почти заглушая слабый стон хозяина, когда тот бормотал свои бесформенные размышления. «Оно вышло из того камня… оно выросло там… оно завладело всем живым… оно питалось ими, разумом и телом… Тэд и Мерни, Зенас и Нэбби…»

Наум был последним… все они выпили воду… она сильно повлияла на них… она пришла извне, из-за чего всё стало не так, как здесь… теперь она уходит.

дом. . . ."

В этот момент, когда столб неизвестного цвета внезапно вспыхнул сильнее и начал сплетаться в фантастические формы, которые каждый из зрителей позже описывал по-разному, из-под привязанного бедняги Геро раздался такой звук, какого никто до или после не слышал от лошади. Все в этой тихой гостиной заткнули уши, а Амми в ужасе и тошноте отвернулся от окна. Словами это не передать — когда Амми снова выглянул, несчастное животное лежало, неподвижно свернувшись калачиком на залитой лунным светом земле между обломками повозки. Это был последний раз, когда Геро похоронили на следующий день. Но сейчас было не время для скорби, потому что почти в этот момент детектив молча обратил внимание на нечто ужасное в той же комнате, что и они. В отсутствие света лампы стало ясно, что слабое фосфоресцентное свечение начало распространяться по всей квартире. Оно светилось на широком дощатом полу и обрывке коврового покрытия, мерцало над рамами окон с маленькими стеклами. Оно распространялось вверх и вниз по открытым угловым стойкам, сверкало на полке и каминной полке и заражало даже двери и мебель. С каждой минутой оно усиливалось, и наконец стало совершенно ясно, что здоровые живые существа должны покинуть этот дом.

Амма показала им заднюю дверь и тропинку, ведущую через поля к десятиакровому пастбищу. Они шли, спотыкаясь, словно во сне, и не смели оглядываться назад, пока не оказались далеко на возвышенности. Они были рады тропинке, потому что не смогли бы пройти по главной дороге мимо этого колодца. И без того было тяжело проходить мимо светящихся амбаров и сараев, и этих сверкающих фруктовых деревьев с их корявыми, дьявольскими очертаниями; но, слава богу, ветви извивались высоко в небе. Луна скрылась за очень чёрными тучами, когда они переходили деревенский мост через ручей Чапмана, и оттуда им пришлось нащупывать путь вслепую к открытым лугам.

Оглянувшись назад, в сторону долины и расположенного вдалеке поместья Гарднера, они увидели ужасающее зрелище. Вся ферма сияла отвратительной, неведомой смесью цветов: деревья, здания и даже трава и растительность.

не превратившись полностью в смертоносную серую хрупкость. Ветви тянулись к небу, оканчиваясь языками мерзкого пламени, а мерцающие струйки того же чудовищного огня ползли по конькам дома, сарая и навесов. Это была сцена из видения Фузели, и над всем остальным царил этот буйство светящейся аморфности, эта чуждая и безразмерная радуга загадочного яда из колодца — кипящая, ощущающая, ласкающая, тянущаяся, сверкающая, напрягающаяся и злобно бурлящая в своем космическом и неузнаваемом хроматическом многообразии.

Затем, без предупреждения, это ужасное существо взмыло вертикально в небо, словно ракета или метеор, не оставив за собой следа и исчезнув сквозь круглое и удивительно правильной дыры в облаках, прежде чем кто-либо успел ахнуть или закричать.

Ни один наблюдатель не сможет забыть это зрелище, и Амми безучастно уставился на звезды Лебедя, Денеб мерцал над остальными, где неизвестный цвет растворился в Млечном Пути. Но в следующее мгновение его взгляд резко опустился на землю из-за треска в долине. Это был всего лишь треск и шелест дерева, а не взрыв, как клялись многие другие из группы.

Однако результат был тот же: в одно лихорадочное, калейдоскопическое мгновение из этой обреченной и проклятой фермы вырвался сверкающий, взрывоопасный катаклизм неестественных искр и субстанции; он затуманил взгляд немногих, кто его видел, и послал к зениту бомбардирующий ливень таких цветных и фантастических фрагментов, от которых наша Вселенная должна была бы отказаться. Сквозь быстро сгущающиеся пары они последовали за исчезнувшей мрачностью, и через секунду исчезли и они сами. Позади и внизу была лишь тьма, в которую люди не смели возвращаться, а вокруг поднимался ветер, который, казалось, спускался черными, порывистыми порывами из межзвездного пространства. Он визжал и выл, хлестал поля и деформированные леса в безумном космическом безумии, пока вскоре дрожащая группа не поняла, что бесполезно ждать, пока луна покажет то, что осталось там, у Нахума.

Слишком потрясенные, чтобы даже намекнуть на какие-либо теории, семеро дрожащих мужчин побрели обратно к Аркхаму по северной дороге. Амми был хуже своих товарищей и умолял их навестить его на собственной кухне, вместо того чтобы идти прямо в город. Он не хотел один пересекать залитый ночью, продуваемый ветром лес к своему дому на главной дороге. Ведь он испытал дополнительный шок от того, что остальные были пощажены, и был навсегда сокрушен мрачным страхом, о котором он не смел даже упоминать еще много лет. Пока остальные наблюдатели на том бушующем холме неподвижно смотрели на дорогу, Амми на мгновение оглянулся на затененную долину запустения, которая совсем недавно укрывала его несчастного друга. И с этого пораженного, далекого места он увидел, как что-то слабо поднялось, чтобы затем снова опуститься на то место, откуда в небо взмыло это огромное бесформенное чудовище. Это был просто цвет…

но не какого-либо цвета нашей земли или неба. И поскольку Амми узнал этот цвет и знал, что этот последний слабый остаток все еще таится там, в колодце, с тех пор он так и не смог прийти в себя.

Амми больше никогда не приблизится к этому месту. Прошло уже более полувека с тех ужасных событий, но он там никогда не был и будет рад, когда новый водохранилище скроет его. Я тоже буду рад, потому что мне не нравится, как солнечный свет меняет цвет вокруг устья того заброшенного колодца, мимо которого я проходил. Я надеюсь, что вода всегда будет очень глубокой, но даже так, я никогда её не выпью. Думаю, я больше никогда не буду посещать окрестности Аркхема. Трое мужчин, которые были с Амми, вернулись на следующее утро, чтобы посмотреть на руины при дневном свете, но настоящих руин не было. Только кирпичи дымохода, камни подвала, кое-где минеральный и металлический мусор и край того зловещего колодца. За исключением мертвой лошади Амми, которую они отбуксировали и похоронили, и повозки, которую вскоре ему вернули, всё живое исчезло. Осталось пять жутких акров пыльной серой пустыни, и с тех пор там ничего не росло. И по сей день оно раскинулось под открытым небом, словно огромное пятно, изъеденное кислотой, в лесах и полях, а те немногие, кто осмелился взглянуть на него, несмотря на деревенские предания, прозвали его «проклятой пустошью».

Сельские рассказы странные. Они могли бы быть еще страннее, если бы городские жители и университетские химики проявили достаточно интереса, чтобы проанализировать воду из этого заброшенного колодца или серую пыль, которую, кажется, не развевает ни один ветер. Ботаникам тоже следовало бы изучить низкорослую флору на окраине этого места, ибо они могли бы пролить свет на распространенное в деревне мнение о том, что болезнь распространяется — понемногу, возможно, на дюйм в год. Говорят, что цвет соседней растительности весной не совсем тот, и что дикие растения оставляют странные отпечатки на легком зимнем снегу. Снег никогда не кажется таким тяжелым на выжженной пустоши, как в других местах. Лошади — те немногие, что остались в наш век автомобилестроения, — становятся пугливыми в тихой долине; а охотники не могут полагаться на своих собак, если находятся слишком близко к пятну сероватой пыли.

Говорят, что и ментальное влияние очень пагубно. Число людей изменилось в годы после пленения Нахума, и им всегда не хватало сил, чтобы вырваться на свободу.

Затем все более решительные люди покинули этот регион, и только иностранцы пытались жить в разрушающихся старых усадьбах. Однако они не смогли остаться; и порой задаешься вопросом, какие знания, выходящие за рамки наших, дали им их дикие, странные запасы шепотной магии. Они утверждают, что их ночные сны в этой гротескной стране ужасны; и, конечно же, сам вид темного царства способен пробудить болезненное воображение. Ни один путешественник не избежал чувства странности в этих глубоких ущельях, и художники дрожат, когда пишут толстые слои краски.

Леса, тайна которых так же глубока, как и вид. Мне самому любопытно, какие ощущения я испытал во время своей единственной одиночной прогулки, прежде чем Амми рассказал мне свою историю. Когда наступили сумерки, я смутно желал, чтобы собрались облака, потому что странная робость перед глубокими небесными пустотами закралась в мою душу.

Не спрашивайте меня о моем мнении. Я не знаю — вот и все. Некого было спросить, кроме Амми; ведь жители Аркхема не хотят говорить о странных днях, а все три профессора, видевшие аэролит и его цветной шарик, мертвы. Были и другие шарики — можете на это рассчитывать. Один, должно быть, накормился и скрылся, а, вероятно, был и другой, который исчез слишком поздно. Без сомнения, он все еще в колодце — я знаю, что с солнечным светом, который я видел над этим зловещим краем, что-то было не так. Сельчане говорят, что болезнь распространяется на дюйм в год, так что, возможно, она и сейчас как-то разрастается или питается.

Но какой бы ни был детеныш демона, он должен быть к чему-то привязан, иначе он быстро распространится. Прикреплен ли он к корням тех деревьев, которые цепляются за воздух? Одна из нынешних историй об Аркхеме рассказывает о толстых дубах, которые светятся и двигаются так, как не должны, ночью.

Что это такое, знает только Бог. С точки зрения материи, я полагаю, то, что описал Амми, можно было бы назвать газом, но этот газ подчинялся законам, которые не принадлежат нашему космосу. Это не был плод таких миров и солнц, которые светят в телескопы и на фотопластинки наших обсерваторий. Это не было дыханием небес, движения и измерения которых наши астрономы измеряют или считают слишком огромными для измерения. Это был всего лишь цвет из космоса — ужасающий вестник из бесформенных царств бесконечности, находящихся за пределами всей известной нам Природы; из царств, само существование которых ошеломляет мозг и парализует нас черными внекосмическими пропастями, которые они открывают перед нашими обезумевшими глазами.

Я очень сомневаюсь, что Амми сознательно лгал мне, и я не думаю, что его рассказ был всего лишь безумной причудой, как предупреждали горожане. Что-то ужасное пришло в холмы и долины на том метеорите, и что-то ужасное…

Хотя я не знаю, в какой пропорции, — всё ещё остаётся. Я буду рад, когда придёт вода. А пока надеюсь, что с Амми ничего не случится. Он так много видел этого — и его влияние было таким коварным. Почему он так и не смог уехать? Как ясно он помнил предсмертные слова Нахума.

— «Не могу уйти… тебя тянет… знаешь, что что-то приближается, но это бесполезно…» Амми такой хороший старик — когда бригада, занимающаяся водохранилищем, приступает к работе, я должен написать главному инженеру, чтобы он внимательно за ним следил. Мне бы не хотелось думать о нем как о сером, искривленном, хрупком чудовище, которое все больше и больше мешает мне спать.

Вернуться к содержанию

Очень старые люди

(1927)

Четверг

[3 ноября 1927 г.]

Уважаемый Мелмот!

...Так вы заняты изучением сомнительного прошлого этого невыносимого молодого азиата Вариуса Авитуса Бассиануса? Фу! Мало кого я ненавижу больше, чем этого проклятого маленького сирийского крысенка!

Энеиды » Джеймса Роудса , перевода, который я никогда раньше не читал и который более точно передает стиль П. Маро, чем любая другая стихотворная версия, которую я когда-либо видел, перенесло меня в римские времена.

включая работу моего покойного дяди, доктора Кларка, которая так и не была опубликована.

Это виргилианское отступление, вместе с призрачными мыслями, свойственными Хэллоуину и его шабашам ведьм на холмах, породило во мне в прошлый понедельник вечером римский сон такой сверхъестественной ясности и яркости, с такими титаническими предзнаменованиями скрытого ужаса, что я искренне верю, что когда-нибудь использую его в художественной литературе. Римские сны не были редкостью в моей юности — я следовал за божественным Юлием по всей Галлии в качестве военного трибуна по ночам, — но я так давно перестал их видеть, что нынешний сон поразил меня необычайной силой.

Это был пылающий закат или поздний вечер в крошечном провинциальном городке Помпело, у подножия Пиренеев в Центральной Испании. Год, должно быть, пришелся на поздний период республики, поскольку провинцией все еще правил сенаторский проконсул, а не преторианский легат Августа, и это был первый день перед календами ноября. К северу от маленького городка холмы поднимались алыми и золотыми красками, а заходящее солнце румяно и мистически освещало грубые новые каменные и оштукатуренные здания пыльного форума и деревянные стены цирка, расположенного неподалеку на востоке. Группы горожан — румяные римские колонисты и грубоволосые романизированные туземцы, а также явные гибриды этих двух групп, одетые в дешевые шерстяные тоги, — и небольшое количество легионеров в шлемах и чернобородых воинов в грубых мантиях из окрестных васконов — все они толпились на немногочисленных мощеных улицах и форуме, движимые каким-то смутным и неопределенным беспокойством.

Я сам только что сошел с носилок, которые, как мне показалось, иллирийские носители носили.

Из Калагурриса, через Ибер, на юг, прибыло некоторое количество спешиалов. Оказалось, что я — провинциальный квестор по имени Л. Келий Руф, и что меня вызвал проконсул П. Скрибоний Либо, прибывший из Таррако несколькими днями ранее. Солдаты представляли собой пятую когорту XII легиона под командованием военного трибуна Секса Аселлия; а легат всего региона, кан. Бальбутий, также прибыл из Калагурриса, где находилась постоянная база.

Причиной конференции был ужас, нависший над холмами. Все горожане были напуганы и умоляли о присутствии когорты из Калагурриса. Наступила ужасная осень, и дикие люди в горах готовились к страшным обрядам, о которых в городах ходили лишь слухи. Это были очень старые люди, жившие высоко в горах и говорившие на отрывистом языке, который Васконы не понимали.

Их редко можно было увидеть; но несколько раз в год они посылали маленьких желтых, косоглазых гонцов (похожих на скифов), чтобы те торговали с купцами жестами, а каждую весну и осень проводили на вершинах горы печально известные обряды, их вой и алтарные костры вселяли ужас в деревни. Всегда одно и то же — ночь перед Календами Маюса и ночь перед Календами ноября. Горожане исчезали незадолго до этих ночей, и о них больше никто ничего не слышал. Ходили слухи, что местные пастухи и земледельцы не питали зла к очень старым людям — что не одна соломенная хижина пустовала до полуночи в две ужасные субботы.

В этом году ужас был особенно велик, ибо люди знали, что на Помпело обрушился гнев очень старых людей. Три месяца назад пятеро маленьких косоглазых торговцев спустились с холмов, и в рыночной драке трое из них были убиты. Оставшиеся двое молча вернулись в свои горы — и этой осенью ни один житель деревни не пропал без вести. В этой неприкосновенности была угроза. Очень старые люди не щадили своих жертв в субботу. Это было слишком хорошо, чтобы быть нормальным, и жители деревни боялись.

Много ночей на холмах раздавался глухой барабанный бой, и наконец, появился Эдил Тиб. Анней Стилпо (наполовину туземец по крови) послал к Бальбутию в Калагуррис за отрядом, чтобы искоренить шабаш в эту ужасную ночь.

Бальбутий бездумно отказался, сославшись на то, что опасения жителей деревни были напрасны, и что отвратительные обряды горцев не представляли никакой угрозы для римского народа, если только нашим собственным гражданам не угрожала опасность. Я же, казавшийся близким другом Бальбутия, не согласился с ним, заявив, что глубоко изучал запретные черные знания и что я верю в...

Очень старые люди способны обрушить на город, который, в конце концов, был римским поселением и в котором проживало большое количество наших граждан, почти любое безымянное бедствие. Собственная мать жалующейся эдилы, Гельвия, была чистокровной римлянкой, дочерью М. Гельвия Цинны, прибывшего с армией Сципиона.

Поэтому я отправил к проконсулу раба — проворного маленького грека по имени Антипатер — с письмами, и Скрибоний откликнулся на мою просьбу и приказал Бальбутию отправить свою пятую когорту под командованием Аселлия в Помпело; войти в холмы на закате накануне ноябрьских календ и подавить любые безымянные оргии, которые он обнаружит, — приведя с собой пленных, которых он сможет взять в Таррако для следующего суда пропритора. Однако Бальбутий выразил протест, и последовала новая переписка. Я так много писал проконсулу, что он серьезно заинтересовался и решил лично расследовать этот ужас.

Наконец он отправился в Помпело со своими ликторами и слугами; услышав там достаточно слухов, чтобы быть сильно впечатленным и встревоженным, он твердо стоял на своем приказе об отмене субботы. Желая посоветоваться с тем, кто изучал этот вопрос, он приказал мне сопровождать Аселия.

когорту, и Бальбутий тоже пришел, чтобы настоять на своем неблагоприятном совете, поскольку он искренне верил, что решительные военные действия вызовут опасные волнения среди васконов, как племенных, так и оседлых.

И вот мы все оказались в мистическом закате осенних холмов — старый Скрибоний Либо в своей тоге претекста, золотистый свет падал на его блестящую лысую голову и морщинистое ястребиное лицо, Бальбутий в сверкающем шлеме и нагруднике, с выбритыми синими губами, сжатыми в упрямом, сознательном противостоянии, молодой Аселлий в начищенных поножах и с высокомерной ухмылкой, и любопытная толпа горожан, легионеров, племенных воинов, крестьян, ликторов, рабов и слуг. Я сам, казалось, носил обычную тогу и не имел никаких особых отличительных черт. И повсюду царил ужас. Горожане и крестьяне едва осмеливались говорить вслух, а люди из окружения Либо, которые пробыли там почти неделю, похоже, подхватили что-то от этого безымянного страха. Сам старый Скрибоний выглядел очень серьёзным, а резкие голоса тех, кто прибыл позже, казались странно неуместными, словно в месте смерти или храме какого-то мистического бога.

Мы вошли в преторий и провели серьёзную беседу. Бальбутий настаивал на своих возражениях, и его поддержал Аселлий, который, казалось, испытывал крайнее презрение ко всем туземцам, одновременно считая нецелесообразным их провоцировать. Оба солдата утверждали, что нам лучше позволить себе бездействием настраивать против себя меньшинство колонистов и цивилизованных туземцев, чем настраивать против себя вероятное большинство племенных жителей и крестьян, истребляя их.

ужасающие обряды.

Я же, напротив, вновь призвал к действиям и предложил сопровождать когорту в любой её экспедиции. Я указал, что варварские васконы, в лучшем случае, непостоянны и непредсказуемы, поэтому стычки с ними неизбежны рано или поздно, независимо от того, какой курс мы выберем; что в прошлом они не представляли собой опасных противников для наших легионов, и что представителям римского народа было бы не подобает позволять варварам вмешиваться в действия, которых требуют справедливость и престиж Республики. С другой стороны, успешное управление провинцией в первую очередь зависит от безопасности и доброй воли цивилизованного элемента, в руках которого находится местный механизм торговли и процветания, и в чьих жилах течёт значительная примесь нашей собственной итальянской крови. Эти люди, хотя и составляют меньшинство, являются стабильным элементом, на постоянство которого можно положиться, и чьё сотрудничество наиболее прочно свяжет провинцию с Империумом Сената и римским народом. Оказывать им защиту, подобающую римским гражданам, было одновременно и долгом, и выгодой; даже (и тут я саркастически посмотрел на Бальбутия и Аселлия) ценой небольших хлопот и суеты, а также небольшого перерыва в играх в шашки и петушиных боях в лагере в Калагуррисе. В том, что опасность для города и жителей Помпело была реальной, я не мог сомневаться, исходя из своих исследований. Я прочитал множество свитков из Сирии и Египта, а также из загадочных городов Этрурии, и долго беседовал с кровожадным жрецом Дианы Арицинской в его храме в лесу, граничащем с Лакусом Неморенсис. В субботу из холмов могли доноситься ужасающие предсказания; предсказания, которых не должно было существовать на территории римского народа; И разрешение оргий, подобных тем, что, как известно, процветают по субботам, мало соответствовало бы обычаям тех, чьи предки, будучи консулом А. Постумием, казнили так много римских граждан за вакханалии — факт, который навсегда запечатлен в памяти Senatus Consultum de Bacchanalibus, выгравированном на бронзе и открытом для всеобщего обозрения. Если вовремя остановить, прежде чем ход обрядов вызовет что-либо, с чем не справится железо римского пилума, суббота не станет слишком большой проблемой для сил одной когорты. Нужно будет арестовывать только участников, а пощада большого числа простых зрителей значительно уменьшит негодование, которое могут испытывать сочувствующие сельские жители. Короче говоря, и принципы, и политика требовали жестких действий; И я не мог не сомневаться, что Публий Скрибоний, помня о достоинстве и обязанностях римского народа, будет придерживаться своего плана отправить когорту в сопровождении меня, несмотря на возражения, которые Бальбутий и Аселлий — говорившие скорее как провинциалы, чем как римляне — сочтут уместным высказать и умножить.

Солнце, склоняясь под углом, опустилось очень низко, и весь затихший город словно был окутан нереальным и зловещим очарованием. Затем проконсул П. Скрибоний выразил одобрение моим словам и назначил меня в когорту на временное место центуриона-примипила; Бальбутий и Аселлий согласились, причем первый сделал это с большей любезностью, чем второй. Когда на диких осенних склонах опустились сумерки, издалека донесся размеренный, ужасный бой странных барабанов в жутком ритме. Некоторые легионеры проявили робость, но четкие приказы заставили их выстроиться в шеренгу, и вскоре вся когорта выстроилась на открытой равнине к востоку от цирка. Сам Либон, как и Бальбутий, настоял на сопровождении когорты; но возникли большие трудности с поиском местного проводника, который бы указал тропы на гору.

Наконец, молодой человек по имени Верцеллий, сын чистокровных римлян, согласился провести нас хотя бы за предгорья. Мы двинулись в путь в новых сумерках, когда тонкий серебряный серп молодой луны дрожал над лесом слева от нас.

Больше всего нас беспокоило то, что суббота должна была состояться в Все. Донесения о приближающейся группе, должно быть, достигли холмов, и даже отсутствие окончательного решения не могло сделать слух менее тревожным — и все же раздавался зловещий барабанный бой, как и прежде, словно у участников торжества были какие-то особые причины оставаться равнодушными к тому, выступят ли против них силы римского народа или нет. Звук становился громче, когда мы вошли в поднимающийся расщелину в холмах, крутые лесистые склоны, узко окружавшие нас с обеих сторон, демонстрировали в свете наших покачивающихся факелов удивительно фантастические стволы деревьев.

Все шли пешком, кроме Либо, Бальбутия, Аселлия, двух или трех центурионов и меня, и, наконец, дорога стала настолько крутой и узкой, что тем, у кого были лошади, пришлось их оставить; отряд из десяти человек остался охранять их, хотя разбойничьи банды вряд ли могли находиться на улице в такую ужасную ночь. Время от времени нам казалось, что мы замечаем крадущуюся фигуру в лесу неподалеку, и после получаса подъема крутизна и узость дороги затрудняли продвижение столь большого отряда — более 300 человек в общей сложности —

Чрезвычайно громоздкий и трудный путь. Затем с ужасающей внезапностью мы услышали внизу страшный звук. Это были звуки привязанных лошадей — они закричали , не ржали, а именно закричали … и там внизу не было ни света, ни звука человеческого голоса, который мог бы объяснить, почему они это сделали. В тот же миг на всех вершинах впереди вспыхнули костры, так что ужас, казалось, одинаково сильно подстерегал нас и впереди, и позади. В поисках юноши Верцеллия, нашего проводника, мы нашли лишь смятую кучу, барахтающуюся в луже крови. В его руке был короткий меч, вырванный из пояса Д.

Вибулан, субцентурион, и на его лице был такой ужас, что даже самые стойкие ветераны бледнели при виде этого. Он покончил с собой, когда завыли лошади… он, родившийся и проживший всю свою жизнь в этом крае, знал, о чем шепчутся люди в этих холмах. Все факелы начали гаснуть, и крики испуганных легионеров смешались с непрекращающимся гулом

Крики привязанных лошадей. Воздух заметно похолодел, причем гораздо сильнее, чем обычно на пороге ноября, и, казалось, его сотрясали ужасные волны, которые я невольно связывал с хлопками огромных крыльев. Вся группа теперь замерла, и, когда факелы погасли, я наблюдал за тем, что мне показалось фантастическими тенями, очерченными на небе призрачным сиянием Виа Лактеи, протекающей через Персея, Кассиопею, Цефея и Лебедя. Затем внезапно все звезды исчезли с неба — даже яркие Денеб и Вега впереди, и одинокие Альтаир и Фомальгаут позади нас. И когда факелы совсем погасли, над потрясенной и кричащей группой остались только ядовитые и ужасные алтарные языки пламени на высоких вершинах; Адский и красный, теперь вырисовывающий силуэты безумных, прыгающих и колоссальных существ, о которых ни фригийский жрец, ни кампанская бабушка никогда не шептались в самых диких укромных рассказах. И над ночными криками людей и лошадей демонический барабанный бой усиливался, в то время как ледяной ветер, поражающий своей силой и целенаправленностью, спускался с этих запретных высот и обвивал каждого человека по отдельности, пока вся группа не начала бороться и кричать в темноте, словно разыгрывая судьбу Лаокоона и его сыновей. Только старый Скрибоний Либо казался смирившимся. Он произнес слова среди криков, и они до сих пор эхом звучат в моих ушах: «Malitia vetus—malitia vetus est . . . venit . . tandem венит…»

И тут я проснулся. Это был самый яркий сон за много лет, черпавший вдохновение из глубин подсознания, долгое время нетронутых и забытых. О судьбе той группы людей ничего не сохранилось, но город, по крайней мере, был спасен — ведь энциклопедии рассказывают о том, что Помпело до сих пор существует под современным испанским названием Помпелона…

Годы за готическое превосходство –

C " ИВЛИВЫ " ВЕРВЫ " МАКСИМИНОВЫ.

Вернуться к содержанию

«Существо в лунном свете»

(1927)

Морган не литературный человек; на самом деле он совершенно не умеет связно говорить по-английски. Именно поэтому меня удивляют написанные им слова, хотя другие и смеялись над ними.

Вечером, когда это случилось, он был один. Внезапно его охватило непреодолимое желание писать, и, взяв в руки перо, он написал следующее: Меня зовут Говард Филлипс. Я живу по адресу: Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд. 24 ноября 1927 года — я даже не знаю, какой сейчас год, — я заснул и увидел сон, с тех пор не могу проснуться.

Мой сон начался в сыром, заросшем тростником болоте под серым осенним небом, с отвесной скалой из покрытого лишайником камня на севере. Движимый каким-то неведомым стремлением, я поднялся по расщелине или расщелине в этом отвесном обрыве, отмечая при этом черные входы множества устрашающих нор, простирающихся от обеих стен вглубь каменистого плато.

В нескольких местах проход был перекрыт удушающими верхними частями узкой расщелины; эти места были чрезвычайно темными и не позволяли разглядеть там какие-либо норы, которые могли там существовать. В одном из таких темных мест я почувствовал странное нарастание страха, как будто какое-то тонкое и бестелесное излучение из бездны поглощало мой дух; но темнота была слишком велика, чтобы я мог понять источник своей тревоги.

Наконец я вышел на плато из покрытых мхом камней и скудной почвы, освещенное слабым лунным светом, сменившим угасающий дневной свет. Оглядевшись, я не увидел ни одного живого существа; но почувствовал какое-то странное движение далеко внизу, среди шелестящих камышей в заражённом болоте, которое я недавно покинул.

Пройдя некоторое расстояние, я наткнулся на ржавые рельсы трамвайной линии и изъеденные червями столбы, на которых все еще висели вялые и провисшие провода. Следуя по этой линии, я вскоре увидел желтый вагон с тамбуром, номер 1852 — простой двухтележный вагон, распространенный с 1900 по 1910 год.

Он был пуст, но, очевидно, готов к отправлению; тележка была на проводе, а пневматический тормоз время от времени вибрировал под полом. Я сел в него и

Я тщетно искал выключатель света, заметив при этом отсутствие рукоятки управления, что, в свою очередь, указывало на кратковременное отсутствие машиниста.

Затем я сел на одно из поперечных сидений вагона. Вскоре я услышал шорох в редкой траве слева и увидел темные фигуры двух мужчин, вырисовывающиеся в лунном свете. На них были форменные фуражки железнодорожной компании, и я не мог не предположить, что это были кондуктор и машинист.

Затем один из них с необычайной остротой принюхался и поднял морду, чтобы завыть на луну. Другой же, падая на четвереньки, побежал к машине.

Я тотчас же вскочил и, обезумев, выскочил из вагона и помчался через бескрайние просторы плато, пока изнеможение не заставило меня остановиться — не потому, что кондуктор упал на четвереньки, а потому, что лицо водителя представляло собой всего лишь белый конус, сужающийся к одному кроваво-красному щупальцу…

Я осознавал, что это всего лишь сон, но само это осознание было неприятным.

С той страшной ночи я молилась только о пробуждении — оно так и не пришло!

Вместо этого я оказался обитателем этого ужасного мира снов! Первая ночь сменилась рассветом, и я бесцельно бродил по пустынным болотам. Когда наступила ночь, я продолжал бродить, надеясь на пробуждение. Но вдруг я раздвинул сорняки и увидел перед собой старый железнодорожный вагон — а сбоку конусообразное существо подняло голову и в струящемся лунном свете странно завыло!

Каждый день одно и то же. Ночь всегда уносит меня в это ужасное место. Я пытался не двигаться с наступлением темноты, но мне приходилось ходить во сне, ибо я всегда просыпался от того, что нечто ужасное завывало передо мной в бледном лунном свете, и я, обернувшись, в безумном порыве убегал.

Боже! Когда же я проснусь?

Вот что написал Морган. Я бы поехал на Колледж-стрит, 66, в Провиденс, но боюсь, что могу там найти.

Вернуться к содержанию

История Некрономикона (1927)

Оригинальное название — Аль-Азиф, где «азиф» — это слово, используемое арабами для обозначения ночного звука (издаваемого насекомыми), который, как считается, является воем демонов.

Сочинение Абдула Альхазреда, безумного поэта из Саны, Йемен, который, как говорят, жил в период правления халифов Омейядов, около 700 года н.э. Он посетил руины Вавилона и подземные тайны Мемфиса, а также провел десять лет в одиночестве в великой южной пустыне Аравии — Роба эль-Халие или «Пустом пространстве» древних — и в «Дахне» или «Багровом».

Пустыня современных арабов, которая, как считается, населена злыми духами-хранителями и чудовищами смерти. Об этой пустыне рассказывают множество странных и невероятных чудес те, кто утверждает, что побывал в ней. В последние годы своей жизни Аль-Хазред жил в Дамаске, где был написан « Некрономикон» ( Аль-Азиф ), и о его смерти или исчезновении (738 г. н.э.) рассказывают много ужасных и противоречивых историй. Ибн Халликан (XII век) говорит, что он...

По словам биографа, его схватило невидимое чудовище средь бела дня и ужасно растерзало на глазах у множества испуганных свидетелей. О его безумии рассказывают многое. Он утверждал, что видел сказочный Ирем, или Город Столпов, и что под руинами некоего безымянного пустынного города обнаружил ужасающие летописи и тайны расы, более древней, чем человечество. На самом деле он был всего лишь равнодушным мусульманином, поклонявшимся неизвестным сущностям, которых он называл Йог-Сототом и Ктулху.

В 950 году нашей эры « Азиф» , получивший значительное, хотя и тайное, распространение среди философов того времени, был тайно переведен на греческий язык Константинопольским Феодором Филетом под названием «Некрономикон» .

В течение столетия оно подталкивало некоторых экспериментаторов к ужасным попыткам, после чего было подавлено и сожжено патриархом Михаилом. После этого о нем слышали лишь изредка, но (1228) Олаус Вормиус сделал латинский перевод позже, в Средние века, и латинский текст был напечатан дважды — один раз в XV веке готическим шрифтом (очевидно, в Германии) и один раз в XVII веке (вероятно, на испанском языке) — оба издания не имели опознавательных знаков и были идентифицированы по времени и месту только по внутренним типографским данным. Работа на латинском и греческом языках была запрещена папой Григорием IX в 1232 году, вскоре после ее латинского перевода, который привлек к ней внимание. Арабский оригинал был утерян еще во времена Вормиуса, о чем свидетельствует его предисловие; и никаких сведений о греческой копии, напечатанной в Италии между 1500 и 1550 годами, не поступало со времен сожжения библиотеки некоего жителя Салема в 1692 году.

Английский перевод, сделанный доктором Ди, так и не был напечатан и существует лишь во фрагментах, извлеченных из оригинальной рукописи. Из существующих латинских текстов один (XV века) хранится под замком в Британском музее, а другой (XVII века) — в Национальной библиотеке Парижа. Издание XVII века находится в библиотеке Виденера в Гарварде и в библиотеке Мискатоникского университета в Аркхеме. Также оно хранится в библиотеке Университета Буэнос-Айреса. Многочисленные другие копии, вероятно, существуют в тайне, а о копии XV века упорно ходят слухи, что она входит в коллекцию известного американского миллионера. Еще более расплывчатый слух приписывает сохранение греческого текста XVI века семье Пикман из Салема; Но если книга и сохранилась в таком виде, то исчезла вместе с художником Р.У. Пикманом, который пропал без вести в начале 1926 года. Книга жестко запрещается властями большинства стран и всеми ветвями организованного церковного движения.

Чтение влечет за собой ужасные последствия. Считается, что именно из слухов об этой книге (о которой известно сравнительно немногим широкой публике) Р. У. Чемберс почерпнул идею для своего раннего романа «Король в желтом» .

Хронология

«Аль-Азиф» был написан около 730 года н.э. в Дамаске Абдулом Альхазредом. Перевод на греческий язык 950 года н.э. как «Некрономикон» Феодором Филетом. Сожжен патриархом Михаилом в 1050 году (то есть, греческий текст). Арабский текст утрачен.

Олаус переводит греческий текст на латинский в 1228 году.

Латинское издание (и греческое) 1232 г., утвержденное папой Григорием IX.

14... Издание, напечатанное готическим шрифтом (Германия)

15... Текст напечатан в Италии.

16... Испанское переиздание латинского текста

Вернуться к содержанию

Там же

(1928)

(«…как пишет Ибид в своих знаменитых «Жизнеописаниях поэтов »») .

—По мотивам студенческой темы.)

Ошибочное представление о том, что автором «Жизнеописаний» является Ибид, встречается так часто, даже среди тех, кто претендует на определённую степень культурности, что его стоит исправить. Должно быть общеизвестно, что автором этого произведения является Сф. Шедевром Ибида, с другой стороны, является знаменитое «Op. Cit.».

В котором все значимые подводные течения греко-римской культуры были окончательно кристаллизованы — и с восхитительной проницательностью, несмотря на удивительно позднюю дату написания произведения Ибидом. Существует ложное сообщение — очень часто воспроизводимое в современных книгах до монументального труда фон Швайнкопфа «История остготов в Италии» — о том, что Ибид был романизированным вестготом из орды Атаульфа, поселившимся в Пласентии около 410 года.

Обратное утверждение невозможно переоценить; ибо фон Швайнкопф, а с тех пор Литлвит1 и Бетенуар2 неопровержимо доказали, что эта поразительно обособленная фигура была подлинным римлянином — или, по крайней мере, настолько подлинным римлянином, насколько это было возможно в ту выродившуюся и смешанную эпоху, — о котором вполне можно сказать то же, что Гиббон говорил о Боэции: «он был последним, кого Катон или Туллий могли бы признать своим соотечественником». Он, как и Боэций, и почти все выдающиеся люди его эпохи, принадлежал к великому аникийскому роду и с большой точностью и самодовольством прослеживал свою родословную до всех героев республики. Его полное имя — длинное и помпезное, согласно обычаю эпохи, утратившей трехчленную простоту классической римской номенклатуры, — как утверждает фон Швайнкопф3, было Гай Аниций Магнус Фуриус Камилл Эмилиан Корнелий Валерий Помпей Юлий Ибид; хотя Литтлвит4 отвергает Эмилиана и добавляет Клавдия Деция Юниана; в то время как Бетенуар радикально отличается, называя полное имя Магнус Фурий Камилл Аврелий Антонин Флавий Аниций Петроний Валентиниан Эгид Ибид.

Выдающийся критик и биограф родился в 486 году, вскоре после свержения римского владычества в Галлии Хлодвигом. Рим и Равенна соперничают за честь его рождения, хотя несомненно, что он получил риторическое и философское образование в школах Афин — масштабы подавления их деятельности Феодосием за столетие до этого сильно преувеличены поверхностными представлениями. В 512 году, при благосклонном правлении остгота Теодорика, мы видим его в качестве преподавателя риторики в Риме, а в 516 году он занимал должность

Ибид занимал должность консула вместе с Помпилием Нумантием Бомбастом Марцеллином Деодаматом. После смерти Теодорика в 526 году Ибид удалился от общественной жизни, чтобы сочинить свое знаменитое произведение (чей чистый цицероновский стиль является столь же примечательным примером классического атавизма, как и стихи Клавдия Клавдиана, жившего за столетие до Ибида); но позже его вернули в гущу торжеств, чтобы он служил придворным ритором у Теодата, племянника Теодорика.

После узурпации власти Витигесом Ибид впал в немилость и на некоторое время был заключен в тюрьму; но приход византийско-римской армии под командованием Велизария вскоре вернул ему свободу и почести. На протяжении всей осады Рима он храбро служил в армии защитников, а затем, следуя за орлами Велизария, отправился в Альбу, Порто и Центумцеллы. После франкской осады Милана Ибид был выбран сопровождающим ученого епископа Датия в Грецию и проживал с ним в Коринфе в 539 году. Около 541 года он переехал в Константинополь, где получил всяческую милость от Юстиниана и Юстина II. Императоры Тиберий и Маврикий с почтением относились к его преклонному возрасту и внесли большой вклад в его бессмертие — особенно Маврикий, который был рад проследить свою родословную до древнего Рима, несмотря на то, что родился в Арабиска, в Каппадокии. Именно Морис в 101-м году жизни поэта добился принятия его произведения в качестве учебника в школах империи, что стало роковой утратой для престарелого ритора, поскольку он мирно скончался в своем доме недалеко от церкви Святой Софии за шесть дней до календ сентября 587 года, на 102-м году жизни.

Несмотря на неспокойное положение в Италии, его останки были перевезены в Равенну для захоронения; однако, будучи похороненными в пригороде Классе, они были эксгумированы и высмеяны ломбардским герцогом Сполето, который отнес его череп королю Аутарию для использования в качестве чаши для глинтвейна. Череп Ибида с гордостью передавался от короля к королю из ломбардской династии. После взятия Павии Карлом Великим в 774 году череп был захвачен у шатающегося Дезидерия и везен в свите франкского завоевателя. Именно из этого сосуда папа Лев совершил царское помазание, которое сделало героя-кочевника императором Священной Римской империи. Карл Великий отвез череп Ибида в свою столицу Экс, вскоре после чего преподнес его своему саксонскому учителю Алькуину, после смерти которого в 804 году он был отправлен родственникам Алькуина в Англию.

Вильгельм Завоеватель, обнаружив его в нише аббатства, куда его поместила благочестивая семья Алкуина (полагая, что это череп святого6, который чудесным образом уничтожил лангобардов своими молитвами), проникся почтением к его костяной древности; и даже грубые солдаты Кромвеля, разрушив аббатство Баллилох в Ирландии в 1650 году (его тайно перевезли...)

Там, по решению набожного католика в 1539 году, после роспуска английских монастырей Генрихом VIII, он отказался применять насилие к столь почтенной реликвии.

Череп был захвачен рядовым солдатом Рид-'ем-энд-Вип Хопкинсом, который вскоре после этого обменял его на Рест-ин-Джегова Стаббса за фунт свежей вирджинской марихуаны. Стаббс, отправляя своего сына Зеруббавеля искать счастья в Новой Англии в 1661 году (ибо он плохо относился к атмосфере Реставрации как к благочестивому молодому йомену), подарил ему череп святого Ибида — или, скорее, брата Ибида, поскольку он ненавидел все католическое — в качестве талисмана. Высадившись в Салеме, Зеруббавель поместил его в свой шкаф рядом с дымоходом, построив скромный дом возле городской колодезной колонки. Однако он не остался совсем равнодушным к влиянию Реставрации; и, пристрастившись к азартным играм, проиграл череп некоему Эпенету Декстеру, приезжему свободному гражданину Провиденса.

Во время набега Канончета 30 марта 1676 года, в период войны короля Филиппа, он находился в доме Декстера, в северной части города, недалеко от нынешнего пересечения улиц Норт-Мейн и Олни; и проницательный вождь, сразу распознав в нем нечто необычайно почтенное и достойное, отправил его в качестве символа союза одной из фракций пекотов в Коннектикуте, с которой он вел переговоры. 4 апреля он был захвачен колонистами и вскоре казнен, но суровый головной убор из этого же дома продолжил свои скитания.

Пекоты, ослабленные предыдущей войной, не могли оказать помощь пострадавшим наррагансеттам; и в 1680 году голландский торговец мехами из Олбани, Петрус ван Шаак, приобрел этот ценный череп за скромную сумму в два гульдена, определив его ценность по полустертой надписи, высеченной ломбардскими минускулами (палеография, следует пояснить, была одним из главных достижений торговцев мехами из Новой Голландии в XVII веке).

К сожалению, в 1683 году реликвия была украдена у ван Шаака французским торговцем Жаном Гренье, чье католическое рвение позволило ему узнать черты того, кого он еще в детстве, еще будучи ребенком, почитал как святого Ибиду. Гренье, охваченный праведным гневом из-за того, что протестант завладел этим святым символом, однажды ночью разрубил голову ван Шаака топором и сбежал на север со своей добычей; однако вскоре он был ограблен и убит полукровкой-путешественником Мишелем Саваром, который забрал череп — несмотря на неграмотность, которая помешала ему узнать его — чтобы пополнить коллекцию подобных, но более поздних артефактов.

После его смерти в 1701 году его сын-полукровка Пьер обменял его, среди прочего, у посланников саков и лисиц, и он был найден возле дома вождя.

Вигвам был изготовлен поколением позже Шарлем де Лангладом, основателем торгового поста в Грин-Бей, штат Висконсин. Де Ланглад относился к этому священному предмету с должным почтением и выкупил его за множество стеклянных бусин; однако после его времени он оказался во многих других руках, передаваясь в обмен поселениям в верховьях озера Виннебаго, племенам вокруг озера Мендота и, наконец, в начале XIX века, Соломону Жюно, французу, на новом торговом посту Милуоки на реке Меномини и берегу озера Мичиган.

Позже, обменяв его на Жака Кабоша, другого поселенца, в 1850 году он был проигран в шахматы или покер новичку по имени Ханс Циммерман; он использовал его как пивную кружку, пока однажды, под влиянием ее содержимого, не позволил ей скатиться с крыльца на степную тропу перед домом — где, упав в нору суслика, кружка исчезла из его рук, и он не смог ее обнаружить или подобрать, когда проснулся.

Так на протяжении многих поколений священный череп Гая Аница Великого Неистового, Камилла Эмилиана, Корнелия Валерия Помпея, Юлия Ибида, консула Рима, фаворита императоров и святого римской церкви, лежал скрытый под землей растущего города. Сначала ему поклонялись с помощью мрачных обрядов суслики, которые видели в нем божество, посланное из верхнего мира, но впоследствии он пришел в полное забвение, когда раса простых, наивных землекопов пала под натиском завоевателей-арийцев. Появились канализации, но они прошли мимо него.

Появились дома — 2303 и даже больше — и наконец, в одну судьбоносную ночь, произошло нечто грандиозное. Тонкая Природа, содрогаясь от духовного экстаза, подобно пене старого напитка этого региона, низвергла возвышенное и возвысила смиренное — и вот! В розовом рассвете жители Милуоки проснулись и обнаружили, что бывшая прерия превратилась в высокогорье! Великим и масштабным был этот переворот. Подземные тайны, скрытые годами, наконец вышли на свет.

Ибо там, на изрытой дороге, лежал выбеленный и безмятежный, святой и консульский помпезный куполообразный череп, изображенный там же!

[ПРИМЕЧАНИЯ]

1. Рим и Византия: исследование выживания (Уокеша, 1869), том XX, стр.

598.

2. Влияние Romains dans le Moyen Age (Fond du Lac, 1877), Vol. XV, с.

720.

3. Вслед за Прокопием, Гот. xyz

4. По Йорнандесу, Кодекс Мюрата. ххдж. 4144.

5. После Паги, 50–50.

6. Лишь с появлением работы фон Швайнкопфа в 1797 году были опубликованы труды святого. Там же.

и ритор правильно определил ситуацию.

Вернуться к содержанию

Ужас Данвича

(1928)

«Горгоны, гидры и химеры — ужасающие истории о Целено и гарпиях — могут воспроизводиться в мозгу суеверий, но они Они существовали и раньше. Это записи, типы — архетипы в нас, и они вечны. Иначе как же тогда может повлиять на нас повторение того, что мы в бодрствующем состоянии считаем ложным? Неужели мы по своей природе испытываем ужас от таких объектов, учитывая их способность причинять нам телесные повреждения? О, как минимум! Эти ужасы имеют более древнее происхождение. Они встречаются «За пределами тела — или без тела, они были бы одинаковы… То, что рассматриваемый здесь страх носит чисто духовный характер, что он силен по мере того, как беспричинен на земле, что он преобладает в период нашего безгрешного младенчества, — это трудности, решение которых могло бы дать некоторое вероятное представление о нашем доземном состоянии и, по крайней мере, заглянуть в теневой мир предсуществования».

Чарльз Лэмб : «Ведьмы и другие ночные страхи»

Я.

Когда путешественник в северной части центрального Массачусетса сворачивает не туда на развилке Эйлсберийской дороги сразу за Динс-Корнерс, он попадает в уединенную и необычную местность. Местность становится все выше, а заросшие колючками каменные стены все ближе и ближе прижимаются к колеям пыльной, извилистой дороги.

Деревья в часто встречающихся лесных полосах кажутся слишком большими, а дикие сорняки, ежевика и травы достигают такой пышности, которая редко встречается в населенных регионах.

В то же время засеянные поля кажутся на удивление немногочисленными и бесплодными; а разбросанные дома на удивление однообразно выглядят старыми, нищими и обветшалыми. Не понимая почему, не решаешься спросить дорогу у корявых, одиноких фигур, которые время от времени замечаешь на разрушающихся порогах или на склонах, усеянных камнями лугов. Эти фигуры настолько молчаливы и скрытны, что кажется, будто сталкиваешься с чем-то запретным, с чем лучше было бы не иметь ничего общего. Когда на подъеме дороги открываются горы над густым лесом, чувство странного беспокойства усиливается. Вершины слишком округлые и симметричные, чтобы создавать ощущение комфорта и естественности, а иногда небо особенно четко вырисовывает причудливые круги высоких каменных столбов, которыми увенчано большинство из них.

Дорога изрезана ущельями и протоками опасной глубины, а грубые деревянные мосты всегда кажутся сомнительными с точки зрения безопасности. Когда дорога снова спускается, встречаются участки болот, которые инстинктивно вызывают отвращение, а вечером, когда невидимые козодои щебечут, а светлячки вылетают в необычайном количестве, чтобы танцевать под хриплые, жутко настойчивые ритмы пронзительного кваканья лягушек, почти пугают. Тонкая, блестящая линия верхнего течения Мискатоникской реки имеет странный змеевидный вид, извиваясь у подножия куполообразных холмов, среди которых она берет начало.

По мере приближения холмов, больше внимания уделяется их лесистым склонам, чем каменным вершинам. Эти склоны возвышаются так мрачно и отвесно, что хочется, чтобы они держались подальше, но дороги, по которой можно было бы от них убежать, нет. Перейдя через крытый мост, видишь небольшую деревню, прижавшуюся между ручьем и отвесным склоном Круглой горы, и удивляешься скоплению гниющих двускатных крыш, свидетельствующих о более раннем архитектурном периоде, чем в соседнем регионе. Неутешительно, что при ближайшем рассмотрении большинство домов заброшены и разрушаются, а в церкви с разрушенными шпилями теперь находится единственное неряшливое торговое заведение в деревне. Страшно довериться мрачному туннелю моста, но обойти его невозможно. Перейдя через него, трудно избавиться от ощущения слабого, зловещего запаха на деревенской улице, словно от скопившейся плесени и разрушения, накопившихся за столетия. Всегда испытываешь облегчение, когда наконец уезжаешь отсюда и следуешь по узкой дороге вокруг подножия холмов и через равнину, пока она снова не соединяется с Эйлсбери-Пайк. Потом иногда узнаешь, что проезжал через Данвич.

Посторонние посещают Данвич как можно реже, и после некоего ужасного периода все указатели, ведущие к нему, были сняты. Пейзажи, по любым общепринятым эстетическим критериям, более чем прекрасны; тем не менее, здесь нет наплыва художников или летних туристов. Два века назад, когда разговоры о ведьминской крови, поклонении Сатане и странных лесных явлениях не вызывали насмешек, существовал обычай приводить причины, по которым следовало избегать этой местности.

В наш разумный век — с тех пор как ужасы Данвича 1928 года были замалчены теми, кто заботился о благополучии города и всего мира, — люди избегают этого, не зная точно, почему. Возможно, одна из причин — хотя она не может относиться к неосведомленным незнакомцам — заключается в том, что коренные жители теперь отвратительно декадентны, пройдя долгий путь регресса, столь распространенного во многих захолустьях Новой Англии. Они образовали отдельную расу с четко выраженными психическими и физическими признаками деградации и инбридинга. Средний уровень их интеллекта ужасающе низок, в то время как их летописи пропитаны откровенной жестокостью и полускрытыми убийствами, инцестами и деяниями почти невыразимой жестокости и извращенности. Старая знать, представляющая две или

Три семьи, имевшие гербы и прибывшие из Салема в 1692 году, относительно хорошо сохранились, несмотря на общий упадок; хотя многие ветви настолько глубоко увязли в низших слоях общества, что лишь их имена остались ключом к их позорному происхождению. Некоторые из Уэйтли и Бишопов до сих пор отправляют своих старших сыновей в Гарвард и Мискатоник, хотя эти сыновья редко возвращаются в ветхие дома с двускатными крышами, под которыми родились они и их предки.

Никто, даже те, кто располагает фактами, касающимися недавних ужасных событий, не может точно сказать, что происходит в Данвиче; хотя старые легенды рассказывают о нечестивых обрядах и собраниях индейцев, среди которых они вызывали запретные силуэты теней из больших округлых холмов и произносили дикие оргиастические молитвы, на которые отвечали громкими тресками и грохотом из-под земли. В 1747 году преподобный Абиджа Ходли, недавно прибывший в конгрегационалистскую церковь в деревне Данвич, произнес запоминающуюся проповедь о близком присутствии Сатаны и его бесов, в которой он сказал:

«Следует признать, что эти богохульства адской свиты демонов — слишком общеизвестные факты, чтобы их отрицать; проклятые голоса Азазеля и Бузраэля, Вельзевула и Белиала слышны из - под земли множеством заслуживающих доверия свидетелей, ныне живущих. Я сам не более двух недель назад услышал очень явный разговор злых сил на холме за моим домом; там раздавались грохот и гул, стоны, визги и шипение, которые не могли бы издать никакие земные существа, и которые, несомненно, доносились из тех пещер, которые может обнаружить только черная магия и которые может открыть только божество».

Мистер Ходли вскоре после произнесения этой проповеди исчез; однако текст, напечатанный в Спрингфилде, сохранился до наших дней. Шумы в холмах продолжали поступать из года в год и до сих пор остаются загадкой для геологов и физиографов.

Другие предания рассказывают о зловонных запахах возле каменных столбов, венчающих холмы, и о едва слышимых в определенные часы шорохах воздушных существ на дне больших ущелий; третьи пытаются объяснить существование «Дьявольского хмелевого двора» — мрачного, опустошенного склона холма, где не растут ни деревья, ни кустарники, ни травинки. Кроме того, местные жители смертельно боятся многочисленных козодоев, которые начинают петь в теплые ночи. Считается, что эти птицы — проводники душ, поджидающие души умирающих, и что они синхронизируют свои жуткие крики с прерывистым дыханием больного. Если им удается поймать убегающую душу, покидающую тело, они мгновенно улетают, щебеча демоническим смехом; но если им это не удается, они постепенно затихают в разочарованном молчании.

Эти рассказы, конечно же, устарели и нелепы, потому что они дошли до нас из очень давних времен. Данвич действительно невероятно стар — намного старше любого из поселений в радиусе тридцати миль от него. К югу от деревни до сих пор можно увидеть стены подвала и дымоход старинного дома епископа, построенного до 1700 года; в то время как руины мельницы у водопада, построенной в 1806 году, представляют собой самый современный образец архитектуры, который можно увидеть. Промышленность здесь не процветала, и фабричное движение XIX века оказалось недолговечным. Самыми древними являются большие кольца грубо отесанных каменных колонн на вершинах холмов, но их чаще приписывают индейцам, чем поселенцам. Находки черепов и костей внутри этих кругов и вокруг внушительной скалы, напоминающей стол, на холме Сентинел, подтверждают распространенное мнение о том, что эти места когда-то были местами захоронения племени Покумтук; Несмотря на то, что многие этнологи, игнорируя абсурдную невероятность такой теории, продолжают верить в существование останков европеоидной расы.

II.

В воскресенье, 2 февраля 1913 года, в 5 утра в большом, частично обжитом фермерском доме, расположенном на склоне холма в четырех милях от деревни и в полутора милях от любого другого жилища, родился Уилбур Уэйтли. Эта дата запомнилась тем, что это был Сретение Господне, которое жители Данвича, как ни странно, отмечают под другим названием; а также тем, что накануне ночью в холмах раздавались звуки, и все собаки в округе неустанно лаяли. Менее примечательным был тот факт, что матерью была одна из декадентских Уэйтли, несколько деформированная, непривлекательная тридцатипятилетняя женщина-альбинос, жившая с престарелым и полубезумным отцом, о котором в молодости шептались самые ужасные истории о колдовстве. У Лавинии Уэйтли не было известного мужа, но, согласно обычаю этого региона, она не пыталась отречься от ребенка; что касается другой стороны родословной, то сельские жители могли — и действительно делали — узнать об этом.

— Они могли строить самые разные предположения. Напротив, она, казалось, странным образом гордилась темноволосым, похожим на козла младенцем, который так резко контрастировал с ее собственным болезненным альбинизмом с розовыми глазами, и, как слышали, бормотала множество любопытных пророчеств о его необычайных способностях и грандиозном будущем.

Лавиния была из тех, кто склонен был бормотать подобные вещи, ведь она была одиноким существом, любившим бродить по холмам во время гроз и пытаться читать огромные, благоухающие книги, которые ее отец унаследовал от семьи Уэйтли на протяжении двух столетий и которые быстро рассыпались от времени и червоточин. Она никогда не ходила в школу, но была полна обрывков древних знаний, которым ее научил старый Уэйтли. Удаленный фермерский дом всегда внушал страх из-за репутации старого Уэйтли как...

Черная магия и необъяснимая смерть миссис Уэйтли от насилия, когда Лавинии было двенадцать лет, не способствовали популярности этого места.

Лавиния, оказавшись в изоляции среди странных влияний, любила предаваться бурным и грандиозным мечтам и заниматься необычными делами; и домашние заботы в доме, где давно исчезли все нормы порядка и чистоты, почти не занимали её время.

В ночь рождения Уилбура раздался ужасный крик, эхом заглушавший даже шум холмов и лай собак, но ни один известный врач или акушерка не присутствовали при его появлении на свет. Соседи ничего о нем не знали до тех пор, пока неделю спустя старый Уэйтли не проехал на своих санях сквозь снег в деревню Данвич и невнятно не заговорил с группой бездельников в универсальном магазине Осборна. Казалось, в старике произошли перемены — в затуманенном сознании появилась скрытность, которая незаметно превратила его из объекта страха в объект ужаса, хотя его не беспокоили обычные семейные события. Среди всего этого он проявил некоторую гордость, которую позже заметил в своей дочери, и то, что он сказал об отцовстве ребенка, запомнилось многим из его слушателей спустя годы.

«Мне всё равно, что думают люди — если бы сын Лавинни был похож на своего отца, он бы не был похож ни на кого, кого вы ожидаете. Не стоит думать, что люди думают только о местных. Лавинни кое-что читал и кое-что видел чаще всего».

Вы только об этом и расскажете. Я думаю, что её муж — один из лучших, каких только можно найти по эту сторону Эйлсбери; и если бы вы знали о холмах столько же, сколько знаю я, вы бы не увидели лучшей церковной свадьбы, как и она. Позвольте мне рассказать вам кое-что — кое-что В тот день, когда вы, жители Тиса, услышите, как дитя Лавинни зовет своего отца наверху О, Сентинел-Хилл!

Единственными, кто видел Уилбура в первый месяц его жизни, были старый Захария Уэйтли из неувядшей семьи Уэйтли и гражданская жена графа Сойера, Мэми Бишоп. Визит Мэми был, откровенно говоря, продиктован любопытством, и ее последующие рассказы точно отражали ее наблюдения; но Захария пришел, чтобы привести пару олдернейских коров, которых старый Уэйтли купил у своего сына Кертиса. Это положило начало периоду скупки скота семьей маленького Уилбура, который закончился только в 1928 году, когда ужас в Данвиче прошел, а затем и вовсе миновал; однако ветхий сарай Уэйтли никогда не казался переполненным скотом. Был период, когда люди были настолько любопытны, что тайком подходили и пересчитывали стадо, которое опасно паслось на крутом склоне холма над старым фермерским домом, и им никогда не удавалось найти больше десяти или двенадцати бледных, бескровных особей. По всей видимости, какая-то болезнь или недуг, возможно, возникшие из-за нездорового пастбища или пораженных грибками и древесины грязного сарая, стали причиной высокой смертности среди животных.

Животные из Уэйтли. На видимых животных были обнаружены странные раны или язвы, напоминающие надрезы; и один или два раза в течение первых месяцев некоторые посетители заявляли, что видят подобные язвы на шее седовласого небритого старика и его неряшливой дочери-альбиноски с курчавыми волосами.

Весной после рождения Уилбура Лавиния возобновила свои обычные прогулки по холмам, неся на своих непропорционально больших руках смуглого ребенка. Интерес публики к Уэйтли угас после того, как большинство сельских жителей увидели младенца, и никто не счел нужным комментировать стремительное развитие, которое, казалось, этот новорожденный демонстрировал каждый день. Рост Уилбура был действительно феноменальным, поскольку в течение трех месяцев после рождения он достиг размеров и мышечной силы, обычно не встречающихся у младенцев младше года. Его движения и даже звуки голоса демонстрировали сдержанность и размеренность, весьма характерные для младенца, и никто не был совсем не готов, когда в семь месяцев он начал ходить без посторонней помощи, с неуверенными шагами, которые удалось устранить еще через месяц.

Примерно после этого времени — в Хэллоуин — в полночь на вершине холма Сентинел, где среди груды древних костей стоит старый, похожий на стол камень, бушует большое пламя. Разгорелись оживленные разговоры, когда Сайлас Бишоп — из нетронутых Бишопов — упомянул, что примерно за час до того, как было замечено пламя, видел мальчика, который уверенно бежал вверх по холму впереди своей матери. Сайлас собирал заблудившуюся телку, но чуть не забыл о своей миссии, когда в тусклом свете своего фонаря мельком увидел две фигуры. Они почти бесшумно промчались сквозь заросли, и изумленный наблюдатель, казалось, подумал, что они совершенно раздеты. Позже он уже не мог быть уверен насчет мальчика, на котором, возможно, был какой-то пояс с бахромой и темные трусы или брюки. Впоследствии Уилбура больше никогда не видели живым и в сознании без полностью застегнутой одежды, любое ее растрескивание или угроза растрескивания всегда, казалось, наполняли его гневом и тревогой. Его контраст с его неряшливой матерью и дедом в этом отношении считался весьма примечательным до ужасов 1928 года.

предложили наиболее вескую причину.

В январе того же года сплетни были слегка заинтересованы тем фактом, что «черный сорванец Лавинни» начал говорить, причем в возрасте всего одиннадцати месяцев. Его речь была несколько примечательна как своим отличием от обычных акцентов региона, так и отсутствием детского шепелявого произношения, которым могли бы по праву гордиться многие трех- или четырехлетние дети.

Мальчик был немногословен, но когда он говорил, казалось, в его словах отражалась какая-то неуловимая сущность, совершенно не присущая Данвичу и его жителям.

Странность заключалась не в том, что он говорил, и даже не в простых выражениях, которые он использовал; она, казалось, была смутно связана с его интонацией или с внутренними органами, которые производили произносимые звуки. Его черты лица также отличались зрелостью; хотя он унаследовал от матери и деда отсутствие подбородка, его крепкий и преждевременно сформированный нос в сочетании с выражением его больших, темных, почти латинских глаз придавал ему вид почти взрослого человека и почти сверхъестественного интеллекта. Однако, несмотря на свою блестящую внешность, он был чрезвычайно уродлив; в его толстых губах, желтоватой коже с крупными порами, грубых, курчавых волосах и странно вытянутых ушах было что-то почти козлиное или животное. Вскоре его стали ненавидеть еще сильнее, чем его мать и дед, и все предположения о нем приправлялись отсылками к давно минувшей магии Старого Уэйтли и к тому, как холмы содрогнулись, когда он выкрикнул ужасное имя Йог-Сотота посреди каменного круга с большой открытой книгой в руках.

Собаки вызывали у мальчика отвращение, и ему постоянно приходилось принимать различные меры предосторожности против их лающей угрозы.

III.

Тем временем старик Уэйтли продолжал покупать скот, не увеличивая при этом заметно своего стада. Он также рубил лес и начал ремонтировать неиспользуемые части своего дома — просторного дома с остроконечной крышей, задняя часть которого была полностью зарыта в скалистый склон, и три наименее разрушенные комнаты на первом этаже которого всегда были достаточны для него и его дочери. Должно быть, у старика были невероятные запасы сил, чтобы выполнять такой тяжелый труд; и хотя он все еще временами безумно бормотал, его плотницкое мастерство, казалось, демонстрировало результаты здравых расчетов. Оно началось еще при рождении Уилбура, когда один из многочисленных сараев для инструментов был внезапно приведен в порядок, обшит досками и снабжен прочным новым замком. Теперь, восстанавливая заброшенный верхний этаж дома, он был не менее дотошным мастером. Его мания проявилась лишь в том, что он плотно заколотил все окна в отреставрированной части дома — хотя многие заявляли, что заниматься этим вообще безумием. Менее необъяснимым было обустройство им еще одной комнаты на первом этаже для своего новорожденного внука — комнаты, которую видели несколько посетителей, хотя на плотно заколоченный верхний этаж никто так и не попал. Эту комнату он обставил высокими, прочными полками; вдоль которых он начал постепенно, по-видимому, тщательно расставлять все гниющие старинные книги и части книг, которые при его жизни были беспорядочно свалены в разных углах комнат.

«Я ими немного пользовался, — говорил он, пытаясь зашить порванную страницу с готическим шрифтом клеем, приготовленным на ржавой кухонной плите, — но мальчик уже не в лучшей форме».

чтобы использовать их с большей пользой. Он бы заказал их у себя, а также у своих родственников, ведь именно они станут его главным источником знаний.

Когда Уилбуру исполнился год и семь месяцев — в сентябре 1914 года — его размеры и успехи были почти пугающими. Он вырос до размеров четырехлетнего ребенка и бегло и невероятно умно говорил. Он свободно бегал по полям и холмам и сопровождал свою мать во всех ее прогулках.

Дома он усердно рассматривал странные картинки и схемы в книгах своего деда, а старый Уэйтли долгими, тихими послеполуденными часами наставлял и учил его. К этому времени реставрация дома была завершена, и те, кто наблюдал за ней, удивлялись, почему одно из верхних окон было превращено в массивную дощатую дверь. Это было окно в задней части восточного фронтона, вплотную к холму; и никто не мог понять, зачем к нему с земли была пристроена деревянная взлетно-посадочная полоса с поперечными планками. Примерно в то же время, когда работы были завершены, люди заметили, что старый сарай для инструментов, наглухо запертый и без окон, обшитый досками со времен рождения Уилбура, снова был заброшен.

Дверь безвольно распахнулась, и когда граф Сойер однажды вошел внутрь после поездки на продажу скота в Старый Уэйтли, он был совершенно смущен странным запахом, который там обнаружил — такой зловонием, утверждал он, какого он никогда прежде в жизни не чувствовал, за исключением окрестностей индейских поселений на холмах, и которое не могло исходить ни от чего здравого или земного. Но, впрочем, дома и сараи жителей Данвича никогда не отличались безупречной чистотой запахов.

Последующие месяцы прошли без видимых событий, за исключением того, что все клялись в медленном, но неуклонном усилении таинственных шумов на холме. В канун Первомая 1915 года произошли толчки, которые почувствовали даже жители Эйлсбери, а на следующий Хэллоуин подземный гул странным образом синхронизировался со вспышками пламени — «это дело рук ведьмы Уэйтли» — с вершины холма Сентинел. Уилбур рос необычно, так что, вступая в четвертый год, он выглядел как десятилетний мальчик. Теперь он с увлечением читал самостоятельно, но говорил гораздо меньше, чем раньше. Его поглощала размеренная молчаливость, и впервые люди стали говорить именно о зарождающемся зловещем выражении на его козлином лице. Иногда он бормотал незнакомый жаргон и пел странными ритмами, которые леденили слушателя необъяснимым ужасом. Отвращение, которое к нему проявляли собаки, стало предметом широкого обсуждения, и ему приходилось носить с собой пистолет, чтобы безопасно передвигаться по окрестностям. Его эпизодическое использование оружия не способствовало росту его популярности среди владельцев собак-охранников.

Те немногие, кто приходил к ним домой, часто заставали Лавинию одну на полу.

на полу, в то время как в заколоченном досками втором этаже раздавались странные крики и шаги.

Она никогда не рассказывала, что ее отец и мальчик делали там наверху, хотя однажды побледнела и проявила неестественный страх, когда шутливый торговец рыбой попытался открыть запертую дверь, ведущую к лестнице. Этот торговец сказал отдыхающим в деревне Данвич, что ему показалось, будто он слышит топот лошади на верхнем этаже. Отдыхающие задумались, вспоминая дверь и взлетную полосу, и скот, который так быстро исчез. Затем они содрогнулись, вспоминая рассказы о юности старого Уэйтли и о странных вещах, которые извлекаются из земли, когда в положенное время приносят в жертву быка некоторым языческим богам. Уже некоторое время было замечено, что собаки начали ненавидеть и бояться всего поместья Уэйтли так же сильно, как ненавидели и боялись молодого Уилбура лично.

В 1917 году началась война, и сквайру Сойеру Уэйтли, как председателю местной призывной комиссии, пришлось изрядно потрудиться, чтобы найти квоту молодых людей из Данвича, годных даже для отправки в лагерь подготовки. Правительство, встревоженное такими признаками повсеместного регионального упадка, направило нескольких офицеров и медицинских экспертов для проведения расследования; они провели исследование, которое читатели газет Новой Англии, возможно, до сих пор помнят. Именно огласка этого расследования заставила репортеров выйти на след семьи Уэйтли и привлекла внимание газет Boston Globe и Arkham. В воскресенье рекламодатель собирался напечатать яркие, эксцентричные рассказы о преждевременном развитии юного Уилбура, черной магии старого Уэйтли, полках со странными книгами, запечатанном втором этаже старинного фермерского дома и странностях всего региона и его холмистых шумов. Уилбуру тогда было четыре с половиной года, а выглядел он на пятнадцать. Его губы и щеки были покрыты грубым темным пухом, а голос начал ломаться.

Граф Сойер отправился в поместье Уэйтли с двумя группами репортеров и операторов и обратил их внимание на странный запах, который, казалось, теперь сочился из запечатанных верхних помещений. По его словам, это был точно такой же запах, какой он ощущал в заброшенном сарае, когда дом наконец отремонтировали; и как слабые запахи, которые, как ему иногда казалось, он улавливал возле каменных кругов в горах. Жители Данвича читали эти истории, когда они появлялись, и ухмылялись над очевидными ошибками. Они также удивлялись, почему авторы так много внимания уделяли тому факту, что старый Уэйтли всегда расплачивался за свой скот золотыми монетами чрезвычайно древней эпохи. Уэйтли встретили своих гостей с плохо скрываемым отвращением, хотя и не осмелились навлекать на себя дальнейшую огласку, оказывая яростное сопротивление или отказываясь говорить.

IV.

На протяжении десяти лет летопись семьи Уэйтли незаметно растворяется в истории.

В общей жизни царила мрачная атмосфера, характерная для этого странного сообщества, привыкшего к их странным обычаям и ожесточенного оргиям в канун Первомая и в День всех святых. Дважды в год они разжигали костры на вершине холма Сентинел, и в это время горные раскаты повторялись с возрастающей силой; в то же время в одиноком фермерском доме происходили странные и зловещие события. Со временем посетители стали утверждать, что слышат звуки на запечатанном верхнем этаже, даже когда вся семья находилась внизу, и они задавались вопросом, как быстро или как долго обычно приносили в жертву корову или быка. Ходили разговоры о подаче жалобы в Общество по предотвращению жестокого обращения с животными; но ничего из этого не вышло, поскольку жители Данвича никогда не стремятся привлекать к себе внимание внешнего мира.

Примерно в 1923 году, когда Уилбуру было десять лет, и его ум, голос, рост и бородатая морда производили впечатление зрелого человека, в старом доме развернулась вторая масштабная плотницкая работа. Все работы проводились внутри замурованной верхней части дома, и по обрывкам выброшенных досок люди пришли к выводу, что юноша и его дед снесли все перегородки и даже убрали чердачный пол, оставив лишь одно огромное открытое пространство между первым этажом и остроконечной крышей. Они также разобрали большую центральную дымовую трубу и пристроили к ржавой печи хлипкую наружную жестяную трубу.

Весной после этого события старый Уэйтли заметил, что всё больше козодоев стали прилетать из Колд-Спринг-Глен, чтобы по ночам щебетать под его окном. Он, казалось, счёл это обстоятельство очень значимым и сказал отдыхающим у Осборна, что, по его мнению, его время почти пришло.

«Они свистят в унисон с моим дыханием, — сказал он, — и, думаю, готовятся забрать мою душу. Они знают, что это произойдет, и не рассчитывают пропустить это. Ребята, вы поймете, когда меня не станет, заберут они меня или нет. Если заберут, будут петь и смеяться до рассвета. Если нет, то, скорее, замолкнут. Я ожидаю, что им и душам, за которыми они охотятся, иногда приходится вести довольно ожесточенную борьбу».

В ночь на Ламмас 1924 года доктора Хоутона из Эйлсбери спешно вызвал Уилбур Уэйтли, который, пробираясь сквозь темноту на своей единственной оставшейся лошади, позвонил из дома Осборна в деревне. Он застал старого Уэйтли в очень тяжелом состоянии: сердце билось с трудом, а дыхание было прерывистым, предвещая скорый конец. Бесформенная дочь-альбинос и внук со странной бородой стояли у постели больного, а из пустой бездны над головой доносилось тревожное ощущение ритмичного прибоя или плеска, словно волны на каком-то ровном пляже. Однако доктор был в основном

Его беспокоило щебетание ночных птиц за окном; казалось, бесконечная стая козодоев выкрикивала свое бесконечное послание, повторяя его с дьявольской точностью в такт хриплым вздохам умирающего человека. Это было жутко и неестественно — слишком, подумал доктор Хоутон, как и весь регион, в который он так неохотно вошел, откликнувшись на срочный призыв.

Около часа дня старый Уэйтли пришел в себя и, прервав хрипы, с трудом произнес несколько слов своему внуку.

«Больше места, Вилли, больше места скоро. Тис растёт — и растёт всё быстрее. Скоро он будет готов тебя обслужить, мальчик. Открой врата Йог-Сотота длинным заклинанием, которое ты найдёшь на странице 751 полного издания, а затем подожги тюрьму спичкой. Огонь из воздуха теперь не сможет её сжечь».

Он явно был совершенно безумен. После паузы, во время которой стая козодоев снаружи подстроила свои крики под изменившийся темп, а издалека доносились странные звуки с холмов, он добавил еще одно-два предложения.

«Корми его регулярно, Вилли, и следи за количеством; но не позволяй ему разрастаться слишком быстро для этого места, потому что если он разорится или разрастется до того, как ты откроешься Йог-Сототу, ему конец и он бесполезен. Только те, кто извне родства, заставляют его размножаться и…»

работа... Только они, старики, хотят вернуться...

Но речь снова сменилась вздохами, и Лавиния закричала от того, как козодои последовали за этой переменой. Так продолжалось больше часа, пока не раздался последний хриплый треск. Доктор Хоутон прикрыл сморщенные веки застывшими серыми глазами, когда шум птиц незаметно стих, уступив место тишине.

Лавиния рыдала, но Уилбур лишь усмехнулся, в то время как над холмами доносились едва слышные звуки.

«Они его не поймали», — пробормотал он своим низким, тяжёлым голосом.

К этому времени Уилбур был, по сути, ученым с поистине огромной, хотя и односторонней, эрудицией, и был знаком по переписке со многими библиотекарями в отдаленных местах, где хранятся редкие и запрещенные книги прошлых лет. Его все больше ненавидели и боялись в окрестностях Данвича из-за некоторых исчезновений молодых людей, подозрения в отношении которых смутно связывали с его домом; но он всегда умел заставлять замолчать любопытных, используя страх или тот фонд старинного золота, который, как и во времена его деда, все чаще и чаще использовался для покупки скота. Теперь он был чрезвычайно зрелым внешне, и его рост, достигнув нормального взрослого предела, казалось, должен был еще больше превысить эту цифру. В 1925 году, когда научный корреспондент из Мискатоникского колледжа...

Однажды его навестил университет, и он, бледный и озадаченный, ушел оттуда ростом в шесть с четвертью футов.

На протяжении всех этих лет Уилбур относился к своей матери-альбиноске с возрастающим презрением, в конце концов запретив ей ходить с ним в горы в канун Первомая и на Хэллоуин; а в 1926 году бедняжка пожаловалась Мэми Бишоп, что боится его.

«Я знаю о нём больше, чем могу тебе рассказать, Мэми, — сказала она, — и

В наше время таких людей гораздо больше, чем я сам знаю. Клянусь Богом, я не знаю, чего он хочет и что он пытается сделать.

В тот Хэллоуин шум на холмах был громче, чем когда-либо, и на Сентинел-Хилл, как обычно, горел огонь; но люди больше внимания уделяли ритмичному вою огромных стай неестественно запоздавших козодоев, которые, казалось, собрались возле неосвещенного фермерского дома Уэйтли. После полуночи их пронзительные крики переросли в какой-то пандемониальный гам, который заполнил всю округу, и только на рассвете они наконец утихли. Затем они исчезли, устремившись на юг, где опоздали на целый месяц. Что это означало, никто не мог точно сказать до позже. Никто из сельских жителей, казалось, не умер, но бедную Лавинию Уэйтли, искалеченную альбиноску, больше никто не видел.

Летом 1927 года Уилбур отремонтировал два сарая во дворе фермы и начал переносить туда свои книги и вещи. Вскоре после этого Эрл Сойер рассказал посетителям заведения Осборна, что в фермерском доме Уэйтли продолжаются плотницкие работы. Уилбур закрывал все двери и окна на первом этаже и, похоже, демонтировал перегородки, как он и его дед делали на втором этаже четырьмя годами ранее. Он жил в одном из сараев, и Сойеру показалось, что он выглядит необычайно обеспокоенным и дрожащим. Люди в целом подозревали его в том, что он что-то знает об исчезновении своей матери, и теперь очень немногие приближались к его окрестностям. Его рост увеличился до более чем двух метров и не показывал никаких признаков замедления.

В.

Следующей зимой произошло событие не менее странное, чем первая поездка Уилбура за пределы окрестностей Данвича. Переписка с библиотекой Виденера в Гарварде, Национальной библиотекой в Париже, Британским музеем, Университетом Буэнос-Айреса и библиотекой Мискатоникского университета в Аркхеме не принесла ему желаемой книги; поэтому, наконец, он отправился лично, неопрятный, грязный, бородатый и невежественный в плане диалекта, в

Обратитесь к экземпляру, хранившемуся в Мискатоникском колледже, который находился к нему ближе всего географически.

Эта мрачная, похожая на козла горгулья, высотой почти восемь футов и несущая дешевый новый чемодан из универсального магазина Осборна, однажды появилась в Аркхеме в поисках ужасного тома, хранившегося под замком в университетской библиотеке — отвратительного « Некрономикона» безумного араба Абдула Альхазреда из книги Олауса Вормиуса.

Латинская версия, напечатанная в Испании в семнадцатом веке. Он никогда прежде не видел города, но его единственной мыслью было найти дорогу к университетскому двору; где, собственно, он и прошел мимо огромного белозубого сторожевого пса, который лаял с неестественной яростью и враждебностью и отчаянно дергал за свою крепкую цепь.

Уилбур имел при себе бесценный, но несовершенный экземпляр английского издания доктора Ди, который ему завещал дед, и, получив доступ к латинскому экземпляру, он немедленно начал сопоставлять два текста с целью обнаружить определенный отрывок, который должен был находиться на 751-й странице его собственного некачественного тома. Об этом он не смог вежливо удержаться и рассказал библиотекарю — тому самому эрудированному Генри Армитаджу (магистру гуманитарных наук, доктору философии, Мискатоникскому колледжу).

Доктор философии (Принстон, доктор литературы, Джонс Хопкинс), который когда-то заходил на ферму и теперь вежливо засыпал его вопросами. Он, должен был признать, искал некую формулу или заклинание, содержащее ужасное имя Йог-Сотот, и его озадачили несоответствия, дублирования и двусмысленности, которые делали определение далеко не простым делом. Переписывая формулу, которую он в итоге выбрал, доктор Армитаж невольно оглянулся через плечо на открытые страницы; левая из них, в латинской версии, содержала такие чудовищные угрозы миру и здравомыслию.

«И не следует думать, — гласил текст, который Армитадж мысленно переводил, — что человек является старейшим или последним из земных владык, или что основная масса жизни и субстанции ходит в одиночестве. Древние были, Древние есть и Древние будут. Не в известных нам пространствах, а между ними, Они ходят безмятежно и первозданно, безразмерно и невидимо для нас. Йог-Сотот знает врата. Йог-Сотот — это врата. Йог-Сотот — ключ и хранитель врат. Прошлое, настоящее, будущее — всё едино в Йог-Сототе. Он знает, где Древние прорвались в древности, и где Они прорвутся снова. Он знает, где Они ступали по земным полям, и где Они всё ещё ступают по ним, и почему никто не может увидеть Их, когда Они ступают. По Их запаху люди иногда могут узнать Их рядом, но по Их подобию никто не может узнать, кроме как по чертам тех, кого Они имеют. рожденные в человечестве; и существует множество их разновидностей, различающихся по подобию от истинного эйдолона человека до той бестелесной и бесплотной формы, которая и есть Они. Они ходят невидимо и мерзко в уединенных местах, где были произнесены Слова и совершены Обряды в свое время. Ветер бормочет Их голосами, и земля

бормочет Их сознание. Они сгибают лес и сокрушают город, но ни лес, ни город не могут увидеть руку, которая поражает. Кадат в холодной пустыне знал Их, и кто из людей знает Кадат? Ледяная пустыня Юга и затонувшие острова Океана хранят камни, на которых выгравирована Их печать, но кто видел глубоко замерзший город или запечатанную башню, давно украшенную водорослями и ракушками? Великий Ктулху — Их двоюродный брат, но он может видеть Их лишь смутно. Иа! Шуб-Ниггурат! Как мерзость вы узнаете Их. Их рука у ваших глоток, но вы не видите Их; и Их жилище — одно целое с вашим охраняемым порогом. Йог-Сотот — ключ к вратам, через которые встречаются сферы. Человек правит сейчас там, где Они правили когда-то; Они скоро будут править там, где человек правит сейчас. После лета — зима, а после зимы — лето. Они ждут терпеливо и могущественно, ибо здесь Они снова будут править».

Доктор Армитаж, сопоставляя прочитанное с тем, что он слышал о Данвиче и его мрачной атмосфере, а также о Уилбуре Уэйтли и его тусклой, отвратительной ауре, простирающейся от сомнительного рождения до облака вероятного матереубийства, почувствовал волну страха, ощутимую, как сквозняк холодной, липкой влаги гробницы. Согнутый, похожий на козла гигант перед ним казался порождением другой планеты или измерения; чем-то лишь отчасти человеческим, связанным с черными безднами сущности и сущностей, простирающимися подобно титаническим фантомам за пределы всех сфер силы и материи, пространства и времени. Вскоре Уилбур поднял голову и начал говорить тем странным, резонансным голосом, который намекал на органы звукоизвлечения, непохожие на органы обычного человека.

«Мистер Армитаж, — сказал он, — я думаю, мне нужно забрать эту книгу домой. В ней есть вещи, которые я должен попробовать в определенных условиях, которых у меня здесь нет, и она...»

Было бы смертным грехом позволить бюрократической волоките задерживать меня. Позвольте мне взять его с собой, сэр, и я клянусь, никто не заметит разницы. Не нужно вам говорить, что я буду бережно к нему относиться. Это не я привел этот экземпляр Ди в такое состояние…»

Он остановился, увидев на лице библиотекаря твердое отрицание, и его собственное козлиное выражение лица стало хитрым. Армитаж, почти готовый сказать ему, что он может сделать копию необходимых частей, внезапно подумал о возможных последствиях и остановился. Слишком большая ответственность – давать такому существу ключ к столь кощунственным внешним сферам. Уэйтли понял, как обстоят дела, и попытался ответить мягко.

«Ну, ладно, если ты так думаешь. Может, Гарвард не будет таким придирчивым, как ты». И, не говоря больше ни слова, он поднялся и вышел из здания, наклоняясь у каждой двери.

Армитаж услышал дикий визг огромного сторожевого пса и изучил гориллоподобную походку Уэйтли, пересекавшего видимую из окна часть кампуса. Он вспомнил дикие рассказы, которые слышал, и старые воскресные истории из «Адвертайзера» ; все это, а также предания, которые он почерпнул у деревенских жителей Данвича во время своего единственного визита туда. Невидимые существа, не принадлежащие земле — или, по крайней мере, не трехмерной земле — мчались по долинам Новой Англии, зловонные и ужасные, и непристойно зрели на вершинах гор. В этом он давно был уверен. Теперь же ему казалось, что он ощущает близкое присутствие какой-то ужасной части вторгшегося ужаса и видит адское наступление в черном царстве древнего и некогда пассивного кошмара. Он запер «Некрономикон» с содроганием от отвращения, но в комнате все еще стоял нечестивый и неуловимый смрад. «Как мерзость вы узнаете о них», — процитировал он. Да, запах был тот же самый, что вызывал у него отвращение на ферме Уэйтли менее трех лет назад. Он снова подумал о Уилбуре, козлином и зловещем, и насмешливо рассмеялся над деревенскими слухами о его происхождении.

«Инбридинг?» — полувслух пробормотал Армитаж себе под нос. «Боже мой, какие же простофили! Покажите им великого бога Пана Артура Макхена, и они подумают, что это обычный скандал в Данвиче! Но что же — какое проклятое бесформенное влияние на этой трехмерной земле или за ее пределами — было отцом Уилбура Уэйтли? Родившийся в Сретение Господне — через девять месяцев после Первомая 1912 года, когда разговоры о странных земных шумах дошли до Аркхема — Что ходило по горам в ту майскую ночь? Какой ужас Рудмаса обрушился на мир в получеловеческой плоти и крови?»

В последующие недели доктор Армитаж принялся собирать все возможные данные о Уилбуре Уэйтли и бесформенных сущностях вокруг Данвича. Он связался с доктором Хоутоном из Эйлсбери, который лечил старого Уэйтли во время его последней болезни, и нашел много поводов для размышлений в последних словах деда, процитированных врачом. Поездка в деревню Данвич не принесла много нового; но тщательное изучение Некрономикона в тех местах, которые Уилбур так жадно искал, казалось, дало новые и ужасающие подсказки о природе, методах и желаниях странного зла, столь смутно угрожающего этой планете. Беседы с несколькими исследователями архаической мифологии в Бостоне и письма многим другим в других местах усилили его изумление, которое постепенно перешло через различные степени тревоги в состояние действительно острого духовного страха. С наступлением лета у него смутно возникло ощущение, что нужно что-то предпринять по поводу таящихся ужасов верхней части долины реки Мискатоник и чудовищного существа, известного человеческому миру как Уилбур Уэйтли.

VI.

Ужасные события в Данвиче произошли между Ламмасом и равноденствием в 1928 году, и доктор Армитаж был среди тех, кто стал свидетелем их чудовищного пролога. Тем временем он слышал о гротескной поездке Уэйтли в Кембридж и о его отчаянных попытках взять или скопировать « Некрономикон» из библиотеки Виденера. Эти попытки оказались тщетными, поскольку Армитаж разослал самым строгим образом предупреждения всем библиотекарям, отвечающим за этот ужасный том.

В Кембридже Уилбур ужасно нервничал; он волновался из-за книги, но в то же время почти так же сильно хотел вернуться домой, словно боялся последствий долгого отсутствия.

В начале августа развернулся полуожидаемый финал, и ранним утром 3-го числа доктора Армитиджа внезапно разбудили дикие, свирепые вопли свирепого сторожевого пса в университетском кампусе. Глубокие и ужасные, рычащие, полубезумные стоны и лай продолжались, постоянно нарастая по громкости, но с ужасно значительными паузами. Затем из совершенно другого горла раздался крик — такой крик, который разбудил половину спящих в Аркхеме и преследовал их во снах с тех пор — такой крик, который не мог исходить ни от одного существа, рожденного из земли, или полностью из земли.

Армитаж, быстро переодевшись и перебежав через улицу и лужайку к зданиям колледжа, увидел, что другие идут впереди него; и услышал эхо сигнализации, все еще доносившееся из библиотеки. Открытое окно зияло черным светом в лунном свете. То, что произошло, действительно вошло; лай и крики, быстро сменявшиеся низким рычанием и стонами, несомненно, доносились изнутри. Какой-то инстинкт подсказывал Армитажу, что происходящее не для незащищенных глаз, поэтому он властно оттолкнул толпу, отпирая дверь вестибюля. Среди остальных он увидел профессора Уоррена Райса и доктора Фрэнсиса Моргана, людей, которым он поделился некоторыми своими предположениями и опасениями; и этим двоим он жестом пригласил войти. Внутренние звуки, за исключением настороженного, монотонного скуления собаки, к этому времени совсем стихли; Но Армитаж внезапно вздрогнул, увидев, что среди кустарников раздался громкий хор козодоев, издающих чертовски ритмичные звуки, словно в унисон с последними вздохами умирающего человека.

В здании стоял ужасный смрад, который доктор Армитидж знал слишком хорошо, и трое мужчин бросились через коридор в небольшую читальную комнату, где хранились генеалогические материалы, откуда доносилось тихое нытье. На секунду никто не осмелился включить свет, затем Армитидж, набравшись смелости, щелкнул выключателем.

Один из троих — точно неизвестно, кто именно — громко закричал, увидев то, что раскинулось перед ними среди беспорядочно разбросанных столов и опрокинутых стульев. Профессор Райс заявляет, что на мгновение полностью потерял сознание, хотя и не споткнулся и не упал.

Существо, полусогнутое на боку в зловонной луже зеленовато-желтой ихоры и смолистой липкости, было почти девять футов высотой, и собака сорвала с него всю одежду и часть шкуры. Оно было не совсем мертво, а бесшумно и судорожно дергалось, а его грудь чудовищно вздымалась в унисон с безумным свистом ожидающих снаружи козодоев. По комнате были разбросаны обрывки обувной кожи и фрагменты одежды, а прямо у окна лежал пустой брезентовый мешок, очевидно, брошенный туда, где его и оставили. Рядом с центральным столом упал револьвер; помятый, но невыстреленный патрон позже объяснил, почему из него не было произведено ни одного выстрела. Однако само это существо затмило все остальные образы в тот момент. Было бы банально и не совсем точно сказать, что ни одно человеческое перо не смогло бы его описать, но можно с уверенностью сказать, что его невозможно было бы ярко представить никому, чьи представления об облике и контурах слишком тесно связаны с обычными формами жизни на этой планете и в трех известных измерениях. Несомненно, оно было частично человеческим, с очень похожими на человеческие руками и головой, а козлиное, без подбородка лицо несло на себе отпечаток семьи Уэйтли. Но туловище и нижняя часть тела были тератологически невообразимы, так что только обильная одежда могла позволить ему беспрепятственно или неуничтожимо ходить по земле.

Выше пояса он был полуантропоморфным; хотя его грудь, где все еще настороженно покоились раздирающие лапы собаки, была покрыта кожистой, сетчатой шкурой крокодила или аллигатора. Спина была пестрой, с желтыми и черными пятнами, и смутно напоминала чешуйчатый покров некоторых змей. Однако ниже пояса все сходство с человеком заканчивалось, и начиналась чистая фантазия. Кожа была густо покрыта грубой черной шерстью, а из брюха безвольно торчали двадцать длинных зеленовато-серых щупалец с красными присасывающимися ртами. Их расположение было странным и, казалось, следовало симметрии какой-то космической геометрии, неизвестной Земле или Солнечной системе.

На каждом из бедер, глубоко посаженные в розоватые, реснитчатые глазницы, располагались рудиментарные глаза; вместо хвоста находился подобие туловища или щупальца с пурпурными кольцевидными отметинами и многочисленными признаками недоразвитого рта или горла. Конечности, за исключением черной шерсти, приблизительно напоминали задние лапы доисторических гигантских ящеров и заканчивались ребристыми подушечками с прожилками, которые не были ни копытами, ни когтями. Когда существо дышало, его хвост и щупальца ритмично меняли цвет, как будто по какой-то причине, связанной с кровообращением, характерной для нечеловеческой стороны его предков. У щупалец это проявлялось в усилении зеленоватого оттенка, а у

Хвост имел желтоватый оттенок, чередующийся с болезненно-серовато-белым в промежутках между фиолетовыми кольцами. Настоящей крови не было; только зловонная зеленовато-желтая ихор, которая стекала по окрашенному полу за пределы радиуса липкости, оставляя после себя странное обесцвечивание.

Когда присутствие трёх мужчин, казалось, разбудило умирающее существо, оно начало бормотать, не поворачиваясь и не поднимая головы. Доктор Армитаж не оставил никаких письменных записей о его бормотаниях, но уверенно утверждает, что ничего на английском языке не было произнесено. Сначала слоги не соответствовали никакой земной речи, но ближе к концу появились какие-то разрозненные фрагменты, очевидно, взятые из Некрономикона , этой чудовищной богохульства, в поисках которого существо и погибло. Эти фрагменты, как вспоминает Армитаж, звучали примерно так: «Н'гай, н'га'гаа, бугг-шоггог, й'ха; Йог-Сотот, Йог-Сотот…». Они затихли, когда козодои закричали в ритмичных крещендо нечестивого предвкушения.

Затем прервалось задыхание, и собака подняла голову, издав долгий, мрачный вой. На желтоватой, козлиной морде распростертого животного что-то изменилось, и большие черные глаза стали ужасающе смотреть на него. За окном внезапно прекратилось пронзительное щебетание козодоев, и над гулом собравшейся толпы послышалось паническое жужжание и трепетание. На фоне луны огромные тучи пернатых наблюдателей поднялись и умчались прочь, обезумев от того, на кого они охотились.

Внезапно собака резко вскочила, испуганно залаяла и нервно выпрыгнула из окна, через которое проникла внутрь. Из толпы раздался крик, и доктор Армитаж крикнул мужчинам снаружи, что никого нельзя впускать, пока не прибудут полиция или судмедэксперт. Он был благодарен, что окна были расположены слишком высоко, чтобы можно было заглядывать внутрь, и осторожно опустил темные шторы на каждое из них. К этому времени прибыли два полицейских; и доктор Морган, встретив их в вестибюле, уговаривал их ради их же блага отложить вход в наполненный зловонием читальный зал до прихода эксперта и до тех пор, пока лежащее бездыханное существо не будет прикрыто.

Тем временем на полу происходили ужасающие изменения. Нет необходимости описывать характер и скорость уменьшения и распада, происходивших на глазах у доктора Армитиджа и профессора Райса; но можно сказать, что, за исключением внешнего вида лица и рук, подлинно человеческий элемент в Уилбуре Уэйтли был очень незначителен. Когда пришел судмедэксперт, на окрашенных досках была лишь липкая беловатая масса, а чудовищный запах почти исчез. По-видимому, у Уэйтли были

У него не было ни черепа, ни костного скелета; по крайней мере, в каком-либо истинном или устойчивом смысле. Он чем-то походил на своего неизвестного отца.

VII.

Однако всё это было лишь прологом к настоящему ужасу Данвича. Озадаченные чиновники проделывали все формальности, необычные подробности должным образом скрывались от прессы и общественности, а в Данвич и Эйлсбери были отправлены люди, чтобы проверить имущество и уведомить тех, кто мог бы быть наследниками покойного Уилбура Уэйтли.

Они обнаружили, что окрестности находятся в состоянии сильного волнения, вызванного как нарастающим гулом под куполообразными холмами, так и непривычным зловонием и нарастающими, плещущимися звуками, которые все чаще доносились из огромной пустой остовы, образовавшейся из-за заколоченного досками фермерского дома Уэйтли. Граф Сойер, который ухаживал за лошадьми и скотом во время отсутствия Уилбура, страдал от крайне острого нервного расстройства. Чиновники придумали предлоги, чтобы не входить в это зловонное заколоченное место, и были рады ограничить свой осмотр жилых помещений покойного, недавно отремонтированных сараев, одним визитом. Они представили в суд в Эйлсбери объемный отчет, и, как говорят, судебные тяжбы по поводу наследства все еще продолжаются среди бесчисленных Уэйтли, как ветхих, так и нетронутых, в верхней части долины реки Мискатоник.

Почти бесконечная рукопись, написанная странными буквами в огромной бухгалтерской книге и названная своего рода дневником из-за расстановки букв и различий в чернилах и почерке, представляла собой неразгаданную загадку для тех, кто нашел ее на старом комоде, служившем письменным столом ее владельца. После недели обсуждений ее отправили в Мискатоникский университет вместе с коллекцией странных книг покойного для изучения и возможного перевода; но даже лучшие лингвисты вскоре поняли, что разгадать ее с легкостью будет непросто. Никаких следов древнего золота, которым Уилбур и Старый Уэйтли всегда расплачивались за долги, до сих пор не обнаружено.

Ужас разразился в темноте 9 сентября. Вечером шум на холмах был очень сильным, а собаки всю ночь отчаянно лаяли. Ранние пташки 10-го числа заметили странный запах в воздухе. Около семи часов Лютер Браун, наемный работник у Джорджа Кори, между Колд-Спринг-Глен и деревней, в панике бросился обратно с утренней поездки на Десятиакровый луг с коровами. Он чуть не содрогнулся от страха, когда, спотыкаясь, вошел на кухню; а во дворе не менее испуганное стадо жалобно мычало и цокало копытами, следуя за мальчиком в панике, которую они разделяли с ним. Задыхаясь, Лютер пытался пробормотать свою историю миссис Кори.

«Там, в овраге за долиной, мисс Кори, что-то там происходит! Пахнет громом, и все кусты и маленькие деревья отодвинуты от оврага, словно дом передвинули вдоль него. И это еще не все».

видны следы , мисс Кори — огромные круглые следы размером с бочкообразную голову, все глубоко затоплены, словно по ним пробирался слон, и это зрелище просто завораживает. Больше четырех футов и быть не могло! Я посмотрел на один или два, прежде чем бежать, и увидел, что каждый был покрыт полосами, расходящимися от одного места, словно огромные пальмовые листья — в два или три раза больше любого из них — были спрессованы в землю. И запах был ужасный, как вокруг старого дома Волшебника Уэйтли…»

Здесь он споткнулся и, казалось, снова задрожал от испуга, который заставил его бежать домой. Миссис Кори, не сумев выведать больше информации, начала обзванивать соседей, тем самым запустив волну паники, предвещавшую главные ужасы. Когда она дозвонилась до Салли Сойер, экономки у Сета Бишопа, ближайшего к Уэйтли дома, настала ее очередь слушать, а не передавать; ведь сын Салли, Чонси, плохо спавший, был на холме по направлению к Уэйтли и в ужасе бросился обратно, взглянув на это место и на пастбище, где коровы мистера Бишопа были оставлены на всю ночь.

«Да, мисс Кори», — раздался дрожащий голос Салли по громкой связи.

— Вероятно, он только что вернулся с постом и не мог говорить о том, что он в спешке!

Он говорит, что дом старика Уэйтли весь взорван, обломки разбросаны повсюду, словно внутри был динамит; только нижний этаж не пробит, а весь покрыт какой-то смолоподобной субстанцией, которая ужасно пахнет и часто стекает с балок на землю, куда и снесло боковые балки.

И во дворе ужасные следы, две — огромные, круглее бочки, и все липкие, как на взорванном доме. Шанс, говорит он, они ведут в перевалы, где сплошная полоса земли, шире сарая, покрыта штукатуркой, и все стены огорожены во все стороны, куда ни посмотришь.

«И вот, говорит он, мисс Кори, когда он пришел искать коров Сета, он был так напуган; и нашел их на верхнем пастбище возле Хмелевого двора Дьявола в ужасном состоянии. Половина из них полностью погибла, а почти половина оставшихся высохла досуха, вся в язвах, как будто они были на скоте Уэйтли с тех пор, как родился черный сорванец Лавинни. Сет пошел посмотреть на них, хотя я клянусь, он не захочет приближаться к волшебнику Уэйтли! Ченси не очень-то хотел видеть, куда ведет большая спутанная полоса после того, как она покидает пастбище, но он говорит, что думает, что она указывает в сторону долины, к деревне».

«Говорю вам, мисс Кори, происходит нечто такое, чего и быть не должно, и я лично считаю, что чернокожий Уилбур Уэйтли, дошедший до заслуженного им дурного конца, стоит за этим. Он сам не был совсем человеком, я всегда всем говорю; и я думаю, что он и старик Уэйтли вырастили в этом заколоченном доме нечто такое, что даже не так человечно, как он сам. Вокруг Данвича всегда были невидимые существа — живые создания — которые не являются людьми и не приносят пользы людям».

«Вчера вечером все болтали, а к утру Ченси так громко услышал козодоев в Кол-Спринг-Глен, что не мог уснуть. Потом ему показалось, что он услышал еще один слабый звук в сторону дома Волшебника Уэйтли — что-то вроде трения или шелеста древесины, как будто с какого-то большого ящика или коробки что-то открывали. Из-за всего этого он не заснул до самого рассвета, и едва проснувшись этим утром, ему нужно было идти к Уэйтли и узнать, что случилось. Он и так достаточно увидел, говорю вам, мисс Кори!»

Это не сулит ничего хорошего, и я думаю, что всем мужчинам следует устроить вечеринку и что-нибудь сделать. Я знаю, что происходит что-то ужасное, и чувствую, что мое время близко, хотя только Бог знает, что это такое.

«Ваш Лютер учёл, куда вели эти большие тропы? Нет? Ну, мисс Кори, если они были на склоне долины, по эту сторону, и ещё не добрались до вашего дома, я думаю, они должны были уйти в саму долину. Они бы так и сделали. Я всегда говорил, что Кол Спринг Глен — нездоровое и не приличное место. Козодои и светлячки там никогда не вели себя так, будто они творения Бога, и они такие, как говорят, что вы можете слышать странные вещи, снующие и разговаривающие в воздухе там, если вы стоите в нужном месте, между скалами и Медвежьей берлогой».

К полудню три четверти мужчин и мальчиков из Данвича шли по дорогам и лугам между недавно построенными руинами Уэйтли и Колд-Спринг-Глен, с ужасом рассматривая огромные, чудовищные следы, изувеченных коров Бишопа, странные, зловонные обломки фермерского дома и спутанную, свалявшуюся растительность полей и обочин дорог. Что бы ни вырвалось на свободу, оно непременно упало в большое зловещее ущелье; все деревья на берегах были согнуты и сломаны, а в нависающем над пропастью подлеске образовалась огромная аллея. Казалось, будто дом, сошедший с рельсов, проскользнул сквозь запутанные заросли почти отвесного склона. Снизу не доносилось ни звука, только далекий, неопределенный запах; и неудивительно, что мужчины предпочли остаться на краю и спорить, чем спуститься вниз и столкнуться с неизвестным циклопическим ужасом в его логове. Три собаки, сопровождавшие группу, сначала яростно лаяли, но, приблизившись к долине, казались испуганными и нерешительными.

Кто-то позвонил в газету Aylesbury Transcript и сообщил эту новость ; но редактор, привыкший к невероятным рассказам из Данвича, лишь сочинил по этому поводу юмористический абзац; вскоре после этого заметка была перепечатана агентством Associated Press.

В ту ночь все разошлись по домам, и каждый дом и сарай были как можно крепче забаррикадированы. Само собой разумеется, скоту не разрешалось оставаться на открытом пастбище. Около двух часов ночи ужасный смрад и дикий лай собак разбудили домочадцев Элмера Фрая, на восточной окраине Колд-Спринг-Глен, и все сошлись во мнении, что слышат какой-то приглушенный свист или лай откуда-то снаружи. Миссис Фрай предложила позвонить соседям, и Элмер уже собирался согласиться, когда их обсуждение прервал шум трескающегося дерева. Он, по-видимому, доносился из сарая; за ним быстро последовали ужасные крики и топот скота. Собаки пускали слюни и прижимались к ногам оцепеневшей от страха семьи. Фрай по привычке зажег фонарь, но знал, что выходить на этот черный фермерский двор будет смертельно опасно. Дети и женщины всхлипывали, сдерживаемые каким-то смутным, рудиментарным защитным инстинктом, который подсказывал им, что их жизнь зависит от тишины. Наконец шум скота стих до жалкого стона, и раздались громкие треск, грохот и лязг. Семья Фрай, сбившись в кучу в гостиной, не смела пошевелиться, пока последние отголоски не затихли далеко в Колд-Спринг-Глен. Затем, среди мрачных стонов из конюшни и демонического пения поздних козодоев в долине, Селина Фрай, пошатываясь, подошла к телефону и рассказала все, что могла, о второй фазе ужаса.

На следующий день всю округу охватила паника; запуганные, замкнутые группы людей приходили и уходили оттуда, где произошло это ужасное событие. Две огромные полосы разрушения простирались от лощины до двора фермы Фрай, чудовищные следы покрывали голые участки земли, а одна сторона старого красного сарая полностью обрушилась. Из всего скота удалось найти и опознать лишь четверть. Некоторые из них были раздроблены на части, и всех выживших пришлось застрелить. Граф Сойер предложил обратиться за помощью в Эйлсбери или Аркхэм, но другие утверждали, что это бесполезно. Старый Зебулон Уэйтли, из ветви рода, балансировавшей где-то посередине между благополучием и упадком, высказывал мрачные и дикие предположения о ритуалах, которые следовало бы совершать на вершинах холмов. Он происходил из рода, где традиции были очень сильны, и его воспоминания о песнопениях в больших каменных кругах не были полностью связаны с Уилбуром и его дедом.

На пострадавшую местность опустилась тьма, и она была слишком пассивна, чтобы организовать реальную оборону. В некоторых случаях тесно связанные между собой семьи объединялись и

Под одной крышей, в полумраке, дежурили наблюдатели; но в целом повторялись баррикады предыдущей ночи, и был предпринят тщетный, неэффективный жест — заряжание мушкетов и расстановка вил. Однако ничего не происходило, кроме каких-то шумов с холмов; и когда наступил день, многие надеялись, что новый ужас миновал так же быстро, как и пришел. Были даже смельчаки, которые предложили наступательную экспедицию в долину, хотя и не осмелились показать реальный пример все еще нерешительному большинству.

С наступлением ночи баррикады повторились, хотя семьи стали меньше ютиться вместе. Утром и семьи Фрай, и Сет Бишоп сообщили о возбуждении собак, а также о неясных звуках и зловонии издалека, в то время как первые исследователи с ужасом заметили свежие чудовищные следы на дороге, огибающей холм Сентинел. Как и прежде, обочины дороги были покрыты синяками, свидетельствующими о чудовищно огромных размерах этого ужаса; форма следов, казалось, указывала на движение в двух направлениях, как будто движущаяся гора пришла из Колд-Спринг-Глен и вернулась туда по тому же пути. У подножия холма крутой подъем вела полоса из измельченных молодых кустарников длиной тридцать футов, и искатели ахнули, увидев, что даже самые отвесные места не отклоняли неумолимую тропу. Каким бы ни был этот ужас, он мог взобраться по отвесной каменистой скале почти полной вертикальности; И когда следователи поднялись на вершину холма по более безопасным путям, они увидели, что тропа закончилась — или, вернее, развернулась в обратную сторону.

-там.

Именно здесь Уэйтли разводили свои адские костры и читали свои адские ритуалы у этого похожего на стол камня в канун Первомая и на Хэллоуин. Теперь этот самый камень стал центром огромного пространства, изрытого горным ужасом, а на его слегка вогнутой поверхности образовался толстый и зловонный слой той же смолистой липкости, что и на полу разрушенного фермерского дома Уэйтли, когда ужас вырвался наружу. Мужчины переглянулись и забормотали что-то себе под нос. Затем они посмотрели вниз по склону. По-видимому, ужас спустился по тому же пути, что и поднимался. Предполагать было бесполезно. Разум, логика и обычные представления о мотивах оказались в тупике. Только старый Зевулон, которого не было с группой, мог бы адекватно оценить ситуацию или предложить правдоподобное объяснение.

Вечер четверга начался почти так же, как и остальные, но закончился менее радостно. Козодои в долине кричали с такой необычайной настойчивостью, что многие не могли уснуть, и около 3 часов утра все телефоны в компании зазвонили с дрожанием. Те, кто снял трубки, услышали испуганный крик: «Помогите, о, Боже мой!…», а некоторые подумали, что это был грохот.

После того, как восклицание оборвалось, больше ничего не произошло. Никто не осмеливался ничего предпринять, и никто не знал до утра, откуда раздался звонок.

Затем те, кто слышал это, обзвонили всех, кто был на линии, и обнаружили, что только Фрайи не ответили. Правда открылась час спустя, когда наспех собранная группа вооруженных людей направилась к дому Фрайев в верховьях долины. Это было ужасно, но вряд ли удивительно. Там были новые полосы и чудовищные следы, но дома больше не было. Он обвалился, как яичная скорлупа, и среди руин нельзя было обнаружить ничего живого или мертвого.

Только зловоние и смолистая липкость. Элмер Фрай был стёрт с лица земли в Данвиче.

VIII.

Тем временем за закрытой дверью комнаты в Аркхеме, заставленной полками, разворачивалась более тихая, но еще более духовно значимая фаза ужаса. Любопытная рукопись или дневник Уилбура Уэйтли, доставленный в Мискатоникский университет для перевода, вызвали большое беспокойство и недоумение у специалистов по древним и современным языкам; сам его алфавит, несмотря на общее сходство с сильно окрашенным арабским языком, используемым в Месопотамии, был абсолютно неизвестен ни одному из доступных источников. Окончательный вывод лингвистов заключался в том, что текст представляет собой искусственный алфавит, создающий эффект шифра; хотя ни один из обычных методов криптографического решения, казалось, не давал никаких подсказок, даже при применении на основе всех языков, которыми мог владеть автор. Древние книги, взятые из покоев Уэйтли, хотя и были захватывающе интересны и в ряде случаев обещали открыть новые и ужасающие направления исследований среди философов и ученых, нисколько не помогли в этом вопросе. Один из них, тяжелый том с железной застежкой, был написан другим неизвестным алфавитом — на этот раз совершенно иным, больше напоминающим санскрит. Старая бухгалтерская книга в конце концов была полностью передана в распоряжение доктора Армитиджа, как из-за его особого интереса к делу Уэйтли, так и из-за его обширных лингвистических знаний и мастерства в мистических формулах древности и Средневековья.

Армитидж предположил, что алфавит может быть чем-то эзотерическим, используемым некоторыми запретными культами, уходящими вглубь веков и унаследовавшими многие формы и традиции от волшебников сарацинского мира. Однако этот вопрос он не считал важным, поскольку не имело бы смысла знать происхождение символов, если, как он подозревал, они использовались в качестве шифра в современном языке. Он считал, что, учитывая большой объем текста, автор вряд ли захотел бы использовать какой-либо другой язык, кроме своего собственного, за исключением, возможно, некоторых особых случаев.

формулы и заклинания. Соответственно, он приступил к изучению рукописи, предварительно предположив, что большая её часть написана на английском языке.

Доктор Армитаж знал по многократным неудачам своих коллег, что загадка глубока и сложна, и что ни один простой способ решения не заслуживает даже попытки. Весь конец августа он пополнял свои знания в области криптографии, используя все ресурсы своей библиотеки и ночь за ночью погружаясь в тайны Тритемия.

«Полиграфия», «De Furtivis Literarum Notis» Джамбаттисты Порты , « Трактат о шифрах» Де Виженера , «Криптоменизис Патефакта» Фальконера , трактаты Дэвиса и Тикнесса XVIII века, а также такие относительно современные авторитеты, как Блэр, фон Мартен и « Криптография» Клюбера. Он чередовал изучение книг с критикой самого манускрипта и со временем убедился, что имеет дело с одной из самых тонких и изобретательных криптограмм, в которой множество отдельных списков соответствующих букв расположены подобно таблице умножения, а сообщение составлено из произвольных ключевых слов, известных только посвященным. Более старые авторитеты показались ему более полезными, чем новые, и Армитаж пришел к выводу, что код манускрипта имеет очень древнюю историю, несомненно, переданную по длинной линии мистических экспериментаторов. Несколько раз казалось, что он близок к дневному свету, но его останавливало какое-то непредвиденное препятствие. Затем, с приближением сентября, тучи начали рассеиваться. Определенные буквы, использованные в определенных частях рукописи, стали отчетливо и безошибочно узнаваемыми; и стало очевидно, что текст действительно на английском языке.

Вечером 2 сентября последний крупный барьер не выдержал, и доктор...

Армитаж впервые прочёл отрывок из летописей Уилбура Уэйтли. Это действительно был дневник, как все и предполагали; и он был написан в стиле, явно демонстрирующем смешанные оккультные познания и общую неграмотность странного человека, который его написал. Почти первый длинный отрывок, который Армитаж расшифровал, запись от 26 ноября 1916 года, оказался весьма поразительным и тревожным. Он вспомнил, что её написал трёх с половиной летний ребёнок, который выглядел как двенадцати- или тринадцатилетний мальчик.

«Сегодня я выучил Акл для Саваофов, — гласило оно, — которым не понравилось, что они отвечают с холма, а не с воздуха. Эта высшая ступенька намного опережает меня, чем я думал, и вряд ли у неё много земных умов. Застрелил колли Джека Элама Хатчинса, когда тот попытался меня укусить, и Элам говорит, что убьёт меня, если осмелится. Думаю, он этого не сделает. Дедушка заставлял меня повторять формулу Дхо прошлой ночью, и мне кажется, я видел центр города на двух магнитных полюсах. Я отправлюсь к этим полюсам, когда земля очистится, если не смогу прорваться с помощью формулы Дхо-Хна, когда...»

Соверши это. Те, кто пришел с воздуха, сказали мне в Шаббате, что пройдут годы, прежде чем я смогу очистить землю, и, думаю, к тому времени дед уже умрет, так что мне придется изучить все углы планов и все формулы между Ир и Нхнгром. Те, кто пришел извне, помогут, но они не могут взять тело без человеческой крови. То, что наверху, похоже, будет иметь правильный слепок. Я немного вижу его, когда делаю знак Вуриша или дую на него порошком Ибн Гази, и оно почти такое же, как они в канун Первомая на холме. Другое лицо может немного стерться. Интересно, как я буду выглядеть, когда земля будет очищена и на ней не будет земных существ. Тот, кто пришел с Акл Саваоф, сказал, что я могу преобразиться, так как снаружи много места, над которым нужно работать».

Утро застало доктора Армитиджа в холодном поту от ужаса и в состоянии безумной сосредоточенности. Он не отрывался от рукописи всю ночь, а сидел за столом под электрическим светом, перелистывая страницу за страницей дрожащими руками так быстро, как только мог расшифровать загадочный текст. Он нервно позвонил жене, сказав, что его не будет дома, и когда она принесла ему завтрак, он едва смог съесть хоть кусочек. Весь день он продолжал читать, время от времени останавливаясь, когда снова требовалось использовать сложный ключ.

Ему принесли обед и ужин, но он съел лишь ничтожную часть того и другого. К середине следующей ночи он задремал в кресле, но вскоре проснулся от кошмаров, почти таких же ужасных, как и истины и угрозы существованию человека, которые он обнаружил.

Утром 4 сентября профессор Райс и доктор Морган настояли на том, чтобы ненадолго его навестить, и ушли дрожащие и пепельно-серые. Вечером он лег спать, но спал беспокойно. В среду — на следующий день — он вернулся к рукописи и начал делать подробные записи как по текущим разделам, так и по тем, которые он уже расшифровал. Ранним утром того же дня он немного поспал в кресле в своем кабинете, но до рассвета снова вернулся к рукописи. Незадолго до полудня его лечащий врач, доктор Хартвелл, навестил его и настоял на прекращении работы. Он отказался, намекнув, что для него крайне важно завершить чтение дневника, и пообещав дать объяснение в надлежащее время.

Вечером, с наступлением сумерек, он закончил свой ужасный просмотр записей и обессиленно откинулся назад. Жена, принесшая ему ужин, застала его в полукоматозном состоянии; но он был достаточно в сознании, чтобы предупредить ее резким криком, когда увидел, как ее взгляд упал на сделанные им записи. Слабо поднявшись, он собрал исписанные бумаги и запечатал их все в большой конверт, который тут же положил во внутренний карман пальто. У него хватило сил добраться до дома, но ему явно требовалась медицинская помощь, поэтому доктор...

Хартвелла тут же вызвали. Когда доктор укладывал его в постель, он мог лишь снова и снова бормотать: «Но что, ради Бога, мы можем сделать?»

Доктор Армитаж спал, но на следующий день был частично в бреду. Он ничего не объяснил Хартвеллу, но в более спокойные моменты говорил о насущной необходимости длительной конференции с Райсом и Морганом. Его безумные блуждания были действительно поразительными, включая отчаянные призывы уничтожить что-то в заколоченном фермерском доме и фантастические отсылки к некоему плану истребления всего человечества и всей животной и растительной жизни на Земле какой-то ужасной древней расой существ из другого измерения. Он кричал, что мир в опасности, поскольку Древние Существа хотят лишить его материи и утащить из Солнечной системы и космоса в какую-то другую плоскость или фазу сущности, с которой он когда-то упал, вигинтиллионы эонов назад. В другое время он призывал к ужасному Некрономикону и Демонолатрее Ремигиуса, в которых, казалось, надеялся найти какую-нибудь формулу, чтобы остановить созданную им опасность.

«Остановите их, остановите их!» — кричал он. «Эти Уэйтли хотели впустить их, а худшее осталось позади! Скажите Райсу и Моргану, что мы должны что-то предпринять…»

Это дело, которое никто не знает, но я умею делать порох… Его не кормили со второго августа, когда Уилбур попал сюда и умер, и при такой скорости…»

Но Армитаж, несмотря на свой семидесятитрехлетний возраст, был крепкого телосложения и в ту ночь отошёл от своего расстройства, не подняв настоящей лихорадки. В пятницу поздно вечером он проснулся, голова его прояснилась, хотя он был трезв, но его мучил гнетущий страх и огромное чувство ответственности. В субботу днем он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы пойти в библиотеку и позвать Райса и Моргана на совещание, и остаток дня и вечера трое мужчин мучили свои мозги в самых безумных предположениях и самых отчаянных дебатах. Странные и ужасные книги доставали в огромном количестве с полок и из надежных мест хранения; диаграммы и формулы копировались с лихорадочной поспешностью и в поразительном изобилии. Скептицизма не было и в помине. Все трое видели тело Уилбура Уэйтли, лежащее на полу в одной из комнат этого самого здания, и после этого ни один из них не мог даже намекнуть на то, что дневник — это бред сумасшедшего.

Мнения разделились относительно необходимости уведомления полиции штата Массачусетс, и в итоге победила противоположная точка зрения. В деле были вещи, в которые просто не могли поверить те, кто не видел образца, что и стало ясно в ходе последующих расследований. Поздно вечером конференция распалась, так и не разработав четкий план, но весь воскресный день Армитаж был занят сравнением формул и смешиванием химических веществ, полученных из

Лаборатория колледжа. Чем больше он размышлял над этим адским дневником, тем больше сомневался в эффективности каких-либо материальных средств в искоренении сущности, которую оставил после себя Уилбур Уэйтли, — сущности, угрожающей земле, которая, как он не знал, через несколько часов должна была вырваться наружу и стать незабываемым ужасом Данвича.

Понедельник стал повторением воскресенья для доктора Армитиджа, поскольку поставленная задача требовала бесконечного количества исследований и экспериментов. Дальнейшие консультации с чудовищным дневником привели к различным изменениям плана, и он понимал, что даже в конце концов останется большая неопределенность. К вторнику у него был намечен четкий план действий, и он полагал, что попытается совершить поездку в Данвич в течение недели. Затем, в среду, произошел великий шок. В укромном уголке «Аркхэм Адвертайзер» была спрятана шутливая заметка от Associated Press, рассказывающая о том, какого рекордного монстра породил контрабандный виски из Данвича. Армитаж, полуошеломленный, мог только позвонить Райсу и Моргану. До поздней ночи они обсуждали ситуацию, и следующий день стал вихрем подготовки со стороны всех них. Армитаж знал, что будет вмешиваться в ужасные дела, но понимал, что нет другого способа предотвратить более глубокое и злонамеренное вмешательство, которое совершили другие до него.

IX.

В пятницу утром Армитаж, Райс и Морган отправились на машине в Данвич, прибыв в деревню около часа дня. День был приятный, но даже при самом ярком солнечном свете над странно куполообразными холмами и глубокими, тенистыми ущельями пострадавшего региона витало какое-то тихое чувство страха и предчувствия беды. Время от времени на вершинах гор на фоне неба проглядывал мрачный круг из камней. По атмосфере тишины и страха в магазине Осборна они поняли, что произошло что-то ужасное, и вскоре узнали об уничтожении дома и семьи Элмера Фрая. Весь день они ездили по Данвичу, расспрашивая местных жителей обо всем случившемся и с нарастающим ужасом осматривая мрачные руины Фрая со следами смолистой липкости, кощунственные следы во дворе Фрая, раненых коров Сета Бишопа и огромные участки потревоженной растительности в разных местах. Тропа, ведущая вверх и вниз по холму Сентинел, казалась Армитаджу почти катастрофической по своему значению, и он долго смотрел на зловещий, похожий на алтарь камень на вершине.

В конце концов, прибывшие тем утром из Эйлсбери отряд государственной полиции в ответ на первые телефонные сообщения о трагедии с судном «Фрай» гости решили разыскать офицеров и обменяться информацией.

Это было осуществимо. Однако, как оказалось, спланировать это было проще, чем осуществить, поскольку никаких следов вечеринки нигде не было видно. Раньше их было пятеро в машине, но теперь машина стояла пустой возле руин во дворе Фрая.

Местные жители, все из которых поговорили с полицейскими, поначалу казались такими же озадаченными, как Армитаж и его спутники. Затем старик Сэм Хатчинс что-то вспомнил, побледнел, толкнул Фреда Фарра и указал на сырую, глубокую впадину, зияющую неподалеку.

«Боже мой, — выдохнул он, — я же им говорил не спускаться в долину, и никогда не думал, что кто-нибудь там останется со следами, запахом и криками козодоев в полуденной темноте…»

Холодная дрожь пробежала по всем туземцам и приезжим, и казалось, что все напрягают слух, словно инстинктивно и бессознательно прислушиваясь. Армитаж, наконец-то оказавшись лицом к лицу с этим ужасом и его чудовищными деяниями, дрожал от ответственности, которую чувствовал на себе. Скоро наступит ночь, и тогда это горное кощунство двинулось своим зловещим путем. Неготиум perambulans in tenebris … Старый библиотекарь повторил заученные формулы и сжал листок бумаги с альтернативной формулой, которую он не запомнил. Он убедился, что его электрический фонарик работает. Райс, стоявший рядом, достал из чемодана металлический распылитель, используемый для борьбы с насекомыми; в то время как Морган достал из чехла винтовку для охоты на крупную дичь, на которую он полагался, несмотря на предупреждения коллеги о том, что никакое материальное оружие не поможет.

Армитаж, прочитав ужасающий дневник, прекрасно понимал, какого рода явление следует ожидать; но он не стал усугублять страх жителей Данвича, давая какие-либо намеки или подсказки. Он надеялся, что его удастся победить, не раскрыв миру того чудовищного существа, от которого оно избежало. По мере того как сгущались тени, туземцы начали расходиться по домам, стремясь запереться в своих домах, несмотря на то, что все человеческие замки и засовы были бесполезны перед силой, способной гнуть деревья и разрушать дома по своему желанию. Они покачали головами, услышав о плане пришельцев охранять руины Фрая возле ущелья; и, уходя, почти не надеялись увидеть этих стражников снова.

В ту ночь под холмами раздавались раскаты грома, и козодои угрожающе щебетали. Время от времени ветер, дующий со стороны Колд-Спринг-Глен, приносил в тяжелый ночной воздух неуловимый запах; такой запах все трое наблюдателей уже однажды почувствовали, когда стояли над умирающим существом, которое пятнадцать с половиной лет прожило как человек. Но ожидаемого ужаса не последовало. Что бы ни находилось там, в долине, оно выжидало, и Армитаж сказал своим коллегам, что попытка убить его была бы самоубийственной.

Атакуйте его в темноте.

Утро наступило уныло, и ночные звуки стихли. День был серый, мрачный, время от времени моросил дождь; казалось, за холмами на северо-западе сгущались всё более тяжёлые тучи. Жители Аркхема не знали, что делать. Укрывшись от усиливающегося дождя под одной из немногих неповреждённых построек Фрая, они размышляли, стоит ли ждать или действовать решительно и спуститься в долину в поисках своей безымянной, чудовищной добычи. Ливень усиливался, и с далёкого горизонта доносились раскаты грома. Сверкали молнии, а затем неподалеку сверкнула раздвоенная молния, словно спускающаяся в саму проклятую долину. Небо потемнело, и наблюдатели надеялись, что буря будет короткой и резкой, после чего наступит ясная погода.

Было еще ужасно темно, когда чуть больше чем через час вдалеке по дороге раздался бессвязный гул голосов. В другой момент мы увидели испуганную группу из более чем дюжины мужчин, которые бежали, кричали и даже истерически хныкали. Кто-то впереди начал рыдать, выкрикивая слова, и мужчины из Аркхема вздрогнули, когда эти слова обрели связную форму.

«О, Боже мой, Боже мой», — выдавил голос. «Это повторяется снова, и это Время от времени! Это происходит прямо сейчас, и только Господь знает, когда это коснется всех нас!

Оратор, тяжело дыша, замолчал, но другой подхватил его речь.

«Примерно час назад Зеб Уэйтли услышал звонок телефона, это была миссис Кори, жена Джорджа, которая живет неподалеку от перекрестка. Она говорит, что наемный мальчик Лютер собирался загонять коров от бури после сильного удара молнии, когда увидел, как все деревья гнулись у входа в долину — на противоположной стороне от нее — и почувствовал тот же ужасный запах, что и когда обнаружил большие дороги в понедельник утром. И она говорит, что он сказал, что они издавали шелестящий, плещущийся звук, не похожий ни на что, что могли издавать гнущиеся деревья и кусты, и вдруг деревья вдоль дороги начали смещаться в сторону, и раздался ужасный топот и плеск в грязи. Но имейте в виду, Лютер ничего не видел, только гнущиеся…» деревья и подлесок.

«Затем, чуть впереди, там, где ручей Бишопа протекает под рекой, он услышал ужасный скрип и напряжение на мосту и сказал, что слышал звук трескающегося и раскалывающегося дерева. И все это время он ничего не видел, только гнущиеся деревья и кусты. А когда шелест стал совсем слабым…»

Краска шла в сторону дома Волшебника Уэйтли и холма Сентинел — у Лютера хватило смелости подойти туда, где он услышал ее первым, и осмотреть землю. Там была сплошная грязь и...

Вода, небо было темным, и дождь смывал все следы с невероятной скоростью; но начиная от устья долины, где деревья сдвинулись, все еще оставались ужасные следы размером с бары, подобные тем, что он видел в понедельник.

В этот момент первый взволнованный выступающий прервал его.

«Но дело не в этом — это было только начало. Тут звонил Зеб».

Все встали и все слушали, когда раздался звонок от Сета Бишопа. Его домработница Салли вела себя так, будто ее вот-вот убьют — она только что увидела деревья, склонившиеся рядом с оврагом, и сказала, что слышался какой-то хриплый звук, похожий на пыхтение и топот слона, направляющегося к дому. Затем она вдруг сказала о страшном запахе и сказала, что ее сын Ченси кричал, потому что это было точно так же, как то, что он чувствовал в понедельник утром в Уэйтли. А собаки ужасно лаяли и скулили.

«И тут она издала ужасный крик и сказала, что сарай рухнул, словно его сдуло бурей, только ветер был недостаточно сильным, чтобы это разрушить. Все слушали, и мы слышали, как многие люди на проводе задыхались. Вдруг Салли снова закричала и сказала, что заборчик перед домом просто обрушился, хотя никаких следов того, что произошло, не было».

Тогда все на линии услышали, как Чэнси и старина Сет Бишоп кричат.

твёрдый, а Салли кричала, что что-то тяжёлое ударило по дому —

Ни молнии, ни чего-либо еще, но что-то тяжелое впереди, что продолжало двигаться.

Снова и снова, хотя вы ничего не могли разглядеть в передних стеклах. И

затем… а затем…»

На лицах всех присутствующих всё глубже становились морщины от страха; и Армитаж, потрясённый происходящим, едва сдерживал себя, чтобы подтолкнуть говорящего к действию.

«И тут… Салли закричала: „О, помогите, дом рушится!“… и…»

По проводам мы слышали ужасный грохот и воющий рой кораблей…

«Совсем как когда место Элмера Фрая заняли, только теперь он слабак…»

Мужчина сделал паузу, и другой человек из толпы заговорил.

«Вот и всё — после этого ни звука, ни писка по телефону не было. Просто как в тишине».

Мы, услышав это, раздобыли бродяги и повозки, собрали как можно больше трудоспособных мужчин у Кори и приехали сюда, чтобы узнать, что вы сочтете лучшим. Не что иное, как то, что, как мне кажется, является судом Господним за наши беззакония, который никто из смертных никогда не отменял.

Армитаж понял, что настало время для решительных действий, и решительно обратился к колеблющейся группе испуганных крестьян.

«Мы должны следовать этому, ребята», — сказал он, стараясь говорить как можно успокаивающе. — «Я думаю, есть шанс положить этому конец. Вы знаете, что эти Уэйтли были волшебниками… так вот, это существо — тоже волшебство, и его нужно уничтожить тем же способом. Я видел дневник Уилбура Уэйтли и читал некоторые из странных старых книг, которые он читал; и я думаю, что знаю, какое заклинание нужно произнести, чтобы это существо исчезло. Конечно, нельзя быть уверенным, но мы всегда можем рискнуть. Оно невидимо — я знал, что так и будет…»

Но в этом дальнобойном опрыскивателе есть порошок, который может заставить его появиться на секунду. Позже мы попробуем. Это ужасное существо, но не такое уж плохое, как то, что впустил бы Уилбур, если бы прожил дольше. Никогда не узнаешь, от чего мир избежал. Теперь нам нужно бороться только с этим одним существом, и оно не может размножаться. Однако оно может причинить много вреда; поэтому мы не должны колебаться, чтобы избавить от него наше сообщество.

«Мы должны следовать этому пути — и начать нужно с того места, где только что произошла катастрофа. Пусть кто-нибудь укажет дорогу — я не очень хорошо знаю ваши дороги, но у меня есть предположение, что может быть более короткий путь через участки. Как насчет этого?»

Мужчины на мгновение заерзали, а затем Эрл Сойер тихо заговорил, указывая грязным пальцем сквозь постепенно стихающий дождь.

«Думаю, быстрее всего добраться до дома Сета Бишопа можно, перейдя через нижнюю часть реки, перейдя ручей в низине и пробравшись через скошенную траву Кэрриера и лесной массив за ней. Это выведет вас на верхнюю ручей, совсем рядом с домом Сета — чуть-чуть с другой стороны».

Армитаж вместе с Райсом и Морганом двинулись в указанном направлении; большинство туземцев медленно последовали за ними. Небо светлело, и были признаки того, что буря утихла. Когда Армитаж случайно свернул не туда, Джо Осборн предупредил его и пошел вперед, чтобы показать правильное направление. Мужество и уверенность росли; хотя сумерки почти отвесного лесистого холма, лежавшего в конце их короткого пути, среди фантастических древних деревьев которого им приходилось карабкаться, словно по лестнице, подвергли эти качества суровому испытанию.

Наконец они выехали на грязную дорогу и увидели, что выглянуло солнце. Они были немного дальше дома Сета Бишопа, но погнутые деревья и ужасно отчетливые следы указывали на то, что произошло. Несколько мгновений ушло на осмотр руин за поворотом. Это было похоже на инцидент с Фраем, и ни мертвых, ни живых не было найдено ни в одном из обрушившихся зданий.

Останки дома и сарая епископа. Никто не хотел оставаться там среди зловония и смолистой липкости, все инстинктивно повернулись к линии ужасных следов, ведущих к разрушенному фермерскому дому Уэйтли и склонам холма Сентинел, увенчанным алтарем.

Проходя мимо места, где когда-то жил Уилбур Уэйтли, мужчины заметно вздрогнули и, казалось, снова смешали нерешительность со своим рвением. Выслеживать нечто размером с дом, невидимое зрению, но обладающее злобной злобой демона, было непросто. Напротив подножия холма Сентинел следы отходили от дороги, и вдоль широкой полосы, обозначавшей прежний маршрут чудовища к вершине и обратно, виднелись свежие изгибы и заросли.

Армитаж достал карманный телескоп значительной мощности и осмотрел крутой зеленый склон холма. Затем он передал инструмент Моргану, у которого зрение было острее. После недолгого разглядывания Морган резко вскрикнул, передав телескоп Эрлу Сойеру и указав пальцем на определенную точку на склоне. Сойер, неуклюжий, как и большинство людей, не пользующихся оптическими приборами, некоторое время возился, но в конце концов с помощью Армитиджа сфокусировал линзы. Когда он это сделал, его крик был менее сдержанным, чем крик Моргана.

«Боже мой, трава и кусты растут! Они медленно поднимаются!»

—В эту минуту подкрадывается к вершине, одному Богу известно, какой мех!»

Затем среди искателей, казалось, распространилась паника. Одно дело — преследовать безымянное существо, и совсем другое — найти его. Заклинания, возможно, и были бы полезны, но что, если бы они оказались неэффективными? Голоса начали расспрашивать Армитиджа о том, что он знает об этом существе, и ни один ответ не казался достаточно удовлетворительным. Казалось, каждый чувствовал себя в непосредственной близости от состояний Природы и от чего-то совершенно запретного, полностью выходящего за рамки здравого смысла человеческого опыта.

X.

В конце концов трое мужчин из Аркхема — старый, седовласый доктор Армитаж, коренастый, седовласый профессор Райс и худой, молодой доктор Морган — в одиночку поднялись на гору. После долгих и терпеливых инструкций по фокусировке и использованию телескопа они оставили его испуганной группе, оставшейся на дороге; и по мере подъема за ними внимательно наблюдали те, кто передавал телескоп из рук в руки. Подъем был трудным, и Армитажу не раз требовалась помощь. Высоко над измученной группой дрожала огромная полоса земли, когда ее создатель, словно улитка, медленно, но уверенно, снова прошел мимо. Тогда стало очевидно, что преследователи приближаются.

Кертис Уэйтли — представитель нетронутой ветви — держал телескоп, когда группа из Аркхема резко отклонилась от маршрута. Он сказал собравшимся, что мужчины, очевидно, пытались добраться до небольшой вершины, с которой открывался вид на маршрут, значительно опережая место, где кустарник теперь начал изгибаться. Это действительно оказалось правдой; и было замечено, что группа поднялась на эту небольшую вершину вскоре после того, как невидимое кощунство миновало ее.

Затем Уэсли Кори, взявший в руки бинокль, крикнул, что Армитаж регулирует распылитель, который держал Райс, и что сейчас что-то произойдет. Толпа встревоженно зашевелилась, вспомнив, что этот распылитель должен был дать невидимому ужасу мгновение видимости. Двое или трое мужчин закрыли глаза, но Кертис Уэйтли схватил телескоп и напряг зрение до предела. Он увидел, что Райс, находясь сверху и позади существа, имел отличный шанс распылить сильнодействующий порошок с потрясающим эффектом.

Те, у кого не было телескопа, увидели лишь кратковременную вспышку серого облака — размером примерно с довольно большое здание — у вершины горы. Кертис, державший инструмент, с пронзительным криком уронил его в грязь по щиколотку на дороге. Он пошатнулся и рухнул бы на землю, если бы двое или трое других не подхватили его и не поддержали.

Всё, что он мог сделать, это полуслышно застонать.

«О, о, великий Бог… это … это …»

Начался настоящий хаос вопросов, и только Генри Уилер догадался поднять упавший телескоп и очистить его от грязи. Кёртис был совершенно невнятным, и даже отдельные ответы были для него почти невыносимы.

«Больше сарая… весь из извивающихся веревок… корпус, по форме напоминающий куриное яйцо, больше всего на свете, с десятками ножек, похожих на бочки, которые закрываются, когда ступают… ничего твердого в нем нет — все как желе, сделанное из нескольких извивающихся веревок, плотно сжатых друг с другом… огромные выпуклые глаза по всему телу… десять или двадцать пастей или стволов, торчащих по бокам, размером с дымоход, и все они качаются, открываются и закрываются… все серое, с более голубыми или пурпурными кольцами… и Боже мой — это половинчатое лицо сверху!… »

Это последнее воспоминание, каким бы оно ни было, оказалось слишком тяжелым для бедного Кертиса; он окончательно упал, не успев ничего сказать. Фред Фарр и Уилл Хатчинс отнесли его к обочине дороги и положили на влажную траву. Генри Уилер, дрожа, направил спасенный телескоп на гору, чтобы посмотреть, что же он там увидит.

В объективах можно было различить три крошечные фигурки, по-видимому, бегущие к вершине так быстро, как позволял крутой склон. Только они — ничего.

И ещё. Затем все заметили странно нехарактерный для этого времени года шум в глубокой долине позади, и даже в подлеске самого холма Сентинел. Это было пение бесчисленных козодоев, и в их пронзительном хоре, казалось, таилась нотка напряженного и зловещего ожидания.

Эрл Сойер взял телескоп и сообщил, что три фигуры стоят на самой вершине хребта, практически на одном уровне с алтарным камнем, но на значительном расстоянии от него. Одна из фигур, по его словам, ритмично поднимала руки над головой; и пока Сойер описывал это обстоятельство, толпа, казалось, услышала издалека слабый, полумузыкальный звук, словно громкое пение сопровождало эти жесты. Странный силуэт на этой отдаленной вершине, должно быть, представлял собой зрелище бесконечной гротескности и внушительности, но ни один наблюдатель не был настроен на эстетическое созерцание. «Думаю, он произносит заклинание», — прошептал Уилер, забирая телескоп обратно. Козодои дико щебетали, в удивительно странном, нерегулярном ритме, совершенно непохожем на видимый ритуал.

Внезапно солнце словно померкло, и ни единого видимого облака не появилось. Это было очень странное явление, и все его отчетливо заметили. Под холмами словно назревал гул, странно смешивающийся с гармоничным гулом, который явно доносился с неба.

В небе сверкнула молния, и изумлённая толпа тщетно искала предзнаменования бури. Песнопения жителей Аркхема стали безошибочно узнаваемыми, и Уилер увидел сквозь стекло, что все они поднимают руки в ритмичном заклинании. Из какого-то далёкого фермерского дома доносился отчаянный лай собак.

Качество дневного света постепенно менялось, и толпа с изумлением смотрела на горизонт. Фиолетовая тьма, порожденная лишь призрачным углублением синевы неба, давила на грохочущие холмы.

Затем молния вспыхнула снова, несколько ярче, чем прежде, и толпе показалось, что она окутала алтарный камень на дальней высоте некой туманностью. Однако в тот момент никто не пользовался телескопом. Козодои продолжали свое нерегулярное пульсирование, а жители Данвича напряженно приготовились к какой-то неуловимой угрозе, которой, казалось, была пронизана атмосфера.

Совершенно неожиданно раздались эти глубокие, надтреснутые, хриплые вокальные звуки, которые навсегда останутся в памяти потрясенной группы людей, услышавших их. Они не родились в человеческом горле, ибо органы человека не способны на подобные акустические извращения. Скорее, можно было бы сказать, что они доносились из самой ямы, если бы их источником не был столь несомненно алтарный камень на вершине.

Называть их звуками вообще было бы почти ошибкой, поскольку их ужасающий, инфрабасовый тембр обращался к смутным очагам сознания и ужаса, гораздо более тонким, чем слух; тем не менее, так и нужно было делать, поскольку их форма, бесспорно, хотя и смутно, напоминала получленораздельные слова. Они были громкими — громкими, как грохот и гром, эхом отражавшийся от них, — но не исходили от какого-либо видимого существа. И поскольку воображение могло бы подсказать предположительный источник в мире невидимых существ, сбившаяся в кучу толпа у подножия горы сжалась еще ближе и поморщилась, словно ожидая удара.

«Йгнаих... игнаих... тфлтхх'нгха... Йог-Сотот...» раздалось отвратительное кваканье из космоса. — Да, думаю... хехе, н'гркдллх...

Здесь, казалось, речевой импульс ослабел, словно происходила какая-то ужасающая психическая борьба. Генри Уилер напряженно всматривался в телескоп, но видел лишь три гротескно силуэтных человеческих фигуры на вершине, все они яростно размахивали руками в странных жестах, поскольку их заклинание приближалось к кульминации. Из каких черных колодцев ахеронтического страха или чувства, из каких неизведанных бездн внекосмического сознания или смутной, давно скрытой наследственности, были извлечены эти получленораздельные громоподобные хрипы? Вскоре они начали обретать новую силу и связность, нарастая в резком, абсолютном, предельном безумии.

«Э-я-я-я-яха-э'яяяяааа... нгх'аааа... нгх'аааа ...

х'юх... х'юх... ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ!... фф—фф—фф —ОТЕЦ! ОТЕЦ! ЙОГ-СОТОТ!...

Но на этом всё и закончилось. Бледная группа людей на дороге, всё ещё пребывавшая в шоке от бесспорного... Английские слоги, которые доносились густо и громогласно из безумной пустоты рядом с этим ужасающим алтарным камнем, больше никогда не услышат подобных звуков. Вместо этого они вздрогнули от ужасающего грохота, который, казалось, разрывал холмы; от оглушительного, катастрофического звона, источник которого, будь то внутренняя земля или небо, никто из слушающих так и не смог определить. Одинокая молния пронзила пурпурный зенит до алтарного камня, и огромная волна невидимой силы и неописуемого зловония обрушилась с холма на всю округу. Деревья, трава и подлесок взметнулись в ярости; и испуганная толпа у подножия горы, ослабленная смертельным запахом, который, казалось, вот-вот задушит их, чуть не упала на землю. Издалека доносился собачий вой, зеленая трава и листва вяли, приобретая странный, болезненно-желто-серый оттенок, а по полям и лесам были разбросаны туши мертвых козодоев.

Запах быстро исчез, но растительность так и не восстановилась. И так до сих пор.

В наростах на этом устрашающем холме и вокруг него есть что-то странное и нечестивое. Кертис Уэйтли только-только приходил в себя, когда люди из Аркхема медленно спускались с горы в лучах солнечного света, когда-то вновь яркого и незапятнанного. Они были серьезны и молчаливы, и, казалось, были потрясены воспоминаниями и размышлениями, еще более ужасными, чем те, которые повергли группу туземцев в состояние испуганной дрожи. В ответ на множество вопросов они лишь покачали головами и подтвердили один важный факт.

«Эта штука исчезла навсегда, — сказал Армитаж. — Она распалась на то, из чего изначально состояла, и никогда больше не сможет существовать. В обычном мире это было невозможно. Лишь ничтожная её часть представляла собой настоящую материю в том смысле, в каком мы её понимаем».

Оно было подобно своему отцу — и большая его часть вернулась к нему в каком-то смутном мире или измерении за пределами нашей материальной вселенной; в какой-то смутной бездне, из которой лишь самые проклятые обряды человеческого богохульства могли бы на мгновение призвать его на холмы».

Наступила короткая тишина, и в этой паузе разрозненные чувства бедного Кертиса Уэйтли начали складываться в некую целостность; так что он схватился за голову и застонал. Память, казалось, вернулась с того места, где остановилась, и ужас от увиденного, повергшего его в уныние, снова нахлынул на него.

«О, о, боже мой, это полулицо — это полулицо поверх него… это лицо с…» Красные глаза, курчавые волосы альбиноса и отсутствие подбородка, как у Уэйтли… Это было Это было что-то вроде осьминога, многоножки или паука, но по форме это было что-то вроде человеческого половинчатого существа. Лицо было сверху, и оно выглядело как у Волшебника Уэйтли, только на несколько ярдов и...

ярдов поперек…

Он замер, обессиленный, в то время как вся группа туземцев смотрела на него в недоумении, которое еще не переросло в новый ужас. Только старый Зебулон Уэйтли, который смутно помнил древние события, но до этого молчал, заговорил вслух.

«Прошло пятнадцать лет, — бормотал он, — я слышал, как старик Уэйтли говорил, что однажды мы услышим, как ребенок из Лавинни зовет своего отца наверху…»

Сентинел-Хилл…

Но Джо Осборн прервал его, чтобы снова задать вопросы мужчинам из Аркхема.

«Что это было, и как молодой волшебник Уэйтли назвал то, откуда оно взялось?»

Армитаж очень тщательно подбирал слова.

«Это была… ну, это была в основном сила, которой нет места в нашей части космоса; сила, которая действует, развивается и формируется по законам, отличным от законов нашей природы. Мы не имеем права призывать подобные вещи извне, и только очень злые люди и очень злые культы когда-либо пытаются это сделать. В самом Уилбуре Уэйтли было что-то от этой силы — достаточно, чтобы превратить его в дьявола и преждевременного монстра, и чтобы его потеря сознания стала довольно ужасным зрелищем».

Я сожгу его проклятый дневник, и если вы, люди, мудры, взорвете тот алтарный камень наверху и разрушите все кольца стоячих камней на других холмах. Подобные вещи низвергали существ, которых так любили эти Уэйтли, — существ, которых они собирались впустить в свою жизнь, чтобы уничтожить человечество и унести Землю в какое-то безымянное место для какой-то безымянной цели.

«Что касается этой штуки, которую мы только что отправили обратно, — Уэйтли вырастили её для ужасной роли в грядущих событиях. Она быстро и сильно выросла по той же причине, по которой быстро и сильно вырос Уилбур, — но она превзошла его, потому что в ней было больше от внешнего мира . Не нужно спрашивать, как Уилбур выманил её из воздуха. Он не выкрикивал её. Это был его брат-близнец, но он больше походил на...» «Он был отцом, а не отцом».

Вернуться к содержанию

Шептун во тьме

(1930)

Я.

Следует помнить, что в конце я не видел никакого реального визуального ужаса. Утверждать, что причиной моих выводов стал психический шок — последняя капля, заставившая меня ночью выбежать из одинокого фермерского дома Эйкели и промчаться по диким холмам Вермонта на угнанном автомобиле, — значит игнорировать самые очевидные факты моего последнего переживания. Несмотря на то, насколько глубоко я разделял информацию и предположения Генри Эйкели, то, что я видел и слышал, и, признаюсь, насколько ярким было впечатление, которое произвели на меня эти события, я даже сейчас не могу доказать, был ли я прав или нет в своих ужасных выводах. Ведь, в конце концов, исчезновение Эйкели ничего не доказывает.

Несмотря на следы от пуль снаружи и внутри, люди не заметили ничего подозрительного в его доме. Казалось, он просто вышел побродить по холмам и не вернулся. Не было даже никаких признаков того, что там был гость или что в кабинете хранились эти ужасные цилиндры и механизмы. Тот факт, что он смертельно боялся густых зеленых холмов и бесконечных ручейков, среди которых он родился и вырос, тоже ничего не значит; тысячи людей испытывают подобные болезненные страхи. Более того, эксцентричность вполне могла объяснить его странные поступки и опасения в последнее время.

Вся эта история, насколько мне известно, началась с исторического и беспрецедентного наводнения в Вермонте 3 ноября 1927 года. Тогда, как и сейчас, я был преподавателем литературы в Мискатоникском университете в Аркхеме, штат Массачусетс, и увлеченным любителем фольклора Новой Англии. Вскоре после наводнения, среди разнообразных сообщений о трудностях, страданиях и организованной помощи, заполонивших прессу, появились странные истории о предметах, найденных плавающими в некоторых разлившихся реках; многие мои друзья начали любопытные дискуссии и обращались ко мне с просьбой пролить свет на эту тему. Я был польщен тем, что мои исследования фольклора воспринимаются так серьезно, и делал все возможное, чтобы принизить дикие, расплывчатые рассказы, которые, казалось, явно являлись порождением старых деревенских суеверий. Меня позабавило, что несколько образованных людей настаивали на том, что за этими слухами может лежать некий пласт неясных, искаженных фактов.

Рассказы, дошедшие до моего сведения, в основном поступали из газетных вырезок; хотя одна история имела устный источник и была рассказана моему другу.

Письмо от его матери из Хардвика, штат Вермонт. Описанные явления во всех случаях были, по сути, одинаковыми, хотя, казалось, имело место три отдельных случая: один связан с рекой Винооски близ Монпелье, другой — с рекой Уэст-Ривер в округе Уиндхэм за Ньюфейном, а третий — с рекой Пассампсик в округе Каледония выше Линденвилля. Конечно, во многих отдельных сообщениях упоминались и другие случаи, но при анализе все они, казалось, сводились к этим трем. В каждом случае сельские жители сообщали о том, что видели один или несколько очень странных и тревожных объектов в бурлящих водах, низвергающихся с малопосещаемых холмов, и существовала широко распространенная тенденция связывать эти явления с примитивным, полузабытым циклом шепотных легенд, которые старики воскрешали по этому случаю.

Люди думали, что видели органические формы, совершенно непохожие ни на какие из тех, что они видели раньше. Естественно, в тот трагический период ручьи уносили множество человеческих тел; но те, кто описывал эти странные формы, были совершенно уверены, что это не люди, несмотря на некоторое внешнее сходство в размере и общем силуэте. Свидетели также утверждали, что это не могли быть какие-либо животные, известные в Вермонте. Это были розоватые существа длиной около пяти футов; с ракообразными телами, несущими огромные пары спинных плавников или перепончатых крыльев и несколько пар сочлененных конечностей, а также с неким замысловатым эллипсоидом, покрытым множеством очень коротких усиков, там, где обычно находится голова. Удивительно, насколько точно совпадали сообщения из разных источников; хотя удивление уменьшалось от того, что старые легенды, когда-то распространенные по всей холмистой местности, создавали мрачно-яркую картину, которая вполне могла повлиять на воображение всех заинтересованных свидетелей. Я пришел к выводу, что такие свидетели — в каждом случае наивные и простодушные жители глуши — мельком увидели в бурлящих потоках изуродованные и раздутые тела людей или сельскохозяйственных животных и позволили полузабытому фольклору наделить эти жалкие объекты фантастическими атрибутами.

Древний фольклор, хотя и туманный, неуловимый и в значительной степени забытый нынешним поколением, отличался весьма своеобразным характером и, очевидно, отражал влияние ещё более ранних индейских преданий. Я хорошо знал его, хотя никогда не был в Вермонте, благодаря чрезвычайно редкой монографии Эли Дэвенпорта, которая охватывает материалы, собранные устно до 1839 года среди старейших жителей штата. Этот материал, кроме того, тесно совпадал с рассказами, которые я лично слышал от пожилых крестьян в горах Нью-Гэмпшира. Вкратце, он намекал на скрытую расу чудовищных существ, которые таились где-то среди отдалённых холмов — в густых лесах самых высоких вершин и тёмных долинах, где из неизвестных источников текли ручьи. Этих существ редко можно было увидеть, но свидетельства их существования существовали.

О присутствии волков сообщали те, кто отважился забраться дальше обычного на склоны некоторых гор или в глубокие, крутые ущелья, которых избегали даже волки.

На грязи вдоль берегов ручьев и на бесплодных участках были видны странные следы ног или когтей, а также причудливые круги из камней, вокруг которых была вытоптана трава, и которые, казалось, не были оставлены или полностью сформированы природой.

В склонах холмов также встречались пещеры проблематичной глубины; их входы были закрыты валунами, что едва ли было случайностью, и в них было обнаружено немало странных следов, ведущих как к ним, так и от них — если, конечно, направление этих следов можно было точно определить.

И хуже всего было то, что любители приключений видели крайне редко в сумерках самых отдаленных долин и густых отвесных лесах, недоступных для обычного восхождения на холмы.

Было бы менее неловко, если бы отдельные сообщения об этих явлениях не так уж сильно совпадали. В итоге, почти все слухи имели несколько общих черт: утверждалось, что эти существа представляли собой огромных светло-красных крабов со множеством пар ног и двумя большими крыльями, похожими на крылья летучей мыши, расположенными посередине спины. Иногда они ходили на всех ногах, а иногда только на самой задней паре, используя остальные для переноски крупных предметов неопределенной природы. Однажды их заметили в значительном количестве: отряд шел по мелководью лесного ручья в три ряда, явно в дисциплинированном строю. Однажды даже видели одного летящего экземпляра.

—взлетая ночью с вершины лысого, одинокого холма и исчезая в небе после того, как его огромные хлопающие крылья на мгновение вырисовывались силуэтом на фоне полной луны.

В целом, казалось, что эти существа были довольны тем, что оставили человечество в покое; хотя порой их и обвиняли в исчезновении смелых людей — особенно тех, кто строил дома слишком близко к определенным долинам или слишком высоко на определенных горах. Многие места стали считаться непригодными для поселения, и это чувство сохранялось еще долго после того, как причина была забыта. Люди с содроганием смотрели на некоторые из соседних горных обрывов, даже не вспоминая, сколько поселенцев погибло и сколько фермерских домов сгорело дотла на нижних склонах этих мрачных зеленых вершин.

Но если согласно самым ранним легендам, эти существа причиняли вред только тем, кто вторгался в их личное пространство, то позже появились рассказы об их любопытстве по отношению к людям и о попытках создать тайные форпосты в человеческом мире. Также рассказывалось о странных следах когтей, которые они видели.

По утрам вокруг окон фермерских домов ходили слухи о странных явлениях, а также о периодических исчезновениях в районах за пределами явно населенных призраками мест. Кроме того, рассказывалось о жужжащих голосах, имитирующих человеческую речь, которые неожиданно предлагали что-то одиноким путникам на дорогах и тележных тропах в глухих лесах, и о детях, до смерти напуганных тем, что они видели или слышали там, где первобытный лес плотно прижимался к их домам. В последнем слое легенд — слое, непосредственно предшествующем упадку суеверий и отказу от тесного контакта с ужасными местами, — встречаются шокирующие упоминания об отшельниках и отдаленных фермерах, которые в какой-то период жизни, по-видимому, претерпели отвратительные психические изменения, и которых избегали и о которых шептались как о смертных, продавшихся странным существам. В одном из северо-восточных графств примерно в 1800 году стало модно обвинять эксцентричных и непопулярных отшельников в том, что они являются союзниками или представителями отвратительных существ.

Что касается того, что это были за существа, объяснения, естественно, различались. Их обычно называли «теми» или «старыми», хотя существовали и другие термины, имевшие местное и мимолетное применение. Возможно, большинство пуританских поселенцев прямо называли их фамильярами дьявола и использовали в качестве основы для благоговейных теологических размышлений. Те, кто имел в своем наследии кельтские легенды — в основном шотландско-ирландские представители Нью-Гэмпшира и их родственники, поселившиеся в Вермонте на колониальных землях губернатора Вентворта, — смутно связывали их со злыми феями и «маленькими людьми» болот и ратов и защищались обрывками заклинаний, передаваемых из поколения в поколение. Но у индейцев были самые фантастические теории. Хотя разные племенные легенды отличались, существовало явное единодушие в вере в некоторые важные детали; все единодушно считали, что эти существа не являются коренными обитателями этой земли.

Мифы племени Пеннакук, наиболее последовательные и живописные, учили, что Крылатые пришли с Большой Медведицы на небесах и имели шахты в наших земных холмах, откуда добывали особый вид камня, недоступный ни на одной другой планете. Они не жили здесь, гласили мифы, а лишь содержали аванпосты и возвращались с огромными грузами камня к своим звёздам на севере. Они причиняли вред только тем землянам, которые подходили к ним слишком близко или шпионили за ними. Животные избегали их из-за инстинктивной ненависти, а не из-за того, что на них охотились. Они не могли есть земных животных и существ, но приносили свою пищу со звёзд. Подходить к ним было плохо, и иногда молодые охотники, отправлявшиеся в их холмы, никогда не возвращались. Нехорошо было также слушать их шепот по ночам в лесу голосами, похожими на пчелиные, которые пытались подражать человеческим голосам. Они знали речь всех людей — пеннакуков, гуронов, людей Пяти Наций.

Но, похоже, они не обладали собственной речью и не нуждались в ней. Они общались с помощью голов, которые меняли цвет по-разному, чтобы обозначить разные вещи.

Конечно, все легенды, как белые, так и индейцы, утихли в течение девятнадцатого века, за исключением редких вспышек атавистики. Образ жизни жителей Вермонта устоялся; и как только их привычные пути и жилища были установлены в соответствии с определенным фиксированным планом, они все меньше и меньше помнили, какие страхи и избегания определяли этот план, и даже были ли вообще какие-либо страхи или избегания. Большинство людей просто знали, что определенные холмистые районы считались крайне нездоровыми, нерентабельными и в целом несчастливыми для жизни, и что чем дальше от них держаться, тем, как правило, лучше. Со временем обычаи и экономические интересы настолько глубоко укоренились в одобренных местах, что больше не было причин выходить за их пределы, и холмы, населенные призраками, были оставлены покинутыми скорее случайно, чем по замыслу. За исключением редких местных пугающих случаев, только любящие чудеса бабушки и ретроспективные девяностолетние старики шептали о существах, обитающих в этих холмах; И даже такие сплетники признавали, что теперь, когда они привыкли к присутствию домов и поселений и когда люди совершенно не трогают их избранную территорию, бояться этих существ особо нечего.

Всё это я знал из прочитанного и из некоторых народных сказок, собранных в Нью-Гэмпшире; поэтому, когда начали появляться слухи о наводнениях, я легко мог догадаться, какая вымышленная подоплека их породила. Я прилагал большие усилия, чтобы объяснить это своим друзьям, и, соответственно, меня забавляло, когда несколько спорщиков продолжали настаивать на возможной доле правды в этих сообщениях. Эти люди пытались указать на то, что ранние легенды отличались значительной устойчивостью и единообразием, и что практически неисследованная природа холмов Вермонта делает неразумным догматизм в отношении того, кто может или не может обитать среди них; их также не могли заставить замолчать мои заверения, что все мифы имеют хорошо известную модель, общую для большинства людей и определяемую ранними этапами воображения, которые всегда порождали один и тот же тип заблуждения.

Бессмысленно было доказывать таким противникам, что вермонтские мифы мало чем отличаются по сути от тех универсальных легенд о персонификации природы, которые наполняли древний мир фавнами, дриадами и сатирами, напоминали калликанзари современной Греции и давали дикому Уэльсу и Ирландии мрачные намеки на странные, маленькие и ужасные скрытые расы троглодитов и роющих существ. Бессмысленно было также указывать на еще более поразительно похожее верование непальских горных племен в ужасных Ми-Го или

«Ужасные снежные люди», которые отвратительно прячутся среди льда и камней.

вершины Гималайских гор. Когда я привёл эти доказательства, мои оппоненты обратили их против меня, утверждая, что они должны подразумевать некоторую историческую достоверность древних сказаний; что они должны доказывать реальное существование некой странной древней земной расы, вынужденной скрываться после появления и господства человечества, которая вполне могла сохраниться в уменьшенном количестве до относительно недавнего времени — или даже до наших дней.

Чем больше я смеялся над подобными теориями, тем больше эти упрямые друзья их утверждали, добавляя, что даже без легенд последние сообщения были слишком ясными, последовательными, подробными и в здравом смысле прозаичными, чтобы их полностью игнорировать. Двое или трое фанатичных экстремистов зашли так далеко, что намекнули на возможные смыслы древних индийских сказаний, которые приписывали скрытым существам внеземное происхождение, ссылаясь на экстравагантные книги Чарльза Форта с их утверждениями о том, что путешественники из других миров и космоса часто посещали Землю. Однако большинство моих врагов были всего лишь романтиками, которые настаивали на попытке перенести в реальную жизнь фантастические предания о скрывающихся «маленьких человечках», популяризированные великолепными ужасами Артура Макхена.

II.

Вполне естественно в сложившихся обстоятельствах, что эта острая дискуссия в конце концов нашла отражение в письмах в газету « Arkham Advertiser» ; некоторые из них были скопированы в прессе тех регионов Вермонта, откуда и появились сообщения о наводнениях.

Газета Rutland Herald посвятила полстраницы выдержкам из писем с обеих сторон, а Brattleboro Reformer полностью перепечатала один из моих длинных исторических и мифологических обзоров с некоторыми комментариями в вдумчивой колонке «The Pendrifter», которые поддерживали и одобряли мои скептические выводы. К весне 1928 года я был почти известной фигурой в Вермонте, несмотря на то, что никогда не бывал в этом штате. Затем пришли провокационные письма от Генри Эйкели, которые произвели на меня глубокое впечатление и впервые и в последний раз перенесли меня в это захватывающее царство густых зеленых обрывов и журчащих лесных ручьев.

Большую часть того, что я сейчас знаю о Генри Вентворте Эйкели, я почерпнул из переписки с его соседями и с его единственным сыном в Калифорнии после того, как побывал в его уединенном фермерском доме. Как я выяснил, он был последним представителем на своей родине длинной, известной в этом регионе линии юристов, администраторов и джентльменов-фермеров. Однако в нем семья мысленно отошла от практических дел к чистой науке; так что он был выдающимся студентом математики, астрономии, биологии, антропологии и фольклора в Вермонтском университете. Я никогда раньше о нем не слышал, и он не оставил много автобиографических подробностей в своих книгах.

общение; но с самого начала я понял, что он человек с характером, образованием и интеллектом, хотя и отшельник, очень скудный на светские знания.

Несмотря на невероятную природу его утверждений, я не мог не отнестись к Эйкели с той же серьезностью, что и к другим оппонентам моих взглядов. Во-первых, он был действительно близок к реальным явлениям…

видимые и осязаемые вещи — о которых он так гротескно рассуждал; и, кроме того, он был удивительно готов оставлять свои выводы в предварительной форме, как истинный ученый. У него не было личных предпочтений, и он всегда руководствовался тем, что считал неопровержимыми доказательствами. Конечно, сначала я считал его неправым, но отдал ему должное за то, что он ошибался разумно; и ни разу я не подражал некоторым его друзьям, которые объясняли его идеи и страх перед одинокими зелеными холмами безумием. Я видел, что в этом человеке много чего есть, и знал, что то, о чем он сообщал, несомненно, должно исходить из странных обстоятельств, заслуживающих исследования, как бы мало это ни было связано с фантастическими причинами, которые он ему приписывал. Позже я получил от него некоторые материальные доказательства, которые поставили этот вопрос на несколько иную и поразительно странную основу.

Я не могу сделать лучше, чем полностью, насколько это возможно, переписать длинное письмо, в котором Эйкели представился и которое стало столь важной вехой в моей собственной интеллектуальной истории. Сейчас его у меня нет, но моя память хранит почти каждое слово его многозначительного послания; и я снова подтверждаю свою уверенность в здравомыслии человека, написавшего его. Вот текст —

Текст дошёл до меня в неразборчивом, архаичном почерке человека, который, очевидно, мало общался с миром в течение своей спокойной, научной жизни.

RFD №2,

Тауншенд, округ Уиндхэм,

Вермонт.

5 мая 1928 года.

Альберт Н. Уилмарт, эсквайр.

118 Салтонстолл-стрит,

Аркхэм, штат Массачусетс.

Мой дорогой господин:

Я с большим интересом прочитал переиздание газеты Brattleboro Reformer (апрель).

23, '28) вашего письма о недавних сообщениях о странных телах, замеченных плавающими в наших разлившихся ручьях прошлой осенью, и о любопытном фольклоре, который они

Полностью согласен. Легко понять, почему чужеземец мог бы занять вашу позицию, и даже почему «Пендрифтер» с вами согласен. Это позиция, которую обычно занимают образованные люди как в Вермонте, так и за его пределами, и именно такой была моя позиция в молодости (сейчас мне 57), до того, как мои исследования, как общие, так и по книге Дэвенпорта, побудили меня отправиться на поиски в те районы холмов, которые обычно не посещают.

К подобным исследованиям меня подтолкнули странные старые рассказы, которые я слышал от пожилых фермеров, отличавшихся невежеством, но теперь я жалею, что не оставил это дело в покое. Могу сказать со всей должной скромностью, что тема антропологии и фольклора мне отнюдь не чужда. Я много изучал её в колледже и знаком с большинством авторитетных авторов, таких как Тайлор, Лаббок, Фрейзер, Куатрефаж, Мюррей, Осборн, Кит, Бул, Г. Эллиот Смит и другие. Для меня не новость, что рассказы о скрытых расах так же стары, как и всё человечество. Я видел перепечатки ваших писем и писем тех, кто спорит с вами, в газете Rutland Herald, и, думаю, я знаю, как обстоят дела в вашем споре на данный момент.

Сейчас я хочу сказать следующее: боюсь, ваши противники правы ближе к истине, чем вы сами, хотя, кажется, весь разум на вашей стороне.

Они ближе к истине, чем сами осознают, — ведь, конечно, они руководствуются лишь теорией и не могут знать того, что знаю я. Если бы я знал об этом так же мало, как они, я бы не считал себя вправе верить так же, как они. Я был бы полностью на вашей стороне.

Как видите, мне трудно перейти к сути дела, вероятно, потому что я действительно боюсь этого; но суть в том, что у меня есть определенные доказательства того, что в этом месте действительно обитают чудовищные существа. Леса на высоких холмах, куда никто не ходит. Я не видел ничего из того, что, как сообщалось, плавало в реках, но я видел нечто подобное при обстоятельствах, которые я боюсь повторять. Я видел следы, и в последнее время видел их ближе к своему дому (я живу в старом доме Эйкели к югу от деревни Тауншенд, на склоне Темной горы), чем я осмелюсь вам сейчас рассказать. И я слышал голоса в лесу в определенных местах, которые я даже не начну описывать на бумаге.

В одном месте я слышал их так часто, что взял с собой фонограф — с диктофоном и восковой заготовкой — и постараюсь устроить так, чтобы вы послушали пластинку, которую я раздобыл. Я проигрывал её на этом аппарате для некоторых стариков, живущих здесь, и один из голосов чуть не парализовал их из-за сходства с одним голосом (тем жужжащим голосом в лесу, о котором упоминает Дэвенпорт), который был у их бабушек.

Они рассказывали об этом и имитировали это для них. Я знаю, что большинство людей думают о человеке, который рассказывает о «слышании голосов», — но прежде чем делать выводы, просто послушайте эту запись и спросите у кого-нибудь из пожилых жителей глубинки, что они об этом думают. Если вы можете объяснить это обычными способами, отлично; но за этим должно что-то стоять. Ex nihilo nihil fit, понимаете.

Цель моего письма к вам не в том, чтобы начать спор, а в том, чтобы предоставить информацию, которая, как мне кажется, будет глубоко интересна человеку с вашими вкусами. Это личное дело. Публично я на вашей стороне, поскольку некоторые вещи показывают мне, что людям не следует слишком много знать об этих вопросах. Мои собственные исследования теперь полностью носят частный характер, и я не стал бы говорить ничего, что привлекло бы внимание людей и заставило бы их посетить места, которые я исследовал. Это правда — ужасная правда — что за нами постоянно наблюдают нечеловеческие существа ; среди нас есть шпионы, собирающие информацию. Именно от одного несчастного человека, который, если он был в здравом уме (как я думаю, он был), был одним из этих шпионов, я получил большую часть своих подсказок по этому делу. Позже он покончил с собой, но у меня есть основания полагать, что сейчас есть и другие.

Эти существа прилетели с другой планеты, способные жить в межзвездном пространстве. Они летают в космосе на неуклюжих, мощных крыльях, которые умеют противостоять эфиру, но слишком плохо управляются, чтобы быть полезными на Земле. Я расскажу вам об этом позже, если вы сразу не сочтете меня сумасшедшим. Они прилетают сюда за металлами из шахт, которые уходят глубоко под холмы, и я думаю, что знаю, откуда они берутся. Они не причинят нам вреда, если мы оставим их в покое, но никто не может сказать, что произойдет, если мы проявим к ним слишком большое любопытство. Конечно, хорошая армия людей могла бы уничтожить их горнодобывающую колонию. Именно этого они и боятся .

извне пришли бы ещё больше — сколько угодно. Они могли бы легко завоевать Землю, но пока не пытались, потому что в этом не было необходимости. Они предпочитают оставить всё как есть, чтобы не создавать проблем.

Думаю, они хотят от меня избавиться из-за того, что я обнаружил.

В лесу на Раунд-Хилл, к востоку отсюда, я нашел большой черный камень с полустертыми неизвестными иероглифами; и после того, как я принес его домой, все изменилось. Если они подумают, что я слишком много подозреваю, они либо убьют меня, либо заберут с земли туда, откуда они пришли.

Они любят время от времени приглашать учёных, чтобы быть в курсе положения дел в человеческом мире.

Это подводит меня ко второй цели моего обращения к вам, а именно:

Настоятельно призываю вас замять нынешнюю дискуссию, а не придавать ей дополнительную огласку.

Людей необходимо держать подальше от этих холмов, и для этого не следует еще больше разжигать их любопытство. Бог знает, и так здесь достаточно опасностей: застройщики и риелторы наводняют Вермонт толпами отдыхающих, чтобы заполонить дикие места и застроить холмы дешевыми бунгало.

Я буду рад дальнейшему общению с вами и постараюсь отправить вам эту фонографическую пластинку и черный камень (который настолько изношен, что на фотографиях это почти не видно) экспресс-почтой, если вы не возражаете. Я говорю: «постараюсь».

Потому что я думаю, что эти существа умеют вмешиваться во всё вокруг. На ферме неподалеку от деревни живет угрюмый, скрытный тип по имени Браун, и я думаю, что он их шпион. Постепенно они пытаются отрезать меня от нашего мира, потому что я слишком много знаю об их мире.

У них удивительная способность узнавать, чем я занимаюсь. Возможно, вы даже не получите это письмо. Думаю, мне придётся покинуть эту часть страны и переехать к сыну в Сан-Диего, штат Калифорния, если дела пойдут ещё хуже, но нелегко расстаться с местом, где ты родился и где твоя семья жила шесть поколений. Кроме того, я вряд ли осмелюсь продать этот дом кому-либо теперь, когда эти твари обратили на него внимание. Кажется, они пытаются вернуть чёрный камень и уничтожить граммофонную пластинку, но я не позволю им этого сделать, если смогу этому помешать. Мои замечательные полицейские собаки всегда сдерживают их, потому что их здесь пока очень мало, и они неуклюжи в передвижении. Как я уже говорил, их крылья малопригодны для коротких полётов на земле. Я на самом пороге расшифровки этого камня…

Ужасным образом — и, учитывая ваши знания фольклора, вы, возможно, сможете восполнить недостающие звенья, чтобы мне помочь. Полагаю, вы знаете все о страшных мифах, предшествовавших появлению человека на Земле — циклах Йога-Сотота и Ктулху, — на которые намекается в « Некрономиконе». У меня когда-то был доступ к его экземпляру, и я слышал, что у вас он хранится в библиотеке вашего колледжа под замком.

В заключение, мистер Уилмарт, я думаю, что наши исследования могут быть очень полезны друг другу. Я не хочу подвергать вас опасности и, пожалуй, должен предупредить, что обладание камнем и записью не будет в безопасности; но я думаю, вы сочтете любые риски оправданными ради знаний. Я поеду в Ньюфейн или Браттлборо, чтобы отправить все, что вы мне разрешите, поскольку там почтовые отделения более надежны. Могу сказать, что сейчас я живу совсем один, так как больше не могу нанимать прислугу. Они не остаются из-за того, что ночью что-то пытается приблизиться к дому, и из-за чего собаки постоянно лают.

Я рад, что не так глубоко ввязался в этот бизнес при жизни моей жены, иначе она бы сошла с ума.

Надеюсь, я вас не слишком беспокою, и вы решите связаться со мной, а не выбросить это письмо в мусорную корзину как бред сумасшедшего.

Искренне Ваш,

Генри У. Эйкли

P.S. Я делаю дополнительные отпечатки некоторых своих фотографий, которые, как мне кажется, помогут подтвердить ряд упомянутых мною утверждений. Пожилые люди считают их чудовищно правдивыми. Если вас это заинтересует, я вышлю их вам очень скоро. HWA

Трудно описать мои чувства, когда я впервые прочитал этот странный документ. По всем обычным правилам, я должен был бы смеяться громче над этими преувеличениями, чем над гораздо более мягкими теориями, которые ранее вызывали у меня веселье; однако что-то в тоне письма заставило меня воспринять его с парадоксальной серьезностью. Не то чтобы я хоть на мгновение поверил в скрытую расу со звезд, о которой говорил мой корреспондент; но после некоторых серьезных предварительных сомнений я почувствовал странную уверенность в его здравомыслии и искренности, а также в том, что он столкнулся с каким-то подлинным, хотя и странным и аномальным явлением, которое он не мог объяснить иначе, как с помощью этой фантазии. Это не могло быть так, как он думал, подумал я, но, с другой стороны, это не могло быть иначе, как достойным исследования. Человек казался чрезмерно взволнованным и встревоженным чем-то, но трудно было поверить, что у него нет на то оснований. Он был так конкретен и логичен в некоторых отношениях — и, в конце концов, его рассказ так удивительно хорошо вписывался в некоторые старые мифы — даже в самые дикие индейские легенды.

То, что он действительно слышал тревожные голоса в холмах и действительно нашел черный камень, о котором говорил, было вполне возможно, несмотря на безумные выводы, которые он сделал — выводы, вероятно, навеянные человеком, который утверждал, что является шпионом внешних существ, а позже покончил с собой. Легко было заключить, что этот человек был совершенно безумен, но, вероятно, в нем присутствовала черта извращенной внешней логики, которая делала наивного Эйкели

—уже подготовленный к подобным вещам благодаря своим исследованиям фольклора — поверьте его рассказу.

Что касается последних событий — судя по тому, что Эйкели не мог удержать наемных работников, его более скромные соседи-деревенщины были так же убеждены, как и он сам, что по ночам его дом осаждают какие-то странные существа. Собаки тоже очень громко лаяли.

А потом дело дошло до той граммофонной пластинки, в которую я не мог не поверить.

Он получил это так, как и сказал. Это должно что-то значить; будь то звуки животных, обманчиво похожие на человеческую речь, или речь какого-то скрытого, ночного существа, деградировавшего до состояния, немногим превосходящего состояние низших животных. От этого мои мысли вернулись к черному камню с иероглифами и к размышлениям о том, что это может означать. А что же фотографии, которые, по словам Эйкели, он собирался отправить, и которые старики сочли столь убедительно ужасающими?

Перечитывая неразборчивый почерк, я как никогда прежде почувствовал, что у моих доверчивых оппонентов может быть больше оснований, чем я предполагал. В конце концов, в этих отверженных холмах могли обитать какие-то странные и, возможно, унаследованно уродливые изгои, хотя никакой расы звездных чудовищ, как утверждали предания, не существовало. И если бы они существовали, то присутствие странных тел в разлившихся ручьях не было бы совершенно невероятным. Не слишком ли самонадеянно предполагать, что и старые легенды, и недавние сообщения имеют под собой хоть какую-то долю реальности? Но даже испытывая эти сомнения, я чувствовал стыд за то, что столь фантастическое и странное произведение, как дикое письмо Генри Эйкели, вызвало их.

В конце концов я ответил на письмо Эйкели, приняв дружелюбный, заинтересованный тон и попросив предоставить дополнительные подробности. Его ответ пришел почти сразу же; и, как и обещалось, содержал несколько отпечатков на фотоаппарате Kodak, на которых были запечатлены сцены и предметы, иллюстрирующие то, что он хотел рассказать. Взглянув на эти фотографии, когда я достал их из конверта, я почувствовал странное чувство страха и близости к запретному; ибо, несмотря на расплывчатость большинства из них, они обладали чертовски сильной, вызывающей сильные эмоции силой, которая усиливалась тем фактом, что это были подлинные фотографии.

Они имели реальную оптическую связь с тем, что изображали, и являлись результатом безличного процесса передачи, свободного от предвзятости, ошибок и лжи.

Чем больше я на них смотрел, тем больше убеждался, что моя серьёзная оценка Эйкели и его истории не была безосновательной. Безусловно, эти фотографии содержали неопровержимые доказательства существования чего-то в холмах Вермонта, что, по меньшей мере, находилось далеко за пределами наших общепринятых знаний и представлений. Хуже всего был отпечаток ноги — снимок, сделанный там, где солнце светило на грязный участок где-то в пустынном высокогорье. Это не была дешёвая подделка, я сразу понял; чётко очерченные камешки и травинки в поле зрения давали чёткий масштаб и не оставляли возможности для хитрой двойной экспозиции. Я назвал это «отпечатком ноги», но «отпечатком когтя».

Было бы более уместным определением. Даже сейчас я с трудом могу это описать, разве что скажу, что это было ужасно похоже на краба, и что направление отпечатка казалось неясным. Отпечаток был не очень глубоким или свежим, но по размеру примерно соответствовал средней мужской ступне. С центральной подушечки были выведены пары зубчатых щипцов.

проецируются в противоположных направлениях — что довольно сбивает с толку с точки зрения их функции, если весь объект действительно является исключительно органом передвижения.

На другом снимке — очевидно, сделанном с длительной выдержкой в глубокой тени — был изображен вход в лесную пещеру, отверстие которой было зажато округлым валуном. На голой земле перед ним едва можно было различить густую сеть причудливых следов, и, изучив снимок с помощью увеличительного стекла, я с тревогой убедился, что эти следы похожи на следы на другом изображении. На третьем снимке был изображен похожий на друидский круг из стоячих камней на вершине дикого холма. Вокруг этого загадочного круга трава была сильно примята и вытоптана, хотя я не смог обнаружить никаких следов даже через стекло. Крайняя удаленность этого места была очевидна по настоящему морю безлюдных гор, которые образовывали фон и простирались к туманному горизонту.

Но если самым тревожным из всех увиденных был отпечаток ноги, то самым любопытным и наводящим на размышления оказался огромный черный камень, найденный в лесу Раунд-Хилл. Эйкели сфотографировал его на, очевидно, своем рабочем столе, поскольку я мог видеть ряды книг и бюст Мильтона на заднем плане. Камень, насколько можно было догадаться, был обращен к камере вертикально, имея несколько неровную изогнутую поверхность размером один на два фута; но сказать что-либо определенное об этой поверхности или об общей форме всей массы почти невозможно. Какими необычными геометрическими принципами руководствовались при его высекании — ведь он, несомненно, был высечен искусственно — я даже не мог предположить; и никогда прежде я не видел ничего, что показалось бы мне настолько странным и безошибочно чуждым этому миру. Из иероглифов на поверхности я смог различить лишь несколько, но один или два, которые я увидел, меня довольно сильно потрясли. Конечно, они могли быть подделками, ведь помимо меня, не все читали чудовищный и отвратительный «Некрономикон» безумного араба Абдул-аль-Хазреда; но тем не менее меня охватила дрожь, когда я узнал некоторые иероглифы, которые, как меня научили изучать, можно связать с самыми леденящими кровь и кощунственными шепотами о вещах, которые существовали в некоем безумном полусуществовании до сотворения Земли и других внутренних миров Солнечной системы.

Из пяти оставшихся снимков три изображали болотистые и холмистые пейзажи, на которых, казалось, были видны следы скрытой и нездоровой жизни. На другом снимке был изображен странный след на земле совсем рядом с домом Эйкели, который, по его словам, он сфотографировал утром после ночи, когда собаки лаяли громче обычного. След был очень размытым, и из него нельзя было сделать никаких однозначных выводов; но он был дьявольски похож на тот другой след или отпечаток когтя, сфотографированный на пустынном возвышенном месте. Последний снимок был посвящен самому дому Эйкели: аккуратный белый двухэтажный дом с чердаком, около

Сто с четвертью лет, с ухоженным газоном и выложенной камнем дорожкой, ведущей к изящно вырезанному георгианскому дверному проему. На лужайке сидело несколько огромных полицейских собак, присев рядом с приятным на вид мужчиной с коротко подстриженной седой бородой, которого я принял за самого Эйкели — своего собственного фотографа, как можно было предположить по лампе с трубкой в его правой руке.

От фотографий я переключился на само объёмное, написанное мелким шрифтом письмо; и следующие три часа был погружен в пучину невыразимого ужаса. Если раньше Эйкели давал лишь общие наброски, то теперь он углублялся в мельчайшие детали, представляя длинные записи слов, подслушанных в лесу ночью, пространные описания чудовищных розоватых фигур, замеченных в зарослях на холмах в сумерках, и ужасающий космический рассказ, полученный благодаря глубокому и многостороннему изучению бесконечных давно забытых разговоров безумного самопровозглашенного шпиона, покончившего с собой. Я столкнулся с именами и терминами, которые слышал где-то ещё в самых ужасных связях — Юггот, Великий Ктулху, Цатхоггуа, Йог-Сотот, Р'лайе, Ньярлатотеп, Азатот, Хастур, Иан, Ленг, Озеро Хали, Бетмура, Жёлтый Знак, Л'мур-Катулос, Бран и Магнум Инноминандум — и меня потянуло сквозь безымянные эоны и непостижимые измерения в миры древней, внешней сущности, о которых безумный автор «Некрономикона» лишь смутно догадывался. Мне рассказали о безднах первобытной жизни и о ручьях, которые оттуда стекали; и, наконец, о крошечном ручейке из одного из этих ручьев, который переплелся с судьбами нашей собственной Земли.

Мой мозг закружился; и если раньше я пытался всё объяснить, то теперь начал верить в самые ненормальные и невероятные чудеса. Множество важных доказательств было чертовски огромным и ошеломляющим; а хладнокровный научный подход Эйкели — подход, настолько далекий от безумия, фанатизма, истерики или даже чрезмерной спекуляции, — оказал огромное влияние на мои мысли и суждения. К тому времени, как я отложил это ужасное письмо, я понял страхи, которые он пытался вызвать, и был готов сделать всё, что в моих силах, чтобы уберечь людей от этих диких, таинственных холмов. Даже сейчас, когда время притупило впечатление и заставило меня наполовину усомниться в собственном опыте и ужасных сомнениях, есть вещи в этом письме Эйкели, которые я бы не стал цитировать или даже облечь в слова на бумаге. Я почти рад, что письмо, записи и фотографии теперь исчезли — и я жалею, по причинам, которые я скоро объясню, что новая планета за Нептуном была открыта.

После прочтения этого письма мои публичные дебаты по поводу ужасных событий в Вермонте окончательно прекратились. Аргументы противников оставались без ответа или откладывались обещаниями, и в конце концов полемика утихла и канула в небытие.

В конце мая и июне я постоянно переписывался с Эйкели; хотя иногда письма терялись, и нам приходилось заново искать информацию и выполнять кропотливую работу по переписыванию. В целом, мы пытались обменяться мнениями по вопросам малоизвестной мифологии и установить более четкую связь между ужасами Вермонта и общим сводом легенд первобытного мира.

Во-первых, мы практически решили, что эти патологические состояния и адский гималайский Ми-Го — это одно и то же воплощение кошмара.

Также были захватывающие зоологические предположения, которые я бы передал профессору Декстеру в свой колледж, если бы не настоятельный приказ Эйкели никому не рассказывать о происходящем. Если сейчас я, кажется, нарушаю этот приказ, то только потому, что считаю, что на данном этапе предупреждение о тех отдаленных холмах Вермонта — и о тех гималайских вершинах, на которые все больше и больше стремятся взобраться смелые исследователи — более полезно для общественной безопасности, чем молчание. Одной из конкретных задач, к которой мы шли, было расшифровка иероглифов на том печально известном черном камне — расшифровка, которая вполне могла бы открыть нам секреты, более глубокие и головокружительные, чем любые ранее известные человечеству.

III.

В конце июня пришла граммофонная пластинка — её доставили из Браттлборо, поскольку Эйкели не хотел доверять условиям на северной ветке железной дороги. Он начал испытывать всё большее подозрение в шпионаже, усугублённое потерей некоторых наших писем; и много говорил о коварных деяниях некоторых людей, которых считал орудиями и агентами скрытых сил. Больше всего он подозревал угрюмого фермера Уолтера Брауна, который жил один на заброшенном холмистом участке недалеко от густого леса и которого часто видели слоняющимся по углам в Браттлборо, Беллоус-Фоллс, Ньюфейне и Южном Лондондерри самым необъяснимым и, казалось бы, бесцельным образом.

Он был убежден, что голос Брауна принадлежал одному из тех, которые он однажды подслушал в очень неприятном разговоре; и однажды он обнаружил возле дома Брауна отпечаток ноги или когтя, который мог иметь самое зловещее значение. Он находился на удивление близко к некоторым из собственных отпечатков ног Брауна — отпечаткам, обращенным к нему.

Итак, пластинку отправили из Браттлборо, куда Эйкели поехал на своей машине Ford по пустынным просёлочным дорогам Вермонта. В сопроводительной записке он признался, что начал бояться этих дорог и что теперь даже в Тауншенд за припасами не поедет, кроме как среди белого дня. Он снова и снова повторял, что не стоит знать слишком много, если не знаешь наверняка.

Вдали от этих тихих и проблемных холмов. Он довольно скоро уедет в Калифорнию, чтобы жить со своим сыном, хотя было трудно покинуть место, где сосредоточены все воспоминания и чувства, связанные с предками.

Прежде чем опробовать пластинку на промышленном проигрывателе, который я одолжил в административном здании колледжа, я внимательно изучил все пояснения в различных письмах Эйкели. Эта пластинка, как он писал, была получена около часа ночи 1 мая 1915 года, недалеко от закрытого входа в пещеру, где лесистый западный склон Темной горы поднимается из болота Ли. Это место всегда было необычайно населено странными голосами, поэтому он и взял с собой фонограф, диктофон и чистую пластинку в надежде на результат. Предыдущий опыт подсказывал ему, что канун Первомая — ужасная субботняя ночь европейских подземелий — вероятно, будет более плодотворным, чем любая другая дата, и он не был разочарован. Однако примечательно, что он больше никогда не слышал голосов в этом конкретном месте.

В отличие от большинства подслушанных лесных голосов, содержание записи носило квазиритуальный характер и включало один явно человеческий голос, который Эйкели так и не смог идентифицировать. Это был не голос Брауна, а, казалось, голос более образованного человека. Однако второй голос был настоящей сутью дела — это было проклятое жужжание , которое не имело никакого сходства с человеческим, несмотря на человеческие слова, произнесенные им с хорошей английской грамматикой и научным акцентом.

Фонограф и диктофон работали не всегда хорошо и, конечно же, были в невыгодном положении из-за отдаленности и приглушенного характера подслушанного ритуала; поэтому записанная речь получилась очень фрагментарной. Эйкели дал мне расшифровку того, что, по его мнению, было произнесенными словами, и я еще раз просмотрел ее, готовя устройство к работе. Текст был скорее мрачным и таинственным, чем откровенно ужасным, хотя знание его происхождения и способа сбора придавало ему всю ту ассоциативную жуть, которой могут обладать любые слова. Я представлю его здесь полностью, как я его помню, — и я достаточно уверен, что знаю его наизусть, не только по расшифровке, но и по многократному прослушиванию самой записи. Это не то, что можно легко забыть!

(НЕРАЗЛИЧНЫЕ ЗВУКИ)

(КУЛЬТИВИРОВАННЫЙ МУЖСКОЙ ГОЛОС)

...— это Владыка Лесов, даже до... и даров людей Ленга... так от колодцев ночи до бездн космоса, и от

От бездн космоса до колодцев ночи, вечно восхваляйте Великого Ктулху, Цатхоггуа и Того, Кого Нельзя Называть. Вечно восхваляйте и воздавайте щедрость Черному Козу Леса. Иа! Шуб-Ниггурат! Козел с тысячей детенышей!

(ЖУЖЖАЩАЯ ИМИТАЦИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ РЕЧИ)

Иа! Шуб-Ниггурат! Чёрный Козел Леса с Тысячей Молодой!

(ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГОЛОС)

И случилось так, что Владыка Лесов, будучи… семи и девяти лет, спускается по ониксовым ступеням… (приносит) дань Тому, кто в Заливе, Азатоту, Тому, о Ком Ты научил нас чудесам… на крыльях ночи, за пределами пространства, за пределами… к Тому, из Которого Юггот — младший ребенок, катающийся в одиночестве в черном эфире на краю…

(ЖУЖЖАЩИЙ ГОЛОС)

...выйдите к людям и узнайте пути их, чтобы Он, находящийся в Персидском заливе, познал их. Все это должно быть рассказано Ньярлатотепу, Могучему Посланнику. И Он облечется в подобие людей, восковую маску и одежду, скрывающую их, и сойдет из мира Семи Солнц, чтобы насмехаться...

(ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГОЛОС)

... (Ньярл)атотеп, Великий Вестник, приносящий Югготу странную радость через пустоту, Отец Миллиона Избранных, Преследователь среди...

(Речь прерывается в конце записи)

Именно эти слова мне предстояло услышать, когда я включил фонограф.

С оттенком подлинного страха и нежелания я нажал на рычаг и услышал первый скрежет сапфирового наконечника, и я обрадовался, что первые слабые, обрывочные слова были произнесены человеческим голосом — мягким, образованным голосом, который казался смутно бостонским по акценту и который, безусловно, не принадлежал ни одному уроженцу холмов Вермонта. Слушая это дразняще слабое исполнение, я, казалось, обнаружил, что речь идентична тщательно подготовленной стенограмме Эйкели. На ней скандировал этот мягкий бостонский голос… «Иа!»

Шуб-Ниггурат! Козел с тысячей детенышей!…»

И тут я услышал другой голос. До сих пор меня бросает в дрожь, когда я вспоминаю, как сильно он меня поразил, хотя я и был к этому готов благодаря рассказам Эйкели.

Те, кому я впоследствии описал эту запись, утверждают, что не видят в ней ничего, кроме дешевого обмана или безумия; но могли ли они услышать проклятое? Если бы они прочитали саму статью или большую часть переписки Эйкели (особенно это ужасное и энциклопедическое второе письмо), я знаю, они бы подумали иначе.

В конце концов, ужасно жаль, что я не ослушался Эйкели и не проиграл запись другим — ужасно жаль также, что все его письма были утеряны. Для меня, с моим личным впечатлением от этих звуков и с моим знанием предыстории и обстоятельств, этот голос был чудовищным. Он быстро последовал за человеческим голосом в ритуальном ответе, но в моем воображении это было болезненное эхо, проносящееся через невообразимые бездны из невообразимых внешних адов. Прошло уже больше двух лет с тех пор, как я в последний раз прокручивал этот кощунственный восковой цилиндр; но в этот момент, как и во все другие моменты, я все еще слышу это слабое, дьявольское жужжание, когда оно впервые дошло до меня.

«Иа! Шуб-Ниггурат! Чёрный Козел Леса с тысячей детёнышей!»

Но хотя этот голос постоянно звучит у меня в ушах, я до сих пор не смог достаточно хорошо его проанализировать, чтобы дать наглядное описание. Он был похож на жужжание какого-то отвратительного, гигантского насекомого, тяжело переплетенное с членораздельной речью инопланетного вида, и я совершенно уверен, что органы, издающие его, не могут иметь никакого сходства с голосовыми органами человека или, тем более, с органами любого из млекопитающих. Были обнаружены особенности тембра, диапазона и обертонов, которые помещали это явление совершенно за пределы сферы человеческого существования и земной жизни.

Его внезапное появление в первый раз почти ошеломило меня, и я дослушал остальную часть записи в каком-то отрешенном оцепенении. Когда начался более длинный фрагмент жужжания, резко усилилось то чувство кощунственной бесконечности, которое поразило меня во время более короткого и раннего фрагмента. Наконец, запись резко оборвалась на необычайно чистом, человеческом и бостонском голосе; но я долго сидел, тупо уставившись в него, после того как аппарат автоматически остановился.

Едва ли нужно говорить, что я много раз переслушивал эту шокирующую запись и предпринимал исчерпывающие попытки анализа и комментариев, сравнивая свои выводы с Эйкели. Было бы бесполезно и тревожно повторять здесь все, к чему мы пришли; но я могу намекнуть, что мы сошлись во мнении, что нашли ключ к источнику некоторых из самых отвратительных первобытных обычаев в загадочных древних религиях человечества. Нам также казалось очевидным, что существовали древние и сложные союзы между скрытыми внешними существами и некоторыми представителями человеческой расы. Насколько обширными были эти союзы и как

Их нынешнее состояние можно было сравнить с их состоянием в более ранние эпохи, мы не могли себе этого представить; однако, в лучшем случае, оставалось место для безграничного количества ужасающих предположений. Казалось, существовала ужасная, извечная связь на нескольких определенных этапах между человеком и безымянной бесконечностью. Богохульства, появившиеся на Земле, как намекалось, исходили с темной планеты Юггот, расположенной на краю Солнечной системы; но это была всего лишь густонаселенная форпостная база ужасной межзвездной расы, чей конечный источник должен лежать далеко за пределами даже эйнштейновского пространственно-временного континуума или величайшего из известных космосов.

Тем временем мы продолжали обсуждать черный камень и лучший способ доставить его в Аркхэм — Эйкели посчитал нецелесообразным, чтобы я навещал его в месте его кошмарных исследований. По какой-то причине Эйкели боялся доверить эту вещь какому-либо обычному или ожидаемому маршруту транспортировки. Его последней идеей было перевезти ее через округ в Беллоус-Фоллс и отправить по системе Бостон-энд-Мейн через Кин, Винчендон и Фичбург, хотя это потребовало бы от него поездки по более пустынным и лесистым горным дорогам, чем главная автомагистраль до Браттлборо. Он сказал, что заметил мужчину возле почтового отделения в Браттлборо, когда отправлял фонографическую пластинку, чьи действия и выражение лица были далеко не внушающими доверия. Этот человек казался слишком взволнованным, чтобы разговаривать с клерками, и сел на поезд, на котором была отправлена пластинка. Эйкели признался, что не чувствовал себя полностью спокойно по поводу этой пластинки, пока не получил от меня известие о ее благополучном получении.

Примерно в это же время — на второй неделе июля — пропало еще одно мое письмо, как я узнал из тревожного сообщения от Эйкели. После этого он велел мне больше не обращаться к нему по адресу Тауншенд, а отправлять всю почту через Главную почтовую службу в Браттлборо; туда он будет часто ездить либо на своей машине, либо на автобусах, которые недавно заменили пассажирское сообщение на отстающей железнодорожной ветке. Я видел, что он все больше и больше волнуется, поскольку подробно рассказывал об усиленном лае собак в безлунные ночи и о свежих следах когтей, которые он иногда находил на дороге и в грязи за своим фермерским двором с наступлением утра. Однажды он рассказал о целой армии следов, выстроившихся в линию напротив столь же толстой и отчетливой линии собачьих следов, и прислал отвратительно тревожную фотографию, чтобы это доказать. Это было после ночи, когда собаки превзошли самих себя в лае и вое.

Утром в среду, 18 июля, я получил телеграмму из Беллоуз-Фоллс, в которой Эйкели сообщил, что отправляет поезд № 5508 по железной дороге B&M, который должен был отправиться из Беллоуз-Фоллс в 12:15 по стандартному времени и прибыть на Северный вокзал Бостона в 16:12. Я рассчитал, что поезд должен прибыть в ближайшее время.

По крайней мере, к следующему полудню я должен был прибыть в Аркхэм; поэтому я оставался дома всё утро четверга, чтобы получить посылку. Но полдень прошёл, а посылки так и не пришло, и когда я позвонил в почтовое отделение, мне сообщили, что моя посылка не прибыла. Моим следующим действием, совершённым нарастающей тревогой, был междугородний звонок агенту экспресс-доставки на Северном вокзале Бостона; и я ничуть не удивился, узнав, что моя посылка так и не появилась. Поезд №

Посыл 5508 прибыл накануне с опозданием всего на 35 минут, но в нем не было почтового ящика, адресованного мне. Однако агент пообещал провести тщательное расследование; и я закончил день, отправив Эйкели ночное письмо с описанием ситуации.

На следующий день после обеда из бостонского офиса поступило сообщение с похвальной оперативностью; агент позвонил, как только узнал подробности. Оказалось, что железнодорожный служащий экспресса № 5508 смог вспомнить инцидент, который мог иметь прямое отношение к моей потере — спор с мужчиной с очень странным голосом, худым, песочного цвета кожи и деревенской внешности, когда поезд ждал в Кин, штат Нью-Гэмпшир, вскоре после часа дня по стандартному времени.

Мужчина, по словам представителя компании, был очень взволнован из-за тяжелой коробки, которую, как он утверждал, ожидал, но которой не было ни в поезде, ни в бухгалтерских книгах компании. Он назвался Стэнли Адамсом, и у него был такой странно низкий, монотонный голос, что от него у клерка закружилась голова и его стало клонить в сон. Клерк не помнил, чем закончился разговор, но помнил, что начал просыпаться, когда поезд тронулся. Бостонский агент добавил, что этот клерк был молодым человеком, абсолютно честным и надежным, с известной биографией и большим стажем работы в компании.

В тот вечер я отправился в Бостон, чтобы лично поговорить с клерком, предварительно узнав его имя и адрес в офисе. Он оказался откровенным и приятным человеком, но я заметил, что он ничего не может добавить к своему первоначальному рассказу. Как ни странно, он едва ли был уверен, что узнает странного собеседника.

Поняв, что ему больше нечего рассказать, я вернулся в Аркхэм и до утра писал письма в Эйкели, в курьерскую компанию, в полицию и к агенту станции в Кинне. Я чувствовал, что человек со странным голосом, который так странно повлиял на клерка, должен играть ключевую роль в этом зловещем деле, и надеялся, что сотрудники станции в Кинне и записи телеграфного бюро смогут что-нибудь рассказать о нем и о том, как так получилось, что он обратился с этим запросом именно тогда и там.

Однако должен признать, что все мои расследования ни к чему не привели. Мужчина со странным голосом действительно был замечен возле станции Кин в начале...

Днем 18 июля один из отдыхающих, казалось, смутно привязал его к тяжелому ящику; но он был совершенно неизвестен и с тех пор его никто не видел. Он не посещал телеграфное отделение и, насколько можно было судить, не получал никаких сообщений, и ни одно сообщение, которое можно было бы справедливо считать уведомлением о присутствии черного камня на доме № 5508, не приходило в отделение. Естественно, Эйкели присоединился ко мне в проведении этих расследований и даже совершил личную поездку в Кин, чтобы расспросить людей вокруг станции; но его отношение к этому вопросу было более фаталистическим, чем мое. Казалось, он воспринимал потерю ящика как зловещее и угрожающее исполнение неизбежных течений и не питал никакой реальной надежды на его возвращение. Он говорил о несомненных телепатических и гипнотических способностях горных существ и их агентов, а в одном письме намекнул, что больше не верит, что камень находится на этой земле. Что касается меня, я был, естественно, в ярости, поскольку чувствовал, что, по крайней мере, есть шанс узнать что-то глубокое и удивительное из старых, размытых иероглифов. Этот вопрос не давал бы мне покоя, если бы последующие письма Эйкели не подняли новый аспект всей этой ужасной проблемы с холмом, который сразу же завладел моим вниманием.

IV.

Неизвестные вещи, писал Эйкели дрожащим, начинали сгущаться вокруг него с совершенно новой силой. Ночной лай собак всякий раз, когда луна была тусклой или отсутствовала, теперь был ужасен, и были попытки приставать к нему на пустынных дорогах, по которым ему приходилось ездить днем. 2 августа, направляясь в деревню на машине, он обнаружил ствол дерева, лежащий у него на пути в месте, где шоссе проходило через густой лес; а дикий лай двух огромных собак, которые были с ним, слишком хорошо говорил о том, что, должно быть, скрывалось поблизости. Что бы случилось, если бы собак там не было, он не смел догадываться, но теперь он никогда не выходил из дома без хотя бы двух своих верных и могучих псов. Другие дорожные происшествия произошли 5 и 6 августа; в одном случае пуля задела его машину, а в другом лай собак говорил о нечестивых лесных обитателях.

15 августа я получил отчаянное письмо, которое меня очень встревожило и заставило пожелать, чтобы Эйкели отбросил свою замкнутость и обратился за помощью к правоохранительным органам. В ночь с 12 на 13 августа произошли ужасные события: возле фермерского дома свистели пули, а утром были найдены застреленными три из двенадцати больших собак. На дороге были бесчисленные следы когтей, среди которых были и человеческие отпечатки Уолтера Брауна. Эйкели начал звонить в Браттлборо, чтобы попросить еще собак, но связь прервалась, прежде чем он успел что-либо сказать. Позже он поехал в Браттлборо на своей машине.

Там он узнал, что монтеры обнаружили аккуратно перерезанный основной телефонный кабель в месте его прохождения через безлюдные холмы к северу от Ньюфейна. Но он собирался отправиться домой с четырьмя прекрасными новыми собаками и несколькими ящиками патронов для своей винтовки для охоты на крупную дичь. Письмо было написано на почте в Браттлборо и дошло до меня без задержки.

К этому времени мое отношение к делу быстро переходило от научного к тревожно-личному. Я боялся за Эйкели в его отдаленном, одиноком фермерском доме, и отчасти за себя из-за моей теперь уже определенной связи со странной проблемой холма. Эта штука разрасталась все дальше .

Не затянет ли это меня и не поглотит ли? В ответ на его письмо я настоятельно призвал его обратиться за помощью и намекнул, что, если он этого не сделает, я сам могу предпринять какие-то действия. Я говорил о том, что, несмотря на его желание, лично посещу Вермонт и помогу ему объяснить ситуацию соответствующим органам. В ответ, однако, я получил лишь телеграмму из Беллоус-Фоллс, в которой говорилось следующее:

Ценю ваше положение, но ничего не могу сделать. Не принимайте ничего.

Действуйте сами, иначе это может навредить обоим. Подождите

ОБЪЯСНЕНИЕ.

Генри Акели

Но дело неуклонно заходило в тупик. После того, как я ответил на телеграмму, я получил дрожащую записку от Эйкели с поразительной новостью о том, что он не только никогда не отправлял телеграмму, но и не получил от меня письмо, на которое она, очевидно, должна была быть ответом. Поспешные расспросы, проведенные им в Беллоус-Фоллс, показали, что сообщение передал некий странный светловолосый мужчина со странно низким, монотонным голосом, но больше ничего узнать он не смог. Клерк показал ему оригинал текста, нацарапанный карандашом отправителем, но почерк был совершенно незнакомым. Было заметно, что подпись написана с ошибкой — AKELY, без второй буквы «Е». Некоторые предположения были неизбежны, но в разгар очевидного кризиса он не стал их подробно излагать.

Он говорил о гибели еще нескольких собак и покупке новых, а также о перестрелках, которые стали неизбежным явлением каждую безлунную ночь.

Следы Брауна, а также по меньшей мере еще одной-двух обутых человеческих фигур, теперь регулярно обнаруживались среди следов когтей на дороге и за фермерским двором. Эйкели признал, что это довольно жалкое дело; и вскоре ему, вероятно, придется переехать жить к своему сыну из Калифорнии, независимо от того, сможет ли он продать старый дом. Но покинуть единственное место, которое действительно можно было считать домом, было непросто. Он должен попытаться продержаться еще немного; возможно

Он мог бы отпугнуть незваных гостей, особенно если бы открыто отказался от всех дальнейших попыток раскрыть их тайны.

Я немедленно написал Эйкели, возобновив свои предложения о помощи и снова заговорив о том, чтобы навестить его и помочь убедить власти в его ужасной опасности. В ответном письме он, казалось, был менее категорично против этого плана, чем можно было бы предположить, исходя из его прежнего отношения, но сказал, что хотел бы немного подождать — достаточно долго, чтобы привести свои дела в порядок и смириться с мыслью о том, чтобы покинуть почти болезненно любимое место своего рождения. Люди с недоверием смотрели на его исследования и размышления, и было бы лучше уйти тихо, не вызывая беспорядков в округе и не порождая повсеместных сомнений в его здравомыслии. Он признал, что с него достаточно, но хотел бы уйти достойно, если это возможно.

Это письмо дошло до меня 28 августа, и я подготовил и отправил максимально ободряющий ответ. По-видимому, ободрение возымело эффект, поскольку после получения моего письма Эйкели сообщил о меньшем количестве ужасных событий.

Однако он не был очень оптимистичен и выразил убеждение, что только полнолуние сдерживает этих существ. Он надеялся, что не будет много облачных ночей, и туманно говорил о том, что будет останавливаться в Браттлборо, когда луна будет убывать. Я снова написал ему ободряющее письмо, но 5 сентября пришло новое сообщение, которое, очевидно, пересеклось с моим письмом по почте; и на него я не мог дать столь же обнадеживающего ответа. Ввиду его важности, я думаю, лучше изложить его полностью — насколько это возможно по памяти, учитывая неуверенный почерк. Оно примерно выглядело так: Понедельник.

Уважаемый Вильмарт!

Довольно удручающая приписка к моему последнему посту. Прошлой ночью было очень облачно.

Хотя дождя не было — и ни капли лунного света не проникало. Дела шли очень плохо, и я думаю, что конец близок, несмотря на все наши надежды. После полуночи что-то упало на крышу дома, и все собаки бросились смотреть, что это. Я слышал, как они щелкали лапами и носились вокруг, а затем одной удалось забраться на крышу, спрыгнув с низкого придела. Там наверху разгорелась ужасная схватка, и я услышал жуткое жужжание , которое никогда не забуду. А потом появился ужасный запах. Примерно в то же время пули пролетели сквозь окно и чуть не задели меня. Думаю, основная группа горных тварей приблизилась к дому, когда собаки разделились из-за проблем с крышей. Что там было, я пока не знаю, но боюсь, что твари учатся управлять собой.

Лучше бы они были с космическими крыльями. Я погасил свет и использовал окна как бойницы, а также обстрелял весь дом из винтовки, целясь достаточно высоко, чтобы не попасть в собак. Казалось, на этом дело закончилось, но утром я обнаружил во дворе огромные лужи крови рядом с лужами зеленой липкой субстанции с самым ужасным запахом, который я когда-либо чувствовал. Я забрался на крышу и обнаружил там еще больше этой липкой субстанции. Пять собак были убиты — боюсь, я попал в одну, прицелившись слишком низко, потому что она была ранена в спину. Сейчас я устанавливаю разбитые пулями стекла и еду в Браттлборо за другими собаками. Думаю, работники питомника считают меня сумасшедшим. Напишу еще одно сообщение позже. Полагаю, я буду готов к переезду через неделю-две, хотя меня почти убивает эта мысль.

Поспешно—

АКЕЛИ

Но это было не единственное письмо от Эйкели, попавшее мне в руки. На следующее утро — 6 сентября — пришло еще одно; на этот раз — неразборчивый почерк, который совершенно выбил меня из колеи и поставил в тупик, не зная, что сказать или сделать дальше. И снова я не могу процитировать текст лучше, чем это позволяет моя память.

Вторник.

Облака не рассеялись, так что луны снова не было — да и к тому же она всё равно убывала. Я бы провел электричество в дом и поставил прожектор, если бы не знал, что кабели перережут так же быстро, как их починят.

Мне кажется, я схожу с ума. Возможно, всё, что я тебе когда-либо писал, было лишь сном или безумием. И раньше было достаточно плохо, но на этот раз это уже слишком.

Они разговаривали со мной прошлой ночью — говорили этим проклятым жужжащим голосом и рассказывали мне вещи , которые я не смею вам повторять. Я отчетливо слышал их сквозь лай собак, а однажды, когда их голос заглушил голос человека, я услышал их отчетливо. Голос им помог. Держись подальше от этого, Уилмарт — всё хуже, чем мы с тобой когда-либо предполагали. Они не собираются пускать меня в Калифорнию сейчас.

—Они хотят забрать меня живым, или что-то в этом роде, теоретически и психологически. Это значит, что я жив — не только для Юггота, но и за его пределами — далеко за пределами галактики и, возможно, за пределами последнего искривленного края космоса. Я сказал им, что не пойду туда, куда они хотят, или тем ужасным путем, который они предлагают. Я, конечно, но боюсь, это бесполезно. Мой дом находится так далеко, что они могут прийти и днем, и ночью в скором времени. Еще шесть собак убиты, и я чувствовала чье-то присутствие вдоль лесистых участков дороги, когда ехала сегодня в Браттлборо.

Было моей ошибкой пытаться отправить вам эту граммофонную пластинку.

Черный камень. Лучше побить пластинку, пока не поздно. Напишу тебе еще завтра, если буду еще здесь. Жаль, что не могу организовать доставку книг и вещей в Браттлборо и пожить там. Сбежал бы без ничего, если бы мог, но что-то внутри меня сдерживает. Я могу ускользнуть в Браттлборо, где, казалось бы, буду в безопасности, но чувствую себя там таким же пленником, как и в доме. И я, кажется, понимаю, что не смогу продвинуться дальше, даже если брошу все и попытаюсь. Это ужасно — не ввязывайся в это.

Годы—АКИЛИ

Я совсем не спал всю ночь после получения этого ужасного письма и был совершенно озадачен тем, насколько сохранился здравый рассудок Эйкели. Содержание записки было совершенно безумным, однако манера изложения — учитывая все, что было сказано ранее — обладала мрачно-сильной убедительностью. Я не пытался ответить на нее, решив, что лучше подождать, пока у Эйкели появится время ответить на мое последнее сообщение. Такой ответ действительно пришел на следующий день, хотя новый материал в нем совершенно затмил все пункты, затронутые в письме, на которое он формально отвечал. Вот что я помню из текста, написанного небрежно и исчерченно в ходе явно лихорадочного и поспешного сочинения.

Среда.

В—

Письмо пришло, но обсуждать что-либо больше бесполезно. Я полностью смирилась. Удивительно, что у меня вообще осталась сила воли, чтобы дать им отпор. Не могу сбежать, даже если бы была готова всё бросить и убежать.

Они меня достанут.

Вчера получил от них письмо — его принес сотрудник RFD, пока я был в Браттлборо. Напечатано и отправлено с почтового штемпеля из Беллоус-Фоллс. В нем говорится о том, что они хотят со мной сделать — я не могу это повторить. Береги себя тоже! Побей этот рекорд. Ночи облачные, и луна постоянно убывает. Жаль, что я не осмелился обратиться за помощью — это могло бы укрепить мою силу воли, — но любой, кто осмелился бы прийти, назвал бы меня сумасшедшим, если бы не было каких-либо доказательств. Не могу просить людей прийти без причины — я совсем оторван от всех и уже много лет.

Но я не рассказал тебе худшего, Уилмарт. Приготовься читать, это тебя шокирует. Хотя я говорю правду. Вот что… я… увидел и потрогал одну из вещей или часть одной из вещей. Бог.

Боже, это ужасно! Оно, конечно же, было мертво. Оно было у одной из собак, и я нашел его сегодня утром возле питомника. Я пытался спасти его в сарае, чтобы убедить людей во всем этом, но оно все испарилось за несколько часов. Ничего не осталось. Знаете, все эти твари в реках были видны только первым утром после наводнения. И вот что самое ужасное. Я пытался сфотографировать его для вас, но когда я проявил пленку, ничего не получилось. Всё видимое, кроме сарая. Из чего могла быть сделана эта штука? Я видел её и чувствовал, и все они оставляют следы. Она, несомненно, была сделана из материи — но из какой именно материи? Форму невозможно описать.

Это был огромный краб с множеством пирамидальных мясистых колец или узелков из толстой, тягучей субстанции, покрытой усиками, там, где обычно находится голова человека. Эта зеленая липкая субстанция — его кровь или сок. И таких крабов на Земле должно появиться еще больше в любую минуту.

Уолтер Браун пропал — его не видели слоняющимся по своим обычным местам в окрестных деревнях. Должно быть, я попал в него одним из своих выстрелов, хотя эти твари, кажется, всегда пытаются унести своих убитых и раненых.

Сегодня днем без проблем добрался до города, но боюсь, они начинают медлить, потому что уверены во мне. Пишу это из почтового отделения Браттлборо. Возможно, это прощание — если так, напишите моему сыну Джорджу Гуденафу Эйкели по адресу: Плезант-стрит, 176, Сан-Диего, Калифорния, но не приезжайте . Здесь, наверху. Напиши мальчику, если не получишь от меня вестей в течение недели, и следи за новостями в газетах.

Сейчас я разыграю свои последние две карты — если у меня ещё останется сила воли.

Сначала попробую использовать на них отравляющий газ (у меня есть нужные химикаты, и я сделал маски для себя и собак), а если это не сработает, то сообщу шерифу. Пусть запирают меня в сумасшедшем доме, если захотят.

Это будет лучше, чем то, что сделали бы другие существа . Возможно, я смогу заставить их обратить внимание на отпечатки пальцев вокруг дома — они едва заметны, но я нахожу их каждое утро. Хотя, предположим, полиция скажет, что я как-то их подделал; ведь все они думают, что я странный тип.

Нужно попытаться устроить так, чтобы сотрудник государственной полиции провел здесь ночь и увидел все своими глазами.

—хотя это было бы вполне в духе этих существ — узнать об этом и подождать до ночи. Они перерезают мне провода всякий раз, когда я пытаюсь позвонить ночью.

Монтажники считают это очень странным и могут дать показания в мою пользу, если не представят, будто я сам их перерезал. Я не пытался их ремонтировать уже больше недели.

Я мог бы попросить некоторых невежественных людей свидетельствовать за меня о реальности ужасов, но все смеются над их словами, да и вообще, они так долго избегали моего дома, что ничего не знают о новых событиях. Ни один из этих захудалых фермеров не приблизится к моему дому ближе чем на милю. Почтальон слышит их рассказы и подшучивает надо мной — Боже! Если бы я только осмелился рассказать ему, насколько это реально! Думаю, я попробую привлечь его внимание к отпечаткам, но он приходит после обеда, и к этому времени они обычно уже почти исчезают. Если бы я сохранил один из них, положив сверху коробку или противень, он бы точно подумал, что это подделка или шутка.

Жаль, что я стал таким отшельником, ведь люди перестали заходить так часто, как раньше. Я никогда не осмеливался показывать черный камень или фотографии Kodak, или проигрывать ту пластинку кому-либо, кроме невежественных людей. Остальные бы сказали, что я все это подделал, и только посмеялись бы. Но, возможно, я все-таки попробую показать фотографии. На них отчетливо видны отпечатки когтей, даже если то, что их оставило, нельзя сфотографировать. Как жаль, что никто больше не видел эту штуку сегодня утром, прежде чем она исчезла!

Но мне все равно. После всего, что я пережил, сумасшедший дом — это такое же хорошее место, как и любое другое. Врачи помогут мне принять решение и сбежать из этого дома, и это единственное, что меня спасет.

Напиши моему сыну Джорджу, если не получишь известий в ближайшее время. До свидания, разбей эту пластинку и не вмешивайся в это.

Годы—АКИЛИ

Письмо, честно говоря, повергло меня в кромешный ужас. Я не знал, что ответить, но набросал несколько бессвязных слов совета и ободрения и отправил их заказным письмом. Помню, как убеждал Эйкели немедленно переехать в Браттлборо и взять под защиту властей; добавил, что приеду в этот город с граммофонной пластинкой и помогу убедить суд в его вменяемости. По-моему, я также писал, что пришло время предупредить людей о происходящем в их среде. Следует отметить, что в этот напряженный момент моя собственная вера во все, что рассказал и утверждал Эйкели, была практически полной, хотя я и думал, что его неспособность сфотографировать мертвое чудовище была вызвана не каким-либо природным феноменом, а какой-то его собственной оплошностью в порыве эмоций.

В.

Затем, видимо, проигнорировав мою бессвязную записку и дойдя до меня в субботу днем, 8 сентября, пришло это удивительно необычное и успокаивающее письмо.

Аккуратно напечатанное на новой машинке; это странное письмо с заверениями и приглашением, которое, должно быть, ознаменовало столь значительный переход во всей кошмарной драме одиноких холмов. И снова я процитирую по памяти…

Я искал особые причины, чтобы сохранить как можно больше колорита стиля. Письмо было отправлено из Беллоус-Фоллс, и подпись, как и основной текст, были напечатаны — как это часто бывает у начинающих машинисток. Однако текст был удивительно точным для работы новичка; и я пришел к выводу, что Эйкели, должно быть, пользовался машинкой в какой-то предыдущий период — возможно, в колледже. Сказать, что письмо меня успокоило, было бы справедливо, но под этим чувством скрывалось беспокойство. Если Эйкели был в здравом уме в своем ужасе, то в здравом ли он теперь в своем спасении? И своего рода «улучшение взаимопонимания»...

Упомянутое… что это было? Всё это подразумевало такой диаметрально противоположный подход по сравнению с прежней позицией Эйкели! Но вот суть текста, тщательно переписанная по памяти, которой я, безусловно, горжусь.

Тауншенд, Вермонт,

Четверг, 6 сентября 1928 года.

Мой дорогой Вильмарт:

Мне доставляет огромное удовольствие наконец-то развеять ваши сомнения по поводу всех тех глупостей, которые я вам писал. Я говорю «глупостей», хотя под этим я подразумеваю скорее свой испуг, чем описание каких-либо явлений.

Эти явления реальны и достаточно важны; моя ошибка заключалась в том, что я занял аномальную позицию по отношению к ним.

Кажется, я уже упоминал, что мои странные гости начали общаться со мной и даже пытаться это делать. Прошлой ночью этот обмен репликами стал реальностью. В ответ на определённые сигналы я впустил в дом посланника извне — человека, спешу сказать. Он рассказал мне многое, о чём ни вы, ни я даже не догадывались, и ясно показал, насколько сильно мы неправильно оценили и истолковали цель Внешних Существ в поддержании своей тайной колонии на этой планете.

Похоже, что зловещие легенды о том, что они предложили людям и чего желают в связи с землей, целиком и полностью являются результатом невежественного неправильного понимания аллегорической речи — речи, разумеется, сформированной культурным контекстом и образом мышления, совершенно отличными от всего, о чем мы мечтаем. Признаюсь честно, мои собственные предположения оказались столь же ошибочными, как и догадки неграмотных фермеров и диких индейцев. То, что я считал мрачным и постыдным,

Позорное на самом деле может быть потрясающим, расширяющим кругозор и даже великолепным — моя предыдущая оценка была всего лишь проявлением вечной человеческой склонности ненавидеть, бояться и избегать всего совершенно иного.

Теперь я сожалею о том вреде, который причинил этим чуждым и невероятным существам во время наших ночных стычек. Если бы только я с самого начала согласился поговорить с ними мирно и разумно! Но они не держат на меня зла, их эмоции устроены совсем иначе, чем наши.

Их несчастье заключалось в том, что в Вермонте их агентами были весьма ничтожные экземпляры — например, покойный Уолтер Браун. Он сильно настроил меня против них. На самом деле, они никогда сознательно не причиняли вреда людям, но часто подвергались жестокому обращению и слежке со стороны нашего вида. Существует целый тайный культ злых людей (человек с вашей мистической эрудицией поймет меня, когда я свяжу их с Гастуром и Желтым Знаком), цель которого — выслеживать и причинять им вред от имени чудовищных сил из других измерений. Именно против этих агрессоров, а не против обычного человечества, направлены радикальные меры предосторожности Внешних Существ. Кстати, я узнал, что многие из наших потерянных писем были украдены не Внешними Существами, а посланниками этого злобного культа.

Все, чего желают от людей Внешние Существа, — это мир, неприкосновенность и укрепление интеллектуального взаимопонимания. Последнее абсолютно необходимо сейчас, когда наши изобретения и устройства расширяют наши знания и возможности, делая все более и более невозможным для Внешних Существ

тайные форпосты на этой планете. Инопланетяне стремятся лучше узнать человечество и получить больше знаний от нескольких философских и научных лидеров человечества. Такой обмен знаниями позволит избежать всех опасностей и установить удовлетворительный образ жизни . Сама идея попытки поработить или унизить человечество абсурдна.

В качестве начала улучшения взаимопонимания Внешние Существа, естественно, выбрали меня — чье знание о них уже столь значительно — своим главным переводчиком на земле. Прошлой ночью мне многое рассказали — факты самого поразительного и открывающего новые горизонты характера — и впоследствии мне будет сообщено еще больше как устно, так и письменно. Пока меня не попросят совершить какую-либо поездку за пределы Земли , хотя, вероятно, я захочу сделать это позже — используя особые средства и превосходя все, что мы до сих пор привыкли считать человеческим опытом. Мой дом больше не будет осажден. Все вернулось в норму, и собаки больше не будут нуждаться ни в чем.

Место ужаса. Мне был дарован богатый дар знаний и интеллектуальных приключений, которыми мало кто из смертных когда-либо мог похвастаться.

Внешние Существа, пожалуй, являются самыми удивительными органическими образованиями во всем пространстве и времени или за их пределами — представителями космической расы, все остальные формы жизни которой являются лишь выродившимися вариантами. Они скорее растительные, чем животные, если эти термины применимы к материи, из которой они состоят, и имеют несколько грибовидную структуру; хотя наличие хлорофиллоподобного вещества и весьма своеобразной питательной системы полностью отличает их от настоящих корневых грибов.

Действительно, этот тип состоит из формы материи, совершенно чуждой нашей части космоса, — электроны имеют совершенно иную частоту колебаний. Именно поэтому этих существ невозможно сфотографировать на обычных фотопленках и пластинках нашей известной Вселенной, хотя мы можем их видеть.

Однако, обладая необходимыми знаниями, любой хороший химик мог бы изготовить фотоэмульсию, которая зафиксировала бы полученные изображения.

Этот род уникален своей способностью перемещаться в безвоздушной межзвездной пустоте в полностью телесном виде, и некоторые его варианты не могут этого делать без механической помощи или необычных хирургических вмешательств. Лишь немногие виды обладают крыльями, устойчивыми к эфиру, характерными для вермонтского вида. Те, что обитают на некоторых отдаленных вершинах Старого Света, были завезены другими путями. Их внешнее сходство с животным миром и с тем типом структур, которые мы понимаем как материальные, является результатом параллельной эволюции, а не близкого родства. Их мозговые способности превосходят способности любой другой сохранившейся формы жизни, хотя крылатые виды нашей холмистой местности отнюдь не самые высокоразвитые. Телепатия — их обычное средство общения, хотя у них есть рудиментарные голосовые органы, которые после небольшой операции (ибо хирургия — невероятно сложная и обыденная процедура среди них) могут приблизительно воспроизводить речь таких организмов, которые до сих пор используют речь.

Их главным непосредственным пристанищем является пока ещё не открытая и почти лишённая света планета на самом краю нашей Солнечной системы — за Нептуном и девятая по удаленности от Солнца. Это, как мы уже предположили, объект, мистически упоминаемый как «Юггот» в некоторых древних и запрещённых текстах; и вскоре он станет местом странного сосредоточения мысли на нашем мире в попытке установить ментальную связь. Я не удивлюсь, если астрономы станут достаточно чувствительными к этим мысленным потокам, чтобы обнаружить Юггот, когда Внешние Существа этого пожелают.

Но Юггот, конечно же, лишь ступенька. Основная часть этих существ обитает в странно организованных безднах, находящихся за пределами самых дальних пределов.

Достичь пределов человеческого воображения. Сгусток пространства-времени, который мы признаём как совокупность всего космического существа, — это всего лишь атом в подлинной бесконечности, которая принадлежит им. И он является частью этой бесконечности в той же мере, в какой кто-либо другой её не имеет отношения к этой бесконечности . В конечном итоге мне откроется то, что может вместить человеческий мозг, как это уже произошло. не более чем пятидесяти другим мужчинам с тех пор, как существует человеческий род.

Поначалу ты, Уилмарт, наверное, сочтешь это бредовыми рассуждениями, но со временем оценишь ту колоссальную возможность, на которую я наткнулся. Я хочу, чтобы ты поделился со мной как можно большим количеством информации, и для этого я должен рассказать тебе тысячи вещей, которые не поместятся на бумаге. Раньше я предупреждал тебя, чтобы ты ко мне не приходил. Теперь, когда все в порядке, я с удовольствием отменяю это предупреждение и приглашаю тебя.

Не могли бы вы приехать сюда до начала учебного семестра? Было бы невероятно здорово, если бы вы смогли. Привезите с собой фонографическую пластинку и все мои письма в качестве справочных материалов — они понадобятся нам, чтобы собрать воедино всю эту потрясающую историю. Можете привезти и фотографии Kodak, поскольку я, кажется, потерял негативы и свои собственные снимки в этой недавней суматохе. Но какое богатство фактов я могу добавить ко всему этому смутному и предварительному материалу — и какой потрясающий Устройство, которое мне нужно, чтобы дополнить мои дополнения!

Не сомневайтесь — теперь я свободен от шпионажа, и вы не встретите ничего противоестественного или тревожного. Просто приезжайте, и пусть моя машина встретит вас на станции Браттлборо — приготовьтесь остаться как можно дольше и ожидайте много вечеров, посвященных обсуждению вещей, выходящих за рамки всякого человеческого понимания. Конечно, никому об этом не рассказывайте — ведь эта информация не должна попасть в руки широкой публики.

Железнодорожное сообщение с Братлборо неплохое — расписание можно узнать в Бостоне. Доедьте на поезде B&M до Гринфилда, а затем сделайте пересадку на оставшийся короткий отрезок пути. Я бы посоветовал вам выбрать удобный поезд в 16:10.

Стандартный поезд — из Бостона. Прибывает в Гринфилд в 7:35, а в 9:19 оттуда отправляется поезд, который прибывает в Браттлборо в 10:01. Это по будням.

Сообщите мне дату, и я пришлю свою машину на станцию.

Простите за этот напечатанный текст, но, как вы знаете, в последнее время мой почерк стал дрожать, и я не чувствую себя достаточно уверенно, чтобы писать длинные отрывки. Вчера я купил новую бутылку пива Corona в Браттлборо — кажется, она мне очень нравится.

Жду вестей и надеюсь вскоре увидеться с вами, чтобы передать вам граммофонную пластинку, все мои письма и фотографии, сделанные на фотоаппарат Kodak.

Я

С наилучшими пожеланиями,

Генри У. Эйкли.

Альберту Н. Уилмарту, эсквайру.

Мискатоникский университет,

Аркхэм, штат Массачусетс.

Сложность моих эмоций, возникших при чтении, перечитывании и размышлении над этим странным и неожиданным письмом, невозможно адекватно описать. Я говорил, что одновременно почувствовал облегчение и тревогу, но это лишь грубо выражает оттенки разнообразных и в значительной степени подсознательных чувств, которые составляли как облегчение, так и тревогу. Во-первых, это было настолько противоположно всей цепи ужасов, предшествовавших этому — смена настроения от сурового ужаса к спокойному самодовольству и даже ликованию была настолько неожиданной, молниеносной и полной! Я с трудом мог поверить, что один день мог так изменить психологическое состояние человека, написавшего это последнее безумное письмо в среду, независимо от того, какие облегчающие откровения принес этот день. В определенные моменты ощущение противоречивых нереальностей заставляло меня задуматься, не является ли вся эта отдаленно описанная драма фантастических сил своего рода полуиллюзорным сном, созданным в основном в моем собственном сознании. Затем я подумал о грампластинке и поддался еще большему недоумению.

Письмо показалось совершенно неожиданным! Анализируя свои впечатления, я понял, что оно состоит из двух отчетливых этапов. Во-первых, если допустить, что Эйкели был и раньше вменяем и до сих пор вменяем, то указанное изменение ситуации было настолько стремительным и немыслимым. Во-вторых, изменение в манере поведения, отношении и языке самого Эйкели выходило далеко за рамки нормы и предсказуемости. Казалось, вся личность человека претерпела коварную мутацию — настолько глубокую, что едва ли можно было примирить эти две стороны, предполагая, что обе представляют собой одинаковую степень вменяемости. Выбор слов, орфография — всё было тонко изменено. И, благодаря моей академической чувствительности к стилю прозы, я смог проследить глубокие расхождения в его самых обычных реакциях и ритмических ответах. Безусловно, эмоциональный катаклизм или откровение, способные вызвать столь радикальный переворот, должны быть действительно экстремальными! И всё же, в другом отношении письмо казалось вполне характерным для Эйкели. Та же старая страсть к бесконечности — та же старая научная любознательность. Я не мог ни на мгновение — или даже больше, чем на мгновение —

Принять идею ложности или злонамеренной подмены. Разве приглашение не...

Готовность к тому, чтобы я лично проверил подлинность письма — доказал его достоверность?

В субботу вечером я не лег спать, а просидел, размышляя о тенях и чудесах, скрывающихся за полученным письмом. Мой разум, измученный быстрой чередой чудовищных представлений, с которыми ему пришлось столкнуться за последние четыре месяца, обрабатывал этот поразительный новый материал в цикле сомнений и принятия, повторяющем большинство этапов, пережитых при столкновении с прежними чудесами; и задолго до рассвета жгучий интерес и любопытство начали сменять первоначальную бурю недоумения и беспокойства. Безумный или вменяемый, преобразившийся или просто облегченный, скорее всего, Эйкели действительно столкнулся с каким-то потрясающим изменением перспективы в своих рискованных исследованиях; изменением, одновременно уменьшающим опасность — реальную или мнимую — и открывающим головокружительные новые горизонты космического и сверхчеловеческого знания. Моя собственная жажда неизвестного вспыхнула навстречу его, и я почувствовал, как меня заразило это болезненное разрушение барьеров. Избавиться от сводящих с ума и изнурительных ограничений времени, пространства и законов природы — быть связанным с бескрайним внешним миром — приблизиться к ночным и бездонным тайнам бесконечности и абсолютного — неужели такое стоило риска для жизни, души и рассудка! И Эйкели сказал, что никакой опасности больше нет — он пригласил меня к себе, вместо того чтобы, как прежде, отговаривать. Меня пробрала дрожь от мысли о том, что он теперь может мне рассказать — меня почти парализовало ощущение, что я сижу в этом одиноком и недавно осажденном фермерском доме с человеком, который разговаривал с настоящими посланниками из космоса; сижу там с ужасающими записями и стопкой писем, в которых Эйкели изложил свои прежние выводы.

Поэтому в воскресенье утром я отправил Эйкели телеграмму, в которой сообщил, что встречусь с ним в Браттлборо в следующую среду, 12 сентября, если эта дата будет ему удобна. Я отклонился от его предложений лишь в одном отношении, и это касалось выбора поезда. Честно говоря, мне не хотелось приезжать в этот зловещий регион Вермонта поздно ночью; поэтому вместо того, чтобы принять выбранный им поезд, я позвонил на вокзал и придумал другой вариант. Встав рано и сев на поезд в 8:07 утра (стандартный), я смог бы успеть на поезд в 9:25.

до Гринфилда; прибытие туда в 12:22. Это совпало с поездом, прибывающим в Браттлборо в 13:08 — гораздо более удобное время, чем 10:01, для встречи с Эйкели и поездки с ним в густонаселенные, хранящие тайны холмы.

Я упомянул об этом варианте в своей телеграмме и с радостью узнал из ответа, пришедшего ближе к вечеру, что он получил одобрение моего потенциального хозяина. Его телеграмма гласила:

Договоренность удовлетворена. Встретимся у поезда в 13:08.

СРЕДА. НЕ ЗАБУДЬТЕ ПРО ЗАПИСИ И ПИСЬМА.

ПЕЧАТЬ. СОХРАНЯЙТЕ ТИШИНУ В МЕСТЕ НАЗНАЧЕНИЯ. ОЖИДАЙТЕ ОТЛИЧНОГО.

ОТКРОВЕНИЯ.

АКЕЛИ.

Получение этого сообщения в ответ на письмо, отправленное Эйкели, — и, разумеется, доставленное ему домой со станции Тауншенд либо официальным курьером, либо по восстановленной телефонной связи, — развеяло все оставшиеся подсознательные сомнения относительно авторства этого загадочного письма. Мое облегчение было значительным — даже большим, чем я мог объяснить в тот момент, поскольку все подобные сомнения были довольно глубоко запрятаны. Но я крепко и долго спал той ночью и в течение следующих двух дней был полон энтузиазма в подготовке.

VI.

В среду я отправился в путь, как и договорились, взяв с собой чемодан, полный самых необходимых вещей и научных данных, включая ужасную фонографическую пластинку, отпечатки Kodak и всю папку с перепиской Эйкели. Как и было оговорено, я никому не сказал, куда еду; я понимал, что это дело требует предельной конфиденциальности, даже с учетом самых благоприятных поворотов. Мысль о реальном ментальном контакте с чужими, внешними существами была достаточно ошеломляющей для моего подготовленного и отчасти тренированного ума; и в таком случае, что можно подумать о воздействии этого на огромные массы неосведомленных обывателей? Я не знаю, что преобладало во мне: страх или авантюрное ожидание, когда я пересаживался на другой поезд в Бостоне и начинал долгий путь на запад, покидая знакомые регионы и отправляясь в те, которые я знал менее тщательно. Уолтем — Конкорд — Эйер — Фитчбург — Гарднер —

Атол—

Мой поезд прибыл в Гринфилд с опозданием на семь минут, но пересадочный экспресс, следовавший на север, был задержан. Спешно пересаживаясь, я почувствовал странное удушье, когда вагоны, грохотавшие в лучах послеполуденного солнца, въехали в места, о которых я всегда читал, но никогда раньше не бывал. Я понимал, что въезжаю в совершенно старомодную и более примитивную Новую Англию, чем механизированные, урбанизированные прибрежные и южные районы, где прошла вся моя жизнь; в нетронутую, исконную Новую Англию без иностранцев, заводского дыма, рекламных щитов и бетонных дорог, характерных для тех мест, которые затронула современность. Здесь можно было увидеть странные остатки той непрерывной жизни коренных народов, чьи глубокие корни делают ее единственным подлинным проявлением ландшафта — непрерывной жизни коренных народов, которая хранит странные древние воспоминания и удобряет почву для смутных, чудесных и редко упоминаемых верований.

Время от времени я видел, как в солнце сверкает голубая река Коннектикут, а потом

Покинув Нортфилд, мы пересекли его. Впереди виднелись зеленые, загадочные холмы, и когда подошел кондуктор, я узнал, что наконец-то в Вермонте. Он велел мне перевести часы на час назад, поскольку северные холмистые районы не приемлют новомодных схем летнего времени. При этом мне показалось, что я также отвожу календарь на столетие назад.

Поезд двигался близко к реке, и на другом берегу, в Нью-Гэмпшире, я увидел приближающийся склон крутого Уонтастикета, о котором ходит множество необычных старых легенд. Затем слева показались улицы, а справа в ручье вырисовался зеленый островок. Люди встали и направились к дверям, и я последовал за ними.

Машина остановилась, и я вышел под длинным железнодорожным навесом станции Братлборо.

Окинув взглядом вереницу ожидающих автомобилей, я на мгновение замешкался, пытаясь определить, какой из них окажется «Фордом Эйкели», но меня разгадали прежде, чем я успел сделать первый шаг. И все же было ясно, что это был не сам Эйкели, который подошел ко мне с протянутой рукой и мягким вопросом, не являюсь ли я мистером Альбертом Н. Уилмартом из Аркхема. Этот человек нисколько не походил на бородатого, поседевшего Эйкели с фотографии; он был моложе и более городским, модно одет и носил лишь небольшие темные усы. В его утонченном голосе слышался странный и почти тревожный оттенок смутной знакомости, хотя я не мог точно вспомнить, кто это.

Окинув его взглядом, я услышал, как он объяснил, что является другом моего будущего хозяина и приехал из Тауншенда вместо него. Эйкели, заявил он, внезапно перенес приступ астмы и не чувствует себя достаточно хорошо, чтобы выйти на свежий воздух. Однако это несерьезно, и планы относительно моего визита не менялись. Я не мог понять, насколько этот мистер Нойс — как он себя представил — был осведомлен об исследованиях и открытиях Эйкели, хотя мне показалось, что его непринужденная манера поведения выдавала в нем сравнительного постороннего человека. Вспоминая, каким отшельником был Эйкели, я был несколько удивлен такой доступностью такого друга; но это не помешало мне сесть в машину, на которую он меня указал. Это был не тот маленький старинный автомобиль, который я ожидал, судя по описаниям Эйкели, а большой и безупречный экземпляр современной модели.

—По-видимому, это была машина самого Нойеса с номерными знаками штата Массачусетс, на которых красовался забавный символ «священной трески» того года. Я пришел к выводу, что мой проводник, должно быть, летний бродяга в районе Тауншенда.

Нойес сел в машину рядом со мной и тут же завел ее. Я был рад, что он не стал слишком много говорить, потому что какая-то странная напряженность в атмосфере отбивала у меня всякое желание разговаривать. Город казался очень привлекательным.

Послеполуденный солнечный свет, когда мы, взбираясь на холм, повернули направо на главную улицу. Она дремала, как старые города Новой Англии, которые помнишь с детства, и что-то в сочетании крыш, шпилей, дымоходов и кирпичных стен образовывало контуры, затрагивающие глубокие струны скрипки, полные родовых чувств. Я чувствовал, что стою у ворот края, наполовину заколдованного накопившимися за время века нитями; края, где старые, странные вещи имели возможность расти и существовать, потому что их никогда не шевелили.

Когда мы выехали из Браттлборо, мое чувство стеснения и предчувствия беды усилилось, потому что в холмистой местности с ее высокими, угрожающими, плотно прилегающими зелеными и гранитными склонами ощущалось некое смутное предчувствие о таинственных тайнах и пережитках прошлого, которые могли быть враждебны человечеству, а могли и нет. Какое-то время наш курс следовал вдоль широкой, неглубокой реки, которая текла с неизвестных холмов на севере, и я вздрогнул, когда мой спутник сказал мне, что это Западная река. Именно в этом ручье, как я вспомнил из газетных заметок, после наводнения видели плавающее одно из этих жутких крабоподобных существ.

Постепенно окружающая нас местность становилась все более дикой и пустынной. Архаичные крытые мосты зловеще напоминали о прошлом в укромных уголках холмов, а полузаброшенная железнодорожная ветка, идущая параллельно реке, словно источала туманную, ощутимую атмосферу запустения. Впечатляющие просторы живописных долин, где возвышались огромные скалы, девственный гранит Новой Англии, просвечивающий серым и суровым цветом сквозь зелень, покрывающую вершины, были повсюду. Ущелья, где бурные потоки устремлялись к реке, неся невообразимые тайны тысяч безлюдных вершин. Время от времени отходили узкие, полускрытые дороги, прокладывающие себе путь сквозь густые, пышные леса, среди первобытных деревьев которых вполне могли скрываться целые армии стихийных духов. Глядя на все это, я думал о том, как Эйкели подвергался преследованиям со стороны невидимых сил во время своих поездок по этому самому маршруту, и не удивлялся, что такое вообще возможно.

Живописная, очаровательная деревушка Ньюфейн, до которой мы добрались менее чем за час, была нашей последней связью с тем миром, который человек может по праву назвать своим благодаря завоеванию и полному освоению. После этого мы отбросили всякую привязанность к непосредственным, осязаемым и привязанным ко времени вещам и погрузились в фантастический мир тихой нереальности, в котором узкая, лентообразная дорога поднималась, опускалась и изгибалась с почти одушевленной и целенаправленной прихотью среди безлюдных зеленых вершин и полузаброшенных долин. За исключением звука мотора и слабого шелеста нескольких одиноких ферм, мимо которых мы изредка проезжали, до моих ушей доносилось лишь булькающее, коварное журчание странного звука.

воды из бесчисленных скрытых источников в тенистом лесу.

Близость и уединенность этих карликовых, куполообразных холмов теперь поистине захватывали дух. Их крутизна и отвесность были даже больше, чем я предполагал, основываясь на слухах, и не находили ничего общего с прозаическим объективным миром, который мы знаем. Густые, нетронутые леса на этих недоступных склонах, казалось, хранили в себе инопланетные и невероятные вещи, и я чувствовал, что сами очертания холмов несут в себе какой-то странный и забытый веками смысл, словно это огромные иероглифы, оставленные, по слухам, расой титанов, чья слава живет лишь в редких, глубоких снах. Все легенды прошлого и все ошеломляющие предположения из писем и экспонатов Генри Эйкели всплыли в моей памяти, усиливая атмосферу напряжения и нарастающей угрозы. Цель моего визита и ужасающие аномалии, которые она предполагала, внезапно поразили меня леденящим душу ощущением, которое едва не поглотило мою страсть к странным исследованиям.

Мой проводник, должно быть, заметил мое встревоженное состояние; по мере того как дорога становилась все более извилистой и неровной, а наше движение замедлялось и тряслось, его редкие приятные замечания перерастали в более размеренный поток речи. Он говорил о красоте и причудливости местности и показал некоторое знакомство с фольклорными исследованиями моего будущего хозяина. Из его вежливых вопросов было очевидно, что он знал, что я приехал с научной целью и что я привожу важные данные; но он никак не показал, что понимает глубину и грандиозность знаний, которых в итоге достиг Эйкели.

Его манера поведения была настолько жизнерадостной, обычной и утонченной, что его замечания должны были успокоить и вселить в меня уверенность; но, как ни странно, я чувствовал себя лишь более встревоженным, когда мы, подпрыгивая и сворачивая, продвигались вперед по неизведанной пустыне холмов и лесов. Порой казалось, что он пытается выяснить, что я знаю о чудовищных тайнах этого места, и с каждым новым высказыванием эта смутная, дразнящая, сбивающая с толку фамильярность в его голосе усиливалась. Это была не обычная и не здоровая фамильярность, несмотря на совершенно здоровый и образованный характер голоса. Я каким-то образом связал ее с забытыми кошмарами и почувствовал, что могу сойти с ума, если узнаю ее. Если бы был хоть какой-то уважительный повод, я думаю, я бы вернулся с этого визита. Но так уж получилось, что я не мог этого сделать — и мне пришло в голову, что хладнокровная, научная беседа с самим Эйкели после моего приезда очень помогла бы мне прийти в себя.

Кроме того, в завораживающем пейзаже, по которому мы фантастически карабкались и спускались, присутствовало странное успокаивающее ощущение космической красоты.

Время затерялось в лабиринтах позади нас, и вокруг нас простирались лишь...

Цветущие волны фей и вновь обретенная красота ушедших столетий

—седые рощи, нетронутые пастбища, окаймленные яркими осенними цветами, и через огромные промежутки небольшие бурые фермерские дома, приютившиеся среди огромных деревьев под отвесными пропастями, заросшими ароматным терновником и луговой травой.

Даже солнечный свет приобрел сверхъестественное очарование, словно какая-то особая атмосфера или испарение окутывали весь регион. Я никогда прежде не видел ничего подобного, за исключением волшебных пейзажей, которые иногда служат фоном для картин итальянских первобытных мастеров.

Содома и Леонардо представляли себе такие просторы, но только вдали, сквозь своды ренессансных арок. Теперь же мы словно пробирались сквозь гущу картины, и мне казалось, что в её некромантии я нахожу нечто, что мне было врожденно известно или унаследовано, и что я всегда тщетно искал.

Внезапно, после того как машина резко повернула за тупой угол на вершине крутого подъема, она остановилась. Слева от меня, через ухоженный газон, тянувшийся до дороги и украшенный бордюром из побеленных камней, возвышался белый двухэтажный дом необычайных для этого региона размеров и элегантности, а позади и справа от него располагалось множество примыкающих друг к другу или соединенных аркадами амбаров, сараев и ветряная мельница. Я сразу узнал его по полученной фотографии и не удивился, увидев имя Генри Эйкели на почтовом ящике из оцинкованного железа у дороги. На некотором расстоянии позади дома простиралась ровная полоса болотистой и редколесистой земли, за которой возвышался крутой, густо поросший лесом склон, заканчивающийся зубчатым, покрытым листвой гребнем. Последний, как я знал, был вершиной Темной Горы, на половину которой мы, должно быть, уже поднялись.

Выйдя из машины и взяв свой чемодан, Нойес попросил меня подождать, пока он войдет и сообщит Эйкели о моем появлении. Сам, добавил он, у него были важные дела в другом месте, и он не мог остановиться ни на минуту. Пока он быстро шел по тропинке к дому, я тоже вышел из машины, желая немного размять ноги, прежде чем приступить к неспешной беседе. Мое чувство нервозности и напряжения снова достигло максимума, поскольку я находился непосредственно на месте той ужасной осады, так зловеще описанной в письмах Эйкели, и я искренне боялся предстоящих разговоров, которые должны были связать меня с такими чуждыми и запретными мирами.

Тесный контакт с чем-то совершенно невероятным часто пугает больше, чем вдохновляет, и меня совсем не обрадовало, что именно на этом участке пыльной дороги были обнаружены эти чудовищные следы и эта зловонная зеленая слизь после безлунных ночей страха и смерти. Я рассеянно заметил, что ни одной из собак Эйкели, кажется, не было поблизости. Неужели он продал их всех, как только Внешние заключили с ним мир? Как ни старался, я не мог быть так же уверен в этом.

Глубина и искренность того мира, который проявился в последнем и странно отличающемся от остальных письме Эйкели, были очевидны. В конце концов, он был человеком очень простого и с небольшим жизненным опытом. Не скрывалось ли, возможно, под поверхностью нового союза таилось какое-то глубокое и зловещее течение?

Поддавшись своим мыслям, я опустил взгляд на покрытую пылью дорожную поверхность, на которой сохранились столь ужасные свидетельства. Последние несколько дней были сухими, и, несмотря на редкость этого района, изрытая колеями, изрытая неровная дорога была усеяна всевозможными следами. Смутное любопытство заставило меня начать обводить контуры этих разнородных впечатлений, пытаясь при этом обуздать полёты мрачной фантазии, которые вызывали это место и связанные с ним воспоминания.

В этой траурной тишине, в приглушенном, едва слышном журчании далеких ручьев, в тесных зеленых вершинах и покрытых черным лесом обрывах, заслоняющих узкий горизонт, было что-то зловещее и тревожное.

И тут в моём сознании возник образ, который заставил эти смутные угрозы и полёт фантазии показаться совершенно незначительными и ничтожными. Я говорил, что с праздным любопытством рассматривал разрозненные следы на дороге, но внезапно это любопытство было с ужасом подавлено внезапным и парализующим порывом настоящего ужаса. Ибо, хотя пыльные следы были в целом запутанными и перекрывающимися, и вряд ли привлекли бы внимание случайного взгляда, моё беспокойное зрение уловило определённые детали возле того места, где тропа к дому соединялась с шоссе; и без сомнения и надежды распознало ужасающее значение этих деталей. Увы, не зря я часами рассматривал фотографии следов когтей Внешних Существ, которые прислал Эйкели. Я слишком хорошо знал отпечатки этих отвратительных когтей и этот намёк на неопределённое направление, который указывал на то, что эти ужасы — не существа с этой планеты. У меня не было шанса на милосердную ошибку.

Вот, собственно, и перед моими глазами, в объективной форме, и, несомненно, оставленные не так уж давно, были как минимум три следа, которые кощунственно выделялись среди удивительного множества размытых отпечатков ног, ведущих к фермерскому дому Эйкели и от него. Это были адские следы живых грибов. Юггот.

Я вовремя взяла себя в руки и подавила крик. В конце концов, что еще могло быть, кроме того, что я могла ожидать, если бы действительно поверила письмам Эйкели? Он говорил о примирении с этими существами. Почему же тогда было странно, что некоторые из них посещали его дом? Но ужас был сильнее, чем утешение. Разве можно ожидать, что человек впервые безразлично взглянет на следы когтей живых существ из глубин космоса?

В этот момент я увидел, как Нойес вышел из двери и быстрым шагом приблизился. Я подумал, что должен держать себя в руках, ведь шансы на то, что этот добродушный...

Друг ничего не знал о самых глубоких и грандиозных исследованиях запретного, которые проводил Эйкели.

Нойс поспешил сообщить мне, что Эйкели рад меня видеть и готов принять; хотя внезапный приступ астмы помешает ему быть хорошим хозяином в течение дня или двух. Эти приступы настигали его очень сильно, и всегда сопровождались изнурительной лихорадкой и общей слабостью. Пока они длились, он мало на что был способен — приходилось говорить шепотом, и он был очень неуклюжим и слабым в передвижении. У него также опухали ступни и лодыжки, так что ему приходилось перевязывать их, как старому больному подагрой мяснику. Сегодня он был в довольно плохом состоянии, так что мне придется в основном заниматься своими делами; но он, тем не менее, был полон желания поговорить. Я найду его в кабинете слева от прихожей — в комнате, где были закрыты жалюзи. Ему приходилось защищаться от солнечного света, когда он болел, потому что у него были очень чувствительные глаза.

Когда Нойес попрощался со мной и уехал на север на своей машине, я медленно направился к дому. Дверь была приоткрыта для меня; но прежде чем подойти и войти, я внимательно оглядел все вокруг, пытаясь понять, что же показалось мне таким странным. Сараи и навесы выглядели достаточно просто, и я заметил потрепанный «Форд» Эйкели в его просторном, незащищенном укрытии. Затем до меня дошла тайна этой странности. Это была полная тишина. Обычно на ферме хотя бы умеренно слышен гул различных видов скота, но здесь отсутствовали все признаки жизни. А что насчет кур и свиней? Коровы, которых, по словам Эйкели, у него было несколько, вполне могли быть на пастбище, а собак, возможно, продали; но отсутствие каких-либо следов кудахтанья или хрюканья было поистине удивительным.

Я не стал долго задерживаться на тропинке, а решительно вошел в открытую дверь дома и закрыл ее за собой. Это потребовало от меня значительных психологических усилий, и теперь, оказавшись внутри, я на мгновение почувствовал сильное желание поскорее сбежать. Не то чтобы это место производило какое-либо зловещее впечатление; напротив, я счел изящный коридор в стиле поздней колониальной эпохи очень приятным и благопристойным, и восхитился явной воспитанностью человека, который его обставил. Желание бежать было чем-то очень слабым и неуловимым.

Возможно, это был какой-то странный запах, который, как мне показалось, я почувствовал, хотя я прекрасно знал, насколько распространены затхлые запахи даже в самых лучших старинных фермерских домах.

VII.

Не поддаваясь этим туманным сомнениям, я вспомнил указания Нойеса и толкнул шестистворчатую белую дверь с латунной защелкой.

Слева. Комната за ней была затемнена, как я и знал раньше; и, войдя в нее, я заметил, что там странный запах был сильнее. Также в воздухе ощущался какой-то слабый, полувоображаемый ритм или вибрация. На мгновение закрытые жалюзи почти ничего не позволяли разглядеть, но затем какой-то извиняющийся хрип или шепот привлек мое внимание к большому креслу в дальнем, более темном углу комнаты. В его темных глубинах я увидел белое пятно мужского лица и рук; и через мгновение я подошел поздороваться с фигурой, которая пыталась заговорить. Хотя свет был тусклым, я понял, что это действительно мой хозяин. Я неоднократно рассматривал фотографию, и не мог не заметить это крепкое, обветренное лицо с коротко подстриженной, седой бородой.

Но, взглянув еще раз, я почувствовал, как узнавание смешалось с грустью и тревогой; ведь это, несомненно, было лицо очень больного человека. Я почувствовал, что за этим напряженным, жестким, неподвижным выражением лица и немигающим, стеклянным взглядом скрывается нечто большее, чем просто астма; и понял, как ужасно на него повлияло пережитое. Разве этого было недостаточно, чтобы сломить любого человека — даже более молодого, чем этот бесстрашный искатель запретного? Странное и внезапное облегчение, как мне показалось, пришло слишком поздно, чтобы спасти его от чего-то вроде общего нервного срыва. В его вялых, безжизненных руках, покоившихся на коленях, чувствовалась нотка жалости. На нем был свободный халат, а голова и шея были обмотаны ярким желтым шарфом или капюшоном.

И тут я увидел, что он пытается говорить тем же хриплым шепотом, которым приветствовал меня. Сначала было трудно расслышать этот шепот, поскольку седые усы скрывали все движения губ, и что-то в его тембре меня сильно смущало; но, сосредоточив внимание, я вскоре смог удивительно хорошо понять его смысл. Акцент был отнюдь не деревенским, а язык даже более изысканным, чем я ожидал, судя по переписке.

«Мистер Уилмарт, полагаю? Простите, что я не встаю. Я совершенно болен, как, должно быть, вам сказал мистер Нойс; но я все равно не мог удержаться от вашего визита. Вы знаете, что я писал в своем последнем письме — завтра, когда мне станет лучше, я еще столько всего вам расскажу. Не могу передать словами, как я рад видеть вас лично после всех наших многочисленных писем. У вас, конечно, с собой папка с документами? А отпечатки Kodak и запись? Нойс поставил ваш чемодан в прихожую — полагаю, вы его видели. Боюсь, сегодня вечером вам придется в значительной степени присматривать за собой самостоятельно».

Ваша комната находится наверху — над этой — и вы увидите открытую дверь ванной комнаты в начале лестницы. В столовой — прямо за этой дверью справа от вас — для вас приготовлен ужин, которым вы можете воспользоваться в любое время.

Если тебе так хочется, я буду лучшим хозяином завтра, но сейчас слабость делает меня беспомощным.

«Чувствуйте себя как дома — можете достать письма, фотографии и пластинку и положить их на стол здесь, прежде чем подняться наверх со своей сумкой. Именно здесь мы их и обсудим — мой фонограф вы можете увидеть на той угловой подставке».

«Нет, спасибо, вы ничем не можете мне помочь. Я знаю эти старинные заклинания».

Просто вернитесь ненадолго перед сном, чтобы спокойно пообщаться, а потом ложитесь спать, когда захотите. Я отдохну здесь — возможно, посплю здесь всю ночь, как часто делаю. Утром я буду гораздо лучше в состоянии заняться тем, чем нам предстоит заняться. Вы, конечно, понимаете всю грандиозность того, что нас ждет. Для нас, как и для немногих людей на этой земле, откроются бездны времени, пространства и знаний, превосходящие все, что можно представить в рамках человеческой науки и философии.

«Знаете ли вы, что Эйнштейн ошибался, и что некоторые объекты и силы могут двигаться со скоростью, превышающей скорость света? С помощью соответствующих средств я рассчитываю путешествовать во времени назад и вперед, и действительно увидеть и почувствовать Землю далеких прошлых и будущих эпох. Вы не представляете, насколько эти существа продвинули науку. Нет ничего, чего бы они не могли сделать с разумом и телом живых организмов. Я рассчитываю посетить другие планеты и даже другие звезды и галактики. Первое путешествие будет на Юггот, ближайший мир, полностью населенный этими существами. Это странный темный шар на самом краю нашей Солнечной системы…»

Земным астрономам это пока неизвестно. Но я, должно быть, писал вам об этом. В подходящий момент, знаете ли, существа там направят мысленные потоки в нашу сторону, и это приведет к обнаружению — или, возможно, позволят одному из своих союзников-людей дать ученым подсказку.

«На Югготе есть могучие города — огромные ярусы террасных башен, построенных из черного камня, подобного тому образцу, который я пытался вам отправить. Он был привезен с Юггота».

Солнце там светит не ярче звезды, но этим существам свет не нужен. У них другие, более тонкие чувства, и они не ставят окон в своих огромных домах и храмах. Свет даже причиняет им боль, мешает и сбивает с толку, ибо его вообще не существует в чёрном космосе за пределами времени и пространства, откуда они изначально пришли. Посещение Юггота свело бы с ума любого слабовольного человека — и всё же я туда иду. Чёрные реки смолы, текущие под этими таинственными циклопическими мостами — сооружениями, построенными какой-то древнейшей расой, вымершей и забытой ещё до того, как эти существа пришли на Юггот из самых глубин пустоты, — должны были бы сделать любого человека Данте или По, если бы он смог сохранить рассудок достаточно долго, чтобы рассказать о том, что он видел.

«Но помните — этот мрачный мир грибовидных садов и городов без окон на самом деле не так уж и ужасен. Только нам он может казаться таковым. Вероятно, этот мир казался столь же ужасным существам, когда они впервые исследовали его в первобытную эпоху. Вы же знаете, что они были здесь задолго до того, как закончилась сказочная эпоха Ктулху, и помните всё о затонувшем Р'лие, когда он ещё был над водой.»

Они побывали и внутри земли — там есть отверстия, о которых люди ничего не знают, — некоторые из них находятся прямо в этих холмах Вермонта, — и там, внизу, скрываются огромные миры неведомой жизни: К'н-ян, освещенный синим светом, Йот, освещенный красным, и черный, безжизненный Н'кай. Именно из Н'кая пришел ужасный Цатоггуа — знаете, это аморфное, похожее на жабу божество, упомянутое в Пнакотических рукописях, Некрономиконе и мифологическом цикле Коммориом, сохранившемся благодаря верховному жрецу Атлантиды Кларкаш-Тону.

«Но обо всем этом мы поговорим позже. Наверное, уже четыре или пять часов. Лучше достаньте все из сумки, перекусите, а потом вернитесь и спокойно поболтайте».

Очень медленно я повернулся и начал подчиняться хозяину; взял свой чемодан, достал и положил нужные вещи и, наконец, поднялся в комнату, отведенную для меня. Воспоминания о том придорожном следе когтя еще свежи в моей памяти, и шепот Эйкели странным образом повлиял на меня; а намеки на знакомство с этим неведомым миром грибной жизни — запретным Югготом — заставляли меня чувствовать себя неловко. Мне было ужасно жаль Эйкели из-за болезни, но я должен был признаться, что в его хриплом шепоте звучала одновременно ненависть и жалость. Если бы только он не злорадствовал по поводу Юггота и его черных тайн!

Моя комната оказалась очень приятной и хорошо обставленной, без затхлого запаха и неприятного ощущения вибрации; оставив там свой чемодан, я спустился обратно, чтобы поприветствовать Эйкели и взять обед, который он для меня приготовил. Столовая находилась сразу за кабинетом, и я увидел, что кухонный пристрой простирается еще дальше в том же направлении. На обеденном столе меня ждало обильное разнообразие бутербродов, пирожных и сыра, а термос рядом с чашкой и блюдцем свидетельствовал о том, что горячий кофе не был забыт. После сытного обеда я налил себе щедрую чашку кофе, но обнаружил, что в этой одной детали качество приготовления немного ухудшилось. Первая ложка показала слегка неприятный едкий привкус, поэтому я больше не стал пить.

Во время обеда я думал об Эйкели, молча сидящем в большом кресле в затемненной соседней комнате. Однажды я зашел, чтобы уговорить его разделить со мной трапезу, но он прошептал, что пока ничего есть не может. Позже, перед сном, он выпил немного солодового молока — это все, что ему было нужно в тот день.

После обеда я настоял на том, чтобы убрать посуду и вымыть ее в кухонной раковине — попутно вылив кофе, который я так и не смог оценить по достоинству. Затем, вернувшись в затемненный кабинет, я пододвинул стул к углу, где сидел мой хозяин, и приготовился к разговору, который он, возможно, захочет завести. Письма, фотографии и пластинка все еще лежали на большом центральном столе, но на этот раз нам не нужно было к ним обращаться. Вскоре я забыл даже о странном запахе и любопытных ощущениях вибрации.

Я уже говорил, что в некоторых письмах Эйкели — особенно во втором и самом объёмном — были вещи, которые я бы не осмелился процитировать или даже облечь в слова на бумаге. Эта нерешительность ещё сильнее относится к тому, что я услышал шёпотом в тот вечер в тёмной комнате среди одиноких, полных призраков холмов. О масштабах космических ужасов, разворачивающихся в этом хриплом голосе, я даже не могу намекнуть. Он и раньше знал ужасные вещи, но то, что он узнал после заключения договора с Внешними Существами, было почти невыносимо для здравомыслия. Даже сейчас я категорически отказываюсь верить тому, что он подразумевал о строении абсолютной бесконечности, сопоставлении измерений и ужасающем положении нашего известного космоса пространства и времени в бесконечной цепи связанных космических атомов, составляющих непосредственный сверхкосмос кривых, углов и материальной и полуматериальной электронной организации.

Никогда ещё здравомыслящий человек не был так опасно близок к постижению тайн основополагающих сущностей —

Никогда еще органический мозг не был так близок к полному уничтожению в хаосе, превосходящем форму, силу и симметрию. Я узнал, откуда впервые появился Ктулху и почему вспыхнула половина великих временных звезд истории. Я догадался — по намекам, которые заставили даже моего информатора робко замереть — о секрете Магеллановых Облаков и шаровых туманностей, и о черной истине, скрытой за вечной аллегорией Дао. Природа Доэлей была ясно раскрыта, и мне рассказали о сущности (хотя и не об источнике) Гончих Тиндалоса. Легенда об Иге, Отце Змей, больше не оставалась образной, и я вздрогнул от отвращения, когда мне рассказали о чудовищном ядерном хаосе за пределами угловатого пространства, который Некрономикон милосердно скрыл под именем Азатота. Было шокирующе осознать, что самые отвратительные кошмары тайных мифов были облечены в конкретные выражения, чья резкая, болезненная ненависть превосходила самые смелые намеки древних и средневековых мистиков.

Я невольно пришел к выводу, что первые распространители этих проклятых историй, должно быть, общались с Внешними Существами Эйкели и, возможно, посещали внешние космические миры, как теперь предлагал Эйкели.

Мне рассказали о Чёрном камне и о том, что он означает, и я был рад, что это до меня не дошло. Мои предположения относительно этих иероглифов оказались совершенно верны!

И все же Эйкели, казалось, смирился со всей этой дьявольской системой, на которую он наткнулся; смирился и жаждал глубже проникнуть в чудовищную бездну. Мне было интересно, с какими существами он общался с момента своего последнего письма ко мне, и были ли многие из них такими же человечными, как тот первый посланник, о котором он упоминал. Напряжение в моей голове становилось невыносимым, и я строил всевозможные дикие теории о странном, настойчивом запахе и этих коварных намеках на вибрации в темной комнате.

Наступала ночь, и, вспоминая то, что Эйкели писал мне о тех ночах, я содрогнулся от мысли, что луны не будет. Мне также не нравилось, как фермерский дом приютился в тени этого огромного лесистого склона, ведущего к нетронутой вершине Темной Горы. С разрешения Эйкели я зажег маленькую масляную лампу, приглушил ее и поставил на дальний книжный шкаф рядом с призрачным бюстом Мильтона; но потом я пожалел, что сделал это, потому что на ее фоне напряженное, неподвижное лицо и вялые руки моего хозяина выглядели чертовски неестественно и трупоподобно. Он казался почти неспособным двигаться, хотя я видел, как он время от времени напряженно кивал.

После всего, что он рассказал, я с трудом мог представить, какие ещё более сокровенные тайны он приберегал на завтра; но в конце концов выяснилось, что его путешествие на Юггот и дальше — и моё возможное участие в нём — станет темой следующего дня. Должно быть, его позабавил мой испуг, когда я услышал о предложенном мною космическом путешествии, потому что он резко закачался головой, когда я выразил свой страх. Затем он очень мягко рассказал о том, как люди могли бы совершить — и несколько раз совершали — кажущийся невозможным полёт через межзвёздную пустоту. Казалось, что совершенно человеческий человек В действительности, тела не совершили это путешествие, но благодаря выдающимся хирургическим, биологическим, химическим и механическим навыкам Внешних Существ был найден способ доставить человеческий мозг без сопутствующей ему физической структуры.

Существовал безвредный способ извлечения мозга и способ сохранения жизнеспособности органических остатков во время его отсутствия. Затем голое, компактное мозговое вещество погружали в периодически пополняемую жидкость внутри герметичного цилиндра из металла, добытого на Югготе; через него проходили электроды, которые по желанию соединялись со сложными инструментами, способными воспроизводить три жизненно важные способности: зрение, слух и речь. Для крылатых грибовидных существ переносить мозговые цилиндры в целости и сохранности в космосе было несложно. Затем на каждой планете, покрытой их цивилизацией, они находили множество регулируемых инструментов, способных соединяться с заключенными в цилиндры мозгами; так что после небольшой подгонки этим путешествующим разумным существам можно было дать полноценную сенсорную и артикулированную жизнь — пусть и бестелесную и механическую — на каждом этапе их путешествия сквозь и за пределы пространственно-временного континуума.

Все было так просто: нужно было носить с собой фонографическую пластинку и проигрывать ее везде, где есть фонограф соответствующей марки. В успехе не было никаких сомнений. Эйкели не боялся. Разве это не было блестяще реализовано снова и снова?

Впервые одна из неподвижных, атрофированных рук поднялась и указала на высокую полку в дальнем углу комнаты. Там, аккуратным рядом, стояло более десятка цилиндров из металла, которого я никогда раньше не видел — цилиндры высотой около фута и диаметром чуть меньше, с тремя любопытными гнездами, расположенными в виде равнобедренного треугольника над передней выпуклой поверхностью каждого. Один из них был соединен двумя гнездами с парой необычных механизмов, стоявших на заднем плане. Мне не нужно было объяснять их назначение, и я содрогнулся, как от лихорадки. Затем я увидел, как рука указала на гораздо ближайший угол, где были сгруппированы вместе несколько сложных инструментов с прикрепленными шнурами и вилками, некоторые из которых были очень похожи на два устройства на полке за цилиндрами.

«Здесь четыре вида инструментов, Уилмарт», — прошептал голос.

«Четыре вида — по три способности у каждого — всего двенадцать экземпляров. Видите ли, в этих цилиндрах наверху представлены четыре разных типа существ. Три человека, шесть грибовидных существ, которые не могут физически перемещаться в космосе, два существа с Нептуна (Боже! Если бы вы могли увидеть тело этого типа на его собственной планете!), а остальные — сущности из центральных пещер особенно интересной темной звезды за пределами галактики. На главном форпосте внутри Раунд-Хилла вы время от времени будете находить еще цилиндры и машины — цилиндры внекосмических мозгов с чувствами, отличными от всех известных нам, — союзников и исследователей из самых отдаленных уголков Внешнего мира — и специальные машины, позволяющие им получать впечатления и выражать свои мысли различными способами, подходящими как им самим, так и различным типам слушателей. Раунд-Хилл, как и большинство главных форпостов существ во всех вселенных, — очень космополитичное место! Конечно, для экспериментов мне были предоставлены только наиболее распространенные типы».

«Вот — возьмите три прибора, на которые я указываю, и поставьте их на стол. Тот высокий, с двумя стеклянными линзами спереди, затем коробку с вакуумными трубками и демпфером, а теперь тот, что с металлическим диском сверху. Теперь цилиндр с наклеенной на него этикеткой «B-67». Просто встаньте в кресло «Виндзор», чтобы дотянуться до полки. Тяжелый? Неважно! Убедитесь в номере — B-67. Не трогайте тот новый, блестящий цилиндр, прикрепленный к двум измерительным приборам, — тот, на котором написано мое имя. Поставьте B-67 на стол рядом с тем местом, где вы поставили приборы, и убедитесь, что переключатель на всех трех приборах заклинило в крайнем левом положении».

«Теперь подсоедините шнур аппарата для линз к верхнему разъему на цилиндре — вот! Подсоедините аппарат для тубуса к нижнему левому разъему, а дисковый аппарат — к внешнему разъему. Теперь переместите все дисковые переключатели на аппаратах в крайнее правое положение — сначала переключатель для линз, затем для дисков, а затем для тубуса. Вот так. Пожалуй, я скажу вам, что это человек — такой же, как и все мы. Завтра я покажу вам и других».

До сих пор не знаю, почему я так рабски подчинялся этим шепотам, и считал ли я Эйкели сумасшедшим или вменяемым. После всего, что произошло, я должен был быть готов ко всему; но эта механическая чепуха так напоминала типичные причуды безумных изобретателей и ученых, что задела за живое сомнения, которые не вызывал даже предшествующий разговор.

То, что подразумевал тот, кто нашептывал, выходило за рамки всякого человеческого понимания — но разве другие вещи не были еще более невероятными и менее абсурдными только потому, что были далеки от осязаемых конкретных доказательств?

Пока мой разум метался в этом хаосе, я услышал смешанное скрежетание и жужжание от всех трех машин, недавно подключенных к цилиндру, — скрежетание и жужжание, которые вскоре стихли, практически исчезнув. Что должно было произойти? Услышу ли я голос? И если да, то какие у меня будут доказательства того, что это не какое-то искусно сконструированное радиоустройство, в которое говорил скрытый, но внимательно наблюдающий человек? Даже сейчас я не готов поклясться, что именно я услышал, или какое именно явление произошло передо мной. Но что-то определенно произошло.

Короче говоря, машина с лампами и звуковым блоком начала говорить, и говорила она с такой точностью и умом, что не оставляла сомнений в том, что говорящий действительно присутствует и наблюдает за нами. Голос был громким, металлическим, безжизненным и явно механическим во всех деталях своего произношения. Он был неспособен к интонации или выразительности, но скрежетал и дребезжал с убийственной точностью и обдуманностью.

«Мистер Уилмарт, — говорилось в нем, — надеюсь, я вас не напугаю. Я такой же человек, как и вы, хотя мое тело сейчас находится в безопасности под надлежащим оздоровительным лечением в Раунд-Хилле, примерно в полутора милях к востоку отсюда. Я сам здесь с вами — мой мозг находится в этом цилиндре, и я вижу, слышу и говорю через эти электронные вибраторы. Через неделю я отправлюсь через пустоту, как делал это много раз прежде, и надеюсь получить удовольствие от общества мистера Эйкели. Я бы хотел получить и ваше общество; ибо я знаю вас в лицо и по репутации, и внимательно слежу за вашей перепиской с нашим другом».

Я, конечно же, один из тех, кто сблизился с внешним миром.

Существа посещают нашу планету. Я впервые встретил их в Гималаях и помогал им разными способами. Взамен они подарили мне опыт, подобный тому, что мало кто из людей когда-либо переживал.

«Вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю, что побывал на тридцати семи различных небесных телах — планетах, темных звездах и менее поддающихся определению объектах?»

Включая восемь за пределами нашей галактики и два за пределами искривленного космоса пространства и времени? Все это нисколько мне не повредило. Мой мозг был извлечен из тела с помощью таких искусных расщеплений, что было бы грубо называть эту операцию хирургической. Пришельцы обладают методами, которые делают эти извлечения легкими и почти обычными — и тело никогда не стареет, когда мозг находится вне его. Мозг, добавлю я, практически бессмертен благодаря своим механическим способностям и ограниченному питанию, обеспечиваемому периодической заменой консервирующей жидкости.

«В целом, я от всей души надеюсь, что вы решите приехать вместе с господином...»

Эйкели и я. Посетители жаждут познакомиться с такими знающими людьми, как вы, и показать им великие бездны, о которых большинству из нас приходилось мечтать в фантастическом невежестве. Поначалу встреча с ними может показаться странной, но я знаю, что вас это не смущает. Думаю, мистер Нойс тоже пойдет — тот самый человек, который, несомненно, привез вас сюда на своей машине. Он один из нас уже много лет — полагаю, вы узнали его голос как один из тех, что были записаны на пластинке, которую вам прислал мистер Эйкели.

После моего резкого начала выступающий сделал паузу, а затем закончил.

«Итак, мистер Уилмарт, я оставляю это дело вам; лишь добавлю, что человек с вашей любовью к странностям и фольклору никогда не должен упускать такой шанс. Бояться нечего. Все переходы безболезненны, и в полностью механизированном состоянии ощущений есть чем насладиться. Когда электроды отключаются, человек просто погружается в сон, полный особенно ярких и фантастических снов».

«А теперь, если вы не возражаете, мы можем отложить наше заседание до завтра».

Спокойной ночи — просто поверните все выключатели обратно влево; точный порядок не имеет значения, хотя, возможно, аппарат для линз можно оставить последним. Спокойной ночи, мистер Эйкели.

—Хорошо обслуживайте наших гостей! Готовы к работе с этими выключателями?

Вот и всё. Я механически подчинился и выключил все три выключателя, хотя и был ошеломлён сомнениями по поводу всего произошедшего. Голова всё ещё кружилась, когда я услышал шёпот Эйкели, который говорил мне, что я могу оставить всё оборудование на столе как есть. Он никак не прокомментировал случившееся, да и вообще, никакие комментарии мало что могли мне сказать.

Ошеломлённые способности. Я услышал, как он сказал, что я могу взять лампу, чтобы использовать её в своей комнате, и сделал вывод, что он хочет отдохнуть в одиночестве в темноте. Ему определённо пора было отдохнуть, потому что его разговоры днём и вечером были таковы, что утомили бы даже самого энергичного человека. Всё ещё ошеломлённый, я пожелал хозяину спокойной ночи и поднялся наверх с лампой, хотя у меня с собой был отличный карманный фонарик.

Я был рад выбраться из того кабинета внизу, где стоял странный запах и смутные ощущения вибрации, но, конечно же, не мог избавиться от ужасного чувства страха, опасности и космической аномальности, когда думал о месте, где я находился, и о силах, с которыми мне предстояло столкнуться. Дикая, безлюдная местность, черный, таинственно поросший лесом склон, возвышающийся так близко за домом, следы на дороге, больной, неподвижный шептун в темноте, адские цилиндры и машины, и прежде всего, приглашения к странным операциям и еще более странным путешествиям — все это, такое новое и такое внезапное, обрушилось на меня с кумулятивной силой, которая истощила мою волю и почти подорвала мои физические силы.

Известие о том, что мой проводник Нойес был тем самым человеком, который совершал тот чудовищный ритуал субботы, записанный на грампластинке, стало для меня особым потрясением, хотя ранее я чувствовал в его голосе смутную, отталкивающую знакомость. Ещё одним особым потрясением стало моё собственное отношение к хозяину, когда я пытался его проанализировать; как бы сильно мне ни нравился Эйкели, судя по его переписке, теперь я обнаружил, что он вызывает у меня явное отвращение. Его болезнь должна была вызвать у меня жалость; но вместо этого она вызвала у меня дрожь. Он был таким неподвижным, инертным и похожим на труп — а этот непрекращающийся шёпот был таким отвратительным и бесчеловечным!

Мне пришло в голову, что этот шепот отличался от всего, что я когда-либо слышал; что, несмотря на странную неподвижность губ говорящего, прикрытых усами, в нем была скрытая сила и несущая способность, примечательная для хрипов астматика. Я мог понимать говорящего, даже находясь на другом конце комнаты, и пару раз мне казалось, что слабые, но пронзительные звуки представляют собой не столько слабость, сколько преднамеренное подавление — по какой причине, я не мог догадаться. С самого начала я чувствовал в их тембре что-то тревожное. Теперь, когда я попытался разобраться в этом, я подумал, что могу связать это впечатление с неким подсознательным ощущением, подобным тому, которое сделало голос Нойеса таким туманно зловещим. Но когда и где я столкнулся с тем, на что он намекал, я не мог сказать.

Одно было ясно — я не проведу здесь еще одну ночь. Мой научный энтузиазм угас, сменившись страхом и отвращением, и теперь я чувствовал лишь желание вырваться из этой сети болезненности и противоестественных откровений. Я и так знал достаточно.

Итак. Должна быть верна идея о существовании космических связей, но вмешиваться в подобные вещи, безусловно, нецелесообразно для обычных людей.

Казалось, меня окружали кощунственные влияния, душившие мои чувства. Я решил, что о сне не может быть и речи; поэтому я просто погасил лампу и, одевшись, бросился на кровать. Конечно, это было абсурдно, но я был готов к какой-то неизвестной чрезвычайной ситуации; в правой руке я держал револьвер, который принес с собой, а в левой – карманный фонарик. Снизу не доносилось ни звука, и я мог представить, как мой хозяин сидит там, окоченев от трупной апатии, в темноте.

Где-то я услышал тиканье часов и смутно обрадовался этому обыденному звуку. Однако это напомнило мне о другой вещи в этом регионе, которая меня тревожила — полное отсутствие животной жизни. Здесь точно не было сельскохозяйственных животных, и теперь я понял, что даже привычные ночные звуки диких существ отсутствовали. За исключением зловещего журчания далеких невидимых вод, эта тишина была аномальной — межпланетной — и я задумался, какая порожденная звездами, неосязаемая чума может нависать над этим регионом. Я вспомнил из старых легенд, что собаки и другие звери всегда ненавидели Внешних, и подумал о том, что могут означать эти следы на дороге.

VIII.

Не спрашивайте меня, как долго длился мой неожиданный сон или насколько то, что последовало за ним, было чистым сном. Если я скажу вам, что проснулся в определенное время, услышал и увидел определенные вещи, вы просто ответите, что тогда я не проснулся; и что все было сном до того момента, как я выскочил из дома, споткнувшись, добрался до сарая, где видел старый «Форд», и схватил эту старую машину для безумной, бесцельной гонки по холмам, полным призраков, которая, наконец, после нескольких часов тряски и извилистых путей через лабиринты, находящиеся под угрозой исчезновения из-за леса, привела меня в деревню, которая оказалась Тауншендом.

Вы, конечно же, отвергнете всё остальное в моём отчёте и заявите, что все фотографии, записи, звуки цилиндров и механизмов, а также подобные свидетельства были чистой ложью, устроенной надо мной пропавшим Генри Эйкли. Вы даже намекнёте, что он вступил в сговор с другими чудаками, чтобы совершить глупую и сложную мистификацию — что он приказал вывезти экспресс-груз в Кин и что он поручил Нойесу сделать эту ужасающую восковую пластинку. Странно, однако, что Нойес до сих пор не опознан; что он был неизвестен ни в одной из деревень рядом с домом Эйкли, хотя, должно быть, часто бывал в этом районе. Жаль, что я не запомнил номерной знак его машины.

—Или, возможно, в конце концов, лучше, что я этого не сделал. Ибо я, несмотря на все, что вы можете сказать, и несмотря на все, что я порой пытаюсь сказать себе, знаю, что там, в полунеизвестных холмах, наверняка таятся отвратительные внешние влияния, и что у этих влияний есть шпионы и посланники в мире людей. Держаться как можно дальше от таких влияний и таких посланников — это все, чего я прошу от жизни в будущем.

Когда мой отчаянный рассказ заставил отряд шерифа отправиться на ферму, Эйкели исчез бесследно. Его свободный халат, желтый шарф и бинты для ног лежали на полу кабинета рядом с угловым креслом, и было непонятно, исчезла ли вместе с ним какая-либо другая его одежда. Собаки и скот действительно пропали, и на фасаде дома и на некоторых стенах внутри были какие-то странные пулевые отверстия; но кроме этого ничего необычного обнаружить не удалось. Ни цилиндров, ни механизмов, ни каких-либо улик, которые я принес в чемодане, ни странного запаха, ни вибрации, ни следов на дороге, и ничего подозрительного, что я заметил в самом конце.

После побега я неделю провёл в Браттлборо, расспрашивая людей всех мастей, знавших Эйкели; и результаты убедили меня, что это не плод воображения или заблуждения. Странные покупки Эйкели собак, боеприпасов и химикатов, а также перерезание телефонных проводов — всё это зафиксировано документально; при этом все, кто его знал, включая его сына в Калифорнии, признают, что его случайные замечания о странных исследованиях имели определённую закономерность. Уравновешенные граждане считают его сумасшедшим и без колебаний заявляют, что все представленные доказательства — всего лишь мистификации, придуманные с безумной хитростью и, возможно, при содействии эксцентричных сообщников; но простые сельские жители подтверждают его заявления в каждой детали. Он показывал некоторым из этих деревенщин свои фотографии и чёрный камень, и проигрывал им ужасную запись; и все они говорили, что следы и жужжащий голос похожи на те, что описаны в родовых легендах.

Они также говорили, что после того, как Эйкели нашел черный камень, вокруг его дома стали все чаще замечать подозрительные явления и звуки, и что теперь это место избегают все, кроме почтальона и других непринужденных, но решительных людей. Темная Гора и Круглый Холм были печально известными местами с привидениями, и я не смог найти никого, кто бы когда-либо внимательно исследовал ни одно из них. Исчезновения туземцев на протяжении всей истории этого района были хорошо задокументированы, и теперь к ним присоединился полубродяга Уолтер Браун, которого упоминали в письмах Эйкели. Я даже встретил одного фермера, который думал, что лично видел одно из странных тел во время наводнения в разлившейся реке Уэст-Ривер, но его рассказ был слишком запутанным, чтобы представлять реальную ценность.

Уезжая из Браттлборо, я решил никогда не возвращаться в Вермонт, и я совершенно уверен, что сдержу своё обещание. Эти дикие холмы, несомненно, являются форпостом ужасной космической расы — в чём я ещё больше сомневаюсь, прочитав о том, что за Нептуном была замечена новая девятая планета, как и предсказывали эти влияния. Астрономы, с ужасающей уместностью, о которой они даже не подозревают, назвали это существо «Плутоном». Я чувствую, вне всякого сомнения, что это не что иное, как ночной Юггот — и меня бросает в дрожь, когда я пытаюсь понять истинную причину, по которой его чудовищные обитатели хотят, чтобы его так называли именно в это особое время. Я тщетно пытаюсь убедить себя, что эти демонические существа постепенно не готовят какую-нибудь новую политику, вредную для Земли и её обычных обитателей.

Но мне еще предстоит рассказать о конце той ужасной ночи в фермерском доме. Как я уже говорил, я в конце концов погрузился в тревожную дремоту; дремоту, наполненную обрывками снов, в которых фигурировали чудовищные проблески пейзажа. Что именно меня разбудило, я пока не могу сказать, но я совершенно уверен, что в этот момент я действительно проснулся. Моим первым смутным впечатлением был едва слышный скрип половиц в прихожей за дверью и неуклюжее, приглушенное шарканье у защелки.

Однако это почти сразу прекратилось; так что мои действительно ясные впечатления начались с голосов, доносившихся из кабинета внизу. Казалось, говорило несколько человек, и я решил, что они вели спорную дискуссию.

Прослушав всего несколько секунд, я уже совсем проснулся, потому что характер голосов был таков, что любая мысль о сне казалась нелепой. Тона были удивительно разнообразны, и никто из тех, кто слушал эту проклятую фонографическую пластинку, не мог сомневаться в природе по крайней мере двух из них.

Как бы ужасна ни была эта мысль, я понимал, что нахожусь под одной крышей с безымянными существами из бездны космоса; ибо эти два голоса были безошибочно узнаваемыми кощунственными жужжаниями, которые Внешние Существа использовали для общения с людьми. Они были разными — отличались по высоте тона, акценту и темпу, — но оба принадлежали к одному и тому же проклятому общему типу.

Третий голос, несомненно, принадлежал механической речевой машине, соединенной с одним из отсоединенных «мозгов» в цилиндрах. В этом не было никаких сомнений, как и в отношении жужжания; ибо громкий, металлический, безжизненный голос предыдущего вечера, с его безэмоциональным, бесстрастным скрежетом и дребезжанием, его безличной точностью и обдуманностью, был совершенно незабываемым. Какое-то время я не задумывался, был ли разум, стоящий за скрежетом, тем же самым, который раньше говорил со мной; но вскоре я понял, что любой мозг будет издавать звуки того же качества, если он соединен с тем же механическим устройством для воспроизведения речи; единственный

Возможные различия заключались в языке, ритме, скорости и произношении. Чтобы завершить этот жутковатый диалог, прозвучали два по-настоящему человеческих голоса — один грубый, явно деревенский, и другой — мягкий, бостонский тембр моего бывшего проводника Нойеса.

Пытаясь расслышать слова, которые так необъяснимо улавливал прочный пол, я также ощущал сильное движение, шорох и шарканье в комнате внизу; так что у меня не покидало ощущение, что она полна живых существ — гораздо больше, чем те немногие, чью речь я мог выделить. Точную природу этого движения крайне трудно описать, поскольку существует очень мало подходящих ориентиров. Предметы время от времени, казалось, двигались по комнате, словно сознательные существа; звук их шагов напоминал рыхлый, твердый лязг — как будто это был контакт нескоординированных поверхностей рога или твердой резины. Это было, если использовать более конкретное, но менее точное сравнение, как будто люди в свободных, щепочных деревянных туфлях шаркали и гремели по полированному дощатому полу.

Я не хотел строить предположений о природе и внешности тех, кто был ответственен за эти звуки.

Вскоре я понял, что отделить связный текст будет невозможно. Отдельные слова — включая имена Эйкели и меня самого — время от времени всплывали, особенно когда их произносил механический речевой аппарат; но их истинное значение терялось из-за отсутствия непрерывного контекста.

Сегодня я отказываюсь делать какие-либо определенные выводы из них, и даже их пугающее воздействие на меня было скорее намеком , чем откровением. Я был уверен, что подо мной собралось ужасное и ненормальное собрание; но о каких именно шокирующих обсуждениях шла речь, я не мог сказать. Любопытно, как это безоговорочное чувство злобы и кощунства пронизывало меня, несмотря на заверения Эйкели в дружелюбности Аутсайдеров.

Внимательно прислушиваясь, я начал отчетливо различать голоса, хотя и не мог разобрать большую часть сказанного. Мне казалось, что за голосами некоторых говорящих скрываются определенные типичные эмоции. Например, один из гудящих голосов нес в себе безошибочный властный оттенок; в то время как механический голос, несмотря на свою искусственную громкость и размеренность, казался подчиненным и молящим. В голосе Нойеса чувствовалась какая-то примирительная атмосфера. Остальные я не мог попытаться расшифровать. Я не услышал знакомого шепота Эйкели, но прекрасно понимал, что такой звук никогда не сможет пробиться сквозь твердый пол моей комнаты.

Я постараюсь записать несколько отдельных слов и других звуков, которые мне удалось уловить, указав, кто их произносил, насколько это в моих силах. Это было из

Речевой аппарат, с помощью которого я впервые усвоил несколько узнаваемых фраз.

(РЕЧЕСКАЯ МАШИНА)

...сам на себя навлек... отправил обратно письма и пластинку... на этом все... поражен... вижу и слышу... будь ты проклят... в конце концов, безличная сила... свежий, блестящий цилиндр... Боже мой...

(ПЕРВЫЙ ГУЛ)

«…пора остановиться… маленький и человеческий… Эйкели… мозг…»

говоря…»

(Второй жужжащий голос)

«…Ньярлатотеп… Уилмарт… записи и письма… дешевая подделка…»

(НОЙЕС)

«… (непроизносимое слово или имя, возможно, Н'га-Ктун )…»

безобидно… мир… пару недель… театрально… я же тебе уже говорил…»

(ПЕРВЫЙ ГУЛ)

«…нет причин… первоначальный план… последствия… Нойес может наблюдать…»

Раунд-Хилл… новый цилиндр… машина Нойеса…»

(НОЙЕС)

«…ну… всё твоё… здесь, внизу… место… отдыха…»

(Несколько голосов одновременно, неразличимая речь) (Много шагов, включая особенно свободные)

(Перемешивание или стук)

(Странный звук хлопанья крыльями)

(ЗВУК ЗАВОДА И ОТЪЕЗДА АВТОМОБИЛЯ) (ТИШИНА)

Вот что, по сути, донеслось до меня, когда я, застыв на той странной кровати на втором этаже заброшенного фермерского дома среди демонических холмов, услышал этот звук.

Я лежал там полностью одетый, с револьвером в правой руке и карманным фонариком в левой. Я, как уже говорил, резко проснулся; но какое-то смутное параличное состояние, тем не менее, удерживало меня в неподвижном состоянии еще долго после того, как затихли последние отголоски звуков. Где-то далеко внизу я услышал деревянное, размеренное тиканье старинных коннектикутских часов и наконец разглядел неровное храпение спящего. Эйкели, должно быть, задремал после этой странной встречи, и я вполне мог поверить, что ему это было необходимо.

Что именно думать или что делать — я не мог решить. В конце концов, что я услышал помимо того, что, судя по предыдущей информации, я мог ожидать? Разве я не знал, что безымянные Изгои теперь свободно допущены в фермерский дом? Несомненно, Эйкели был удивлен их неожиданным визитом. И все же что-то в этом обрывочном разговоре неизмеримо охладило меня, породило самые гротескные и ужасные сомнения и заставило меня горячо желать проснуться и доказать, что все это было сном. Думаю, мое подсознание уловило что-то, чего мое сознание еще не распознало. Но что насчет Эйкели? Разве он не мой друг, и разве он не возразил бы, если бы мне причинили вред? Спокойный храп внизу, казалось, высмеивал все мои внезапно обострившиеся страхи.

Возможно ли, что Эйкели был обманут и использован как приманка, чтобы заманить меня в горы с письмами, фотографиями и граммофонной пластинкой? Неужели эти существа хотели поглотить нас обоих в общую гибель, потому что мы слишком много узнали? Я снова подумал о резкости и неестественности той перемены в ситуации, которая, должно быть, произошла между предпоследним и последним письмами Эйкели. Что-то, подсказывал мне инстинкт, было ужасно не так. Всё было не так, как казалось. Тот едкий кофе, от которого я отказался, — не было ли попытки какой-то скрытой, неизвестной сущности подсыпать в него наркотик? Я должен немедленно поговорить с Эйкели и вернуть ему чувство меры. Они загипнотизировали его обещаниями космических откровений, но теперь он должен прислушаться к разуму.

Мы должны выбраться отсюда, пока не стало слишком поздно. Если у него не хватит воли, чтобы сбежать, я её восполню. Или, если я не смогу убедить его уйти, я хотя бы сам поеду. Наверняка он позволит мне взять его «Форд» и оставить его в гараже в Браттлборо. Я заметил его в сарае — дверь была оставлена незапертой и открытой теперь, когда опасность миновала, — и я полагал, что есть большая вероятность, что он готов к немедленному использованию. Та мимолетная неприязнь к Эйкели, которую я испытывал во время и после вечернего разговора, теперь исчезла. Он был в положении, очень похожем на моё, и мы должны держаться вместе. Зная о его плохом самочувствии, я не хотел будить его в это время.

Ситуация была непростой, но я понимал, что должен. В сложившихся обстоятельствах я не мог оставаться здесь до утра.

Наконец я почувствовал себя в состоянии действовать и энергично потянулся, чтобы восстановить контроль над мышцами. Поднявшись с осторожностью, скорее импульсивной, чем обдуманной, я нашел и надел шляпу, взял чемодан и спустился вниз с помощью фонарика. В нервозности я держал револьвер в правой руке, а левой рукой мог одновременно следить и за чемоданом, и за фонариком. Почему я принял эти меры предосторожности, я точно не знаю, поскольку уже направлялся будить единственного другого обитателя дома.

Спускаясь на цыпочках по скрипучей лестнице в нижний холл, я отчётливее услышал спящего и заметил, что он, должно быть, находится в комнате слева от меня — в гостиной, в которую я не заходил. Справа от меня простиралась зияющая темнота кабинета, в котором я слышал голоса. Открыв незапертую дверь гостиной, я посветил фонариком в сторону источника храпа и, наконец, направил лучи на лицо спящего. Но в следующую секунду я поспешно отвёл их в сторону и, словно кошка, помчался в холл, на этот раз моя осторожность была продиктована как разумом, так и инстинктом. Ведь спящим на диване был вовсе не Эйкели, а мой бывший проводник Нойес.

Какова же была реальная ситуация, я не мог предположить; но здравый смысл подсказывал, что безопаснее всего выяснить как можно больше, прежде чем кого-либо будить. Вернувшись в холл, я молча закрыл и запер за собой дверь гостиной, тем самым уменьшив вероятность разбудить Нойеса. Теперь я осторожно вошел в темный кабинет, где рассчитывал найти Эйкели, спящего или бодрствующего, в большом угловом кресле, которое, очевидно, было его любимым местом отдыха. Когда я приблизился, лучи моего фонарика осветили большой центральный стол, высветив один из адских цилиндров с прикрепленными к нему аппаратами для зрения и слуха, а рядом стоял речевой аппарат, готовый к подключению в любой момент. Это, подумал я, должно быть, тот самый заключенный в футляр мозг, который я слышал во время ужасного совещания; и на секунду у меня возникло извращенное желание подключить речевой аппарат и посмотреть, что он скажет.

Должно быть, подумал я, оно и сейчас ощущало мое присутствие; ведь визуальные и слуховые устройства не могли не заметить лучи моего фонарика и слабый скрип пола под ногами. Но в конце концов я не осмелился вмешиваться в его работу. Я мельком увидел, что это был новый, блестящий цилиндр с именем Эйкели, который я заметил на полке ранее вечером и о котором мой хозяин просил меня не беспокоиться. Оглядываясь назад, я могу лишь сожалеть о своей робости и жалеть, что не заставил аппарат заговорить. Бог знает, какие тайны, ужасные сомнения и вопросы...

Возможно, это прояснило бы ситуацию с личностью! Но, с другой стороны, может быть, лучше проявить милосердие и оставить все как есть.

От стола я направил фонарик в угол, где, как мне казалось, находился Эйкели, но, к своему удивлению, обнаружил, что в большом кресле никого нет, ни спящего, ни бодрствующего. С сиденья до пола тянулся знакомый старый халат, а рядом с ним на полу лежали желтый шарф и огромные бинты для ног, которые показались мне такими странными. Пока я колебался, пытаясь предположить, где может быть Эйкели и почему он так внезапно сбросил свою необходимую для больничной одежды одежду, я заметил, что странный запах и ощущение вибрации в комнате исчезли. В чем же была их причина? Любопытно мне пришло в голову, что я замечал их только рядом с Эйкели. Они были наиболее сильны там, где он сидел, и полностью отсутствовали, за исключением комнаты, где он находился, или прямо за дверями этой комнаты. Я остановился, позволяя фонарику блуждать по темному кабинету и ломая голову над объяснением того, как все изменилось.

О, если бы я тихонько покинул это место, прежде чем позволить этому свету снова осветить пустой стул! Как оказалось, я не ушел тихо, а с приглушенным криком, который, должно быть, потревожил, хотя и не совсем разбудил, спящего стражника напротив. Этот крик и все еще не прекращающийся храп Нойеса — последние звуки, которые я когда-либо слышал в этом пропитанном мрачной атмосферой фермерском доме под черным лесистым гребнем призрачной горы — в этом центре транскосмического ужаса среди одиноких зеленых холмов и бормочущих проклятия ручьев призрачной сельской местности.

Удивительно, что я в своей безумной суматохе не уронил фонарик, чемодан и револьвер, но каким-то чудом мне не удалось потерять ни одного из них. Мне действительно удалось выбраться из той комнаты и того дома, не издав ни звука, благополучно затащить себя и свои вещи в старый «Форд» в сарае и привести эту архаичную машину в движение, направляясь к какой-то неизвестной точке безопасности в черной безлунной ночи. Последовавшая поездка была похожа на бред из произведений По, Рембо или рисунков Доре, но наконец я добрался до Тауншенда. Вот и все. Если мое здравомыслие еще не поколебано, мне повезло. Иногда я боюсь того, что принесут годы, особенно после того, как была так любопытно обнаружена новая планета Плутон.

Как я уже намекнул, я, обойдя комнату фонариком, вернул его к пустому креслу; затем впервые заметил в нем некоторые предметы, которые были незаметны из-за свободных складок пустого халата. Это те самые предметы, три штуки, которые следователи не обнаружили, когда пришли позже. Как я уже сказал в начале,

В них не было ничего по-настоящему ужасающего с визуальной точки зрения. Проблема заключалась в том, к каким выводам они приводили. Даже сейчас у меня бывают моменты полусомнения — моменты, когда я отчасти принимаю скептицизм тех, кто объясняет весь мой опыт сном, нервным напряжением и бредом.

Эти три штуки были чертовски искусно сделанными конструкциями своего рода и снабжены остроумными металлическими зажимами для крепления к органическим структурам, о которых я не смею даже строить догадок. Я надеюсь — искренне надеюсь — что это были восковые творения мастера-художника, несмотря на то, что подсказывают мне мои самые сокровенные страхи. Боже мой! Этот шепот во тьме с его жутким запахом и вибрациями! Колдун, посланник, подменыш, изгой… это ужасное подавленное жужжание… и все это время в этом свежем, блестящем цилиндре на полке… бедняга… «поразительное хирургическое, биологическое, химическое и механическое мастерство»…

Предметы, лежащие в кресле, были до мельчайших деталей похожи на лицо и руки Генри Вентворта Эйкели, словно слитые с оригиналом.

Вернуться к содержанию

В горах безумия

(1931)

Я.

Я вынужден высказаться, потому что учёные отказались следовать моему совету, не зная почему. Совершенно против моей воли я должен рассказывать о причинах своего противодействия планируемому вторжению в Антарктику — с его масштабной охотой за окаменелостями и массовым вырубанием и таянием древнего ледника.

И я тем более неохотно это делаю, потому что мое предупреждение может оказаться напрасным. Сомнения в подлинности фактов, которые я должен раскрыть, неизбежны; однако, если бы я скрыл то, что покажется экстравагантным и невероятным, ничего бы не осталось. До сих пор скрытые фотографии, как обычные, так и аэрофотоснимки, сыграют мне на руку, ибо они чертовски яркие и наглядные. Тем не менее, в них будут сомневаться из-за того, насколько изощренной может быть искусная подделка. Рисунки тушью, конечно же, будут высмеиваться как явные обманы, несмотря на странность техники, которую искусствоведы должны были бы отметить и озадачить.

В конечном итоге мне приходится полагаться на суждение и авторитет немногих научных лидеров, которые, с одной стороны, обладают достаточной независимостью мышления, чтобы оценить мои данные либо по их собственным, ужасающе убедительным достоинствам, либо в свете некоторых первобытных и крайне непонятных мифологических циклов; а с другой стороны, обладают достаточным влиянием, чтобы удержать исследовательский мир в целом от любой опрометчивой и чрезмерно амбициозной программы в районе этих безумных гор. К сожалению, относительно малоизвестные люди, подобные мне и моим коллегам, связанные лишь с небольшим университетом, имеют мало шансов произвести впечатление, когда речь идет о вопросах дико странного или весьма спорного характера.

Нам также не повезло, что мы, в строгом смысле слова, не являемся специалистами в тех областях, которые в первую очередь стали предметом исследования. Как геолог, я, возглавляя экспедицию Мискатоникского университета, ставил перед собой цель получить образцы горных пород и грунта из различных частей антарктического континента, используя для этого замечательную буровую установку, разработанную профессором Фрэнком Х. Пабоди с нашего инженерного факультета. Я не стремился быть первопроходцем ни в какой другой области, кроме этой; но я надеялся, что использование этого нового механического устройства в разных точках вдоль ранее исследованных маршрутов позволит обнаружить материалы, ранее недоступные обычными методами сбора. Буровая установка Пабоди, как уже известно из наших отчетов, была уникальной и радикальной по своей легкости, портативности и способности сочетать в себе обычные методы.

Принцип артезианского бурения, сочетающийся с принципом работы небольшого круглого бурового станка, позволял быстро справляться с пластами различной твердости. Стальная головка, соединительные стержни, бензиновый двигатель, складная деревянная буровая вышка, динамитное оборудование, тросы, шнек для удаления мусора и секционные трубы для бурения скважин шириной пять дюймов и глубиной до 1000 футов – все это вместе с необходимыми принадлежностями составляло груз, не превышающий груз трех саней с семью собаками; это стало возможным благодаря искусному алюминиевому сплаву, из которого была изготовлена большая часть металлических предметов. Четыре больших самолета Dornier, специально разработанные для полетов на огромной высоте, необходимых на антарктическом плато, и оснащенные устройствами для подогрева топлива и быстрого запуска, разработанными Пабоди, могли доставить всю нашу экспедицию с базы на краю великого ледяного барьера в различные подходящие внутренние пункты, и оттуда нам бы служило достаточное количество собак.

Мы планировали охватить как можно большую территорию, насколько это позволит один антарктический сезон — или дольше, если это будет абсолютно необходимо, — работая в основном в горных хребтах и на плато к югу от моря Росса; регионах, в той или иной степени исследованных Шеклтоном, Амундсеном, Скоттом и Бердом. С частыми сменами лагерей, совершаемыми на самолете, и с расстояниями, достаточно большими для геологического значения, мы рассчитывали обнаружить беспрецедентное количество материала, особенно в докембрийских отложениях, из которых ранее удалось собрать лишь ограниченное количество антарктических образцов. Мы также хотели получить как можно большее разнообразие верхних ископаемых пород, поскольку первобытная история жизни этого мрачного царства льда и смерти имеет первостепенное значение для нашего понимания прошлого Земли. Общеизвестно, что антарктический континент когда-то был умеренным и даже тропическим, с обилием растительной и животной жизни, из которой сохранились лишь лишайники, морская фауна, паукообразные и пингвины северной окраины; и мы надеялись расширить эту информацию, сделав её более разнообразной, точной и подробной. Когда простое бурение обнаруживало следы окаменелостей, мы расширяли отверстие с помощью взрывных работ, чтобы получить образцы подходящего размера и состояния.

Наши буровые работы, проводимые на разную глубину в зависимости от перспектив верхних слоев почвы или горных пород, должны были выполняться только на открытых или почти открытых участках земли.

— Эти склоны и хребты неизбежно представляли собой сплошной лед толщиной в милю или две мили, покрывающий нижние уровни. Мы не могли позволить себе тратить глубину бурения на значительное количество простого оледенения, хотя Пабоди разработал план по установке медных электродов в толстые скопления скважин и растапливанию ограниченных участков льда током от бензинового динамо-генератора. Именно этому плану — который мы не могли осуществить иначе, как экспериментально в рамках такой экспедиции, как наша, — предлагает следовать предстоящая экспедиция Старквезера-Мура, несмотря на предупреждения, которые я высказывал с тех пор.

наше возвращение из Антарктиды.

Общественность узнала о Мискатоникской экспедиции благодаря нашим частым радиосообщениям в газеты Arkham Advertiser и Associated Press, а также благодаря более поздним статьям Пабоди и моим собственным. В нашу группу входили четыре человека из университета.

—Пабоди, Лейк с биологического факультета, Этвуд с физического факультета (также метеоролог) и я, представляющий геологический факультет и формально командующий экспедицией, — помимо шестнадцати помощников; семи аспирантов из Мискатоникского колледжа и девяти квалифицированных механиков. Из этих шестнадцати двенадцать были квалифицированными пилотами самолетов, все, кроме двоих, были компетентными радистами. Восемь из них разбирались в навигации с помощью компаса и секстанта, как и Пабоди, Этвуд и я. Кроме того, конечно, наши два корабля — деревянные бывшие китобойные суда, усиленные для ледовых условий и имеющие вспомогательный паровой двигатель, — были полностью укомплектованы экипажем. Фонд Натаниэля Дерби Пикмана, при поддержке нескольких специальных пожертвований, финансировал экспедицию; поэтому наша подготовка была чрезвычайно тщательной, несмотря на отсутствие широкой огласки. Собаки, сани, механизмы, лагерное снаряжение и несобранные части наших пяти самолетов были доставлены в Бостон, и там же были погружены наши корабли. Мы были великолепно оснащены для наших конкретных целей, и во всех вопросах, касающихся снабжения, режима, транспорта и строительства лагеря, мы извлекли пользу из превосходного примера наших многочисленных недавних и исключительно талантливых предшественников. Именно необычайное количество и известность этих предшественников сделали нашу собственную экспедицию — какой бы масштабной она ни была — столь малозаметной для всего мира.

Как сообщали газеты, мы отплыли из Бостонской гавани 2 сентября 1930 года, неспешно двигаясь вдоль побережья и через Панамский канал, останавливаясь в Самоа и Хобарте, Тасмания, где и пополнили запасы провизии. Никто из нашей исследовательской группы раньше не бывал в полярных регионах, поэтому мы все в значительной степени полагались на капитанов наших кораблей. — Дж. Б.

Дуглас, командующий бригом «Аркхэм» и исполняющий обязанности командира морской экспедиции, и Георг Торфиннссен, командующий барком «Мискатоник» — оба опытные китобои, работавшие в антарктических водах. Когда мы оставили обитаемый мир позади, солнце опускалось все ниже и ниже на севере и с каждым днем оставалось над горизонтом все дольше и дольше. Примерно на 62° южной широты мы увидели первые айсберги.

Предметы, похожие на столы, с вертикальными сторонами — и как раз перед тем, как достичь Антарктического круга, который мы пересекли 20 октября с соответствующими своеобразными церемониями, нас сильно беспокоил полевой лед. Падение температуры сильно беспокоило меня после нашего долгого путешествия по тропикам, но я старался подготовиться к более суровым испытаниям. Во многих случаях меня очень очаровывали любопытные атмосферные явления; среди них — поразительно яркий мираж — первый, который я когда-либо видел, — в котором

Далекие айсберги превратились в зубчатые стены невообразимых космических замков.

Прорвавшись сквозь лед, который, к счастью, не был ни толстым, ни обширным, мы снова вышли на открытую воду в точке с координатами 67° южной широты и 175° восточной долготы.

Утром 26 октября на юге появилась сильная «морская завеса», и до полудня мы все ощутили волнующее волнение, увидев перед собой огромную, высокую и покрытую снегом горную цепь, которая раскинулась и покрыла всю переднюю панораму. Наконец мы встретили форпост великого неизвестного континента и его загадочного мира замерзшей смерти. Эти вершины, очевидно, были Адмиралтейским хребтом, открытым Россом, и теперь нашей задачей было обогнуть мыс Адаре и проплыть вдоль восточного побережья Земли Виктории к нашей предполагаемой базе на берегу залива Мак-Мердо у подножия вулкана Эребус на южной широте 77° 9'.

Последний отрезок пути был ярким и захватывающим: величественные, окутанные тайной вершины постоянно возвышались на западе, а низкое северное солнце в полдень или еще более низкое, касающееся горизонта южное солнце в полночь озаряли своими туманными красноватыми лучами белый снег, голубоватый лед, водные пути и черные участки обнаженных гранитных склонов. По безлюдным вершинам проносились яростные, прерывистые порывы ужасного антарктического ветра; его ритмы порой смутно напоминали дикую, полуразумную музыкальную дудочку с нотами, простирающимися в широком диапазоне, и которые по какой-то подсознательной мнемонической причине казались мне тревожными и даже смутно ужасными. Что-то в этой картине напомнило мне странные и тревожные азиатские картины Николая Рериха, а также еще более странные и тревожные описания зловещего легендарного плато Ленг, которые встречаются в ужасающем «Некрономиконе» безумного араба Абдул Альхазреда. Позже я довольно сильно пожалел, что вообще когда-либо заглядывал в эту чудовищную книгу в университетской библиотеке.

Седьмого ноября, временно потеряв из виду западный хребет, мы пролетели мимо острова Франклина; а на следующий день впереди разглядели конусы гор Эребус и Террор на острове Росс, а за ними — длинную линию гор Парри. Теперь на востоке простиралась низкая белая линия огромного ледяного барьера, поднимающегося перпендикулярно на высоту 200 метров.

Высота горы была близка к скалистым утесам Квебека и знаменовала конец судоходства на юг. Во второй половине дня мы вошли в залив Мак-Мердо и остановились у побережья, в тени дымящейся горы Эребус. Сланцевая вершина возвышалась на востоке на высоту около 12 700 футов, словно японская гравюра со священной Фудзиямы; а за ней возвышалась белая, призрачная гора Террор высотой 10 900 футов, ныне потухший вулкан. Из Эребуса периодически поднимались клубы дыма, и один из аспирантов — блестящий молодой человек по имени Дэнфорт — указал на то, что выглядело как лава на...

заснеженный склон; замечание о том, что эта гора, обнаруженная в 1840 году, несомненно, послужила источником образа для По, когда он семь лет спустя писал о...

—лава, которая неустанно катится

Их сернистые потоки низвергаются вниз по реке Яанек.

В самых отдаленных уголках полюса —

Стон, когда они скатываются с горы Яанек

В пределах северного полюса.

Дэнфорт был большим любителем необычной литературы и много говорил о По. Меня самого заинтересовала антарктическая сцена из единственного длинного рассказа По — тревожного и загадочного Артура Гордона Пима. На бесплодном берегу и на высоком ледяном барьере на заднем плане кричали и хлопали плавниками бесчисленные причудливые пингвины; в то время как на воде можно было увидеть множество толстых тюленей, плавающих или распластавшихся на больших медленно дрейфующих кусках льда.

На небольших лодках мы совершили сложную высадку на острове Росса вскоре после полуночи 9-го числа, неся с собой кабель с каждого из кораблей и готовясь к разгрузке припасов с помощью системы буев. Наши ощущения при первом ступлении на антарктическую землю были пронзительными и сложными, хотя к этому моменту экспедиции Скотта и Шеклтона уже опередили нас. Наш лагерь на замерзшем берегу у склона вулкана был лишь временным; штаб располагался на борту « Аркхема». Мы высадили все наше буровое оборудование, собак, сани, палатки, провизию, бензобаки, экспериментальное оборудование для таяния льда, обычные и воздушные фотоаппараты, детали самолетов и другие принадлежности, включая три небольших портативных беспроводных устройства (помимо тех, что были в самолетах), способных поддерживать связь с большим оборудованием «Аркхема» из любой части антарктического континента, которую мы могли бы посетить. Корабль, поддерживавший связь с внешним миром, должен был передавать пресс-релизы в Аркхэм. Мощная радиостанция газеты «Advertiser» на мысе Кингспорт-Хед, штат Массачусетс. Мы надеялись завершить нашу работу за одно антарктическое лето; но если это окажется невозможным, мы перезимуем на « Аркхеме», а « Мискатоник» отправим на север до замерзания льда за припасами на следующее лето.

Мне нет необходимости повторять то, что газеты уже опубликовали о нашей ранней работе: о нашем восхождении на гору Эребус; об успешном бурении скважин в нескольких точках острова Росс и об удивительной скорости, с которой оборудование Пабоди выполняло эту работу, даже сквозь твердые слои породы; о нашем предварительном испытании небольшого оборудования для таяния льда; о нашем опасном восхождении на Большой Барьер с санями и припасами; и о нашей окончательной сборке пяти огромных самолетов.

Разбить лагерь на вершине заграждения. Состояние нашей земельной группы — двадцать человек и 55

Аляскинские ездовые собаки — это было замечательно, хотя, конечно, до сих пор мы не сталкивались с действительно разрушительными температурами или ветрами. В основном, температура колебалась от нуля до 20 или 25 градусов выше нуля, и наш опыт зим в Новой Англии приучил нас к суровым условиям такого рода. Лагерь-укрепитель был полупостоянным и предназначался для хранения бензина, провизии, динамита и других припасов. Для перевозки самого исследовательского материала требовалось всего четыре наших самолета, пятый же оставался с пилотом и двумя людьми с кораблей на складе, чтобы обеспечить возможность добраться до нас из Аркхема в случае, если все наши исследовательские самолеты будут потеряны.

Позже, когда мы перестали использовать остальные самолеты для перевозки оборудования, мы стали задействовать один или два самолета в челночных перевозках между этим складом и другой постоянной базой на большом плато, расположенном в 600-700 милях к югу, за ледником Бирдмор. Несмотря на почти единодушные сообщения об ужасных ветрах и бурях, обрушивающихся с плато, мы решили отказаться от промежуточных баз, рискнув ради экономии и вероятной эффективности.

В радиопередачах сообщалось о захватывающем дух четырехчасовом беспосадочном полете нашей эскадрильи 21 ноября над высокими шельфовыми льдами, с огромными вершинами, возвышающимися на западе, и непостижимой тишиной, в которой эхом отдавался звук наших двигателей.

Ветер доставлял нам лишь умеренные неудобства, а радиокомпасы помогали нам пробиться сквозь единственный густый туман, с которым мы столкнулись. Когда впереди показалась огромная возвышенность между 83° и 84° широты, мы поняли, что достигли ледника Бирдмор, крупнейшего долинного ледника в мире, и что замерзшее море теперь уступает место мрачному гористому побережью. Наконец мы по-настоящему вошли в белый, вечно мертвый мир крайнего юга, и, осознав это, увидели вдали на востоке вершину горы Нансен, возвышающуюся почти на 15 000 футов.

Успешное создание южной базы над ледником на широте 86° 7', восточной долготе 174° 23', а также феноменально быстрые и эффективные буровые работы и взрывные работы, проведенные в различных точках, до которых мы добирались на санях и совершали короткие перелеты на самолетах, — все это стало частью истории; как и трудное и триумфальное восхождение на гору Нансен Пабоди и двух аспирантов.

—Гедни и Кэрролл— 13–15 декабря. Мы находились на высоте около 8500 футов над уровнем моря, и когда экспериментальное бурение показало наличие твердой земли всего в двенадцати футах от снега и льда в некоторых местах, мы активно использовали небольшое плавильное оборудование и пробуренные скважины, а также проводили взрывные работы во многих местах, где ни один из предыдущих исследователей даже не думал добывать образцы минералов. Полученные таким образом докембрийские граниты и песчаники подтвердили наше предположение о том, что это плато однородно с...

Большая часть континента находится на западе, но несколько отличается от частей, расположенных восточнее Южной Америки, — которые, как мы тогда считали, образуют отдельный и меньший континент, отделенный от большего замерзшим соединением морей Росса и Уэдделла, хотя Берд впоследствии опроверг эту гипотезу.

В некоторых образцах песчаника, подвергнутых взрыву и обработке зубилом после того, как бурение выявило их природу, мы обнаружили весьма интересные окаменелые отметины и фрагменты.

— в частности, папоротники, водоросли, трилобиты, криноиды и такие моллюски, как лингулы и гастероподы, — все они, казалось, имели реальное значение в связи с первобытной историей региона. Также обнаружилось странное треугольное, исчерченное пятно диаметром около фута, которое Лейк собрал из трех фрагментов сланца, извлеченных из глубокого взрывного отверстия. Эти фрагменты были найдены к западу, недалеко от хребта Королевы Александры; и Лейк, как биолог, счел это любопытное пятно необычайно загадочным и провокационным, хотя, на мой геологический взгляд, оно выглядело не совсем так, как некоторые из волнообразных эффектов, довольно распространенных в осадочных породах. Поскольку сланец — это не что иное, как метаморфическое образование, в которое вдавливается осадочный слой, и поскольку само давление вызывает странные искажающие эффекты на любых существующих пятнах, я не видел причин для особого удивления по поводу исчерченной впадины.

6 января 1931 года Лейк, Пабоди, Данфорт, все шестеро студентов, четверо механиков и я пролетели прямо над Южным полюсом на двух больших самолетах, один раз будучи вынуждены совершить посадку из-за внезапного сильного ветра, который, к счастью, не перерос в типичную бурю. Это был, как писали в газетах, один из нескольких наблюдательных полетов; во время других мы пытались обнаружить новые топографические особенности в районах, недоступных предыдущим исследователям. Наши первые полеты в этом отношении оказались разочаровывающими; хотя они и позволили нам увидеть несколько великолепных примеров богатых фантастических и обманчивых миражей полярных регионов, краткие предварительные впечатления от которых нам уже довелось получить во время нашего морского путешествия.

Вдали, в небе, парили горы, словно заколдованные города, и часто весь белый мир растворялся в золотой, серебряной и алой стране дунсанийских мечтаний и предвкушения приключений под магией низкого полуночного солнца.

В пасмурные дни нам было довольно сложно летать, поскольку заснеженная земля и небо имели тенденцию сливаться в одну мистическую опалесцирующую пустоту без видимого горизонта, обозначающего границу между ними.

В конце концов мы решили осуществить наш первоначальный план: пролететь 500 миль на восток на всех четырех разведывательных самолетах и создать новую базу в точке, которая, как мы ошибочно полагали, находилась бы на меньшем континентальном делении. Полученные там геологические образцы должны были быть использованы для...

Это было желательно для целей сравнения. Наше здоровье до сих пор оставалось превосходным; лимонный сок хорошо компенсировал постоянный рацион из консервов и соли, а температура, как правило, была выше нуля, что позволяло нам обходиться без самых толстых мехов. Сейчас была середина лета, и, если мы поспешим и позаботимся, то, возможно, сможем закончить работу к марту и избежать утомительной зимовки в долгую антарктическую ночь. Несколько свирепых ветров обрушились на нас с запада, но мы избежали ущерба благодаря мастерству Этвуда, который сконструировал примитивные укрытия для самолетов и ветрозащитные экраны из тяжелых снежных блоков, а также укрепил снегом основные постройки лагеря. Наша удача и эффективность были поистине невероятными.

Внешний мир, конечно, знал о нашей программе, и ему также рассказали о странном и настойчивом желании Лейка отправиться на запад — или, скорее, на северо-запад — в разведывательную экспедицию перед нашим радикальным переездом на новую базу. По-видимому, он долго и с пугающе радикальной смелостью размышлял над этим треугольным полосатым узором в сланце; он усматривал в нем определенные противоречия в природе и геологическом периоде, которые разжигали его любопытство до предела и заставляли его жаждать пробурить еще больше скважин и произвести взрывы в простирающемся на запад пласте, к которому, очевидно, принадлежали извлеченные фрагменты. Он был странным образом убежден, что этот отпечаток — след какого-то громоздкого, неизвестного и совершенно не поддающегося классификации организма, находящегося на значительно более продвинутой стадии эволюции, несмотря на то, что порода, на которой он был обнаружен, относится к настолько древнему периоду — кембрийскому, если не докембрийскому, — что исключает вероятное существование не только всей высокоразвитой жизни, но и любой жизни выше стадии одноклеточного организма или, в лучшем случае, трилобита. Эти фрагменты с их странным отпечатком должны были быть возрастом от 500 миллионов до тысячи миллионов лет.

II.

Полагаю, массовое воображение активно отреагировало на наши радиосообщения о начале путешествия Лейка на северо-запад, в регионы, никогда не ступавшие на ноги человека и не постигавшиеся человеческим воображением; хотя мы и не упомянули о его смелых надеждах на революционизацию всей биологии и геологии. Его предварительное, скучное путешествие на санях с 11 по 18 января с Пабоди и пятью другими людьми…

Несмотря на гибель двух собак в результате падения при пересечении одного из огромных ледяных хребтов, экспедиция принесла с собой все больше и больше архейского сланца; и даже меня заинтересовало необычайное обилие явных ископаемых отметок в этом невероятно древнем слое. Однако эти отметины принадлежали очень примитивным формам жизни, и в этом не было никакого большого парадокса, кроме того, что любые формы жизни должны встречаться в породах, столь явно докембрийского периода, каким этот казался; поэтому я по-прежнему не понимал смысла просьбы Лейка о перерыве в нашей программе экономии времени — перерыве, требующем использования всех четырех инструментов.

Самолеты, множество людей и все механическое оборудование экспедиции. В конце концов, я не наложил вето на план, хотя и решил не сопровождать группу, направлявшуюся на северо-запад, несмотря на просьбу Лейка о моей геологической консультации. Пока они будут в отъезде, я останусь на базе с Пабоди и пятью людьми и буду разрабатывать окончательные планы по перемещению на восток. В рамках подготовки к этому переброске один из самолетов начал доставлять хороший запас бензина из залива Мак-Мердо, но это могло подождать. Я оставил с собой одни сани и девять собак, поскольку неразумно оставаться без возможного транспорта в совершенно безлюдном мире вечной смерти.

Как все помнят, субэкспедиция Лейка в неизвестность передавала собственные сообщения с коротковолновых передатчиков на самолетах; эти сообщения одновременно принимались нашим оборудованием на южной базе и аппаратом « Аркхэм» в заливе Мак-Мердо, откуда передавались во внешний мир на длинах волн до пятидесяти метров. Отправление состоялось 22 января в 4 часа утра; и первое беспроводное сообщение, которое мы получили, пришло всего через два часа, когда Лейк сообщил о спуске и начале небольшого ледоплавильного бурения в точке примерно в 300 милях от нас. Шесть часов спустя пришло второе, очень взволнованное сообщение о лихорадочной, подобной бобровой, работе по бурению и взрыву неглубокой шахты; кульминацией которой стало обнаружение фрагментов сланца с несколькими отметинами, приблизительно похожими на ту, которая вызвала первоначальное недоумение.

Три часа спустя в кратком сообщении было объявлено о возобновлении полета, несмотря на сильный и пронизывающий шторм; и когда я отправил сообщение с протестом против дальнейших опасностей, Лейк коротко ответил, что его новые экземпляры оправдывают любую опасность. Я видел, что его возбуждение достигло кульминации в бунте, и что я ничего не могу сделать, чтобы остановить этот безрассудный риск для успеха всей экспедиции; но было ужасно думать о том, как он все глубже и глубже погружается в эту коварную и зловещую белую бескрайнюю пустыню бурь и непостижимых тайн, которая простиралась примерно на 1500 миль до полуизвестной, полуподозреваемой береговой линии Земель Королевы Марии и Нокса.

Затем, примерно через полтора часа, пришло это вдвойне восторженное сообщение с движущегося самолета Лейка, которое почти перевернуло мои чувства и заставило меня пожалеть, что я не поехал с компанией.

«22:05 В полете. После снегопада заметил впереди горный хребет, более высокий, чем любой из ранее виденных. Возможно, он равен Гималаям, учитывая высоту плато. Предполагаемая широта 76° 15', долгота 113° 10' в.д. Простирается насколько хватает глаз справа и слева. Подозреваю наличие двух дымящихся конусов. Все вершины черные и без снега. Сильный ветер, дующий с них, затрудняет навигацию».

После этого Пабоди, мужчины и я, затаив дыхание, склонились над телефонной трубкой.

Мысль об этом титаническом горном массиве в 700 милях отсюда разожгла в нас глубочайшее чувство приключения; и мы радовались тому, что наша экспедиция, если не мы сами, то, возможно, и открыла его. Через полчаса Лейк снова позвал нас.

«Самолет Моултона совершил вынужденную посадку на плато в предгорьях, но никто не пострадал, и, возможно, его удастся отремонтировать. Передаст необходимые вещи трем другим для возвращения или дальнейшего перемещения, если потребуется, но сейчас больше не нужно совершать тяжелые авиаперелеты».

Горы превосходят все, что можно себе представить. Я лечу на разведку на самолете Кэрролла, сбросив весь вес. Вы даже представить себе не можете ничего подобного.

Самые высокие вершины должны превышать 35 000 футов. Эверест выбывает из гонки. Этвуд будет определять высоту с помощью теодолита, пока мы с Кэрроллом поднимаемся. Вероятно, он ошибся насчет конусов, потому что образования выглядят слоистыми. Возможно, это докембрийский сланец с примесью других слоев. Странные эффекты на горизонте — правильные участки кубов, прилепившиеся к самым высоким вершинам. Все это выглядит чудесно в красно-золотом свете низкого солнца. Как страна тайн во сне или врата в запретный мир неизведанных чудес. Жаль, что тебя нет здесь, чтобы изучать это.

Хотя формально было время сна, никто из нас, слушателей, ни на секунду не подумал о том, чтобы лечь спать. Вероятно, в Мак-Мердо-Саунд, где также поступали сообщения из склада припасов и с корабля « Аркхэм» , действовала примерно та же ситуация ; капитан Дуглас передал звонок, поздравив всех с важной находкой, и Шерман, оператор склада, поддержал его слова. Мы, конечно, сожалели о поврежденном самолете, но надеялись, что его можно будет легко починить. Затем, в 23:00, поступил еще один звонок из Лейка.

«Поднимаемся вместе с Кэрроллом по самым высоким предгорьям. В нынешнюю погоду не осмеливаемся покорять действительно высокие вершины, но попробуем позже. Восхождение ужасно сложное и трудное на такой высоте, но оно того стоит. Большой, довольно массивный горный хребет, поэтому оттуда ничего не видно. Главные вершины превосходят Гималаи и выглядят очень необычно. Хребет похож на докембрийский сланец, с явными признаками множества других поднятых пластов».

Я ошибался насчет вулканической активности. В любом направлении вулканизм распространяется дальше, чем мы можем видеть.

Сметено со снега на высоте около 21 000 футов. Причудливые образования на склонах самых высоких гор. Большие низкие квадратные блоки с идеально вертикальными сторонами и прямоугольными рядами низких вертикальных валов, похожие на старые азиатские замки, цепляющиеся за крутые горы на картинах Рериха. Впечатляет издалека. Пролетев близко к некоторым из них, Кэрролл подумал, что они образованы из более мелких отдельных частей, но это, вероятно, результат выветривания. Большинство краев раскрошились и закруглились, как будто подвергались воздействию бурь и климатических изменений в течение миллионов лет. Части, особенно верхние, кажутся состоящими из более светлой породы, чем любые видимые слои на самих склонах, отсюда, очевидно, кристаллическое происхождение. Полет с близкого расстояния.

Здесь много входов в пещеры, некоторые из них необычно правильной формы, квадратные или полукруглые. Вам обязательно нужно приехать и осмотреть их. Кажется, я видел крепостную стену прямо на вершине одной из вершин. Высота, по-видимому, около 30 000–35 000 футов. Я нахожусь на высоте 21 500 футов.

Я сам, в дьявольски пронизывающем холоде. Ветер свистит и свистит в перевалах, проникая в пещеры и выходя из них, но пока никакой опасности полететь не представляю».

С тех пор еще полчаса Лейк продолжал болтать без умолку и выразил намерение подняться на некоторые вершины пешком. Я ответил, что присоединюсь к нему, как только он сможет прислать самолет, и что мы с Пабоди разработаем оптимальный план по поставке бензина — где и как сосредоточить наши запасы, учитывая изменившийся характер экспедиции. Очевидно, что буровые работы Лейка, а также его деятельность с самолетом, потребуют большой поставки топлива для новой базы, которую он должен был основать у подножия гор; и было возможно, что перелет на восток в этом сезоне все-таки не состоится. В связи с этим я позвонил капитану Дугласу и попросил его достать как можно больше топлива с кораблей и подняться на барьер с единственной собачьей упряжкой, которую мы там оставили. Нам действительно нужно было проложить прямой маршрут через неизвестный регион между Лейком и заливом Мак-Мердо.

Позже Лейк позвонил мне и сказал, что решил оставить лагерь там, где самолет Моултона потерпел крушение, и где ремонтные работы уже несколько продвинулись. Ледяной покров был очень тонким, местами виднелась темная земля, и он собирался пробурить скважины и сделать взрывы именно в этом месте, прежде чем отправляться в санные походы или альпинистские экспедиции. Он говорил о неописуемом величии всей этой картины и о странном ощущении, которое он испытывал, находясь в тени огромных безмолвных вершин, ряды которых взмывали вверх, словно стена, достигающая неба на краю света. Теодолитические наблюдения Этвуда показали, что высота пяти самых высоких вершин составляет от 30 000 до 34 000 футов. Ветреная природа местности явно беспокоила Лейка, поскольку свидетельствовала о периодическом существовании невероятных штормов, превосходящих все, с чем мы сталкивались до сих пор. Его лагерь находился чуть более чем в пяти милях от того места, где резко поднимались более высокие предгорья. В его словах, промелькнувших в ледяной пустоте в 700 миль, я почти уловил нотку подсознательной тревоги, когда он призывал всех поторопиться и как можно скорее разобраться с этим странным новым регионом. Сейчас он собирался отдохнуть после непрерывного дня работы, отличавшейся почти беспрецедентной скоростью, напряженностью и результатами.

Утром у меня состоялся трехсторонний радиоразговор с Лейком и капитаном.

Дуглас находился на своих значительно удаленных друг от друга базах; и было решено, что один из самолетов Лейка прилетит на мою базу за Пабоди, пятью мужчинами и мной, а также за всем топливом, которое он сможет взять с собой. Остальной вопрос с топливом будет зависеть от

Решение о поездке на восток можно было отложить на несколько дней, поскольку у Лейка было достаточно ресурсов для немедленного обогрева лагеря и бурения скважин. В конце концов, старую южную базу следует пополнить запасами; но если мы отложим поездку на восток, мы не будем использовать ее до следующего лета, а тем временем Лейку придется отправить самолет, чтобы исследовать прямой маршрут между его новыми горами и заливом Мак-Мердо.

Мы с Пабоди готовились закрыть нашу базу на короткий или длительный период, в зависимости от обстоятельств. Если бы мы зимовали в Антарктиде, мы, вероятно, полетели бы прямо с базы Лейка в Аркхам , не возвращаясь на это место. Некоторые из наших конических палаток уже были укреплены блоками твердого снега, и теперь мы решили завершить работу по созданию постоянного эскимосского поселения. Благодаря очень большому запасу палаток, у Лейка было все необходимое для его базы даже после нашего прибытия. Я передал по радио, что мы с Пабоди будем готовы к перемещению на северо-запад после одного дня работы и одной ночи отдыха.

Однако после 16:00 наша работа не была очень напряженной; примерно в это время Лейк начал присылать самые необычные и волнующие сообщения. Его рабочий день начался неблагоприятно, поскольку аэрофотосъемка почти обнаженных скальных поверхностей показала полное отсутствие тех архейских и первобытных слоев, которые он искал и которые составляли значительную часть колоссальных вершин, возвышающихся на заманчивом расстоянии от лагеря.

Большинство увиденных пород, по-видимому, представляли собой юрские и команчские песчаники, а также пермские и триасовые сланцы, с редкими блестящими черными обнажениями, указывающими на наличие твердого сланцевого угля. Это несколько обескуражило Лейка, чьи планы зависели от обнаружения образцов, возраст которых превышал 500 миллионов лет. Ему стало ясно, что для того, чтобы извлечь архейскую сланцевую жилу, в которой он обнаружил странные отметины, ему придется совершить долгий путь на санях от этих предгорий к крутым склонам самих гигантских гор.

Тем не менее, он решил провести бурение в этом районе в рамках общей программы экспедиции; поэтому он установил буровую установку и поручил пяти рабочим работать с ней, пока остальные заканчивали обустройство лагеря и ремонтировали поврежденный самолет. Для первого отбора проб была выбрана самая мягкая из видимых пород — песчаник примерно в четверти мили от лагеря; и буровая установка отлично продвигалась без значительных дополнительных взрывных работ. Примерно через три часа после первого действительно мощного взрыва раздались крики буровой бригады; и молодой Гедни — исполняющий обязанности бригадира — ворвался в лагерь с ошеломляющей новостью.

Они наткнулись на пещеру. В начале бурения песчаник уступил место жиле команчского известняка, богатого мельчайшими окаменелостями головоногих моллюсков, кораллов и т.д.

эхини и спирифера, а также отдельные упоминания кремнистых губок и костей морских позвоночных — последние, вероятно, принадлежали телиостам, акулам и ганоидам.

Само по себе это было достаточно важно, поскольку позволило экспедиции обнаружить первые на сегодняшний день окаменелости позвоночных; но когда вскоре после этого буровая головка провалилась сквозь слой в кажущееся пустое пространство, среди археологов прокатилась совершенно новая и вдвойне сильная волна волнения. Мощный взрыв раскрыл подземную тайну; и теперь, сквозь рваное отверстие, возможно, пяти футов в поперечнике и трех футов в толщину, перед нетерпеливыми искателями предстал участок неглубокой известняковой впадины, выдолбленной более пятидесяти миллионов лет назад просачивающимися грунтовыми водами давно минувшего тропического мира.

Этот полый слой имел глубину не более семи-восьми футов, но простирался во все стороны и имел свежий, слегка движущийся воздух, что указывало на его принадлежность к обширной подземной системе. Его потолок и пол были обильно покрыты крупными сталактитами и сталагмитами, некоторые из которых сходились в столбчатую форму; но важнее всего было огромное количество раковин и костей, которые местами почти забивали проход. Смытые с неизвестных зарослей мезозойских древовидных папоротников и грибов, а также лесов третичных саговников, веерных пальм и примитивных покрытосеменных растений, эти костные отложения содержали представителей большего количества видов животных мелового, эоценового и других периодов, чем величайший палеонтолог смог бы сосчитать или классифицировать за год. Моллюски, панцири ракообразных, рыбы, амфибии, рептилии, птицы и ранние млекопитающие — большие и малые, известные и неизвестные. Неудивительно, что Гедни с криками побежал обратно в лагерь, и неудивительно, что все остальные бросили работу и бросились сломя голову сквозь пронизывающий холод к тому месту, где высокая буровая вышка отмечала новооткрытые врата в тайны недр земли и исчезнувших эонов.

Удовлетворив первое острое чувство любопытства, Лейк набросал сообщение в своем блокноте и приказал молодому Моултону бежать обратно в лагерь, чтобы отправить его по радио. Это было мое первое сообщение об открытии, и в нем говорилось об идентификации ранних раковин, костей ганоидов и плакодерм, остатков лабиринтодонтов и текодонтов, фрагментов черепа больших мозозавров, позвонков и бронепластин динозавров, зубов и костей крыльев птеродактилей, обломков археоптерикса, зубов миоценовых акул, примитивных черепов птиц, а также черепов, позвонков и других костей архаичных млекопитающих, таких как палеотерии, мечехвосты, диноцеразные, эогиппи, ореодоны и титанотерии. Ничего столь же недавнего, как мастодонт, слон, настоящий верблюд, олень или крупный рогатый скот, обнаружено не было; Таким образом, Лейк пришел к выводу, что последние отложения образовались в олигоцене, и что этот полый слой находился в своем нынешнем высохшем, мертвом и недоступном состоянии в течение определенного времени.

по меньшей мере тридцать миллионов лет.

С другой стороны, преобладание очень ранних форм жизни было в высшей степени необычайным. Хотя известняковое образование, судя по таким типичным вкрапленным окаменелостям, как вентрикулиты, было однозначно и безошибочно команчским и ни на частицу более ранним, свободные фрагменты в полости содержали удивительную долю организмов, которые до сих пор считались характерными для гораздо более древних периодов — даже рудиментарных рыб, моллюсков и кораллов, относящихся к силуру или ордовику. Неизбежно следует вывод, что в этой части мира существовала замечательная и уникальная степень преемственности между жизнью более чем 300

миллионы лет назад и всего тридцать миллионов лет назад. Насколько эта непрерывность простиралась за пределы олигоцена, когда пещера закрылась, разумеется, не поддается никаким предположениям. В любом случае, наступление ужасного льда в плейстоцене около 500 000 лет назад — всего лишь вчерашний день по сравнению с возрастом этой полости — должно было положить конец всем первобытным формам, которым в этом районе удалось пережить свой обычный период существования.

Лейк не удовлетворился первым сообщением и приказал написать и отправить через снег в лагерь еще одно, прежде чем Моултон смог вернуться. После этого Моултон остался у радиостанции в одном из самолетов, передавая мне — и в Аркхэм для передачи во внешний мир — частые приписки, которые Лейк посылал ему через череду гонцов. Те, кто следил за газетами, помнят волнение, вызванное среди ученых сообщениями того дня — сообщениями, которые, наконец, спустя столько лет, привели к организации той самой экспедиции Старквезера-Мура, от целей которой я так хочу отговорить. Лучше я передам сообщения буквально так, как их прислал Лейк, и так, как наш оператор базы Мактиг перевел их со стенографии.

«Фаулер сделал открытие первостепенной важности в фрагментах песчаника и известняка, оставшихся после взрывов. Несколько отчетливых треугольных полосатых отпечатков, подобных тем, что встречаются в архейском сланце, доказывают, что источник сохранился с более чем 600 миллионов лет назад до команчской эпохи, не претерпев существенных морфологических изменений и уменьшения среднего размера».

Команчские печатные издания, по-видимому, более примитивны или даже декадентски устарели, чем более старые. Подчеркивается важность открытий в печати. Это будет означать для биологии то же, что Эйнштейн означал для математики и физики. Это согласуется с моей предыдущей работой и усиливает выводы. Похоже, это указывает, как я и предполагал, на то, что Земля

«Произошёл целый цикл или циклы органической жизни, предшествовавшие известному циклу, начавшемуся с архейских клеток. Эволюция и специализация начались не позднее, чем тысячи миллионов лет назад, когда планета была молодой и недавно непригодной для жизни каких-либо форм или нормальной протоплазматической структуры. Возникает вопрос: когда, где и как происходило развитие?»

————————

«Позже. При исследовании некоторых фрагментов скелетов крупных наземных и морских ящеров и примитивных млекопитающих обнаружены необычные локальные раны или повреждения костной структуры, не характерные для каких-либо известных хищных или плотоядных животных любого периода. Двух типов — прямые, проникающие повреждения и, по-видимому, рубящие надрезы. Один или два случая чисто отсеченных костей. Поврежденных образцов немного. Отправляю в лагерь за электрическими фонарями. Расширю зону поиска под землей, отрубая сталактиты».

————————

«Ещё позже. Нашли необычный фрагмент мыльного камня диаметром около шести дюймов и толщиной полтора дюйма, совершенно не похожий ни на одно видимое местное геологическое образование. Зеленоватый, но никаких признаков, позволяющих определить его период, нет. Обладает любопытной гладкостью и правильностью формы. По форме напоминает пятиконечную звезду с отломанными концами и признаками спайности во внутренних углах и в центре поверхности. Небольшое гладкое углубление в центре цельной поверхности. Вызывает большой интерес к происхождению и выветриванию. Вероятно, это какая-то аномалия воздействия воды. Кэрролл, используя увеличительное стекло, считает, что может различить дополнительные геологические признаки. Группы крошечных точек, расположенных в правильных узорах. Собаки начинают беспокоиться во время работы и, похоже, ненавидят этот мыльный камень. Нужно проверить, есть ли у него какой-нибудь необычный запах. Сообщу ещё раз, когда Миллс вернётся с рассветом, и мы начнём работы в подземной части».

————————

«22:15 Важное открытие. Оррендорф и Уоткинс, работая под землей в 21:45 при свете, обнаружили чудовищную бочкообразную окаменелость совершенно неизвестной природы; вероятно, растительного происхождения, если только это не переросший экземпляр неизвестной морской лучистой рыбы. Ткань, очевидно, сохранилась благодаря минеральным солям. Прочная, как кожа, но местами сохранила удивительную гибкость. Следы отломанных частей на концах и по бокам. Длина от конца до конца шесть футов, центральный диаметр 3,5 фута, сужающаяся форма.

Длина с каждого конца — около 30 см. Похожа на бочку с пятью выпуклыми гребнями вместо стержней. Боковые обломки, похожие на тонкие стебельки, расположены на экваторе посередине этих гребней. В бороздках между гребнями видны причудливые наросты. Гребни или крылья, которые складываются и расправляются, как веера. Все сильно повреждены, кроме одного, что обеспечивает размах крыльев почти в два метра. Расположение напоминает некоторых чудовищ из первобытных мифов, особенно легендарных Древних из Некрономикона. Эти крылья кажутся мембранными, натянутыми на каркас из железистых трубок. На кончиках крыльев видны крошечные отверстия в каркасных трубках. Концы тела сморщены, не давая никаких подсказок о внутреннем строении или о том, что там отломано. Нужно будет провести вскрытие, когда вернемся в лагерь.

Не могу определить, растительное это или животное. Многие черты явно свидетельствуют о невероятной примитивности. Все взялись за вырезание сталактитов и поиски новых образцов. Найдены дополнительные кости со шрамами, но с ними придется подождать. Проблемы с собаками. Они не выдержат новый образец и, вероятно, разорвут его на куски, если мы не будем держать его на расстоянии.

————————

«Внимание, Дайер, Пабоди, Дуглас. Вопрос высшей важности…»

Я бы сказал, что это нечто трансцендентное — нечто важное. Аркхэм должен немедленно передать информацию на станцию Кингспорт-Хед. Странные бочкообразные наросты — это архейское явление, оставившее следы в камнях. Миллс, Будро и Фаулер обнаруживают скопление из тринадцати таких наростов в подземной точке в сорока футах от устья. Они смешаны с причудливо округлыми и сформированными фрагментами мыльного камня, меньшими по размеру, чем один из ранее найденных — звездообразными, но без следов разрушения, за исключением некоторых точек. Из органических образцов восемь, по-видимому, целы, со всеми придатками.

Все предметы вывели на поверхность, отводя собак на расстояние. Они терпеть их не могут. Внимательно опишите их и повторите описание для точности. В газетах это должно быть указано правильно.

«Объекты имеют длину восемь футов по всей поверхности. Шестифутовый пятигребенчатый туловище, диаметр центральной части 3,5 фута, диаметр концов 1 фут. Темно-серый, гибкий и невероятно прочный. Семифутовые перепончатые крылья того же цвета, найденные в сложенном виде, расправленные из борозд между гребнями».

Каркас крыльев трубчатый или железистый, светло-серого цвета, с отверстиями на кончиках крыльев. Расправленные крылья имеют зазубренные края. Вокруг экватора, по одному на центральной вершине каждого из пяти вертикальных, похожих на стержни, гребней, расположены пять систем светло-серых гибких щупалец, плотно сложенных к туловищу, но способных растягиваться до максимальной длины более 90 см. Подобны щупальца.

примитивного криноида. Одиночные стебли диаметром 3 дюйма, ветвится после 6

на протяжении 8 дюймов разветвляется на пять подстеблей, каждый из которых после 8 дюймов разветвляется на пять небольших, сужающихся к концу щупалец или отростков, в результате чего каждый стебель имеет в общей сложности 25 щупалец.

«В верхней части туловища расположена тупая, выпуклая шея светло-серого цвета с жаберными выступами, на которой виднеется желтоватая пятиконечная голова, напоминающая морскую звезду, покрытая трехдюймовыми тонкими ресничками различных призматических цветов. Голова толстая и пухлая, около 60 см от кончика до кончика, с трехдюймовыми гибкими желтоватыми трубочками, выступающими из каждого кончика. Щель точно посередине верхней части, вероятно, дыхательное отверстие. На конце каждой трубочки находится сферическое расширение, где желтоватая мембрана отгибается при прикосновении, обнажая стеклянный, красноватый шар, очевидно, глаз. Пять чуть более длинных красноватых трубочек начинаются от внутренних углов головы, напоминающей морскую звезду, и заканчиваются мешковидными утолщениями того же цвета, которые при надавливании открываются в колоколообразные отверстия максимальным диаметром 5 см, выстланные острыми белыми зубоподобными выступами. Вероятно, рот. Все эти трубочки, реснички и кончики головы, напоминающей морскую звезду, плотно сложены; трубочки и кончики прилегают к выпуклой шее и туловищу. Гибкость удивительна, несмотря на огромную прочность».

«В нижней части туловища имеются грубые, но по-разному функционирующие аналоги головной части. Луковичная светло-серая псевдошея, без признаков жабр, удерживает зеленоватое пятиконечное строение, напоминающее морскую звезду. Крепкие, мускулистые руки длиной 4 фута, сужающиеся от 7.

Диаметр от 8 до 10 дюймов у основания, до примерно 2,5 дюймов на вершине. К каждой вершине прикреплен узкий конец зеленоватого пятижилкового мембранного треугольника длиной 8 дюймов и шириной 6 дюймов на дальнем конце. Это весло, плавник или псевдонога, оставившие отпечатки в породах возрастом от 100 миллионов до 50 или 60 миллионов лет. Из внутренних углов звездообразного расположения выступают двухфутовые красноватые трубки, сужающиеся от 3 дюймов в диаметре у основания до 1 дюйма на кончике. Отверстия на кончиках. Все эти части бесконечно прочные и кожистые, но чрезвычайно гибкие. Четырехфутовые руки с веслами, несомненно, использовались для какого-то передвижения, морского или иного. При движении демонстрируют признаки преувеличенной мускулатуры. Как было обнаружено, все эти выступы плотно сложены над псевдошеей и концом туловища, что соответствует выступам на другом конце.

«Пока нельзя однозначно отнести это к животному или растительному царству, но сейчас больше шансов у животного. Вероятно, это невероятно развитая эволюция лучистых без потери некоторых примитивных признаков».

Несмотря на противоречивые данные, полученные в данной местности, сходство с иглокожими неоспоримо. Строение крыльев вызывает недоумение в свете вероятной морской среды обитания, но может быть полезно для навигации в воде. Симметрия удивительно похожа на симметрию растений, что указывает на преимущественно вертикальное расположение крыльев, а не на продольное, как у животных.

Удивительно ранняя дата эволюции, предшествующая даже простейшим известным на сегодняшний день архейским простейшим, ставит под сомнение все предположения об их происхождении.

«Полные экземпляры настолько поразительно похожи на некоторых существ из первобытных мифов, что предположение о их древнем существовании за пределами Антарктиды становится неизбежным. Дайер и Пабоди читали «Некрономикон» и видели кошмарные картины Кларка Эштона Смита, основанные на текстах, и поймут, когда я говорю о Древних Существах, которые, как предполагается, создали всю земную жизнь в шутку или по ошибке. Студенты всегда считали, что это представление сформировалось из болезненного воображения, трактующего очень древних тропических лучистых существ. Также, как и в доисторическом фольклоре, о некоторых вещах говорил Уилмарт — культовые конечности Ктулху и т. д.»

«Открылось обширное поле исследований. Судя по найденным образцам, отложения, вероятно, относятся к позднему меловому или раннему эоценовому периоду. Над ними отложились массивные сталагмиты. Тяжелая работа по их вырубке, но прочность материала предотвратила повреждения. Состояние сохранности чудесное, очевидно, благодаря известковому процессу. Пока ничего не найдено, но поиски возобновятся позже. Теперь задача — доставить четырнадцать огромных образцов в лагерь без собак, которые яростно лают и которым нельзя доверять вблизи них. С девятью людьми — тремя, охраняющими собак, — мы должны довольно хорошо справиться с тремя санями, хотя ветер сильный. Необходимо установить авиасвязь с заливом Мак-Мердо и начать отправку материалов. Но мне нужно препарировать одну из этих вещей, прежде чем мы отдохнем. Жаль, что у меня здесь нет настоящей лаборатории. Дайеру лучше бы себя отругать за то, что он пытался остановить мою поездку на запад. Сначала величайшие горы мира, а потом это. Если это не кульминация экспедиции, то я не знаю, что это. Мы созданы для науки».

Поздравляю, Пабоди, с буровой установкой, которая открыла пещеру. А теперь, пожалуйста, Аркхэм , повтори описание.

Ощущения, которые испытали Пабоди и я, получив этот доклад, были почти неописуемы, и наши товарищи тоже не разделяли нашего энтузиазма. Мактиг, который поспешно перевел несколько самых ярких моментов, доносившихся из монотонно работающей приемной, написал весь текст сообщения.

Как только оператор Лейка закончил разговор, я передал ему стенографическую версию. Все оценили эпохальное значение открытия, и я поздравил Лейка, как только оператор « Аркхема » повторил описательные части, как и было запрошено; моему примеру последовал Шерман со своего поста в складе припасов в заливе Мак-Мердо, а также капитан Дуглас с « Аркхема» . Позже, как глава экспедиции, я добавил несколько замечаний, которые должны были быть переданы через « Аркхем» во внешний мир. Конечно, отдых был абсурдной мыслью в этом волнении; и моим единственным желанием было как можно быстрее добраться до лагеря Лейка. Меня разочаровало, когда он сообщил, что усиливающийся горный шторм делает ранние воздушные путешествия невозможными.

Но через полтора часа интерес вновь возрос, развеяв разочарование. Лейк посылал новые сообщения и рассказывал о совершенно успешной доставке четырнадцати крупных экземпляров в лагерь. Это была непростая задача, так как вещи оказались на удивление тяжелыми; но девять человек справились с ней очень аккуратно. Теперь некоторые из участников группы спешно строили снежный загон на безопасном расстоянии от лагеря, куда можно было бы приводить собак для большего удобства во время кормления.

Образцы были разложены на твердом снегу возле лагеря, за исключением одного, над которым Лейк делал неуклюжие попытки вскрытия.

Вскрытие оказалось более сложной задачей, чем ожидалось; несмотря на жар бензиновой плиты в недавно установленной лабораторной палатке, обманчиво гибкие ткани выбранного образца — мощного и неповрежденного — не утратили своей прежней жесткости, которая заключалась лишь в кожистой структуре. Лейк недоумевал, как ему сделать необходимые разрезы, не причинив достаточного вреда, чтобы нарушить все структурные тонкости, которые он искал.

Правда, у него было еще семь безупречных экземпляров; но их было слишком мало, чтобы безрассудно использовать, если только пещера впоследствии не предоставит неограниченный запас. Поэтому он вынул экземпляр и затащил другой, который, хотя и имел остатки расположения морских звезд на обоих концах, был сильно раздавлен и частично поврежден вдоль одной из больших борозд туловища.

Результаты, быстро переданные по радио, оказались действительно ошеломляющими и провокационными. Никакой деликатности или точности не было возможно с помощью инструментов, едва способных разрезать аномальную ткань, но то немногое, что удалось сделать, оставило нас всех в изумлении и недоумении. Существующие биологические представления пришлось бы полностью пересмотреть, поскольку это явление не было продуктом клеточного роста, известного науке. Минеральной замены практически не произошло, и, несмотря на возраст, возможно, сорок миллионов лет, внутренние органы...

Они были совершенно целы. Кожаная, неповрежденная и почти неразрушимая структура была неотъемлемым атрибутом строения этого существа и относилась к какому-то палеогеанскому циклу эволюции беспозвоночных, совершенно не поддающемуся нашим предположениям. Сначала все, что обнаружил Лейк, было сухим, но по мере того, как нагретая палатка оттаивала, ближе к неповрежденной стороне существа появилась органическая влага с резким и неприятным запахом. Это была не кровь, а густая темно-зеленая жидкость, по-видимому, выполняющая ту же функцию. К тому времени, как Лейк достиг этой стадии, все 37 собак были доставлены к еще недостроенному загону возле лагеря; и даже на таком расстоянии они начали дико лаять и проявлять беспокойство при виде едкого, рассеянного запаха.

Вместо того чтобы помочь определить местонахождение странного существа, это предварительное вскрытие лишь углубило его загадку. Все предположения о его внешних частях тела оказались верны, и на основании этих данных едва ли можно было сомневаться в том, чтобы назвать это существо животным; но внутренний осмотр выявил столько признаков растительного происхождения, что Лейк оказался в безнадежном положении. У него были пищеварительная и кровеносная системы, и он выводил отходы через красноватые трубки своего звездообразного основания. Поверхностно можно сказать, что его дыхательный аппарат работал с кислородом, а не с углекислым газом; и были обнаружены странные признаки наличия камер для хранения воздуха и способов перенаправления дыхания с внешнего отверстия на, по крайней мере, две другие полностью развитые дыхательные системы — жабры и поры. Очевидно, это было земноводное, и, вероятно, оно также было приспособлено к длительным периодам безвоздушной спячки. Голосовые органы, казалось, присутствовали в связи с основной дыхательной системой, но они представляли собой аномалии, не поддающиеся немедленному объяснению. Артикуляционная речь, в смысле произнесения слогов, казалась едва ли мыслимой; Однако весьма вероятным было звучание музыкальных звуков, исполняемых на волынке, в широком диапазоне.

Мышечная система была развита почти сверхъестественным образом.

Нервная система была настолько сложной и высокоразвитой, что Лейк был поражен. Хотя в некоторых отношениях она была чрезмерно примитивной и архаичной, у этого существа был набор ганглиев и соединительных структур, демонстрирующих крайние степени специализированного развития. Его пятидольный мозг был удивительно развит; и были признаки сенсорного аппарата, частично обслуживаемого тонкими ресничками головы, включающего факторы, чуждые любому другому наземному организму. Вероятно, у него было больше пяти чувств, так что его повадки нельзя было предсказать по какой-либо существующей аналогии. Лейк подумал, что в своем первобытном мире это должно было быть существо с острой чувствительностью и тонко дифференцированными функциями, подобно современным муравьям и пчелам. Оно размножалось подобно растительным криптогамам, особенно папоротникам, имея споровые капсулы на кончиках крыльев.

и, по всей видимости, развивающийся из таллома или проталлома.

Но давать ему имя на этом этапе было просто глупостью. Оно выглядело как лучистое существо, но явно представляло собой нечто большее. Оно было частично растительным, но обладало тремя четвертями основных элементов животного строения. Морское происхождение, симметричный контур и некоторые другие признаки ясно указывали на это; однако нельзя было точно определить пределы его более поздних адаптаций. Крылья, в конце концов, постоянно напоминали нечто воздушное. Как оно могло пройти свою невероятно сложную эволюцию на новорожденной Земле и оставить следы в архейских породах, было настолько непостижимо, что заставило Лейка в шутку вспомнить первобытные мифы о Великих Древних, которые спустились со звезд и придумали земную жизнь как шутку или ошибку; и дикие рассказы о космических существах извне, поведанные его коллегой-фольклористом из английского отделения Мискатоникского колледжа.

Естественно, он рассматривал возможность существования докембрийских гравюр.

Предполагалось, что находки были созданы менее развитым предком нынешних образцов; однако Лейк быстро отверг эту слишком упрощенную теорию, рассмотрев развитые структурные качества более древних ископаемых. Более поздние контуры, скорее, указывали на упадок, а не на более высокую эволюцию. Размер псевдостоп уменьшился, и вся морфология казалась более грубой и упрощенной. Более того, только что исследованные нервы и органы содержали явные признаки регрессии от еще более сложных форм. Атрофированные и рудиментарные части были удивительно распространены. В целом, мало что можно было сказать, что было решено; и Лейк обратился к мифологии для предварительного названия, в шутку назвав свои находки «Древними».

Примерно в 2:30 утра, решив отложить дальнейшую работу и немного отдохнуть, он накрыл препарированный организм брезентом, вышел из лабораторной палатки и с новым интересом стал изучать целые образцы. Непрестанное антарктическое солнце начало немного размягчать их ткани, так что головки и трубки двух или трех из них начали разворачиваться; но Лейк не считал, что существует какая-либо опасность немедленного разложения в почти минусовой температуре. Тем не менее, он сдвинул все непрепарированные образцы ближе друг к другу и накрыл их запасной палаткой, чтобы защитить от прямых солнечных лучей. Это также помогло бы скрыть их возможный запах от собак, чье враждебное поведение становилось настоящей проблемой даже на значительном расстоянии и за все более высокими снежными стенами, которые все большее число людей спешило возводить вокруг своих жилищ. Ему приходилось придавливать углы палатки тяжелыми глыбами снега, чтобы она оставалась на месте во время усиливающегося шторма, ведь казалось, что вот-вот обрушатся гигантские горы.

Произошли несколько очень сильных порывов ветра. Предварительные опасения по поводу внезапных антарктических ветров возобновились, и под руководством Этвуда были приняты меры предосторожности: палатки, новый загон для собак и примитивные укрытия для самолетов были засыпаны снегом со стороны горы. Эти последние укрытия, начатые из твердых снежных блоков в свободные минуты, оказались далеко не такими высокими, какими должны были быть; и в конце концов Лейк отвлек всех рабочих от других задач, чтобы заняться их возведением.

Было уже после четырех, когда Лейк наконец приготовился закончить разговор и посоветовал нам всем разделить период отдыха, который его отряд возьмет на себя, когда стены убежища немного поднимутся. Он дружески поболтал с Пабоди по радио и повторил свою похвалу действительно замечательным тренировкам, которые помогли ему сделать это открытие. Этвуд также передал приветы и похвалы. Я тепло поздравил Лейка, признав, что он был прав насчет поездки на запад; и мы все договорились связаться по радио в десять утра. Если к тому времени шторм утихнет, Лейк пришлет самолет за группой на мою базу. Незадолго до сна я отправил последнее сообщение в Аркхэм с инструкциями о том, чтобы смягчить дневные новости для внешнего мира, поскольку полные подробности казались достаточно радикальными, чтобы вызвать волну недоверия, пока не будут получены дополнительные доказательства.

III.

Полагаю, никто из нас в то утро не спал крепко и непрерывно; и волнение от открытия Лейка, и нарастающая ярость ветра были против этого. Порывы ветра были настолько сильными, даже там, где мы находились, что мы невольно задавались вопросом, насколько хуже было в лагере Лейка, прямо под огромными неизвестными вершинами, которые его порождали и распространяли. Мактиг проснулся в десять часов и попытался связаться с Лейком по радио, как и договорились, но какое-то электрическое состояние в возмущенном воздухе на западе, казалось, препятствовало связи. Однако нам удалось связаться с Аркхэмом , и Дуглас сказал мне, что он тоже тщетно пытался связаться с Лейком. Он не знал о ветре, поскольку в заливе Мак-Мердо, несмотря на его непрекращающуюся ярость там, где мы находились, почти не дул ветер.

В течение всего дня мы все с тревогой слушали и время от времени пытались дозвониться до Лейка, но неизменно безрезультатно. Около полудня с запада налетел настоящий порыв ветра, заставив нас опасаться за безопасность нашего лагеря; но в конце концов он утих, и лишь в 2 часа ночи начался умеренный порыв.

После трех часов дня стало очень тихо, и мы удвоили усилия, чтобы добраться до Лейка. Учитывая, что у него было четыре самолета, каждый из которых был оснащен превосходным коротковолновым оборудованием, мы не могли представить себе никакого обычного происшествия.

способный вывести из строя всё его беспроводное оборудование разом. Тем не менее, каменная тишина продолжалась; и, когда мы подумали о невероятной силе ветра в его местности, мы не могли не строить самые ужасные предположения.

К шести часам наши опасения стали сильными и непреодолимыми, и после радиосовещания с Дугласом и Торфиннссеном я решил предпринять шаги к расследованию. Пятый самолет, который мы оставили в складе снабжения в заливе Мак-Мердо с Шерманом и двумя матросами, был в хорошем состоянии и готов к немедленному использованию; и казалось, что именно та чрезвычайная ситуация, для которой он был спасен, теперь настигла нас. Я связался с Шерманом по радио и приказал ему как можно скорее присоединиться ко мне с самолетом и двумя матросами на южной базе; погодные условия, по-видимому, были весьма благоприятными. Затем мы обсудили состав предстоящей следственной группы и решили, что в нее войдут все, включая сани и собак, которые я держал при себе. Даже такой большой груз не будет слишком большим для одного из огромных самолетов, построенных по нашим специальным заказам для перевозки тяжелой техники. Время от времени я все еще пытался связаться с Лейком по радио, но все безрезультатно.

Шерман вместе с матросами Гуннарссоном и Ларсеном вылетели в 7:30 и сообщили о спокойном полете с нескольких точек на крыле. Они прибыли на нашу базу в полночь, и все сразу же обсудили дальнейшие действия. Перелет через Антарктиду на одном самолете без какой-либо линии баз был рискованным делом, но никто не отступил перед тем, что казалось самой очевидной необходимостью. Мы легли спать в два часа, чтобы немного отдохнуть после предварительной погрузки самолета, но через четыре часа снова встали, чтобы закончить погрузку и упаковку.

В 7:15 утра 25 января мы отправились на северо-запад под управлением Мактига, имея в своем распоряжении десять человек, семь собак, сани, запасы топлива и продовольствия, а также другие вещи, включая радиооборудование самолета. Атмосфера была ясной, довольно тихой и относительно умеренной по температуре; мы не ожидали особых трудностей в достижении широты и долготы, указанных Лейком как место расположения его лагеря. Наши опасения касались того, что мы можем найти или не найти в конце нашего путешествия; ибо тишина продолжала отвечать на все звонки, поступавшие в лагерь.

Каждый эпизод того четырех с половиной часового полета навсегда запечатлелся в моей памяти из-за его решающей роли в моей жизни. Он ознаменовал потерю мной, в возрасте пятидесяти четырех лет, всего того покоя и равновесия, которыми обладает нормальный разум благодаря своему привычному представлению о внешней природе.

и законами природы. С тех пор нам десятерым — но прежде всего студенту Данфорту и мне — предстояло столкнуться с ужасно усиленным миром скрытых ужасов, которые ничто не могло стереть из наших эмоций, и которыми мы бы воздержались делиться со всем человечеством, если бы могли. Газеты напечатали сообщения, которые мы отправляли с движущегося самолета; в них рассказывалось о нашем безостановочном курсе, о двух битвах с коварными штормами в верхних слоях атмосферы, о том, как мы увидели разрушенную поверхность, где Лейк заложил свой промежуточный вал тремя днями ранее, и о группе тех странных пушистых снежных цилиндров, которые Амундсен и Берд описывали как катящиеся по ветру над бескрайними просторами замерзшего плато. Однако наступил момент, когда наши ощущения уже нельзя было передать словами, понятными прессе; а позже нам пришлось принять правило строгой цензуры.

Моряк Ларсен первым заметил впереди изрезанную линию конусов и вершин, похожих на ведьм, и его крики заставили всех укрыться в окнах огромной кабины самолета. Несмотря на нашу скорость, они очень медленно набирали высоту; поэтому мы знали, что они находятся бесконечно далеко и видны только из-за своей необычной высоты. Однако постепенно они мрачно поднимались в западное небо, позволяя нам различить различные голые, мрачные, черноватые вершины и уловить странное ощущение фантазии, которое они вызывали, будучи увиденными в красноватом антарктическом свете на провокационном фоне переливающихся облаков ледяной пыли. Во всем этом зрелище постоянно присутствовало, всепроникающее ощущение грандиозной тайны и потенциального откровения; как будто эти суровые, кошмарные шпили обозначали опоры ужасающих врат в запретные сферы снов и сложные бездны далекого времени, пространства и сверхпространства. Я не мог отделаться от ощущения, что это были зловещие образования — горы безумия, чьи дальние склоны возвышались над какой-то проклятой бездной. Этот бурлящий, полусветящийся облачный фон содержал невыразимые намеки на смутное, эфирное потустороннее пространство , гораздо более глубокое, чем земное; и ужасающе напоминал о крайней отдаленности, обособленности, опустошении и вечной смерти этого неизведанного и непостижимого австралийского мира.

Именно молодой Данфорт обратил наше внимание на любопытные закономерности высокогорного горизонта — закономерности, похожие на цепляющиеся фрагменты идеальных кубов, о которых Лейк упоминал в своих сообщениях, и которые действительно оправдывали его сравнение со сюрреалистическими образами первобытных храмовых руин на затянутых облаками вершинах азиатских гор, так тонко и странно изображенных Рерихом. В этом неземном континенте, окутанном горной тайной, действительно было что-то завораживающе похожее на Рериха. Я почувствовал это в октябре, когда мы впервые увидели Викторию.

Земля, и я ощутил её заново. Я также почувствовал новую волну тревожного осознания архейских мифологических сходств; того, насколько пугающе это смертоносное царство соответствует зловеще известному плато Ленг в первобытных текстах. Мифологи помещают Ленг в Центральную Азию; но расовая память человека — или его предшественников — длинна, и вполне возможно, что некоторые сказания дошли до нас из земель, гор и храмов ужаса, существовавших раньше Азии и раньше любого известного нам человеческого мира. Несколько смелых мистиков намекнули на доплейстоценовое происхождение фрагментарных Пнакотических рукописей и предположили, что последователи Цатхоггуа были столь же чужды человечеству, как и сам Цатхоггуа.

Ленг, где бы он ни находился в пространстве или времени, не был тем регионом, в котором я хотел бы оказаться или рядом с которым мне бы хотелось находиться; я также не желал находиться рядом с миром, который когда-либо порождал таких неоднозначных и архейских чудовищ, как те, о которых только что упомянул Лейк. В тот момент мне было жаль, что я когда-либо читал ненавистный «Некрономикон» или так много разговаривал с этим неприятно эрудированным фольклористом Уилмартом в университете.

Это настроение, несомненно, усугубило мою реакцию на причудливый мираж, который внезапно возник перед нами из все более опалесцирующего зенита, когда мы приблизились к горам и начали различать нарастающие волнообразные изгибы предгорий. За предыдущие недели я видел десятки полярных миражей, некоторые из них были столь же жуткими и фантастически яркими, как этот; но этот обладал совершенно новым и загадочным качеством зловещей символики, и я содрогнулся, когда бурлящий лабиринт сказочных стен, башен и минаретов вырисовывался из тревожных ледяных паров над нашими головами.

В результате возникло впечатление циклопического города, архитектура которого неизвестна ни человеку, ни человеческому воображению, с огромными скоплениями черной как ночь каменной кладки, воплощающими чудовищные искажения геометрических законов и достигающими самых гротескных крайностей зловещей причудливости. Встречались усеченные конусы, иногда террасные или рифленые, увенчанные высокими цилиндрическими стержнями, местами выпукло увеличенными и часто увенчанными ярусами тонких зубчатых дисков; а также странные, похожие на жуков, столообразные сооружения, напоминающие груды многочисленных прямоугольных плит, круглых пластин или пятиконечных звезд, каждая из которых перекрывала предыдущую. Встречались составные конусы и пирамиды, как поодиночке, так и на вершинах цилиндров, кубов или более плоских усеченных конусов и пирамид, а также изредка встречались игольчатые шпили, образующие причудливые скопления по пять штук. Все эти лихорадочные структуры, казалось, были соединены трубчатыми мостиками, переходящими один в другой на головокружительной высоте, а подразумеваемый масштаб всего этого был ужасающим и гнетущим в своей невероятной гигантичности. Общий тип миража не был

В отличие от некоторых более диких форм, наблюдавшихся и запечатленных арктическим китобоем Скорсби в 1820 году, в это время и в этом месте, когда перед нами величественно возвышались темные, неизвестные горные вершины, когда в наших умах зародилось это аномальное открытие древнего мира, и когда над большей частью нашей экспедиции витала тень вероятной катастрофы, нам всем казалось, что в этом есть оттенок скрытой злобы и бесконечно зловещее предзнаменование.

Я обрадовался, когда мираж начал рассеиваться, хотя при этом различные кошмарные башни и конусы принимали искаженные временные формы еще более ужасающей мерзости. Когда вся иллюзия растворилась в бурлящем опалесценции, мы снова начали смотреть на землю и увидели, что конец нашего путешествия не за горами. Неизвестные горы впереди головокружительно поднимались, словно устрашающий вал гигантов, их причудливые формы демонстрировались с поразительной четкостью даже без бинокля. Мы уже были над самыми низкими предгорьями и могли видеть среди снега, льда и голых участков их главного плато пару темных пятен, которые мы приняли за лагерь Лейка и сочли скучными. Более высокие предгорья поднимались на расстоянии от пяти до шести миль, образуя хребет, почти отчетливо выделяющийся на фоне ужасающей линии более чем гималайских вершин за ними. Наконец Роупс — студент, сменивший Мактига за штурвалом, — начал спускаться к левому темному пятну, размер которого указывал на то, что это лагерь. В этот момент Мактиг отправил последнее нецензурированное радиосообщение, которое мир должен был получить от нашей экспедиции.

Конечно, все уже прочитали краткие и неудовлетворительные отчеты о нашей дальнейшей антарктической экспедиции. Через несколько часов после высадки мы отправили осторожный отчет о трагедии, которую обнаружили, и с неохотой сообщили, что вся группа с острова Лейк была уничтожена ужасным ветром предыдущего дня или ночи. Одиннадцать человек погибли, молодой Гедни пропал без вести. Люди простили нам неясность деталей, понимая, какой шок, должно быть, вызвало это печальное событие, и поверили нам, когда мы объяснили, что из-за разрушительного воздействия ветра все одиннадцать тел стали непригодны для транспортировки наружу. Действительно, я льщу себе мыслью, что даже в разгар нашего горя, полного недоумения и душераздирающего ужаса мы едва ли вышли за рамки правды в каком-либо конкретном случае. Огромное значение заключается в том, о чем мы не осмелились рассказать…

Я бы сейчас об этом не рассказал, если бы не необходимость предостеречь других от безымянных ужасов.

Несомненно, ветер причинил ужасные разрушения. Смогли бы все пережить это, даже без остальных факторов, — вопрос крайне сомнительный. Буря, с её яростными, неудержимыми ледяными частицами, должна была...

Это было нечто, превосходящее все, с чем наша экспедиция сталкивалась раньше. Одно укрытие для самолетов — все, по-видимому, были оставлены в слишком хлипком и непригодном состоянии — было почти полностью разрушено; а буровая вышка на удаленной буровой установке была полностью разбита вдребезги. Открытый металл приземлившихся самолетов и бурового оборудования был отполирован до блеска, а две небольшие палатки были сплющены, несмотря на снежные заносы. Деревянные поверхности, оставшиеся под воздействием взрыва, были покрыты ямками и лишены краски, а все следы на снегу были полностью стерты. Также верно и то, что мы не нашли ни одного из архейских биологических объектов в состоянии, пригодном для выноса на улицу целиком. Мы собрали несколько минералов из огромной груды обломков, в том числе несколько фрагментов зеленоватого мыльного камня, чья странная пятиконечная округлость и слабые узоры из сгруппированных точек вызывали столько сомнительных сравнений; и несколько ископаемых костей, среди которых были наиболее типичные из странно поврежденных образцов.

Ни одна из собак не выжила, их наспех построенный снежный загон возле лагеря был почти полностью разрушен. Возможно, это произошло из-за ветра, хотя более значительные повреждения на стороне, прилегающей к лагерю, которая не была наветренной, указывают на то, что обезумевшие животные сами вырвались наружу. Все три саней пропали, и мы пытались объяснить, что ветер мог сдуть их в неизвестность. Буровая установка и оборудование для таяния льда были слишком сильно повреждены, чтобы их можно было спасти, поэтому мы использовали их, чтобы заблокировать тот едва заметный тревожный портал в прошлое, который взорвал Лейк. Мы также оставили в лагере два наиболее сильно поврежденных самолета; поскольку у нашей выжившей группы было всего четыре настоящих пилота — Шерман, Данфорт, Мактиг и Роупс — причем Данфорт был в плохом нервном состоянии и не мог управлять самолетом. Мы привезли все книги, научное оборудование и другие мелочи, которые смогли найти, хотя многое было довольно необъяснимо унесено ветром. Запасные палатки и меховые изделия либо отсутствовали, либо были в очень плохом состоянии.

Примерно в 4 часа дня, после того как облет на самолете заставил нас смириться с потерей Гедни, мы отправили наше осторожное сообщение в Аркхэм для передачи; и я думаю, нам хорошо удалось сохранить его таким спокойным и уклончивым, каким мы его и сумели сделать. Максимум, что мы сказали о беспокойстве, касалось наших собак, чье отчаянное беспокойство возле биологических образцов было вполне ожидаемо, судя по рассказам бедного Лейка. Мы, кажется, не упомянули об их проявлении того же беспокойства, когда они обнюхивали странные зеленоватые мыльные камни и некоторые другие предметы в этом беспорядке; предметы, включая научные приборы, самолеты и оборудование как в лагере, так и в буровой установке, части которых были ослаблены, сдвинуты или иным образом повреждены ветром, который, должно быть,...

Он отличался необычайной любознательностью и склонностью к исследованиям.

Что касается четырнадцати биологических образцов, мы, по понятным причинам, не определились с датой.

Мы сказали, что единственные найденные нами экземпляры были повреждены, но от них осталось достаточно, чтобы подтвердить полную и впечатляющую точность описания Лейка. Нам было трудно сдерживать личные эмоции по этому поводу — и мы не упомянули цифры и не рассказали, как именно нашли те экземпляры, которые нам удалось обнаружить. К тому времени мы договорились не передавать ничего, что могло бы навести на мысль о безумии со стороны людей Лейка, и это, безусловно, выглядело как безумие — обнаружить шесть несовершенных чудовищ, тщательно зарытых вертикально в девятифутовые снежные могилы под пятиконечными насыпями, испещренными группами точек, образующих узоры, точно такие же, как на странных зеленоватых мыльных камнях, найденных в мезозойскую или третичную эпоху. Восемь совершенных экземпляров, упомянутых Лейком, казалось, были полностью уничтожены ветром.

Мы также заботились о всеобщем спокойствии; поэтому мы с Дэнфортом мало говорили о той ужасной поездке через горы на следующий день. К счастью, тот факт, что только значительно облегченный самолет мог пересечь горный хребет такой высоты, ограничил эту разведывательную поездку только нами двумя. По возвращении в час ночи Дэнфорт был близок к истерике, но сохранил удивительное самообладание. Его не пришлось уговаривать, чтобы он пообещал не показывать наши эскизы и другие вещи, которые мы унесли в карманах, не говорить остальным ничего, кроме того, что мы договорились передать снаружи, и спрятать пленку для фотоаппарата для последующей частной проявки; так что эта часть моей нынешней истории будет так же нова для Пабоди, Мактига, Роупса, Шермана и остальных, как и для всего мира в целом. Действительно, Дэнфорт более разговорчив, чем я; ибо он видел — или думает, что видел — кое-что, о чем он не расскажет даже мне.

Как всем известно, наш отчет включал рассказ о трудном восхождении; подтверждение мнения Лейка о том, что великие вершины состоят из архейского сланца и других очень древних, смятых слоев, неизменных по крайней мере со времен среднего команчского периода; общепринятое замечание о правильности форм цепляющегося куба и крепостных стен; заключение о том, что устья пещер указывают на наличие растворенных известковых жил; предположение о том, что определенные склоны и перевалы позволили бы опытным альпинистам подняться на весь горный хребет и пересечь его; и замечание о том, что таинственная другая сторона представляет собой высокое и огромное суперплато, столь же древнее и неизменное, как сами горы — высотой 20 000 футов, с причудливыми скальными образованиями, выступающими сквозь тонкий ледниковый слой, и с невысокими пологими предгорьями между общей поверхностью плато и отвесными обрывами.

высочайшие вершины.

Эти данные во всех отношениях верны, насколько это возможно, и полностью удовлетворили людей в лагере. Мы объяснили наше шестнадцатичасовое отсутствие — более длительный период, чем предполагалось в рамках нашей заявленной программы полетов, посадок, разведки и сбора камней — длительным мифическим периодом неблагоприятных ветровых условий; и правдиво рассказали о нашей посадке на дальних предгорьях. К счастью, наша история звучала достаточно реалистично и прозаично, чтобы не соблазнить никого из остальных повторить наш полет. Если бы кто-то попытался это сделать, я бы приложил все усилия, чтобы остановить их — и я не знаю, что бы сделал Дэнфорт. Пока нас не было, Пабоди, Шерман, Роупс, Мактиг и Уильямсон работали как бобры над двумя лучшими самолетами Лейка, восстанавливая их для использования, несмотря на совершенно необъяснимые манипуляции с их рабочим механизмом.

На следующее утро мы решили загрузить все самолеты и как можно скорее отправиться обратно на нашу старую базу. Хотя это и был непрямой путь, он был самым безопасным способом добраться до залива Мак-Мердо; прямой перелет через совершенно неизведанные просторы вечно мертвого континента был бы сопряжен со множеством дополнительных опасностей. Дальнейшие исследования были практически невозможны ввиду нашего трагического уничтожения и поломки бурового оборудования; а сомнения и ужасы вокруг нас — которые мы не раскрывали — заставляли нас желать лишь как можно быстрее сбежать из этого южного мира опустошения и мрачного безумия.

Как известно общественности, наше возвращение в мир прошло без дальнейших катастроф. Все самолеты прибыли на старую базу вечером следующего дня — 27 января — после быстрого беспосадочного полета; а 28-го мы достигли залива Мак-Мердо за два круга, единственная остановка была очень короткой и вызвана неисправным рулем из-за сильного ветра над шельфовым ледником после того, как мы миновали большое плато. Еще через пять дней « Аркхэм» и «Мискатоник» , со всем экипажем и оборудованием на борту, отрывались от утолщающегося полевого льда и двигались вверх по морю Росса, а на западе на фоне неспокойного антарктического неба возвышались насмешливые горы Земли Виктории, превращая завывания ветра в широкий музыкальный свист, который пробирал меня до костей. Менее чем через две недели мы оставили позади последние следы полярной земли и поблагодарили небеса за то, что выбрались из проклятого, населенного призраками царства, где жизнь и смерть, пространство и время заключали черные и кощунственные союзы в неизвестные эпохи с тех пор, как материя впервые зародилась и начала плавать на едва остывшей коре планеты.

С момента нашего возвращения мы все постоянно старались отговорить себя от исследования Антарктики и с удивительным единством и верностью держали некоторые сомнения и догадки при себе. Даже молодой Данфорт, переживший нервный срыв, не дрогнул и не стал бормотать врачам — более того, как я уже говорил, есть одна вещь, которую, как он считает, видел только он один, и о которой он не хочет рассказывать даже мне, хотя я думаю, что это помогло бы его психологическому состоянию, если бы он согласился. Это могло бы многое объяснить и облегчить, хотя, возможно, это было не более чем иллюзорным последствием пережитого ранее шока. Такое впечатление у меня складывается после тех редких безответственных моментов, когда он шепчет мне бессвязные вещи — вещи, которые он яростно отвергает, как только приходит в себя.

Будет непросто отпугивать других от великого белого Юга, и некоторые из наших усилий могут напрямую навредить нашему делу, привлекая любопытство. Мы могли бы с самого начала знать, что человеческая любознательность неугасаема, и что объявленные нами результаты будут достаточны, чтобы подтолкнуть других к тому же многовековому стремлению к неизведанному. Сообщения Лейка об этих биологических чудовищах взбудоражили натуралистов и палеонтологов до предела; хотя мы были достаточно благоразумны, чтобы не показывать отделившиеся части, взятые нами из непосредственно захороненных образцов, или наши фотографии этих образцов в том виде, в котором они были найдены.

Мы также воздерживались от показа наиболее загадочных изрешеченных костей и зеленоватых мыльных камней; в то время как мы с Дэнфортом тщательно оберегали сделанные нами фотографии или рисунки на суперплато за горным хребтом, а также смятые вещи, которые мы разглаживали, изучали в ужасе и прятали в карманы. Но теперь эта группа Старквезера-Мура организуется, и делает это с тщательностью, намного превосходящей все, что пыталась сделать наша команда. Если их не остановить, они доберутся до самого ядра Антарктиды, будут плавить и бурить, пока не извлекут то, что может положить конец миру, который мы знаем.

Поэтому я должен наконец преодолеть все свои запреты — даже в отношении той самой безымянной вещи, что находится за горами безумия.

IV.

Лишь с огромным колебанием и отвращением я позволил своим мыслям вернуться к лагерю Лейка и тому, что мы там на самом деле обнаружили, — и к тому другому, что скрывалось за ужасающей горной стеной. Меня постоянно искушает желание уклониться от деталей и позволить намекам выдавать за истину и неизбежные выводы. Надеюсь, я уже сказал достаточно, чтобы позволить себе кратко рассказать об остальном; об остальном, то есть об ужасе, который мы пережили в лагере. Я рассказал о разрушенной ветром местности, поврежденных укрытиях, разрозненной технике, о беспокойстве наших собак, о пропавших санях и других вещах, о смертях…

Среди останков людей и собак, отсутствия Гедни и шести безумно захороненных биологических образцов, на удивление прочных по текстуре, несмотря на все структурные повреждения, из мира, умершего сорок миллионов лет назад. Я не помню, упоминал ли я, что при осмотре собачьих тел мы обнаружили, что одной собаки не хватает. Мы не придали этому особого значения до более позднего времени — по сути, об этом подумали только мы с Данфортом.

Главное, что я скрывал, касалось тел и некоторых тонких моментов, которые могут придать кажущемуся хаосу ужасное и невероятное объяснение. В то время я старался отвлечь людей от этих мыслей; ведь было гораздо проще — гораздо нормальнее — списать всё на безумие некоторых членов отряда Лейка. Судя по всему, этот зловещий горный ветер должен был свести с ума любого человека посреди этого центра земной тайны и опустошения.

Главной аномалией, разумеется, было состояние тел.

И люди, и собаки. Все они пережили какой-то ужасный конфликт и были изувечены и изуродованы дьявольским и совершенно необъяснимым образом.

Насколько мы могли судить, смерть в каждом случае наступила от удушения или рваных ран. Собаки, очевидно, начали беспорядки, поскольку состояние их плохо построенного загона свидетельствовало о том, что он был с силой разрушен изнутри. Загон был установлен на некотором расстоянии от лагеря из-за ненависти животных к этим адским архейским организмам, но, похоже, эта мера предосторожности оказалась напрасной. Оставленные одни на этом чудовищном ветру за хлипкими стенами недостаточной высоты, они, должно быть, пустились в панику — то ли от самого ветра, то ли от какого-то едва уловимого, усиливающегося запаха, исходящего от этих кошмарных созданий, сказать было невозможно.

Эти экземпляры, конечно же, были накрыты палаточным полотном; однако низкое антарктическое солнце неустанно палило на это полотно, и Лейк упоминал, что солнечное тепло, как правило, заставляет странно прочные и жесткие ткани этих существ расслабляться и расширяться. Возможно, ветер сдувал полотно с них и так сильно раскачивал их, что, несмотря на их невероятную древность, проявились их более резкие обонятельные качества.

Но что бы ни случилось, это было достаточно ужасно и отвратительно.

Возможно, мне лучше отбросить брезгливость и наконец рассказать самое худшее.

Хотя я категорически заявляю, основываясь на личных наблюдениях и самых строгих выводах как Дэнфорта, так и меня самого, что пропавший тогда Гедни никоим образом не был виновен в ужасных находках, которые мы обнаружили. Я уже говорил, что тела были ужасно изуродованы.

Теперь я должен добавить, что некоторые были изуродованы и подвергнуты самым странным, хладнокровным и бесчеловечным образом. То же самое было с собаками и людьми. У всех более здоровых, упитанных тел, четвероногих или двуногих, были вырезаны и удалены самые плотные куски тканей, как у опытного мясника; а вокруг них была странная россыпь соли — взятой из разорванных ящиков с провизией на самолетах — которая вызывала самые ужасные ассоциации. Это произошло в одном из примитивных укрытий для самолетов, из которых вытащили самолет, и последующие ветры стерли все следы, которые могли бы дать хоть какую-то правдоподобную теорию. Разбросанные куски одежды, грубо срезанные с человеческих тел, не давали никаких подсказок. Бессмысленно упоминать полуотпечатки едва заметных снежных следов в одном защищенном углу разрушенного ограждения — потому что эти отпечатки вовсе не касались человеческих отпечатков, а явно были перемешаны со всеми разговорами о следах окаменелостей, которые бедный Лейк вел на протяжении предыдущих недель. Нужно было остерегаться своего воображения, находясь в тени этих нависающих гор безумия.

Как я уже указывал, Гедни и одна собака в итоге пропали без вести. Когда мы добрались до этого ужасного убежища, мы не обнаружили двух собак и двух мужчин; но относительно невредимая анатомическая палатка, в которую мы вошли после осмотра чудовищных могил, кое-что нам показала. Она была не такой, какой её оставил Лейк, поскольку скрытые части первобытного чудовища были убраны с импровизированного стола. Более того, мы уже поняли, что одна из шести несовершенных и безумно зарытых вещей, которые мы нашли — та, от которой исходил какой-то особенно отвратительный запах, — должна представлять собой собранные части сущности, которую Лейк пытался анализировать. На лабораторном столе и вокруг него были разбросаны другие вещи, и нам не потребовалось много времени, чтобы догадаться, что это были тщательно, хотя и странно и неумело, препарированные части одного человека и одной собаки. Я пощажу чувства выживших, не упоминая личность мужчины. Анатомические инструменты Лейка пропали, но были следы их тщательной очистки. Бензиновая плита тоже исчезла, хотя вокруг неё мы обнаружили странный клок спичек. Человеческие останки мы закопали рядом с оставшимися десятью мужчинами, а собачьи — с оставшимися 35 собаками. Что касается странных пятен на лабораторном столе и на куче небрежно использованных иллюстрированных книг, разбросанных рядом, мы были слишком озадачены, чтобы строить предположения.

Это было худшее из ужасов лагеря, но и другие вещи были не менее загадочными. Исчезновение Гедни, одной собаки, восьми неповрежденных биологических образцов, трех саней и некоторых других.

Наличие инструментов, иллюстрированных технических и научных книг, письменных принадлежностей, электрических фонарей и батареек, продуктов питания и топлива, отопительных приборов, запасных палаток, меховых костюмов и тому подобного выходило за рамки здравого смысла; так же, как и пятна от брызг на некоторых листах бумаги, и свидетельства странных чужеземных манипуляций и экспериментов с самолетами и всеми другими механическими устройствами как в лагере, так и в буровой установке. Собаки, казалось, испытывали отвращение к этому странно неупорядоченному механизму.

Кроме того, произошло опрокидывание кладовой, исчезновение некоторых скрепок и до смешного нелепая куча жестяных банок, вскрытых самым неожиданным образом и в самых неожиданных местах. Обилие разбросанных спичек, целых, сломанных или опустошенных, представляло собой еще одну небольшую загадку; как и два или три палаточных полотна и меховых костюма, которые мы нашли валяющимися с необычными и нетрадиционными порезами, предположительно, результатом неуклюжих попыток невообразимых приспособлений. Жестокое обращение с человеческими и собачьими телами, а также безумное захоронение поврежденных архейских образцов — все это было частью этого кажущегося дезинтеграционного безумия.

Ввиду такой возможности, как нынешняя, мы тщательно сфотографировали все основные свидетельства безумного беспорядка в лагере и будем использовать эти снимки для подкрепления наших доводов против отъезда предполагаемой экспедиции Старквезера-Мура.

Первым делом после обнаружения тел в убежище мы сфотографировали и вскрыли ряд безумных могил с пятиконечными снежными кучами. Мы не могли не заметить сходство этих чудовищных куч с их скоплениями точек с описаниями бедного Лейка странных зеленоватых мыльных камней; и когда мы наткнулись на сами мыльные камни в огромной минеральной куче, мы обнаружили, что сходство действительно очень велико. Следует уточнить, что вся общая структура казалась отвратительно напоминающей голову морской звезды архейских существ; и мы согласились, что это предположение, должно быть, сильно повлияло на чувствительные умы чрезмерно взволнованной компании Лейка. Наше первое знакомство с самими погребенными существами стало ужасным моментом и вернуло воображение Пабоди и меня к некоторым шокирующим первобытным мифам, которые мы читали и слышали. Мы все сошлись во мнении, что одно лишь зрелище и постоянное присутствие этих вещей в сочетании с гнетущим полярным одиночеством и зловещим горным ветром свели компанию Лейка с ума.

Что касается безумия, то, по мнению Гедни, он является единственным возможным оставшимся фактором.

Это объяснение было спонтанно принято всеми, насколько это касалось устной речи; хотя я не буду настолько наивен, чтобы отрицать, что у каждого из нас могли быть дикие догадки, которые здравый смысл не позволял.

Ему нужно было полностью все сформулировать. Шерман, Пабоди и Мактиг во второй половине дня совершили исчерпывающий полет на самолете над всей окружающей территорией, осматривая горизонт в бинокль в поисках Гедни и различных пропавших вещей; но ничего не обнаружили. Группа сообщила, что горный хребет, образованный гигантскими скалами, простирался бесконечно вправо и влево, без уменьшения высоты или существенной структуры. Однако на некоторых вершинах правильные кубические и крепостные образования были более выразительными и простыми, вдвойне фантастически напоминая азиатские горные руины, изображенные Рерихом. Распределение загадочных входов в пещеры на покрытых черным снегом вершинах казалось примерно равномерным, насколько можно было проследить хребет.

Несмотря на все царящие ужасы, у нас осталось достаточно научного рвения и авантюризма, чтобы задуматься о неизведанном мире за этими таинственными горами. Как и было указано в наших засекреченных сообщениях, после дня ужаса и недоумения мы отдохнули в полночь; но не без предварительного плана одного или нескольких перелетов через горный хребет на облегченном самолете с аэрофотокамерой и геологическим снаряжением, которые должны были начаться на следующее утро. Было решено, что Дэнфорт и я попробуем сделать это первыми, и мы проснулись в 7 утра, намереваясь отправиться в ранний полет; хотя дул сильный ветер…

Как мы уже упоминали в нашем кратком сообщении для внешнего мира, из-за этого наше начало занятий затянулось почти до девяти часов.

Я уже повторил уклончивую историю, которую мы рассказали мужчинам в лагере.

—и передали наружу — после нашего возвращения шестнадцать часов спустя. Теперь мой ужасный долг — дополнить этот рассказ, заполнив милосердные пробелы намеками на то, что мы действительно видели в скрытом загорном мире — намеками на откровения, которые в конце концов довели Данфорта до нервного срыва.

Мне бы хотелось, чтобы он добавил хоть одно откровенное слово о том, что, как он думает, видел только он один — хотя это, вероятно, было нервным галлюцинацией — и что, возможно, стало последней каплей, приведшей его к нынешнему положению; но он категорически против этого. Всё, что я могу сделать, это повторить его более поздние бессвязные шепотки о том, что заставило его кричать, когда самолет проносился обратно через измученный ветром горный перевал после того настоящего и ощутимого шока, который я тоже пережил.

Это будет моё последнее слово. Если явных признаков переживших древние ужасы, которые я раскрою, окажется недостаточно, чтобы удержать других от вмешательства во внутреннюю Антарктику — или, по крайней мере, от слишком глубокого проникновения под поверхность этой абсолютной пустыни запретных секретов и бесчеловечной, проклятой веками опустошенности, — то ответственность за невыразимое и, возможно, неизмеримое зло не будет лежать на мне.

Мы с Дэнфортом изучаем заметки, сделанные Пабоди во время его послеобеденного занятия.

По результатам полета и сверки с секстантом мы подсчитали, что самый низкий доступный перевал в горном массиве находился несколько правее нас, в пределах видимости лагеря, примерно в 23 000 или 24 000 футах над уровнем моря. Поэтому мы сначала направились к этому месту на облегченном самолете, когда начали наш исследовательский полет. Сам лагерь, расположенный на предгорьях, возвышающихся над высоким континентальным плато, находился на высоте около 12 000 футов; следовательно, фактическое увеличение высоты было не таким уж большим, как могло показаться. Тем не менее, мы остро ощущали разреженный воздух и сильный холод по мере подъема; из-за плохой видимости нам пришлось оставить окна кабины открытыми. Мы, конечно же, были одеты в самые теплые меха.

Приближаясь к грозным вершинам, темным и зловещим над линией изрезанного трещинами снега и межледниковых отложений, мы все чаще замечали причудливые правильные образования, цепляющиеся за склоны; и снова вспоминали странные азиатские картины Николая Рериха. Древние, выветренные ветром пласты горных пород полностью подтвердили все предсказания Лейка и доказали, что эти древние вершины возвышались точно так же с удивительно раннего периода истории Земли — возможно, более пятидесяти миллионов лет назад. Насколько выше они когда-то были, гадать было бесполезно; но все в этом странном регионе указывало на неясные атмосферные воздействия, неблагоприятные для изменений и способные замедлить обычные климатические процессы разрушения горных пород.

Но больше всего нас заворожило и одновременно встревожило это горное переплетение правильных кубов, валов и входов в пещеры. Я изучал их в бинокль и делал аэрофотоснимки, пока Дэнфорт управлял самолетом; и время от времени сменял его за штурвалом — хотя мои познания в авиации были чисто любительскими — чтобы дать ему возможность воспользоваться биноклем. Мы легко могли видеть, что большая часть материала представляла собой светлый архейский кварцит, непохожий ни на одно образование, видимое на обширных участках общей поверхности; и что их правильность была чрезвычайной и поразительной до такой степени, на которую бедный Лейк едва ли намекал.

Как он и говорил, их края были изъедены и закруглены от бесчисленных веков жестокого выветривания; но их сверхъестественная прочность и крепкий материал спасли их от уничтожения. Многие части, особенно те, что находились ближе к склонам, казались идентичными по своей сути окружающей скальной поверхности. Вся эта конструкция напоминала руины Мачу-Пикчу в Андах или первобытные фундаментные стены Киша, раскопанные экспедицией Оксфордско-Полевого музея в 1929 году; и у меня, и у Данфорта иногда возникало ощущение отдельных циклопических блоков , которое Лейк приписывал своему попутчику Кэрроллу. Как объяснить

Честно говоря, подобные вещи в этом месте были мне совершенно непонятны, и я, как геолог, почувствовал себя странно униженным. Магматические образования часто имеют странные закономерности — как знаменитая Дорога гигантов в Ирландии, — но этот грандиозный горный хребет, несмотря на первоначальное подозрение Лейка о наличии дымящихся конусов, прежде всего, не имел вулканической структуры.

Причудливые входы в пещеры, вблизи которых, казалось, было больше всего странных образований, представляли собой еще одну, хотя и менее серьезную загадку из-за правильности их очертаний. Они, как и говорилось в бюллетене Лейка, часто были приблизительно квадратными или полукруглыми; как будто естественные отверстия были приданы большей симметрии какой-то волшебной рукой. Их многочисленность и широкое распространение были поразительны и указывали на то, что весь регион был испещрен туннелями, образовавшимися в результате растворения известняковых пластов.

Те фрагменты, которые нам удалось увидеть, не простирались далеко вглубь пещер, но мы заметили, что в них, по-видимому, не было сталактитов и сталагмитов.

Снаружи те участки горных склонов, которые примыкали к отверстиям, казались неизменно гладкими и ровными; и Дэнфорт подумал, что небольшие трещины и ямки, образовавшиеся в результате выветривания, имели тенденцию к необычным узорам. Пораженный ужасами и странностями, обнаруженными в лагере, он предположил, что эти ямки отдаленно напоминают те загадочные группы точек, разбросанные по первобытным зеленоватым мыльным камням, которые так ужасно повторяются на безумно придуманных снежных сугробах над шестью погребенными чудовищами.

Мы постепенно поднимались в воздух, пролетая над высокими предгорьями и двигаясь к выбранному нами относительно невысокому перевалу. По мере продвижения мы время от времени поглядывали вниз на снег и лед наземного маршрута, задаваясь вопросом, смогли бы мы совершить это путешествие с более простым снаряжением, как раньше. К нашему некоторому удивлению, мы увидели, что местность была далеко не сложной, как это часто бывает; и что, несмотря на трещины и другие опасные участки, она вряд ли остановила бы сани Скотта, Шеклтона или Амундсена. Некоторые ледники, казалось, вели к обдуваемым ветром перевалам с необычайной непрерывностью, и, достигнув выбранного нами перевала, мы обнаружили, что он не является исключением.

Наши ощущения напряженного ожидания, когда мы готовились обойти вершину и взглянуть на неизведанный мир, с трудом поддаются описанию на бумаге; хотя у нас не было оснований полагать, что регионы за горным хребтом принципиально отличаются от тех, которые мы уже видели и пересекали. Ощущение зловещей таинственности в этих преградных горах и в манящем море опалесцирующего неба, промелькнувшее между их вершинами, было очень тонким и...

Это была некая ослабленная материя, которую невозможно было объяснить буквально. Скорее, это было нечто, основанное на смутном психологическом символизме и эстетических ассоциациях — нечто, смешанное с экзотической поэзией и живописью, с архаичными мифами, таящимися в забытых и запрещенных томах. Даже в бремени ветра чувствовалась своеобразная нотка осознанной злобы; и на мгновение показалось, что этот составной звук включал в себя причудливый музыкальный свист или перебор в широком диапазоне, когда порывы ветра то появлялись, то исчезали в вездесущих и резонирующих устьях пещер. В этом звуке присутствовала туманная нотка отвращения, столь же сложная и не поддающаяся определению, как и любые другие мрачные впечатления.

После медленного подъема мы, согласно показаниям анероидной системы, находились на высоте 23 570 футов и определенно покинули область, покрытую цепляющимся снегом, расположенную ниже нас.

Здесь, наверху, виднелись лишь темные, голые скалистые склоны и начало ледников с грубыми ребрами — но эти вызывающие кубы, валы и эхо в устьях пещер добавляли предзнаменования чего-то неестественного, фантастического и сказочного. Глядя вдоль линии высоких вершин, мне показалось, что я вижу ту самую, о которой упоминал бедный Лейк, с валом прямо на вершине. Она словно наполовину затерялась в странной антарктической дымке; возможно, именно эта дымка и породила у Лейка раннее представление о вулканизме. Перевал возвышался прямо перед нами, гладкий и обдуваемый ветром между своими зазубренными и злобно хмурыми опорами. За ним простиралось небо, испещренное клубящимися парами и освещенное низким полярным солнцем — небо того таинственного дальнего царства, на которое, как нам казалось, никогда не смотрел ни один человеческий глаз.

Еще несколько футов высоты, и мы бы увидели это царство. Дэнфорт и я, не в силах говорить ни слова, кроме как кричать сквозь завывающий, пронизывающий ветер, который проносился через перевал и усиливал шум незаглушенных двигателей, обменялись выразительными взглядами. И вот, преодолев последние несколько футов, мы действительно увидели через этот огромный перевал неизведанные тайны древней и совершенно чужой Земли.

В.

Думаю, мы оба одновременно вскрикнули от смешанного чувства благоговения, удивления, ужаса и недоверия, когда наконец преодолели перевал и увидели, что находится за ним. Конечно, в глубине души у нас, должно быть, были какие-то представления о природе, которые помогали нам успокоиться на мгновение. Вероятно, мы представляли себе что-то вроде гротескно выветренных камней Сада Богов в Колорадо или фантастически симметричных, высеченных ветром скал пустыни Аризоны. Возможно, мы даже наполовину считали это зрелище миражем, подобным тому, что мы видели утром накануне.

Приближаясь к этим горам безумия. Должно быть, у нас были какие-то вполне нормальные представления, к которым мы могли обратиться, когда наши глаза скользили по этому безграничному, израненному бурями плато и охватывали почти бесконечный лабиринт колоссальных, правильных и геометрически эвритмичных каменных масс, которые возвышали свои разрушенные и изъеденные гребни над ледниковым покровом толщиной не более сорока или пятидесяти футов в самом толстом месте, а местами явно тоньше.

Эффект от этого чудовищного зрелища был неописуемым, ибо с самого начала казалось неизбежным какое-то дьявольское нарушение известных законов природы. Здесь, на адски древнем плато высотой в 20 000 футов, в климате, смертельно опасном для жизни с доисторических времен, не менее 500 000 лет назад, до самого предела видимости простирался клубок упорядоченных камней, который только отчаянная попытка самозащиты могла объяснить чем-либо, кроме сознательной и искусственной причины. Ранее мы отвергали, насколько это касалось серьезного размышления, любую теорию о том, что кубы и валы горных склонов имеют иное происхождение, кроме естественного. Как могло быть иначе, если человек в то время, когда этот регион пал под гнетом нынешнего непрерывного царства ледниковой смерти, едва ли мог отличаться от человекообразных обезьян?

Однако теперь господство разума, казалось, было неопровержимо поколеблено, ибо этот циклопический лабиринт из квадратных, изогнутых и угловатых блоков имел черты, которые отсекали всякое удобное убежище. Это был, совершенно очевидно, кощунственный город миража в суровой, объективной и неизбежной реальности. В конце концов, это проклятое предзнаменование имело материальную основу — в верхних слоях атмосферы существовал некий горизонтальный слой ледяной пыли, и этот шокирующий каменный остаток проецировал свой образ на горы в соответствии с простыми законами отражения. Конечно, фантом был искажен и преувеличен, и содержал в себе то, чего не содержал реальный источник; и все же теперь, увидев этот реальный источник, мы сочли его еще более отвратительным и угрожающим, чем его далекий образ.

Только невероятная, нечеловеческая массивность этих огромных каменных башен и крепостных стен спасла это ужасное зрелище от полного уничтожения за сотни тысяч — возможно, миллионы — лет, что оно пребывало здесь, среди порывов ветра в суровом высокогорье. «Корона мира… Крыша мира…» С наших губ сорвались всевозможные фантастические фразы, когда мы, ошеломлённые, смотрели вниз на это невероятное зрелище. Я снова подумал о потусторонних первобытных мифах, которые так настойчиво преследовали меня с тех пор, как я впервые увидел этот мёртвый антарктический мир — о демоническом плато Ленг, о Ми-Го, или о Снежных людях Гималаев, о Пнакотах.

Рукописи с их доисторическими последствиями, посвященные культу Ктулху, Некрономикону и гиперборейским легендам о бесформенном Цатоггуа и существах, худших, чем бесформенные, порождениях звезд, связанных с этим полусуществом.

На бескрайние мили во всех направлениях простиралось это сооружение, почти не сужаясь; действительно, когда наши глаза следили за ним вправо и влево вдоль подножия невысоких, пологих предгорий, отделявших его от самого горного хребта, мы решили, что не видим никакого сужения, за исключением небольшого разрыва слева от перевала, через который мы прошли. Мы просто наугад наткнулись на ограниченную часть чего-то неисчислимого масштаба. Предгорья были более редко усеяны гротескными каменными сооружениями, связывающими этот ужасный город с уже знакомыми кубами и крепостными стенами, которые, очевидно, составляли его горные форпосты. Последние, а также странные входы в пещеры, были одинаково густо расположены как на внутренних, так и на внешних склонах гор.

Безымянный каменный лабиринт состоял, по большей части, из стен высотой от 10 до 150 футов, прозрачных как лед, и толщиной от пяти до десяти футов. Он был сложен в основном из огромных блоков темного первозданного сланца, шифа и песчаника — во многих случаях блоков размером до 4 × 6 × 8 дюймов.

футов — хотя в нескольких местах казалось, что он высечен из цельной, неровной скальной породы докембрийского сланца. Здания были далеко не одинаковы по размеру; существовали бесчисленные сотовидные сооружения огромных размеров, а также более мелкие отдельные постройки. Общая форма этих сооружений, как правило, была конической, пирамидальной или террасной; хотя встречались и совершенные цилиндры, совершенные кубы, группы кубов и другие прямоугольные формы, а также своеобразное количество угловатых зданий, пятиконечный план которых приблизительно напоминал современные укрепления.

Строители постоянно и умело использовали принцип арки, и купола, вероятно, существовали еще в период расцвета города.

Вся эта запутанная структура была чудовищно выветрена, а ледниковая поверхность, с которой выступали башни, была усеяна упавшими блоками и вековыми обломками. Там, где ледник был прозрачным, мы могли видеть нижние части гигантских свай и замечать сохранившиеся во льду каменные мосты, соединявшие разные башни на разной высоте над землей. На обнаженных стенах мы могли обнаружить следы от других, более высоких мостов того же типа. При ближайшем рассмотрении обнаружилось бесчисленное множество довольно больших окон; некоторые из них были закрыты ставнями из окаменевшего материала, изначально дерева, хотя большинство зияли зловещим и угрожающим образом. Многие руины...

Конечно, одни были без крыш, с неровными, хотя и закругленными ветром верхними краями; другие же, более остроконической или пирамидальной формы, или же защищенные более высокими окружающими сооружениями, сохранили неповрежденные очертания, несмотря на повсеместное разрушение и точечную коррозию. В бинокль мы едва могли различить то, что казалось скульптурными украшениями в виде горизонтальных полос — украшениями, в том числе этими любопытными группами точек, присутствие которых на древних мыльных камнях теперь приобрело гораздо большее значение.

Во многих местах здания были полностью разрушены, а ледниковый покров глубоко изрезан различными геологическими причинами. В других местах каменная кладка была стерта до самого уровня ледникового покрова. Одна широкая полоса, простирающаяся от внутренней части плато до расщелины в предгорьях примерно в миле слева от перевала, который мы пересекли, была совершенно свободна от построек; и, как мы пришли к выводу, вероятно, представляла собой русло какой-то великой реки, которая в третичном периоде — миллионы лет назад — протекала через город и уходила в какую-то огромную подземную бездну великого барьерного хребта. Безусловно, это был прежде всего регион пещер, ущелий и подземных тайн, недоступных для человеческого восприятия.

Оглядываясь назад на наши ощущения и вспоминая наше оцепенение при виде этого чудовищного пережитка веков, которые мы считали дочеловеческими, я могу лишь удивляться, как нам удалось сохранить хоть какое-то подобие равновесия. Конечно, мы понимали, что что-то — хронология, научная теория или наше собственное сознание — было ужасно нарушено; тем не менее, мы сохраняли достаточное спокойствие, чтобы управлять самолетом, внимательно наблюдать за многими вещами и сделать серию тщательных фотографий, которые, возможно, еще послужат на благо нам и миру. В моем случае, возможно, помогла укоренившаяся научная привычка; ведь помимо моего замешательства и чувства угрозы, во мне горело непреодолимое любопытство, желание постичь больше этой древней тайны — узнать, какие существа построили и жили в этом невообразимо гигантском месте, и какое отношение к миру того времени или других времен могло иметь такое уникальное скопление жизни.

Это место не могло быть обычным городом. Должно быть, оно составляло основное ядро и центр какой-то архаичной и невероятной главы истории Земли, внешние последствия которой, лишь смутно вспоминаемые в самых туманных и искаженных мифах, полностью исчезли в хаосе земных потрясений задолго до того, как какая-либо известная нам человеческая раса вышла из забвения. Здесь раскинулся палеогеанский мегаполис, по сравнению с которым легендарные Атлантида и Лемурия, Коммориум и Узулдарум, а также Олатоэ в земле Ломар — это недавние творения, даже не относящиеся к настоящему времени.

Вчера я увидел мегаполис, который по уровню развития не уступал таким доисторическим кощунственным местам, как Валусия, Р'лиех, Иб в стране Мнар и Безымянный город Аравийской пустыни. Когда мы пролетали над этим переплетением величественных титанических башен, мое воображение порой выходило за все границы и бесцельно блуждало в царствах фантастических ассоциаций — я даже сплетал связи между этим затерянным миром и некоторыми из моих самых смелых снов, связанных с безумным ужасом в лагере.

В целях снижения веса топливный бак самолета был заполнен лишь частично; поэтому теперь нам приходилось проявлять осторожность во время наших разведывательных работ.

Тем не менее, мы преодолели огромное расстояние — или, скорее, по воздуху — после того, как снизились до уровня, где ветер стал практически неслышным. Казалось, горному хребту нет предела, как и длине ужасающего каменного города, граничащего с его внутренними предгорьями. Пятьдесят миль полета в каждом направлении не показали существенных изменений в лабиринте скал и каменной кладки, которые, словно трупы, пробирались сквозь вечный лед.

Однако были и весьма увлекательные отличия; например, резьба по камню в каньоне, где когда-то широкая река прорезала предгорья и приближалась к своему месту впадения в огромный горный хребет. Мысы у устья реки были смело высечены в виде циклопических пилонов; и что-то в этих ребристых, бочкообразных узорах вызвало у меня и у Данфорта странно смутные, ненавистные и запутанные полувоспоминания.

Мы также наткнулись на несколько открытых пространств в форме звезды, очевидно, общественных площадей, и отметили различные неровности рельефа. Там, где возвышался острый холм, он, как правило, был выдолблен в некое разветвленное каменное сооружение; но было по меньшей мере два исключения. Из последних одно было слишком сильно выветрено, чтобы можно было разглядеть, что находилось на выступающем холме, в то время как на другом все еще сохранился фантастический конический монумент, высеченный из цельной скалы и приблизительно напоминающий такие сооружения, как известная Змеиная гробница в древней долине Петры.

Пролетая над горами вглубь материка, мы обнаружили, что город не имеет бесконечной ширины, хотя его протяженность вдоль предгорий казалась бесконечной.

Примерно через тридцать миль гротескные каменные постройки начали редеть, и еще через десять миль мы вышли на сплошную пустыню, практически без признаков каких-либо разумных искусственных сооружений. Русло реки за городом, казалось, было обозначено широкой впадиной; в то время как местность приобрела несколько большую пересеченность, словно слегка поднимаясь по мере удаления в окутанном туманом западном крае.

До сих пор нам не удавалось совершить посадку, но покинуть плато, не попытавшись проникнуть в некоторые из этих чудовищных сооружений, было бы немыслимо. Поэтому мы решили найти ровное место у подножия холмов недалеко от нашего судоходного перевала, там же приземлили самолет и приготовились к пешей разведке. Хотя эти пологие склоны были частично покрыты разбросанными руинами, низкий полет вскоре выявил множество возможных мест для посадки. Выбрав ближайшее к перевалу место, поскольку наш следующий полет должен был состояться через большой горный хребет обратно в лагерь, около 12:30 нам удалось приземлиться на ровном, твердом снежном поле, полностью свободном от препятствий и хорошо приспособленном для быстрого и благоприятного взлета в дальнейшем.

На столь короткое время и в столь комфортных условиях отсутствия сильного ветра на этой высоте нам не показалось необходимым защищать самолет снежным покровом; поэтому мы просто убедились, что посадочные лыжи надежно зафиксированы и что важные части механизма защищены от холода. Для пешего перехода мы сняли самые тяжелые из наших летных меховых курток и взяли с собой небольшой набор, состоящий из карманного компаса, ручной камеры, легких припасов, объемных блокнотов и бумаги, геологического молотка и зубила, мешочков для образцов, мотка альпинистской веревки и мощных электрических фонарей с запасными батареями; это снаряжение было взято в самолет на случай, если нам удастся совершить посадку, сделать фотографии местности, рисунки и топографические зарисовки, а также получить образцы горных пород с какого-нибудь голого склона, обнажения или горной пещеры.

К счастью, у нас был запас лишней бумаги, которую мы разорвали, положили в запасной пакет для образцов и использовали по древнему принципу «заяц и гончие» для обозначения курса в любых внутренних лабиринтах, которые нам удавалось преодолеть.

Это было сделано на случай, если мы найдем какую-нибудь пещерную систему с достаточно спокойной атмосферой, которая позволит использовать такой быстрый и простой метод вместо обычного прокладывания тропы путем откалывания камней.

Осторожно спускаясь по заснеженному склону к грандиозному каменному лабиринту, возвышающемуся на фоне опалесцирующего запада, мы ощущали почти такое же острое предчувствие грядущих чудес, как и четыре часа назад, приближаясь к непостижимому горному перевалу. Правда, мы уже визуально ознакомились с невероятной тайной, скрытой за этими оградительными вершинами; однако перспектива войти в первобытные стены, воздвигнутые, возможно, миллионами лет назад сознательными существами — еще до того, как могла существовать какая-либо известная раса людей — была тем не менее внушающей благоговение и потенциально ужасающей по своим последствиям космической аномалии. Хотя разреженность воздуха на этой огромной высоте несколько затрудняла физические нагрузки, и Данфорт, и я чувствовали себя неуверенно.

Мы чувствовали себя прекрасно и были готовы почти к любой задаче, которая могла выпасть на нашу долю. Всего несколько шагов привели нас к бесформенным руинам, выровненным по уровню снега, а в десяти-пятнадцати шагах дальше виднелся огромный вал без крыши, сохранивший свой гигантский пятиконечный силуэт и возвышающийся на высоту десяти-одиннадцати футов. Мы направились к нему; и когда наконец смогли прикоснуться к его выветренным циклопическим блокам, мы почувствовали, что установили беспрецедентную и почти кощунственную связь с забытыми эпохами, обычно недоступными для нашего вида.

Этот крепостной вал, имеющий форму звезды и протяженность около 300 футов от вершины до вершины, был построен из блоков юрского песчаника неправильной формы, в среднем 6 × 8.

на глубине нескольких футов от поверхности. Ряд арочных бойниц или окон имел ширину около четырех футов и высоту пять футов; они располагались симметрично вдоль вершин звезды и в ее внутренних углах, а их нижние части находились примерно в четырех футах от ледниковой поверхности. Глядя сквозь них, мы могли видеть, что каменная кладка была толщиной в пять футов, что внутри не осталось никаких перегородок и что на внутренних стенах сохранились следы полосатой резьбы или барельефов; факты, которые мы действительно предполагали раньше, пролетая низко над этим валом и другими подобными ему. Хотя нижние части, должно быть, существовали изначально, все следы таких сооружений теперь были полностью скрыты толстым слоем льда и снега в этом месте.

Мы пролезли через одно из окон и тщетно пытались расшифровать почти стертые рисунки на стенах, но не стали трогать покрытый льдом пол. Наши ознакомительные полеты показали, что многие здания в самом городе были менее покрыты льдом, и что, возможно, мы сможем найти совершенно чистые внутренние помещения, ведущие к настоящему уровню земли, если войдем в те сооружения, которые все еще были покрыты крышами. Прежде чем покинуть крепостную стену, мы внимательно сфотографировали ее и с полным недоумением изучали ее циклопическую кладку без раствора. Мы пожалели, что Пабоди не присутствовал, ведь его инженерные знания могли бы помочь нам догадаться, как можно было обращаться с такими титаническими блоками в ту невероятно далекую эпоху, когда город и его окрестности были застроены.

Спуск на полмили к самому городу, под свист и яростный визг верхнего ветра, пробивающегося сквозь устремленные в небо вершины на заднем плане, — это зрелище, мельчайшие детали которого навсегда останутся в моей памяти. Только в фантастических кошмарах кто-либо, кроме Данфорта и меня, мог представить себе подобные визуальные эффекты. Между нами и бурлящими западными парами лежало это чудовищное переплетение темных каменных башен; его экстравагантные и невероятные формы вновь и вновь поражали нас на каждом шагу.

Новый ракурс. Это был мираж из цельного камня, и если бы не фотографии, я бы до сих пор сомневался, что такое вообще возможно. Общий тип кладки был идентичен типу кладки крепостной стены, которую мы осматривали; но экстравагантные формы, которые эта кладка принимала в своих городских проявлениях, были неописуемы.

Даже фотографии иллюстрируют лишь один или два этапа его бесконечного причудливого великолепия, нескончаемого разнообразия, сверхъестественной массивности и совершенно чуждой экзотики. Там встречались геометрические формы, для которых Евклид едва ли смог бы найти название — конусы всех степеней неправильности и усечения; террасы всевозможных вызывающих диспропорций; шахты со странными луковичными расширениями; сломанные колонны, собранные в причудливые группы; и пятиконечные или пятигребенчатые сооружения безумной гротескности. По мере приближения мы могли видеть под некоторыми прозрачными участками ледникового покрова и различать некоторые трубчатые каменные мосты, соединявшие безумно разбросанные сооружения на разных высотах. Казалось, упорядоченных улиц не было, единственная широкая открытая полоса находилась в миле слева, где древняя река, несомненно, протекала через город в горы.

Наши бинокли показали, что внешние горизонтальные полосы почти стертых скульптур и групп точек были очень распространены, и мы могли отчасти представить, как когда-то выглядел город — хотя большинство крыш и вершин башен, естественно, разрушились. В целом, это был сложный клубок извилистых переулков и аллей; все они представляли собой глубокие каньоны, а некоторые были немногим лучше туннелей из-за нависающей каменной кладки или сводчатых мостов. Теперь, раскинувшись внизу, он возвышался, словно фантазия из сна, на фоне западного тумана, сквозь северную часть которого низкое красноватое антарктическое солнце раннего послеполудня изо всех сил пыталось пробиться сквозь него; и когда на мгновение это солнце сталкивалось с более плотным препятствием и погружало сцену во временную тень, эффект был тонко угрожающим, и я никогда не смогу это передать. Даже слабый вой и свист неощутимого ветра в больших горных перевалах позади нас приобретали более дикий оттенок целенаправленной злобы. Последний участок нашего спуска к городу был необычайно крутым и резким, а скальный выступ на краю, где менялся уклон, навел нас на мысль, что когда-то здесь существовала искусственная терраса. Под ледником, как мы полагали, должна была быть лестница или что-то подобное.

Когда мы наконец погрузились в лабиринт самого города, карабкаясь по обломкам кладки и содрогаясь от гнетущей близости и ошеломляющей высоты вездесущих разрушающихся и изъеденных стен, наши ощущения снова стали такими, что я поражаюсь тому, насколько мы смогли себя контролировать.

Мы сохранили контроль. Дэнфорт, честно говоря, нервничал и начал строить до неприличия неуместные предположения об ужасах в лагере — что меня еще больше возмущало, потому что я не мог не разделять некоторые выводы, навязанные нам многими особенностями этого мрачного пережитка кошмарной древности. Эти предположения также повлияли на его воображение; в одном месте — там, где заваленный обломками переулок резко поворачивал за угол.

—Он настаивал, что видел едва заметные следы наземных отметок, которые ему не понравились; в то время как в другом месте он остановился, чтобы прислушаться к едва различимому воображаемому звуку из какой-то неопределенной точки — приглушенному музыкальному перезвону, сказал он, похожему на шум ветра в горных пещерах, но в то же время пугающе отличающемуся. Непрерывная пятиугольность окружающей архитектуры и немногочисленных различимых настенных арабесок обладала смутно зловещей наводящей силой, от которой мы не могли избавиться; и давала нам ощущение ужасной подсознательной уверенности в существовании первобытных сущностей, которые зародились и обитали в этом нечестивом месте.

Тем не менее, наши научные и авантюрные души не совсем умерли; и мы механически выполняли нашу программу по отбору образцов из всех различных типов горных пород, представленных в кладке. Нам хотелось получить достаточно полный набор образцов, чтобы сделать более точные выводы о возрасте этого места. Ничто в больших внешних стенах, казалось, не относилось к более позднему периоду, чем юрский и команчский, и ни один кусок камня во всем этом месте не был старше плиоценового возраста. С полной уверенностью мы бродили среди смерти, которая царила по меньшей мере 500 000 лет.

лет, а по всей вероятности, и даже дольше.

Продвигаясь сквозь этот лабиринт, окутанный каменными тенями и сумерками, мы останавливались у всех доступных отверстий, чтобы изучить интерьеры и исследовать возможности входа. Некоторые были нам недоступны, в то время как другие вели только в покрытые льдом руины, такие же безкрышные и бесплодные, как крепостная стена на холме.

Одна из них, просторная и привлекательная, выходила в, казалось бы, бездонную пропасть без видимых путей спуска. Время от времени нам удавалось изучать окаменевшую древесину сохранившейся ставни, и мы были впечатлены невероятной древностью, заложенной в все еще различимой текстуре. Эти ставни принадлежали мезозойским голосеменным и хвойным деревьям — особенно меловым саговникам — а также веерообразным пальмам и ранним покрытосеменным растениям явно третичного периода. Ничего определенно более позднего, чем плиоцен, обнаружено не было. При установке этих ставней — края которых демонстрировали прежнее наличие странных и давно исчезнувших петель — их использование, по-видимому, было разнообразным; некоторые располагались с внешней, а некоторые с внутренней стороны глубоких амбразур. Казалось, они заклинились на месте, таким образом, пережив ржавление своих прежних, вероятно, металлических креплений.

застежки.

Спустя некоторое время мы наткнулись на ряд окон — в выпуклостях колоссального пятиреберного конуса с неповрежденной вершиной — которые вели в огромную, хорошо сохранившуюся комнату с каменным полом; но они находились слишком высоко в комнате, чтобы спуститься без веревки. У нас была с собой веревка, но мы не хотели связываться с этим двадцатифутовым обрывом, если только не были вынуждены…

Особенно в этом разреженном воздухе плато, где работа сердца подвергалась огромным нагрузкам. Это огромное помещение, вероятно, представляло собой зал или фойе, и наши электрические фонари освещали смелые, отчетливые и потенциально поразительные скульптуры, расположенные вдоль стен широкими горизонтальными полосами, разделенными столь же широкими полосами традиционных арабесок. Мы внимательно запомнили это место, планируя войти сюда, если не найдем более легкодоступного помещения.

Наконец, мы наткнулись именно на тот проём, который искали: арку шириной около шести футов и высотой десять футов, отмечавшую бывший конец воздушного моста, перекинутого через переулок примерно на пять футов выше нынешнего уровня ледникового покрова. Эти арки, конечно же, находились на одном уровне с верхними этажами; и в данном случае один из этажей всё ещё существовал. Доступное нам здание представляло собой ряд прямоугольных террас слева, обращённых на запад. Через переулок, где зияла другая арка, находился обветшалый цилиндр без окон и со странным выступом примерно в десяти футах над отверстием. Внутри было совершенно темно, и арка, казалось, открывалась в колодец безграничной пустоты.

Нагромождение обломков вдвойне облегчило вход в огромное здание слева, но на мгновение мы засомневались, прежде чем воспользоваться долгожданным шансом. Ибо, хотя мы и проникли в этот клубок архаичных тайн, нам потребовалась новая решимость, чтобы действительно войти внутрь целого и сохранившегося здания сказочного древнего мира, природа которого становилась для нас все более и более ужасающе очевидной. В конце концов, однако, мы решились и, перебравшись через обломки, пробрались в зияющую бойницу. Пол за ней был выложен огромными сланцевыми плитами и, казалось, являлся выходом из длинного высокого коридора со скульптурными стенами.

Наблюдая за многочисленными внутренними арками, ведущими от него, и осознавая вероятную сложность расположенного внутри комплекса апартаментов, мы решили, что должны начать нашу систему прокладывания маршрутов по принципу «заяц и гончая». До сих пор наших компасов, а также частых взглядов на обширный горный хребет между башнями в нашем тылу, было достаточно, чтобы не заблудиться; но отныне искусственной заменой станет

Необходимо. Соответственно, мы измельчили лишнюю бумагу в клочья подходящего размера, положили их в мешок, который должен был нести Дэнфорт, и приготовились использовать их максимально экономно, насколько это позволит безопасность. Этот метод, вероятно, обеспечил бы нам защиту от отклонения от нормы, поскольку внутри первобытной каменной кладки, по-видимому, не было сильных воздушных потоков. Если бы таковые возникли или если бы запасы бумаги закончились, мы, конечно, могли бы вернуться к более безопасному, хотя и более утомительному и замедляющему процессу — откалыванию камней.

Насколько обширной территорию мы открыли, невозможно было предположить без эксперимента. Тесное и частое соединение различных зданий позволяло нам переходить из одного в другое по мостам подо льдом, за исключением мест, где этому препятствовали локальные обрушения и геологические разломы, поскольку, казалось, ледник практически не проник в массивные сооружения. Почти во всех участках прозрачного льда были видны плотно закрытые окна, словно город оставался в этом однородном состоянии до тех пор, пока ледниковый покров не кристаллизовал нижнюю часть на все последующие времена. Действительно, создавалось странное впечатление, что это место было намеренно закрыто и покинуто в какой-то туманной, давно минувшей эпохе, а не поражено какой-либо внезапной катастрофой или даже постепенным упадком. Было ли предвидено наступление льда, и покинуло ли безымянное население массово, чтобы найти менее обреченное пристанище? Точные физиографические условия, способствовавшие формированию ледникового покрова в этом месте, должны были быть определены позже. Совершенно очевидно, что это не был изнурительный поход. Возможно, виной тому было давление накопившихся снегов; а возможно, какое-то наводнение от реки или прорыв древней ледниковой плотины в этом обширном горном хребте способствовали созданию того особого состояния, которое мы наблюдаем сейчас. Воображение способно представить почти всё, что угодно, в связи с этим местом.

VI.

Было бы сложно дать подробное, последовательное описание наших странствий внутри этой пещерообразной, вечно мертвой сотовой кладки; этого чудовищного логова древних тайн, которые теперь впервые, после бесчисленных эпох, отозвались эхом человеческих ног. Это особенно верно, потому что большая часть ужасающей драмы и откровений возникла из простого изучения вездесущих настенных росписей. Наши фотографии этих росписей, сделанные с помощью фонарика, во многом помогут доказать истинность того, что мы сейчас раскрываем, и прискорбно, что у нас не было с собой большего запаса пленки. В итоге, после того как вся пленка закончилась, мы сделали грубые наброски в блокноте, запечатлев некоторые важные детали.

Здание, в которое мы вошли, отличалось внушительными размерами и изысканностью, и дало нам впечатляющее представление об архитектуре того безымянного геологического прошлого. Внутренние перегородки были менее массивными, чем внешние стены, но на нижних уровнях они были превосходно сохранились.

Вся эта лабиринтообразная структура отличалась причудливо нерегулярными перепадами уровней пола; и мы бы наверняка заблудились в самом начале, если бы не след из разорванной бумаги. Мы решили сначала исследовать более обветшалые верхние части, поэтому поднялись в лабиринт на высоту около 30 метров, где верхний ярус камер зиял снежно-разрушенным открытым полярному небу. Подъем осуществлялся по крутым, поперечно ребристым каменным пандусам или наклонным плоскостям, которые повсюду служили вместо лестниц.

Комнаты, которые нам попадались, имели самые разнообразные формы и пропорции, от пятиконечных звезд до треугольников и идеальных кубов. Можно с уверенностью сказать, что их средний размер составлял примерно 30 ×

Площадь здания составляла 30 футов, а высота — 20 футов; хотя существовало множество квартир и побольше. Тщательно осмотрев верхние этажи и ледниковый слой, мы спускались этаж за этажом в затопленную часть, где вскоре обнаружили, что находимся в непрерывном лабиринте соединенных между собой камер и проходов, которые, вероятно, вели на неограниченные территории за пределами этого конкретного здания. Циклопическая массивность и гигантизм всего вокруг нас стали странно угнетающими; и во всех контурах, размерах, пропорциях, украшениях и конструктивных нюансах кощунственно архаичной каменной кладки было что-то смутно, но глубоко нечеловеческое. Вскоре мы поняли из того, что показали резные изображения, что этому чудовищному городу много миллионов лет.

Мы пока не можем объяснить инженерные принципы, использованные для аномального балансирования и упорядочивания огромных каменных массивов, хотя функция арки, очевидно, играла важную роль. Посещенные нами помещения были совершенно лишены каких-либо переносных вещей, что укрепило наше убеждение в преднамеренном опустошении города. Главной декоративной особенностью была почти повсеместная система настенной скульптуры; она, как правило, представляла собой непрерывные горизонтальные полосы шириной три фута, расположенные от пола до потолка в чередовании с полосами равной ширины, отведенными под геометрические арабески. Были исключения из этого правила расположения, но их преобладание было подавляющим. Однако часто вдоль одной из полос арабески располагалась серия гладких картушей, содержащих группы точек с причудливым узором.

Как мы вскоре убедились, эта техника была зрелой, совершенной и эстетически развитой до высочайшей степени цивилизованного мастерства; хотя

Абсолютно чуждое во всех деталях любой известной художественной традиции человечества.

По изяществу исполнения ни одна скульптура, которую я когда-либо видел, не может сравниться с ней.

Мельчайшие детали сложной растительности или животного мира были переданы с поразительной живостью, несмотря на смелые масштабы резьбы; в то время как традиционные узоры представляли собой чудеса искусной замысловатости. Арабески демонстрировали глубокое использование математических принципов и состояли из неясно симметричных кривых и углов, основанных на количестве пяти. Изобразительные полосы следовали высоко формализованной традиции и включали в себя своеобразную обработку перспективы; но обладали художественной силой, которая глубоко трогала нас, несмотря на огромную пропасть между геологическими периодами. Их метод проектирования основывался на уникальном сопоставлении поперечного сечения с двухмерным силуэтом и воплощал аналитическую психологию, превосходящую психологию любой известной расы древности. Бессмысленно пытаться сравнивать это искусство с любым, представленным в наших музеях. Те, кто увидит наши фотографии, вероятно, найдут его ближайший аналог в некоторых гротескных концепциях самых смелых футуристов.

Арабские орнаменты состояли из вдавленных линий, глубина которых на неповрежденных стенах варьировалась от одного до двух дюймов. Когда появлялись картуши с группами точек — очевидно, надписи на каком-то неизвестном и первобытном языке и алфавите, — глубина углубления на гладкой поверхности составляла, возможно, полтора дюйма, а глубина точек — еще полдюйма. Изобразительные полосы были выполнены в низком рельефе с углублениями, их фон был примерно на два дюйма ниже первоначальной поверхности стены. В некоторых экземплярах можно было обнаружить следы прежней окраски, хотя по большей части бесчисленные века распались и уничтожили любые пигменты, которые могли быть нанесены. Чем больше изучаешь эту чудесную технику, тем больше восхищаешься ею.

За их строгой условностью можно было уловить мельчайшие детали и точность наблюдений, а также графическое мастерство художников; и действительно, сами условности служили символом и подчеркивали истинную сущность или жизненно важное отличие каждого изображенного объекта. Мы также чувствовали, что помимо этих узнаваемых достоинств, существовали и другие, скрывающиеся за пределами нашего восприятия. Некоторые штрихи тут и там давали смутные намеки на скрытые символы и стимулы, которые другой ментальный и эмоциональный фон, а также более полное или иное сенсорное восприятие могли бы придать им глубокое и трогательное значение для нас.

Тематика скульптур, очевидно, исходила из жизни исчезнувшей эпохи их создания и содержала значительную долю очевидной истории. Именно эта аномальная историческая предрасположенность первобытной расы и является причиной их создания.

—случайное стечение обстоятельств, чудесным образом сыгравшее нам на руку, — которое сделало резьбу настолько информативной для нас и заставило нас поставить её фотографирование и расшифровку превыше всего. В некоторых залах доминирующее расположение элементов было изменено наличием карт, астрономических диаграмм и других научных чертежей в увеличенном масштабе — эти вещи наивно и ужасно подтверждали то, что мы почерпнули из изображений на фризах и цоколях. Намекая на то, что всё это раскрыло, я могу лишь надеяться, что мой рассказ не вызовет у тех, кто мне поверит, любопытства больше, чем здравой осторожности. Было бы трагично, если бы кто-либо был соблазнен этим царством смерти и ужаса именно тем предупреждением, которое должно было их отговорить.

Эти резные стены прерывались высокими окнами и массивными дверными проемами шириной двенадцать футов; и те, и другие, как тогда, сохранили окаменевшие деревянные доски — искусно вырезанные и отполированные — от настоящих ставней и дверей. Все металлические элементы давно исчезли, но некоторые двери оставались на месте и их приходилось отодвигать, когда мы переходили из комнаты в комнату. Кое-где сохранились оконные рамы со странными прозрачными стеклами — в основном эллиптической формы, — хотя и в небольшом количестве.

Также часто встречались большие ниши, как правило, пустые, но иногда в них находили какие-нибудь причудливые предметы, вырезанные из зеленого мыльного камня, которые либо были разбиты, либо, возможно, считались слишком некачественными, чтобы их можно было извлечь. Другие отверстия, несомненно, были связаны с устаревшими механическими устройствами — отоплением, освещением и тому подобным — на которые намекают многие из резных изображений. Потолки, как правило, были простыми, но иногда были инкрустированы зеленым мыльным камнем или другими плитками, большинство из которых сейчас обвалились. Полы также были выложены такими плитками, хотя преобладала простая каменная кладка.

Как я уже говорил, вся мебель и прочее движимое имущество отсутствовали; но скульптуры давали ясное представление о странных устройствах, которые когда-то наполняли эти похожие на гробницы, гулкие комнаты. Над ледниковым покровом полы были, как правило, покрыты толстым слоем мусора и обломков; но ниже по течению это состояние ухудшалось. В некоторых нижних камерах и коридорах было мало что, кроме зернистой пыли или древних отложений, в то время как в отдельных местах ощущалась странная атмосфера свежевымытой безупречности. Конечно, там, где происходили разломы или обрушения, нижние уровни были так же замусорены, как и верхние. Центральный двор — как и в других сооружениях, которые мы видели с воздуха — спасал внутренние помещения от полной темноты; поэтому нам редко приходилось использовать электрические фонари в верхних комнатах, за исключением случаев изучения деталей скульптур. Однако под ледяной шапкой сумерки сгущались;

И во многих местах этого запутанного ландшафта царила почти полная темнота.

Чтобы составить хотя бы элементарное представление о наших мыслях и чувствах, когда мы пробирались сквозь этот вечно безмолвный лабиринт нечеловеческой каменной кладки, необходимо было сопоставить безнадежно сбивающий с толку хаос ускользающих настроений, воспоминаний и впечатлений. Ужасающая древность и смертоносное запустение этого места были достаточны, чтобы ошеломить почти любого чувствительного человека, но к этим элементам добавились недавние необъяснимые ужасы, произошедшие в лагере, и откровения, слишком быстро сделанные ужасающими настенными скульптурами вокруг нас. В тот момент, когда мы наткнулись на идеальный фрагмент резьбы, где не могло существовать никакой двусмысленности толкования, нам потребовалось лишь краткое изучение, чтобы постичь ужасную правду — правду, которую, как было бы наивно утверждать, мы с Данфортом не подозревали независимо друг от друга раньше, хотя мы тщательно воздерживались от даже намеков друг другу на нее. Теперь не оставалось никаких сомнений в природе существ, которые построили и населили этот чудовищный мертвый город миллионы лет назад, когда предки человека были примитивными архаичными млекопитающими, а огромные динозавры бродили по тропическим степям Европы и Азии.

Ранее мы отчаянно цеплялись за альтернативный вариант и настаивали — каждый сам себе — на том, что вездесущность пятиконечного мотива означает лишь некое культурное или религиозное возвышение архейского природного объекта, который так явно воплощал в себе качество пятиконечности; подобно тому как декоративные мотивы минойского Крита возвышали священного быка, египетские — скарабея, римские — волка и орла, а различные дикие племена — какое-то избранное тотемное животное. Но теперь это единственное убежище было у нас отнято, и мы были вынуждены столкнуться с потрясающим разум осознанием, которое читатель этих страниц, несомненно, давно предвидел. Мне даже сейчас трудно записать это черным по белому, но, возможно, в этом и не будет необходимости.

Существа, некогда взращивавшие и обитавшие в этой ужасающей каменной кладке в эпоху динозавров, были не динозаврами, а гораздо худшими. Простые динозавры были новыми и почти безмозглыми существами, но строители города были мудры и древни и оставили определенные следы в породах, образовавшихся почти тысячу миллионов лет назад… в породах, образовавшихся до того, как истинная жизнь на Земле продвинулась дальше пластичных групп клеток… в породах, образовавшихся до того, как истинная жизнь на Земле вообще существовала. Они были создателями и поработителями этой жизни и, прежде всего, сомневались в подлинности дьявольских древних мифов, на которые пугающе намекают такие вещи, как Пнакотические рукописи и Некрономикон . Они были Великими Древними.

Эти существа, дошедшие до нас со звёзд, когда Земля была ещё молодой, — существа, чью сущность сформировала инопланетная эволюция, и чьи способности были таковы, каких эта планета никогда не порождала. И подумать только, что всего лишь накануне мы с Дэнфортом видели фрагменты их тысячелетней окаменелой субстанции… и что бедный Лейк и его спутники увидели их полные очертания…

Разумеется, мне невозможно в надлежащей последовательности изложить этапы, по которым мы получили наши знания об этом чудовищном периоде доисторической жизни. После первого шока от этого несомненного открытия нам пришлось сделать паузу, чтобы прийти в себя, и только к трем часам мы приступили к нашей фактической экскурсии по систематическим исследованиям. Скульптуры в здании, куда мы вошли, относятся к относительно позднему периоду — возможно, к двум миллионам лет назад.

Это было подтверждено геологическими, биологическими и астрономическими данными; и воплощало в себе искусство, которое можно было бы назвать декадентским по сравнению с образцами, которые мы обнаружили в более старых зданиях, перейдя мосты под ледниковым покровом. Одно здание, высеченное из цельной скалы, казалось, существовало сорок, а возможно, даже пятьдесят миллионов лет назад — в нижнем эоцене или верхнем меловом периоде — и содержало барельефы, мастерство которых превосходило все остальное, за одним огромным исключением, которое мы встретили. Это, как мы впоследствии пришли к соглашению, было самым древним жилым сооружением, которое мы посетили.

Если бы не поддержка тех самых фонариков, которые скоро станут достоянием общественности, я бы воздержался от рассказа о том, что я обнаружил и на что сделал выводы, опасаясь быть заключенным в тюрьму как сумасшедший. Конечно, самые ранние части этой лоскутной истории...

Изображение доземной жизни звездоголовых существ на других планетах, в других галактиках и во всех вселенных легко можно интерпретировать как фантастическую мифологию самих этих существ; однако такие части иногда включали в себя рисунки и диаграммы, настолько поразительно близкие к последним открытиям математики и астрофизики, что я едва знаю, что и думать. Пусть другие судят, когда увидят фотографии, которые я опубликую.

Естественно, ни один из обнаруженных нами наборов резных изображений не рассказывал и доли какой-либо связанной с ними истории; мы даже не приблизились к пониманию различных этапов этой истории в их правильном порядке. Некоторые из огромных комнат представляли собой независимые единицы с точки зрения своей планировки, в то время как в других случаях непрерывная хроника проходила через ряд комнат и коридоров. Лучшие карты и схемы находились на стенах ужасающей пропасти ниже даже древнего уровня земли — пещеры, возможно, размером 200 футов в квадрате и 60 футов в высоту, которая почти наверняка была каким-то образовательным центром. Их было много.

Повторение одного и того же материала в разных комнатах и зданиях было провоцирующим; поскольку определенные главы из личного опыта, а также определенные краткие изложения или этапы расовой истории, очевидно, пользовались популярностью у разных декораторов или жильцов. Иногда, однако, различные варианты одной и той же темы оказывались полезными для разрешения спорных вопросов и заполнения пробелов.

Я до сих пор удивляюсь, как нам удалось так многому научиться за столь короткое время.

Конечно, даже сейчас у нас есть лишь самые общие наброски; и большая их часть была получена позже в результате изучения сделанных нами фотографий и эскизов. Возможно, именно эффект этого более позднего изучения — ожившие воспоминания и смутные впечатления, действующие в сочетании с его общей чувствительностью и с тем последним предполагаемым проблеском ужаса, сущность которого он не раскрывает даже мне, — стал непосредственной причиной нынешнего нервного срыва Данфорта. Но так должно было быть; ведь мы не могли бы разумно высказать наше предупреждение без максимально полной информации, а вынесение этого предупреждения является первостепенной необходимостью. Определенные сохраняющиеся влияния в этом неизвестном антарктическом мире хаотичного времени и чуждых законов природы делают необходимым отказ от дальнейших исследований.

VII.

Полная история, насколько она расшифрована, вскоре появится в официальном бюллетене Мискатоникского университета. Здесь я лишь в общих чертах, в бессвязной и сумбурной форме, изложу основные моменты. Миф это или нет, но скульптуры рассказывали о пришествии этих звездоголовых существ на зарождающуюся, безжизненную Землю из космического пространства — об их пришествии, а также о пришествии многих других инопланетных сущностей, которые в определенные времена начинают освоение космоса. Казалось, они способны пересекать межзвездный эфир на своих огромных мембранных крыльях — что странным образом подтверждает любопытную горную легенду, рассказанную мне давным-давно коллегой-антикваром. Они много времени провели под водой, строя фантастические города и ведя ужасные битвы с безымянными противниками с помощью сложных устройств, использующих неизвестные принципы энергии. Очевидно, их научные и механические знания намного превосходили современные человеческие, хотя они использовали их более распространенные и сложные формы только тогда, когда это было необходимо. Некоторые из скульптур намекали на то, что они прошли стадию механизированной жизни на других планетах, но отступили, обнаружив, что её последствия эмоционально неудовлетворительны. Их сверхъестественная организованность и простота природных потребностей позволяли им жить на высоком плане без более специализированных результатов искусственного производства и даже без одежды, за исключением редких случаев защиты от стихии.

Именно под водой, сначала для пищи, а позже и для других целей, они впервые создали земную жизнь, используя доступные вещества в соответствии с давно известными методами. Более сложные эксперименты проводились после уничтожения различных космических врагов. То же самое они делали и на других планетах, производя не только необходимую пищу, но и определенные многоклеточные протоплазматические массы, способные под гипнотическим воздействием формировать свои ткани во всевозможные временные органы, создавая таким образом идеальных рабов для выполнения тяжелой работы в обществе. Эти вязкие массы, несомненно, были теми, о ком Абдул Альхазред шепнул в своем ужасающем « Некрономиконе» как о «шогготах», хотя даже этот безумный араб не намекал на их существование на Земле, кроме как в снах тех, кто жевал определенную алкалоидную траву. Когда звездоголовые Древние на этой планете синтезировали свои простые формы пищи и вывели достаточное количество шогготов, они позволили другим группам клеток развиваться в другие формы животной и растительной жизни для различных целей; истребление всех, чье присутствие становилось проблематичным.

С помощью шогготов, чьи сооружения могли поднимать невероятные тяжести, небольшие низкие города под водой превратились в огромные и внушительные каменные лабиринты, не сильно отличающиеся от тех, что позже возникли на суше.

Действительно, чрезвычайно приспособляемые Древние жили преимущественно на суше в других частях Вселенной и, вероятно, сохранили многие традиции наземного строительства. Изучая архитектуру всех этих высеченных в скалах палеогеанских городов, включая тот, по коридорам которого мы тогда шли, мы были поражены любопытным совпадением, которое мы еще не пытались объяснить даже самим себе. Вершины зданий, которые в окружающем нас городе, конечно же, много веков назад превратились в бесформенные руины, были отчетливо видны на барельефах; они демонстрировали огромные скопления игольчатых шпилей, изящные навершия на вершинах некоторых конусов и пирамид, а также ярусы тонких горизонтальных дисков с зубчатыми краями, венчающих цилиндрические колонны. Именно это мы и видели в том чудовищном и зловещем мираже, созданном мертвым городом, где подобные черты горизонта отсутствовали тысячи и десятки тысяч лет, который предстал перед нашими невежественными глазами сквозь непостижимые горы безумия, когда мы впервые приблизились к злополучному лагерю бедняги Лейка.

О жизни Древних, как под водой, так и после того, как часть из них мигрировала на сушу, можно было бы написать целые тома. Те, кто обитал на мелководье, продолжали в полной мере использовать глаза на концах своих пяти основных щупалец головы и практиковали искусство скульптуры и письма в довольно развитой форме.

Обычным способом — письмо осуществлялось стилусом на водонепроницаемых восковых поверхностях. Те, кто находился ниже в океанских глубинах, хотя и использовали любопытный фосфоресцирующий организм для освещения, формировали своё зрение с помощью неясных особых чувств, действующих через призматические реснички на их головах — чувств, которые делали всех Древних частично независимыми от света в чрезвычайных ситуациях. Их формы скульптуры и письма причудливо изменились во время спуска, воплотив в себе определённые, по-видимому, химические процессы нанесения покрытий — вероятно, для обеспечения фосфоресценции, — которые барельефы не могли нам объяснить. Существа передвигались в море частично плавая — используя боковые криноидные щупальца — и частично извиваясь нижним ярусом щупалец, содержащих псевдоноги. Иногда они совершали длинные пикирующие движения, используя две или более пары своих веерообразных складывающихся крыльев. На суше они локально использовали псевдоноги, но время от времени взлетали на большую высоту или на большие расстояния, используя свои крылья. Многочисленные тонкие щупальца, на которые разветвлялись криноидные отростки, были невероятно изящными, гибкими, сильными и отличались точной мышечно-нервной координацией, обеспечивая высочайшее мастерство и ловкость во всех художественных и других ручных операциях.

Прочность этих существ была просто невероятной. Даже колоссальное давление на самых глубоких морских глубинах, казалось, не могло им навредить.

По всей видимости, очень немногие умирали иначе, чем насильственной смертью, и их места захоронения были весьма ограничены. Тот факт, что они покрывали свои вертикально захороненные трупы пятиконечными курганами с надписями, натолкнул Дэнфорта и меня на мысли, которые потребовали новой паузы и восстановления сил после того, как скульптуры это показали. Существа размножались спорами — подобно растительным папоротникам, как и предполагал Лейк, — но из-за своей невероятной выносливости и долголетия, а следовательно, и отсутствия потребности в замене, они не способствовали крупномасштабному развитию новых проталломов, за исключением случаев, когда им нужно было колонизировать новые регионы. Молодые быстро созревали и получали образование, очевидно, превосходящее любые стандарты, которые мы можем себе представить. Преобладающая интеллектуальная и эстетическая жизнь была высокоразвитой и породила стойкий набор обычаев и институтов, которые я более подробно опишу в своей будущей монографии. Они немного различались в зависимости от места жительства — на море или на суше, но имели одни и те же основы и суть.

Хотя они, подобно овощам, могли получать питательные вещества из неорганических веществ, они отдавали явное предпочтение органической и особенно животной пище.

Они питались сырыми морскими обитателями под водой, но готовили пищу на суше. Они охотились на дичь и разводили мясные стада, забивая скот острым оружием, странные следы которого на некоторых ископаемых костях обнаружила наша экспедиция.

Принято к сведению. Они удивительно хорошо выдерживали любые обычные температуры и в естественном состоянии могли жить в воде при температуре до нуля градусов. Однако, когда наступил великий холод плейстоцена — почти миллион лет назад — наземным обитателям пришлось прибегнуть к особым мерам, включая искусственное отопление; пока, наконец, смертельный холод, по-видимому, не заставил их вернуться в море. Согласно легенде, для своих доисторических полетов в космическом пространстве они поглотили определенные химические вещества и стали почти независимы от еды, дыхания и температуры; но ко времени великого холода они утратили этот метод. В любом случае, они не могли бы бесконечно поддерживать искусственное состояние без вреда.

Будучи не образующими пары и полурастительными по строению, Древние не имели биологической основы для семейной фазы жизни млекопитающих; однако, по-видимому, организовывали большие домохозяйства на принципах удобного использования пространства и — как мы могли заключить из изображенных занятий и развлечений соседей — благоприятного умственного общения. При обустройстве своих домов они размещали все в центре огромных комнат, оставляя все стены свободными для декоративной отделки. Освещение, в случае сухопутных обитателей, осуществлялось с помощью устройства, вероятно, электрохимического характера. Как на суше, так и под водой они использовали причудливые столы, стулья и диваны, похожие на цилиндрические рамы — поскольку они отдыхали и спали прямо, сложив щупальца, — а также стеллажи для шарнирных наборов точечных поверхностей, образующих их книги.

Государственное устройство, очевидно, было сложным и, вероятно, социалистическим, хотя из увиденных нами скульптур никаких однозначных выводов на этот счёт сделать нельзя.

Существовала обширная торговля, как местная, так и между разными городами; в качестве денег использовались небольшие плоские пятиконечные фишки с надписями.

Вероятно, самые мелкие из найденных нашей экспедицией зеленоватых мыльных камней были фрагментами такой валюты. Хотя культура была преимущественно городской, существовало также сельское хозяйство и животноводство. Добыча полезных ископаемых и ограниченное количество промышленных предприятий также практиковались. Путешествия были очень частыми, но постоянные миграции казались относительно редкими, за исключением масштабных колонизационных движений, благодаря которым раса расширялась. Для передвижения не использовались никакие внешние средства; поскольку как на суше, так и в воздухе и на воде Древние, по-видимому, обладали чрезмерно большими возможностями для скорости. Однако грузы перевозились вьючными животными.

шогготы под водой и любопытное разнообразие примитивных позвоночных в более поздние годы существования суши.

Эти позвоночные, а также бесконечное множество других форм жизни — животных и растений, морских, наземных и воздушных — были продуктом неконтролируемого развития.

Эволюция воздействовала на клетки жизни, созданные Древними, но выходила за пределы их зоны внимания. Им позволили развиваться бесконтрольно, потому что они не вступали в конфликт с доминирующими существами.

Разумеется, надоедливые формы были искоренены механически. Нам было интересно увидеть в некоторых из самых последних и самых декадентских скульптур неуклюжее примитивное млекопитающее, которое иногда использовали в пищу, а иногда как забавного шута сухопутные жители, чьи смутные обезьяноподобные и человекоподобные отсылки были безошибочно узнаваемы. При строительстве сухопутных городов огромные каменные блоки высоких башен обычно поднимали крылатые птеродактили вида, ранее неизвестного палеонтологии.

Стойкость, с которой Древние пережили различные геологические изменения и потрясения земной коры, была поистине чудесной. Хотя, по-видимому, лишь немногие из их первых городов сохранились после архейской эпохи, их цивилизация и передача летописей не прерывались. Их первоначальным местом появления на планете был Антарктический океан, и, вероятно, они прибыли вскоре после того, как материя, из которой состояла Луна, была вырвана из соседнего Южного Тихого океана. Согласно одной из высеченных карт, весь земной шар тогда был под водой, а каменные города разбросаны всё дальше и дальше от Антарктиды с течением веков. Другая карта показывает обширную сушу вокруг Южного полюса, где очевидно, что некоторые из существ создали экспериментальные поселения, хотя их основные центры были перенесены на ближайшее морское дно. Более поздние карты, на которых эта территория изображена растрескивающейся и дрейфующей, а отдельные её части смещаются на север, убедительно подтверждают теории континентального дрейфа, недавно выдвинутые Тейлором, Вегенером и Жоли.

С появлением новых земель в южной части Тихого океана начались грандиозные события. Некоторые морские города были безнадежно разрушены, но это было не самым худшим несчастьем. Вскоре из космической бесконечности начала спускаться другая раса — сухопутная раса существ, похожих на осьминогов и, вероятно, соответствующих сказочному дочеловеческому потомству Ктулху, — и развязала чудовищную войну, которая на некоторое время оттеснила Древних обратно в море — колоссальный удар, учитывая растущее количество сухопутных поселений. Позже был заключен мир, и новые земли были отданы потомству Ктулху, в то время как Древние сохранили море и старые земли.

Были основаны новые города на суше — самый крупный из них в Антарктиде, ибо этот регион, где впервые появились люди, был священным. С тех пор, как и прежде, Антарктида оставалась центром цивилизации Древних, и все обнаруженные города, построенные там порождениями Ктулху, были стерты с лица земли.

Затем внезапно земли Тихого океана снова погрузились под воду, увлекая за собой...

Ужасающий каменный город Р'лие и всех космических осьминогов, так что Древние снова стали господствовать на планете, за исключением одного смутного страха, о котором они не любили говорить. В более поздний период их города разбросали по всей суше и воде земного шара — отсюда и рекомендация в моей будущей монографии, чтобы какой-нибудь археолог провел систематические бурения с помощью аппарата типа Пабоди в некоторых широко разнесенных регионах.

На протяжении веков наблюдалась устойчивая тенденция перехода от воды к суше; это движение подпитывалось появлением новых материков, хотя океан никогда не был полностью пустынен. Другой причиной перемещения на сушу стали новые трудности в разведении и содержании шогготов, от которых зависела успешная морская жизнь. С течением времени, как печально признавали скульптуры, искусство создания новой жизни из неорганической материи было утрачено; поэтому Древним приходилось полагаться на формирование уже существующих форм. На суше крупные рептилии оказались весьма послушными; но морские шогготы, размножающиеся делением и приобретающие опасную степень случайного интеллекта, на некоторое время представляли собой серьезную проблему.

Они всегда находились под контролем гипнотического внушения Древних и формировали свою жесткую пластичность в различные полезные временные конечности и органы; но теперь их способность к самомоделированию иногда проявлялась независимо и в различных имитационных формах, внедренных прошлым внушением. По-видимому, у них развился полустабильный мозг, чья отдельная и порой упрямая воля повторяла волю Древних, не всегда подчиняясь ей. Скульптурные изображения этих шогготов наполняли Дэнфорта и меня ужасом и отвращением. Обычно это были бесформенные существа, состоящие из вязкого желе, похожего на скопление пузырьков; и каждое из них в среднем достигало пятнадцати футов в диаметре в виде сферы. Однако они постоянно меняли форму и объем; порождая временные образования или формируя кажущиеся органы зрения, слуха и речи, подражая своим хозяевам, либо спонтанно, либо под внушением.

Похоже, они стали особенно неуступчивыми к середине пермского периода, возможно, 150 миллионов лет назад, когда морские Древние развязали против них настоящую войну за повторное порабощение. Изображения этой войны, а также обезглавленного, покрытого слизью вида, в котором шогготы обычно оставляли своих убитых жертв, обладали удивительно устрашающим качеством, несмотря на пропасть неисчислимых веков, разделявшую эти времена. Древние использовали против мятежных существ странное оружие — молекулярные возмущения.

и в конце концов одержали полную победу. После этого скульптуры отражали период, когда шогготы были приручены и сломлены вооруженными Древними, подобно тому как дикие лошади американского Запада были приручены ковбоями. Хотя во время восстания шогготы продемонстрировали способность жить вне воды, этот переход не поощрялся, поскольку их полезность на суше вряд ли соответствовала бы трудностям их содержания.

В юрский период Древние столкнулись с новыми трудностями в виде вторжения из космоса — на этот раз полугрибовидных, полуракообразных существ с планеты, которую можно идентифицировать как далекий и недавно открытый Плутон; существ, несомненно, тех же самых, что фигурируют в некоторых шепотных горных легендах севера и известны в Гималаях как Ми-Го, или Снежные люди. Чтобы сразиться с этими существами, Древние впервые со времен своего появления на Земле попытались снова отправиться в планетарный эфир; но, несмотря на все традиционные приготовления, обнаружили, что покинуть земную атмосферу больше невозможно. Каким бы ни был старый секрет межзвездных путешествий, теперь он был окончательно утрачен для расы. В конце концов Ми-Го изгнали Древних из всех северных земель, хотя и были бессильны потревожить тех, кто находился в море. Постепенно началось медленное отступление древней расы к своей первоначальной антарктической среде обитания.

Любопытно отметить, что, судя по изображенным сражениям, как отпрыски Ктулху, так и Ми-Го, по-видимому, состояли из материи, гораздо более отличающейся от известной нам, чем субстанция Древних. Они были способны к трансформациям и реинтеграциям, невозможным для их противников, и, следовательно, похоже, изначально пришли из еще более отдаленных уголков космического пространства. Древние, за исключением своей аномальной выносливости и особых жизненных свойств, были исключительно материальными и должны были иметь свое абсолютное происхождение в пределах известного пространственно-временного континуума; тогда как первоисточники других существ можно лишь догадываться, затаив дыхание. Все это, конечно, при условии, что внеземные связи и аномалии, приписываемые вторгшимся врагам, не являются чистой мифологией. Вполне возможно, что Древние могли изобрести космическую модель, чтобы объяснить свои случайные поражения; поскольку исторический интерес и гордость, очевидно, составляли их главный психологический элемент. Примечательно, что в их летописях не упоминаются многие развитые и могущественные расы существ, чьи могучие культуры и возвышающиеся города постоянно фигурируют в некоторых малоизвестных легендах.

Изменение состояния мира на протяжении длительных геологических эпох стало очевидным.

На многих рельефных картах и изображениях поразительная живость. В некоторых случаях существующие научные данные потребуют пересмотра, в то время как в других случаях смелые выводы великолепно подтверждаются. Как я уже говорил, гипотеза Тейлора, Вегенера и Жоли о том, что все континенты являются фрагментами первоначального антарктического материка, который раскололся под действием центробежной силы и раздробился над технически вязкой нижней поверхностью — гипотеза, на которую указывают такие вещи, как взаимодополняющие очертания Африки и Южной Америки, а также то, как великие горные цепи свернуты и подняты, — получает поразительную поддержку от этого необычного источника.

На картах, очевидно изображающих каменноугольный период сто миллионов лет назад или более, были показаны значительные разломы и пропасти, которым впоследствии суждено было отделить Африку от некогда непрерывных территорий Европы (тогда Валусии из адских первобытных легенд), Азии, Америки и Антарктики. Другие карты — и, что наиболее важно, одна из них связана с основанием пятьдесят миллионов лет назад огромного мертвого города вокруг нас —

показал, что все современные континенты хорошо дифференцированы. А в самом позднем обнаруженном образце — возможно, относящемся к плиоцену — приблизительный облик современного мира предстал довольно отчетливо, несмотря на связь Аляски с Сибирью, Северной Америки с Европой через Гренландию и Южной Америки с антарктическим континентом через Землю Грэма.

На карте каменноугольного периода весь земной шар — как дно океана, так и разломленная суша — был украшен символами огромных каменных городов Древних, но на более поздних картах постепенное смещение в сторону Антарктиды стало очень очевидным.

Последний плиоценовый образец не выявил наземных городов, за исключением антарктического континента и южной оконечности Южной Америки, а также каких-либо морских городов к северу от пятидесятой параллели южной широты. Знания и интерес к северному миру, за исключением изучения береговых линий, вероятно, проводившегося во время длительных исследовательских полетов на этих веерообразных перепончатых крыльях, очевидно, сошли на нет среди Древних.

Разрушение городов в результате подъема гор, центробежного разрыва континентов, сейсмических колебаний суши или морского дна и других природных причин было общеизвестным фактом; и было любопытно наблюдать, как с течением времени появлялось все меньше и меньше новых городов. Огромный мертвый мегаполис, зияющий вокруг нас, казался последним общим центром расы; он был построен в начале мелового периода после того, как титаническое разрушение Земли уничтожило еще более обширного предшественника неподалеку. По-видимому, этот регион был самым священным местом из всех, где, как утверждается, первые Древние поселились на первозданном морском дне. В новом городе — многие черты которого мы могли узнать в

Скульптуры, которые простирались на целых сто миль вдоль горного хребта в каждом направлении за пределы самых дальних границ нашей аэрофотосъемки, по преданию, сохранили некоторые священные камни, составлявшие часть первого морского города, которые были подняты на поверхность после долгих эпох в ходе общего разрушения горных пород.

VIII.

Естественно, мы с Данфортом с особым интересом и неповторимым чувством благоговения изучали все, что касалось окрестностей, в которых мы находились. Местного материала было, естественно, в огромном количестве; и на запутанной поверхности города нам посчастливилось найти дом очень поздней постройки, стены которого, хотя и несколько повреждены соседним разломом, содержали скульптуры декадентского мастерства, рассказывающие историю региона, выходящую далеко за рамки плиоценовой карты, с которой мы получили последнее общее представление о доисторическом мире. Это было последнее место, которое мы исследовали подробно, поскольку то, что мы там обнаружили, дало нам новую непосредственную цель.

Безусловно, мы находились в одном из самых странных, причудливых и ужасных уголков земного шара. Из всех существующих земель это была бесконечно самая древняя; и нас охватывало убеждение, что это отвратительное возвышенность, должно быть, и есть легендарное кошмарное плато Ленг, о котором даже безумный автор «Некрономикона» не хотел говорить. Великая горная цепь была невероятно длинной — начинаясь как невысокий хребет на Земле Луитпольда на побережье моря Уэдделла и практически пересекая весь континент. Самая высокая часть простиралась могучей дугой примерно от 82° восточной долготы до 70° восточной долготы, с вогнутой стороной к нашему лагерю и морским концом в районе того длинного, покрытого льдом побережья, холмы которого мельком увидели Уилкс и Моусон на Антарктическом круге.

Однако еще более чудовищные преувеличения природы казались пугающе близкими. Я говорил, что эти вершины выше Гималаев, но скульптуры запрещают мне говорить, что они самые высокие на Земле. Эта мрачная честь, несомненно, зарезервирована для чего-то, что половина скульптур вообще не решалась запечатлеть, в то время как другие подходили к этому с явным отвращением и трепетом. Кажется, что была одна часть древней земли — первая часть, поднявшаяся из вод после того, как Земля сбросила Луну, а Древние сошли со звезд, — которая стала избегаться как некое смутное и безымянное зло. Построенные там города рухнули раньше времени и были

Обнаружили внезапно пустынным. Затем, когда в эпоху Команчей регион сотрясло первое великое землетрясение, среди ужасающего шума и хаоса внезапно возникла грозная вереница вершин — и земля приняла свои самые высокие и страшные горы.

Если масштаб высеченных наскальных изображений верен, то эти отвратительные создания должны были достигать высоты более 40 000 футов — значительно превосходя даже те ужасающие горы безумия, которые мы пересекли. Они, по-видимому, простирались примерно от 77° восточной широты до 70° восточной долготы.

Долгота 100° — менее чем в 300 милях от города-мёртвого, так что мы бы увидели их грозные вершины в туманной западной дали, если бы не эта неясная опалесцирующая дымка. Их северная оконечность также должна быть видна с протяженной береговой линии Антарктического круга в районе Земли королевы Марии.

В дни упадка некоторые из Древних возносили странные молитвы этим горам; но никто никогда не приближался к ним и не осмеливался догадаться, что находится за ними. Ни один человеческий глаз никогда не видел их, и, изучая эмоции, выраженные в резьбе, я молился, чтобы никто никогда их не увидел. Вдоль побережья за ними находятся защищающие холмы — Земли Королевы Марии и Кайзера Вильгельма, — и я благодарю небеса, что никто не смог высадиться и взобраться на эти холмы. Я уже не так скептически отношусь к старым преданиям и страхам, как раньше, и теперь не смеюсь над доисторическим представлением скульптора о том, что молнии время от времени многозначительно замирали у каждого из мрачных гребней, и что необъяснимое свечение исходило от одной из этих ужасных вершин всю долгую полярную ночь. Возможно, в старых пнакотических шепотах о Кадате в Холодной Пустоши скрывается очень реальный и очень чудовищный смысл.

Но близлежащая местность была не менее странной, хотя и менее безымянно проклятой. Вскоре после основания города великий горный хребет стал местом расположения главных храмов, и многочисленные резьбы изображали гротескные и фантастические башни, пронзавшие небо там, где теперь мы видим лишь причудливо цепляющиеся кубы и крепостные стены. С течением веков появились пещеры, которые были превращены в пристройки к храмам. С наступлением еще более поздних эпох все известняковые жилы региона были вымыты грунтовыми водами, так что горы, предгорья и равнины под ними представляли собой настоящую сеть соединенных между собой пещер и галерей. Многие графические скульптуры рассказывали об исследованиях глубоких подземных вод и об окончательном открытии стигийского безсолнечного моря, скрывавшегося в недрах земли.

Эта огромная, покрытая тьмой пропасть, несомненно, была изрезана великой рекой, которая текла с безымянных и ужасных западных гор и которая прежде поворачивала у подножия гор Древних.

Река протекала вдоль этой цепи и впадала в Индийский океан между землями Бадда и Тоттена на побережье Уилкса. Мало-помалу она разъедала известняковое основание холма на своем повороте, пока, наконец, ее изнуряющие потоки не достигли пещер подземных вод и не соединились с ними, вырыв более глубокую пропасть. Наконец, вся ее масса влилась в полые холмы, оставив старое русло, ведущее к океану, сухим. Большая часть более позднего города, каким мы его теперь видим, была построена на этом бывшем русле. Древние, понимая, что произошло, и проявляя свой всегда острый художественный вкус, высекли в виде богато украшенных пилонов те мысы предгорий, где великий поток начинал свой спуск в вечную тьму.

Эта река, некогда пересекаемая множеством величественных каменных мостов, была, несомненно, той самой, чье исчезнувшее русло мы видели во время нашей аэрофотосъемки. Ее расположение на различных изображениях города помогло нам сориентироваться в том виде, в каком она существовала на разных этапах многовековой, эонически забытой истории региона; так мы смогли наспех, но тщательно составить карту основных объектов — площадей, важных зданий и тому подобного — для дальнейших исследований. Вскоре мы смогли в воображении воссоздать все это грандиозное зрелище таким, каким оно было миллион, десять или пятьдесят миллионов лет назад, поскольку скульптуры точно показали нам, как выглядели здания, горы, площади, пригороды, ландшафт и пышная растительность третичного периода. Должно быть, это место обладало удивительной и мистической красотой, и, думая о нем, я почти забыл то гнетущее чувство зловещего угнетения, которым нечеловеческий возраст, массивность, мертвенность, отдаленность и ледяные сумерки города душили и давили на мою душу. Однако, согласно некоторым изображениям, жители этого города сами испытали гнетущий ужас; ибо существовала мрачная и повторяющаяся сцена, в которой Древние были изображены в момент испуганного отшатывания от какого-то предмета — который так и не был показан в изображении — найденного в великой реке и, как указано, смытого колышущимися, увитыми лианами саговниковыми лесами с тех ужасных западных гор.

Лишь в одном из позднепостроенных домов с вычурной резьбой мы получили хоть какое-то предзнаменование окончательной катастрофы, приведшей к опустению города. Несомненно, скульптуры того же возраста должны были находиться и в других местах, даже с учетом ослабления энергии и стремлений в напряженный и неопределенный период; действительно, очень достоверные свидетельства существования других скульптур появились у нас вскоре после этого. Но это

Это был первый и единственный набор, с которым мы непосредственно столкнулись. Мы собирались продолжить поиски позже, но, как я уже говорил, сиюминутные обстоятельства диктовали другую задачу. Однако был бы предел — ведь после того, как среди Древних угасла всякая надежда на долгое будущее обитание этого места, роспись стен не могла не прекратиться полностью. Окончательным ударом, конечно же, стало наступление великого холода, который когда-то держал в плену большую часть земли и который никогда не покидал злополучные полюса — великого холода, который на другом конце света положил конец легендарным землям Ломар и Гиперборея.

Трудно сказать точно, когда именно началась эта тенденция в Антарктиде. Сегодня мы отсчитываем начало общих ледниковых периодов примерно от 500 000 лет до настоящего времени, но на полюсах эта ужасная катастрофа должна была начаться гораздо раньше. Все количественные оценки отчасти являются предположениями; но вполне вероятно, что эти декадентские скульптуры были созданы значительно менее миллиона лет назад, и что фактическое опустошение города завершилось задолго до общепринятого начала плейстоцена — 500 000 лет назад — если считать по всей поверхности Земли.

В этих обветшалых скульптурах повсюду прослеживались признаки скудной растительности и упадка сельской жизни со стороны Древних.

В домах были изображены отопительные приборы, а зимние путники были представлены закутанными в защитные ткани. Затем мы увидели ряд картушей (непрерывное расположение полос часто прерывалось в этих поздних резных изображениях), изображающих постоянно растущую миграцию к ближайшим убежищам с лучшим теплом — одни бежали в города под водой у далекого побережья, а другие спускались через сети известняковых пещер в полых холмах к соседней черной бездне подземных вод.

В конечном итоге, похоже, наибольшую колонизацию получила соседняя бездна. Это, несомненно, отчасти объясняется традиционной сакральностью этого особого региона; но, возможно, более убедительным фактором стали возможности, которые он предоставлял для продолжения использования величественных храмов на изрезанных горных ущельях и для сохранения обширного сухопутного города как места летней резиденции и базы связи с различными шахтами. Связь старых и новых жилищ была усилена за счет нескольких работ по благоустройству и улучшению соединительных путей, включая прокладку многочисленных прямых туннелей от древнего мегаполиса к черной бездне — крутых туннелей, устья которых мы тщательно проложили в соответствии с нашими самыми точными методами.

Тщательно продуманные расчеты, сделанные на составляемой нами карте-путеводителе. Было очевидно, что по крайней мере два из этих туннелей находились в пределах разумного расстояния для исследования от того места, где мы находились; оба располагались на горной окраине города, один — менее чем в четверти мили от древнего русла реки, а другой — возможно, вдвое дальше в противоположном направлении.

По-видимому, в некоторых местах в бездне были пологие берега суши; но Древние построили свой новый город под водой — несомненно, из-за большей уверенности в равномерном тепле. Глубина скрытого моря, по всей видимости, была очень велика, так что внутреннее тепло Земли могло обеспечить его пригодность для жизни в течение неопределенного периода времени. Существа, похоже, без труда приспособились к частичному — и, в конечном итоге, конечно же, постоянному — пребыванию под водой, поскольку они никогда не позволяли своей жаберной системе атрофироваться. Было много скульптур, показывающих, как они часто посещали своих подводных сородичей в других местах и как они обычно купались на глубоком дне своей великой реки. Тьма недр Земли также не могла быть препятствием для расы, привыкшей к долгим антарктическим ночам.

Несмотря на несомненную роскошь их стиля, эти последние резные изображения обладали поистине эпическим размахом, повествуя о строительстве нового города в пещерном море. Древние подошли к этому научно: добывали нерастворимые породы из недр горных рощ и нанимали опытных рабочих из ближайшего подводного города для выполнения строительства по лучшим методам. Эти рабочие привезли с собой все необходимое для начала нового предприятия.

Ткань шоггота, из которой выводятся камнеломы и последующие вьючные животные для пещерного города, а также другая протоплазматическая материя, из которой формируются фосфоресцирующие организмы для освещения.

Наконец, на дне этого стигийского моря вырос могучий мегаполис; его архитектура была во многом похожа на архитектуру города наверху, а качество строительства отличалось относительной простотой благодаря точным математическим расчетам, присущим строительным работам. Новоиспеченные шогготы выросли до огромных размеров и приобрели необычайный интеллект, и их изображали принимающими и выполняющими приказы с удивительной быстротой.

Казалось, они общались с Древними, имитируя их голоса.

— своего рода музыкальное перебор в широком диапазоне, если бы вскрытие бедного Лейка было верным, — и работать скорее по устным командам, чем по гипнотическим внушениям, как в прежние времена. Однако они находились под удивительным контролем. Фосфоресцирующие организмы обеспечивали свет с помощью

чрезвычайно эффективен и, несомненно, искупил утрату знакомых полярных сияний ночной жизни внешнего мира.

Искусство и декор продолжали развиваться, хотя, конечно, с определённой долей упадка. Древние, казалось, сами осознавали этот упадок и во многих случаях предвосхищали политику Константина Великого, пересаживая особенно прекрасные блоки древней резьбы из своего сухопутного города, подобно тому как император в аналогичную эпоху упадка лишил Грецию и Азию их лучших произведений искусства, чтобы придать своей новой византийской столице больше великолепия, чем могли создать её собственные жители. То, что пересадка скульптурных блоков не была более масштабной, несомненно, объясняется тем, что сухопутный город изначально не был полностью заброшен. К тому времени, когда произошло полное запустение — а это, несомненно, случилось ещё до того, как полярный плейстоцен достиг своего расцвета — Древние, возможно, удовлетворились своим упадочным искусством или перестали признавать превосходство более древних резных работ. Во всяком случае, вечно безмолвные руины вокруг нас, безусловно, не подверглись полному уничтожению скульптур; хотя все лучшие отдельные статуи, как и другие движимые предметы, были вывезены.

Декадентские картуши и цоколи, рассказывающие эту историю, были, как я уже говорил, последним, что нам удалось найти в ходе наших ограниченных поисков. Они оставили нам картину того, как Древние перемещались между сухопутным городом летом и городом в морской пещере зимой, а иногда торговали с городами на морском дне у антарктического побережья. К этому времени, должно быть, уже была осознана окончательная гибель сухопутного города, поскольку скульптуры демонстрировали множество признаков зловещего вторжения холода. Растительность увядала, и ужасные зимние снега больше не тая полностью даже в середине лета. Ящерицы-скоты почти все погибли, а млекопитающие плохо переносили холод. Чтобы продолжать работу верхнего мира, стало необходимо адаптировать некоторых аморфных и удивительно холодостойких шогготов к жизни на суше; то, на что Древние раньше не решались. Великая река теперь была безжизненной, а верхнее море потеряло большую часть своих обитателей, за исключением тюленей и китов. Все птицы улетели, кроме огромных, гротескных пингвинов.

Что произошло потом, мы могли только догадываться. Как долго просуществовал новый город в морской пещере? Остался ли он все еще там, каменным трупом в вечной тьме? Замерзли ли наконец подземные воды? Какова была судьба городов внешнего мира, расположенных на дне океана? Переместились ли кто-нибудь из Древних на север, опередив ползучий ледяной покров?

Существующие геологические находки не оставляют никаких следов их присутствия. Представляли ли ужасные Ми-Го по-прежнему угрозу во внешнем мире севера? Можно ли с уверенностью сказать, что могло или не могло остаться до сих пор в бездонных и неизведанных безднах самых глубоких вод Земли? Эти существа, казалось бы, способны выдерживать любое давление, а мореплаватели порой вылавливали любопытные предметы. И действительно ли теория о косатках объясняет дикие и таинственные шрамы на антарктических тюленях, замеченные поколением ранее Борхгревингком?

Найденные бедным Лейком образцы не вписывались в эти предположения, поскольку их геологическое строение указывало на то, что они существовали на очень раннем этапе истории этого сухопутного города. Согласно их местоположению, им было не менее тридцати миллионов лет; и мы подумали, что в их время морского пещерного города, да и самой пещеры, не существовало. Они, должно быть, помнили более древнюю картину: повсюду пышная растительность третичного периода, более молодой сухопутный город, процветающий в сфере искусства, и великая река, текущая на север вдоль подножия могучих гор к далекому тропическому океану.

И все же мы не могли не думать об этих экземплярах — особенно о восьми безупречных, пропавших из ужасно разрушенного лагеря Лейка. Во всей этой истории было что-то ненормальное.

—странные вещи, которые мы так старались объяснить чьим-то безумием

—Эти ужасные могилы—количество и характер пропавших материалов

—Гедни— неземная суровость этих архаичных чудовищ и странные, причудливые черты, которые скульптуры теперь демонстрировали у этой расы…

За последние несколько часов мы с Дэнфортом многое увидели и были готовы поверить многим ужасающим и невероятным тайнам первобытной природы, но при этом хранить молчание.

IX.

Я уже говорил, что наше изучение декадентских скульптур привело к изменению нашей непосредственной цели. Это, конечно, было связано с высеченными путями в черный внутренний мир, о существовании которого мы раньше не знали, но который теперь стремились найти и пройти.

Судя по очевидным масштабам резьбы, мы сделали вывод, что крутой спуск длиной около мили по любому из соседних туннелей приведет нас к краю головокружительных, лишенных солнца скал над великой пропастью; по склонам которой пролегали удобные тропы, проложенные Древними, к скалистому берегу скрытого и затмеваемого ночью океана. Увидеть эту сказочную пропасть в суровой реальности было заманчивой перспективой, которая казалась непреодолимой.

Мы столкнулись с сопротивлением, как только узнали об этом, — однако поняли, что должны немедленно начать поиски, если хотим включить это в наш нынешний маршрут.

Было уже 8 вечера, и у нас не хватало батареек, чтобы фонарики горели вечно. Мы так много занимались учёбой и переписыванием под ледниковым уровнем, что наших батареек хватило как минимум на пять часов почти непрерывной работы; и, несмотря на специальную формулу сухих элементов, их, очевидно, хватило бы всего на четыре часа — хотя, оставив один фонарик неиспользованным, за исключением особенно интересных или труднодоступных мест, мы, возможно, смогли бы выкроить безопасный запас сверх этого. В этих циклопических катакомбах нельзя было оставаться без света, поэтому, чтобы совершить путешествие в пропасть, мы должны были отказаться от дальнейшего расшифровывания фресок. Конечно, мы намеревались вернуться туда на несколько дней, а может быть, и недель для интенсивного изучения и фотографирования — любопытство давно взяло верх над ужасом, — но сейчас нам нужно было поторопиться. Наш запас бумаги для первопроходцев был далеко не безграничен, и мы не хотели жертвовать запасными блокнотами или бумагой для эскизов, чтобы его пополнить; но мы всё же отдали один большой блокнот. В крайнем случае, мы могли бы прибегнуть к отколу камней — и, конечно, даже если бы мы совсем заблудились, можно было бы продвинуться до рассвета по тому или иному каналу, если бы нам предоставили достаточно времени для многочисленных проб и ошибок. И вот, наконец, мы с нетерпением отправились в указанном направлении к ближайшему туннелю.

Согласно наскальным рисункам, по которым мы составляли карту, желаемый вход в туннель находился не более чем в четверти мили от того места, где мы стояли; пространство между ними указывало на прочные здания, которые, вполне вероятно, были проходимы еще на подледниковом уровне. Сам вход находился бы в подвале — на углу, ближайшем к подножию холмов, — огромного пятиконечного сооружения, очевидно, общественного и, возможно, церемониального характера, которое мы пытались идентифицировать по аэрофотосъемке руин. Никакого подобного сооружения нам не приходило в голову, когда мы вспоминали наш полет, поэтому мы пришли к выводу, что его верхние части были сильно повреждены или что он был полностью разрушен в замеченной нами ледяной трещине. В последнем случае туннель, вероятно, оказался бы забит, поэтому нам пришлось бы попробовать следующий ближайший — тот, что находится менее чем в миле к северу. Протекающее между туннелями русло реки не позволило нам попробовать какой-либо из более южных туннелей во время этой поездки; И действительно, если бы оба соседних острова были забиты, было сомнительно, что наши батареи оправдали бы попытку атаковать следующий, северный остров, примерно в миле от нашего второго варианта.

Мы, вооружившись картой и компасом, пробирались сквозь смутный лабиринт, пересекая комнаты и коридоры, находящиеся на самых разных стадиях разрушения.

Сохранение памятников, карабкаясь по пандусам, пересекая верхние этажи и мосты, а затем снова спускаясь вниз, сталкиваясь с забитыми дверными проемами и грудами мусора, время от времени спеша по прекрасно сохранившимся и удивительно безупречным участкам, сбиваясь с пути и возвращаясь назад (в таких случаях удаляя оставленные нами неясные бумажные следы), и время от времени натыкаясь на дно открытой шахты, через которую лился или просачивался дневной свет, — нас неоднократно дразнили скульптурные стены вдоль нашего маршрута. Многие из них, должно быть, рассказывали истории огромной исторической важности, и только перспектива будущих посещений смирила нас с необходимостью пройти мимо них. В итоге мы время от времени замедляли ход и включали второй фонарь. Если бы у нас было больше пленок, мы бы, конечно, ненадолго остановились, чтобы сфотографировать некоторые барельефы, но трудоемкое ручное копирование явно было исключено.

Я снова оказываюсь в ситуации, когда очень велик соблазн поколебаться или намекнуть, а не говорить прямо. Однако необходимо раскрыть остальное, чтобы оправдать свой выбор, заключающийся в том, чтобы не отговаривать от дальнейших исследований.

Мы пробрались совсем близко к предполагаемому месту входа в туннель — перейдя по мосту второго этажа к тому, что явно напоминало острие остроконечной стены, и спустились в разрушенный коридор, особенно богатый декадентски сложными и, по-видимому, ритуальными скульптурами позднего периода — когда около 20:30 проницательные ноздри молодого Данфорта дали нам первый намек на что-то необычное. Если бы с нами была собака, я полагаю, нас бы предупредили раньше. Сначала мы не могли точно сказать, что не так с некогда кристально чистым воздухом, но через несколько секунд наши воспоминания отреагировали слишком определенно. Позвольте мне попытаться описать это без колебаний. Был запах — и этот запах был смутно, тонко и безошибочно похож на тот, от которого нас тошнило, когда мы открыли безумную могилу ужасного существа, которого препарировал бедный Лейк.

Конечно, тогда откровение не было таким однозначным, как сейчас. Было несколько возможных объяснений, и мы долго и нерешительно перешептывались. Самое главное, мы не отступили без дальнейшего расследования; зайдя так далеко, мы не хотели останавливаться ни перед чем, кроме неминуемой катастрофы. В любом случае, то, что мы подозревали, было слишком невероятным, чтобы в это поверить. Такие вещи не происходят ни в одном нормальном мире. Вероятно, это был чистый иррациональный инстинкт, заставивший нас погасить наш единственный факел — нас больше не соблазняли декадентские и зловещие скульптуры, угрожающе ухмыляющиеся с гнетущих стен.

—что смягчило наше продвижение, превратив его в осторожное передвижение на цыпочках и ползание по все более замусоренному полу и грудам мусора.

Острота глаз и обоняния Дэнфорта оказались лучше моих, ведь именно он первым заметил странный вид обломков после того, как мы прошли мимо множества полузабитых арок, ведущих в комнаты и коридоры на первом этаже. После бесчисленных тысяч лет запустения все выглядело не совсем так, как должно, и когда мы осторожно включили свет, то увидели, что по обломкам, похоже, недавно протоптано какое-то полотно. Неровный рельеф мусора исключал наличие каких-либо четких следов, но в более ровных местах прослеживались признаки волочения тяжелых предметов. В какой-то момент нам показалось, что видны параллельные следы, словно от бегунов. Именно это заставило нас снова остановиться.

Именно во время этой паузы мы уловили — на этот раз одновременно — другой запах впереди. Парадоксально, но это был одновременно и менее, и более ужасный запах — менее ужасный по своей сути, но бесконечно отвратительный в этом месте при известных обстоятельствах… если, конечно, не Гедни…

Запах был обычным и знакомым — запахом обычного бензина, повседневного бензина.

Наши дальнейшие мотивы я оставлю на рассмотрение психологам. Теперь мы понимали, что какое-то ужасное продолжение лагерных кошмаров проникло в это ночное погребение веков, и поэтому больше не могли сомневаться в существовании неких безымянных явлений — нынешних или, по крайней мере, недавних — которые нас ожидали. И всё же в конце концов мы позволили жгучему любопытству взять верх.

—или тревога, или автогипноз, или смутные мысли об ответственности перед Гедни, или что-то еще — все это движет нами. Дэнфорт снова прошептал о гравюре, которую, как ему казалось, он видел на повороте в переулке среди руин наверху; и о едва слышном музыкальном перезвоне — потенциально имеющем огромное значение в свете отчета Лейка о вскрытии, несмотря на его близкое сходство с эхом из устья пещеры, доносившимся с ветреных вершин, — который, как ему казалось, он вскоре услышал из неизвестных глубин. Я же, в свою очередь, прошептал о том, как остался лагерь — о том, что исчезло, и о том, как безумие единственного выжившего могло породить немыслимое — дикое путешествие через чудовищные горы и спуск в неизвестную первобытную кладку.

Но мы не могли убедить ни друг друга, ни даже самих себя ни в чём определённом. Мы выключили весь свет, остановившись, и смутно заметили, что едва заметный свет глубоко проникающего сверху дневного света не позволял темноте стать абсолютной. Автоматически начав двигаться вперёд, мы ориентировались по редким вспышкам фонарика. Разрушенные обломки создавали впечатление, от которого мы не могли избавиться, а запах бензина становился всё сильнее. Всё больше и больше руин представало перед нашими глазами и затрудняло нам передвижение.

Вскоре мы поняли, что путь вперед вот-вот закончится. Наши пессимистичные предположения о том, что мы увидели с воздуха, оказались совершенно верны. Наш поиск в туннеле был слепым, и мы даже не смогли бы добраться до подвала, из которого открывался проход в пропасть.

Фонарик, освещая причудливо вырезанные стены заблокированного коридора, в котором мы стояли, высветил несколько дверных проемов в разной степени засоренности; из одного из них особенно отчетливо доносился запах бензина, полностью заглушавший другой едва уловимый запах. Присмотревшись внимательнее, мы увидели, что, несомненно, из этого конкретного проема недавно была проведена небольшая уборка мусора. Каким бы ни был таящийся там ужас, мы полагали, что прямой путь к нему теперь отчетливо виден. Думаю, никто не удивится, что мы довольно долго ждали, прежде чем предпринять какие-либо дальнейшие действия.

И все же, когда мы рискнули войти в эту черную арку, первое впечатление было разочаровывающим. Среди замусоренного пространства этого скульптурного склепа — идеального куба со сторонами около шести метров — не было ни одного свежего объекта, размер которого можно было бы сразу различить; поэтому мы инстинктивно, хотя и тщетно, искали дальний дверной проем. Однако в следующий момент острое зрение Данфорта заметило место, где были потревожены обломки пола; и мы включили оба фонаря на полную мощность.

Хотя то, что мы увидели в таком свете, было на самом деле простым и незначительным, я всё же не решаюсь об этом рассказывать из-за того, что это подразумевало. Это было грубое выравнивание обломков, на которых небрежно лежали несколько мелких предметов, а в одном углу, должно быть, недавно пролилось достаточно много бензина, чтобы оставить сильный запах даже на этой экстремальной высоте суперплато. Другими словами, это не могло быть ничем иным, как своего рода лагерь — лагерь, разбитый ищущими существами, которые, как и мы, были вынуждены вернуться назад из-за неожиданно забитого прохода в пропасть.

Позвольте мне выразиться прямо. Разбросанные предметы, если говорить о содержании, были все из лагеря Лейка; они состояли из жестяных банок, вскрытых так же странно, как те, что мы видели в этом опустошенном месте, множества использованных спичек, трех иллюстрированных книг, более или менее странно испачканных, пустой чернильницы с картонной коробкой с иллюстрациями и инструкциями, сломанной перьевой ручки, нескольких странно обрезанных кусочков меха и ткани для палатки, использованной электрической батарейки с инструкцией, папки, которая шла в комплекте с нашим обогревателем для палатки, и щепотки скомканной бумаги. Все это было достаточно плохо, но когда мы разгладили бумагу и посмотрели, что на ней написано, мы поняли, что наступило худшее. Мы обнаружили нечто необъяснимое.

В лагере мы читали пропитанные бумагой тексты, которые, возможно, подготовили нас к этому, но зрелище, увиденное там, в доисторических подземельях города-кошмара, было почти невыносимым.

Безумный Гедни мог бы нарисовать группы точек, подражая тем, что были найдены на зеленоватых мыльных камнях, точно так же, как могли быть сделаны точки на тех безумных пятиконечных курганах; и он вполне мог бы подготовить грубые, поспешные эскизы — различающиеся по точности или её отсутствию — которые очерчивали бы окрестные части города и прослеживали путь от кругового места за пределами нашего предыдущего маршрута — места, которое мы идентифицировали как большую цилиндрическую башню на резьбе и как обширную круглую пропасть, мельком увиденную на нашем аэрофотоснимке, — к нынешнему пятиконечному сооружению и входу в него. Он мог бы, повторяю, подготовить такие эскизы; ибо те, что были до нас, были, очевидно, составлены, как и наши собственные, из поздних скульптур где-то в ледниковом лабиринте, хотя и не из тех, которые мы видели и использовали.

Но чего этот недальновидный неумеха, лишённый художественной чувствительности, никогда не смог бы сделать, так это выполнить эти эскизы в странной и уверенной технике, возможно, превосходящей, несмотря на поспешность и небрежность, любую из декадентских резных работ, с которых они были взяты, — характерной и безошибочно узнаваемой технике самих Древних в период расцвета этого мёртвого города.

Найдутся те, кто скажет, что мы с Дэнфортом были полны безумия, не бежав после этого, спасая свои жизни; поскольку теперь мы пришли к выводу…

несмотря на их дикость — совершенно неукротимую, и о такой природе мне даже не нужно упоминать тем, кто дочитал мой рассказ до этого места.

Возможно, мы были безумны — разве я не говорил, что эти ужасные вершины были горами безумия? Но мне кажется, я улавливаю нечто подобное — хотя и в менее экстремальной форме — в людях, которые выслеживают смертоносных зверей в африканских джунглях, чтобы сфотографировать их или изучить их повадки. Хотя мы были наполовину парализованы ужасом, в нас всё же пылало пламя благоговения и любопытства, которое в конце концов восторжествовало.

Конечно, мы не собирались сталкиваться с тем, что, как мы знали, там было, но мы чувствовали, что к этому времени они уже должны были уйти. К этому времени они, вероятно, нашли бы другой соседний вход в бездну и проникли бы внутрь, к тем мрачным фрагментам прошлого, которые могли бы ожидать их в самой бездне — в той самой бездне, которую они никогда не видели.

Или, если бы и этот вход был заблокирован, они бы отправились на север в поисках другого. Как мы помнили, они были частично независимы от света.

Оглядываясь на тот момент, я с трудом могу вспомнить, какую именно форму приняли наши новые эмоции — какое именно изменение непосредственной цели так обострило наше чувство ожидания. Мы, конечно, не собирались сталкиваться с тем, чего боялись, — однако я не буду отрицать, что у нас могло быть скрытое, бессознательное желание выследить кое-что с какой-то скрытой точки обзора. Вероятно, мы не отказались от своего стремления увидеть саму бездну, хотя между ними и появилась новая цель — то огромное круглое место, изображенное на найденных нами помятых эскизах. Мы сразу узнали в нем чудовищную цилиндрическую башню, фигурирующую в самых ранних резных изображениях, но сверху она представала лишь как огромное круглое отверстие. Что-то в впечатляющем изображении, даже на этих поспешных схемах, заставляло нас думать, что ее подледниковые слои все еще представляют собой объект особой важности. Возможно, она воплощала в себе архитектурные чудеса, еще не обнаруженные нами. Судя по скульптурам, на которых оно изображено, оно, несомненно, невероятно древнее — ведь оно было одним из первых сооружений, построенных в городе. Его резьба, если она сохранилась, не могла не иметь огромного значения. Более того, оно могло бы стать хорошей современной связью с верхним миром — более коротким путем, чем тот, который мы так тщательно прокладывали, и, вероятно, тем, по которому спускались другие.

В любом случае, мы изучили ужасные наброски, которые совершенно точно подтвердили наши собственные, и двинулись обратно по указанному маршруту к круглому месту; маршруту, который наши безымянные предшественники, должно быть, дважды прошли до нас. За ним находились другие соседние врата в пропасть. Мне нет необходимости рассказывать о нашем путешествии, во время которого мы продолжали оставлять за собой скудный след из бумаги, поскольку оно было точно таким же, как и то, по которому мы достигли тупика; за исключением того, что оно имело тенденцию более плотно прилегать к уровню земли и даже спускаться в подвальные коридоры. Время от времени мы могли обнаружить тревожные следы на обломках или мусоре под ногами; и после того, как мы вышли за пределы зоны действия запаха бензина, мы снова смутно — судорожно — ощущали этот более отвратительный и более стойкий запах. После того, как путь разветвлялся от нашего прежнего маршрута, мы иногда украдкой направляли лучи нашего единственного фонарика вдоль стен; Следует отметить почти повсеместное присутствие скульптур, которые, по-видимому, действительно являлись основным эстетическим средством самовыражения для Древних.

Около 21:30, идя по сводчатому коридору, пол которого, казалось, все больше покрывался льдом, а потолок становился все ниже по мере нашего продвижения, мы увидели впереди яркий дневной свет и смогли выключить фонарь. По-видимому, мы приближались к...

Огромное круглое пространство, и расстояние до верхних слоев атмосферы, вероятно, было невелико. Коридор заканчивался аркой, удивительно низкой для этих мегалитических руин, но мы могли многое разглядеть сквозь нее еще до того, как вышли наружу. За ней простиралось огромное круглое пространство — целых 200 метров.

Диаметром в несколько футов, стены были усеяны обломками и содержали множество забитых арок, соответствующих той, которую нам предстояло пересечь. Стены, в имеющихся местах, были смело высечены в виде спиральной полосы героических размеров и, несмотря на разрушительное воздействие атмосферных условий, вызванное открытостью местности, демонстрировали художественное великолепие, намного превосходящее все, что мы видели раньше. Заваленный мусором пол был сильно покрыт ледником, и нам казалось, что настоящее дно находится на значительно меньшей глубине.

Но главной достопримечательностью этого места был гигантский каменный пандус, который, обходя арки резким поворотом наружу, спирально вился вверх по грандиозной цилиндрической стене, словно внутренний аналог тех, что когда-то использовались для подъема наверх к чудовищным башням или зиккуратам древнего Вавилона. Только стремительность нашего полета и перспектива, которая смешивала спуск с внутренней стеной башни, помешали нам заметить эту особенность с воздуха, и поэтому мы решили искать другой путь к подледниковому уровню. Пабоди, возможно, смог бы определить, какие инженерные решения удерживали его на месте, но мы с Данфортом могли лишь восхищаться и удивляться. Мы видели кое-где могучие каменные консоли и колонны, но то, что мы видели, казалось недостаточным для выполняемой функции. Конструкция была превосходно сохранилась до нынешней вершины башни — весьма примечательное обстоятельство, учитывая ее открытость.

А его укрытие во многом способствовало защите причудливых и тревожных космических скульптур на стенах.

Выйдя на залитую полудневным светом поверхность этого чудовищного цилиндрического сооружения — возрастом пятьдесят миллионов лет и, без сомнения, самой древней из когда-либо виденных нами — мы увидели, что его боковые стороны, пересекаемые пандусом, головокружительно тянулись на высоту целых шестьдесят футов. Это, как мы вспомнили из нашего аэрофотоснимка, означало внешний ледник высотой около сорока футов; поскольку зияющая пропасть, которую мы видели с самолета, находилась на вершине примерно двадцатифутового холма из разрушенной кладки, частично защищенного на три четверти своей окружности массивными изогнутыми стенами ряда более высоких руин. Согласно скульптурам, первоначальная башня стояла в центре огромной круглой площади и, возможно, достигала 500 или 600 футов в высоту, с рядами горизонтальных дисков у вершины и рядом игольчатых шпилей вдоль верхнего края. Большая часть кладки, очевидно, обрушилась наружу, а не внутрь — к счастью.

Это произошло бы, поскольку в противном случае пандус мог бы быть разрушен, а весь интерьер — забит. В нынешнем виде пандус выглядел плачевно поврежденным; а забитость была настолько сильной, что все арки внизу, казалось, были недавно наполовину расчищены.

Нам потребовалось лишь мгновение, чтобы прийти к выводу, что это действительно тот маршрут, по которому спускались остальные, и что это будет логичным путем для нашего собственного восхождения, несмотря на длинный след из бумаг, оставленных нами в другом месте. Устье башни находилось не дальше от предгорий и ожидающей нас платформы, чем большое террасное здание, в которое мы вошли, и любые дальнейшие исследования подледниковых районов, которые мы могли бы провести в этой поездке, проходили бы в этом районе. Как ни странно, мы все еще думали о возможных будущих экспедициях — даже после всего, что мы видели и предполагали. Затем, осторожно пробираясь по обломкам большого пола, мы увидели нечто, что на тот момент исключило все остальные варианты.

Это были аккуратно сложенные три саней в том дальнем углу нижней, выступающей наружу части пандуса, которая до сих пор была скрыта от нашего взгляда. Вот они — три саней, пропавшие из лагеря Лейка, — потрепанные тяжелым трудом, который, должно быть, включал в себя силовое волочение по большим участкам бесснежной каменной кладки и обломков, а также многократную переноску вручную по совершенно непроходимым местам. Они были тщательно и аккуратно упакованы и закреплены ремнями, и содержали достаточно знакомые вещи — бензиновую горелку, канистры с топливом, чехлы для инструментов, консервные банки, брезент, явно набитый книгами, и некоторые, набитые менее очевидным содержимым — все это было взято из снаряжения Лейка. После того, что мы обнаружили в той другой комнате, мы были в какой-то степени готовы к этой встрече. Настоящий сильный шок произошел, когда мы переступили через один брезент и развернули его очертания, которые особенно нас встревожили. Оказывается, другие, помимо Лейка, также интересовались сбором типичных образцов; Ибо здесь было два тела, оба замороженные до состояния полной неподвижности, идеально сохранившиеся, с заклеенными пластырем ранами вокруг шеи и тщательно завернутые, чтобы предотвратить дальнейшие повреждения. Это были тела молодого Гедни и пропавшей собаки.

X.

Многие, вероятно, сочтут нас бессердечными и даже сумасшедшими за то, что мы так скоро после нашего мрачного открытия задумались о северном туннеле и пропасти, и я не готов утверждать, что мы бы немедленно вернулись к таким мыслям, если бы не одно конкретное обстоятельство, которое нарушило наши планы.

Эти звуки нахлынули на нас и породили целую цепочку новых предположений. Мы снова накрыли бедного Гедни брезентом и стояли в каком-то немом недоумении, когда наконец до нас донеслись эти звуки — первые звуки, которые мы услышали с тех пор, как спустились с открытого пространства, где горный ветер слабо завывал со своих неземных высот. Хотя они были хорошо знакомы и обыденны, их присутствие в этом далеком мире смерти было более неожиданным и тревожным, чем любые гротескные или сказочные звуки, — поскольку они вновь нарушили все наши представления о космической гармонии.

Если бы это был хоть какой-то след того странного музыкального перезвона в широком диапазоне, которого, как нам казалось из отчета Лейка о вскрытии, мы ожидали от других — и который, собственно, наши избалованные фантазии истолковывали в каждом завывании ветра, которые мы слышали с тех пор, как попали в этот ужасный лагерь, — он бы имел какое-то адское сходство с вечно мертвой областью вокруг нас. Голос из других эпох принадлежит кладбищу других эпох. Однако в данном случае этот шум разрушил все наши глубоко укоренившиеся установки — все наше молчаливое принятие внутренней Антарктики как пустыни, столь же совершенно и безвозвратно лишенной всяких следов нормальной жизни, как бесплодный диск Луны. То, что мы услышали, не было сказочной нотой какого-либо погребенного богохульства древней земли, из сверхъестественной суровости которой лишенное века полярное солнце вызвало чудовищный отклик. Вместо этого, это было настолько до смешного обыденным и настолько привычным явлением, каким мы его привыкли видеть во время морских прогулок у берегов Виктории и в лагере в заливе Мак-Мердо, что нам стало страшно даже подумать об этом здесь, где подобные вещи недопустимы. Короче говоря, это было просто громкое кваканье пингвина.

Приглушенный звук доносился из подледниковых углублений почти напротив коридора, откуда мы пришли — из областей, явно уходящих в сторону того другого туннеля, ведущего в огромную бездну. Присутствие живой водоплавающей птицы в таком направлении — в мире, поверхность которого представляла собой многовековую и однородную безжизненность — могло привести только к одному выводу; поэтому нашей первой мыслью было проверить объективную реальность этого звука. Он действительно повторялся; и временами казалось, что он исходит из нескольких гортаней.

В поисках источника звука мы вошли в арку, из которой была удалена большая часть мусора; продолжив свой путь — с дополнительным запасом бумаги, взятым с любопытным отвращением из одного из брезентовых сверток на санях, — когда дневной свет остался позади.

Когда ледниковый пол сменился грудой обломков, мы отчетливо разглядели несколько странных следов волочения; а однажды Дэнфорт обнаружил отчетливый отпечаток, описание которого было бы излишним.

Маршрут, указанный криками пингвинов, точно совпадал с тем, что предписывали наша карта и компас как подход к более северному входу в туннель, и мы с радостью обнаружили, что на уровне земли и подземного перехода, похоже, открыт проход без мостов. Согласно карте, туннель должен начинаться от подвала большой пирамидальной конструкции, которую мы смутно помнили по аэрофотосъемке как удивительно хорошо сохранившуюся. Вдоль нашего пути единственный факел освещал обычное обилие резных изображений, но мы не стали останавливаться, чтобы рассмотреть ни одно из них.

Внезапно перед нами вырисовалась массивная белая фигура, и мы включили второй фонарь. Странно, как это новое приключение полностью отвлекло нас от прежних страхов перед тем, что могло скрываться поблизости. Те другие, оставившие свои припасы в большом круглом месте, должно быть, планировали вернуться после разведывательной экспедиции к пропасти или в неё; однако мы теперь отбросили всякую осторожность, как будто их никогда и не существовало. Это белое, неуклюжее существо было высотой целых шесть футов, но мы, казалось, сразу поняли, что это не кто-то из тех других. Они были крупнее и темнее, и, согласно скульптурам, их передвижение по суше было быстрым и уверенным, несмотря на странность их морских щупалец. Но сказать, что это белое существо нас не сильно напугало, было бы тщетно. Нас действительно на мгновение охватил первобытный ужас, почти более острый, чем самые страшные из наших разумных страхов перед теми другими. Затем последовало разочарование, когда белая фигура незаметно скользнула в боковой проем слева от нас, чтобы присоединиться к двум другим особям своего вида, которые позвали ее громким криком. Ведь это был всего лишь пингвин — правда, огромного, неизвестного вида, крупнее самых больших из известных королевских пингвинов и чудовищный из-за сочетания альбинизма и практически полного отсутствия глаз.

Когда мы последовали за существом в арку и направили оба наших фонаря на равнодушную и невнимательную группу из трёх особей, мы увидели, что все они были безглазыми альбиносами одного и того же неизвестного и гигантского вида. Их размеры напомнили нам некоторых архаичных пингвинов, изображённых на скульптурах Древних, и нам не потребовалось много времени, чтобы прийти к выводу, что они произошли от одного рода — несомненно, выжив благодаря отступлению в какой-то более тёплый внутренний регион, чья вечная чернота уничтожила их пигментацию и атрофировала глаза, превратив их в бесполезные щели. В том, что их нынешней средой обитания является та огромная бездна, которую мы искали, не было никаких сомнений; и это свидетельство сохраняющегося тепла и пригодности для жизни в этом заливе наполнило нас самыми любопытными и тонко тревожными фантазиями.

Мы также задавались вопросом, что заставило этих трех птиц покинуть свои обычные владения. Состояние и тишина огромного мертвого города ясно давали понять, что он никогда не был постоянным сезонным гнездовьем, а явное безразличие трио к нашему присутствию заставляло думать, что какая-либо проходящая мимо группа других птиц могла их напугать. Возможно, другие птицы предприняли какие-то агрессивные действия или попытались увеличить свои запасы мяса? Мы сомневались, что тот резкий запах, который ненавидели собаки, мог вызвать такую же антипатию у этих пингвинов; ведь их предки, очевидно, жили в прекрасных отношениях со Старейшими — дружеских отношениях, которые, должно быть, сохранялись в бездне до тех пор, пока существовали Старейшие. Мы сожалели об этом.

—вспыхнув старым духом чистой науки, — поскольку мы не могли сфотографировать этих аномальных существ, мы вскоре оставили их кричать и двинулись дальше к бездне, открытость которой теперь была нам так несомненно доказана, и точное направление которой изредка проясняли следы пингвинов.

Вскоре после этого крутой спуск по длинному, низкому, бездверному и на удивление лишенному скульптурных элементов коридору заставил нас поверить, что мы наконец приближаемся к входу в туннель. Мы прошли мимо еще двух пингвинов и услышали других прямо впереди. Затем коридор закончился огромным открытым пространством, от которого мы невольно ахнули — идеально перевернутая полусфера, очевидно, глубоко под землей; диаметром в сто футов и высотой в пятьдесят футов, с низкими арками, открывающимися по всей окружности, кроме одной, которая зияла пещерой с черным арочным отверстием, нарушавшим симметрию свода на высоту почти пятнадцать футов. Это был вход в великую бездну.

В этом огромном полушарии, чья вогнутая крыша была впечатляюще, хотя и декадентски, вырезана по образу первозданного небесного купола, ковыляло несколько пингвинов-альбиносов — чужаки, но равнодушные и ничего не видящие.

Черный туннель бесконечно зиял, круто спускаясь вниз, его вход был украшен гротескно выточенными косяками и перемычками. Из этого загадочного входа нам показалось, что исходит поток чуть более теплого воздуха, а может быть, даже и пар; и мы гадали, какие живые существа, кроме пингвинов, может скрывать безграничная пустота внизу, а также соты земли и гигантских гор. Мы также задавались вопросом, не вызваны ли следы дыма с вершины горы, которые сначала заподозрил бедный Лейк, а также странная дымка, которую мы сами заметили вокруг увенчанной валом вершины, извилистым подъемом какого-то пара из неизведанных областей земного ядра.

Войдя в туннель, мы увидели, что его очертания — по крайней мере, в начале — были следующими:

Примерно пятнадцать футов в каждую сторону; боковые стороны, пол и арочный потолок были выполнены из обычной мегалитической кладки. Боковые стороны были скудно украшены картушами с традиционными узорами в позднем, декадентском стиле; и вся конструкция и резьба были удивительно хорошо сохранились. Пол был совершенно чистым, за исключением небольшого количества обломков, несущих исходящие следы пингвинов и внутренние следы других пингвинов. Чем дальше мы продвигались, тем теплее становилось; так что вскоре нам пришлось расстегивать тяжелую одежду. Мы задавались вопросом, есть ли под землей какие-либо реальные магматические проявления и горячие ли воды этого безсолнечного моря. Через небольшое расстояние кладка сменилась твердой скалой, хотя туннель сохранил те же пропорции и представлял собой тот же вид высеченной правильности. Иногда его переменчивый уклон становился настолько крутым, что в полу образовывались борозды. Несколько раз мы заметили входы в небольшие боковые галереи, не отмеченные на наших схемах; Ничто из этого не создавало трудностей, мешающих нашему возвращению, и все они были желанными убежищами на случай, если мы встретим нежелательных существ на обратном пути из бездны. Безымянный запах таких существ был очень отчетливым.

Безусловно, было самоубийственно глупо рисковать, отправляясь в этот туннель в известных условиях, но тяга к неизведанному сильнее у некоторых людей, чем многие предполагают — и, собственно, именно эта тяга привела нас в эту неземную полярную пустыню. Проходя мимо, мы увидели несколько пингвинов и поразмышляли о том, какое расстояние нам предстоит преодолеть. Резьба на стенах заставила нас ожидать крутого спуска примерно на милю к пропасти, но наши предыдущие странствия показали, что на масштаб нельзя полностью полагаться.

Примерно через четверть мили этот безымянный запах значительно усилился, и мы очень внимательно следили за различными боковыми отверстиями, мимо которых проходили. Видимого пара, как у входа, не было, но это, несомненно, было связано с отсутствием контрастного более прохладного воздуха. Температура быстро повышалась, и мы не удивились, наткнувшись на небрежно сваленную кучу материала, до дрожи знакомого нам. Она состояла из меха и ткани для палатки, взятых из лагеря Лейка, и мы не стали рассматривать причудливые формы, в которые были разрезаны эти ткани.

Немного дальше мы заметили явное увеличение размера и количества боковых галерей и пришли к выводу, что достигли густо испещренной сотами области под более высокими предгорьями. Безымянный запах теперь странным образом смешивался с другим, едва ли менее отвратительным запахом — какого рода, мы не могли предположить, хотя думали, что это запах разлагающихся организмов и, возможно, неизвестных подземных грибов. Затем последовало поразительное расширение туннеля для

К чему нас не подготовили резные изображения — пещера расширялась и поднималась в высокую, естественно выглядящую эллиптическую пещеру с ровным полом; длиной около 75 футов и шириной 50 футов, с множеством огромных боковых проходов, ведущих в таинственную темноту.

Хотя эта пещера выглядела естественно, осмотр с помощью двух фонарей показал, что она образовалась в результате искусственного разрушения нескольких стен между соседними сотами. Стены были шероховатыми, а высокий сводчатый потолок был густо покрыт сталактитами; но твердый каменный пол был отшлифован и в невообразимой степени свободен от мусора, обломков и даже пыли. За исключением прохода, через который мы пришли, это было справедливо для полов всех больших галерей, отходящих от него; и эта необычность состояния заставила нас тщетно ломать голову. Любопытный новый запах, дополнявший безымянный аромат, здесь был чрезмерно резким; настолько, что он уничтожил все следы других запахов. Что-то во всем этом месте, с его отполированным и почти блестящим полом, показалось нам более загадочным и ужасным, чем все те чудовищные вещи, с которыми мы сталкивались ранее.

Регулярность прохода непосредственно впереди, а также большее количество пингвиньего помета там, предотвращали любую путаницу относительно правильного курса среди этого множества одинаково больших входов в пещеры.

Тем не менее, мы решили возобновить наши поиски по бумажным следам, если возникнут какие-либо дальнейшие сложности; ведь, конечно же, следов пыли больше ожидать было нельзя. Возобновив прямое продвижение, мы осветили стены туннеля лучом факела и остановились, пораженные радикальной переменой, произошедшей с резьбой в этой части прохода. Мы, конечно, понимали, насколько деградировала скульптура Древних во время прокладки туннеля; и действительно заметили низкое качество арабесок на участках позади нас. Но теперь, в этом более глубоком участке за пещерой, возникла внезапная разница, полностью выходящая за рамки объяснения — разница как в основной природе, так и в простом качестве, и включающая в себя настолько глубокое и катастрофическое ухудшение мастерства, что ничто в наблюдавшейся до сих пор скорости упадка не могло бы заставить ожидать этого.

Эта новая, деградировавшая работа была грубой, дерзкой и совершенно лишенной изящества деталей. Она была утоплена с преувеличенной глубиной полосами, следующими той же общей линии, что и скудные картуши более ранних участков, но высота рельефов не достигала уровня общей поверхности. У Данфорта возникло предположение, что это вторая резьба —

Это был своего рода палимпсест, образовавшийся после уничтожения предыдущего рисунка. В природе он был исключительно декоративным и традиционным; он состоял из грубых спиралей и углов, приблизительно следующих квинтильной математической традиции Древних, но больше напоминавших пародию, чем продолжение этой традиции. Мы не могли выбросить из головы мысль о том, что к эстетическому ощущению, лежащему в основе этой техники, был добавлен какой-то тонкий, но глубоко чуждый элемент — чуждый элемент, как предположил Данфорт, который и был причиной явно трудоемкой замены. Это было похоже на то, что мы привыкли считать искусством Древних, и в то же время тревожно непохоже на него; и мне постоянно вспоминались такие гибридные вещи, как неуклюжие пальмирские скульптуры, выполненные в римском стиле. На то, что другие недавно заметили этот пояс резьбы, намекало присутствие использованной батарейки от фонаря на полу перед одним из самых характерных рисунков.

Поскольку мы не могли позволить себе тратить значительное время на изучение, мы возобновили работу после беглого осмотра, хотя и часто осматривали стены, чтобы проверить, не появились ли какие-либо дальнейшие декоративные изменения.

Ничего подобного мы не заметили, хотя местами резьба была довольно редкой из-за многочисленных входов в гладкие боковые туннели. Мы видели и слышали меньше пингвинов, но нам показалось, что где-то глубоко под землей у нас возникло смутное подозрение о бесконечно далеком хоре этих птиц. Новый и необъяснимый запах был отвратительно сильным, и мы едва уловили какой-либо признак того другого, безымянного аромата.

Впереди виднелись клубы пара, свидетельствующие о нарастающих температурных контрастах и относительной близости бездонных морских скал великой бездны. Затем, совершенно неожиданно, мы увидели на отполированном полу впереди некие препятствия — препятствия, которые определенно не были пингвинами, — и включили второй фонарь, убедившись, что объекты совершенно неподвижны.

XI.

Ещё раз я оказался в ситуации, когда двигаться дальше очень трудно. К этому моменту я должен был бы закалиться; но есть некоторые переживания и предчувствия, которые оставляют слишком глубокие шрамы, чтобы их можно было залечить, и лишь усиливают чувствительность, так что воспоминания вновь пробуждают весь первоначальный ужас. Мы увидели, как я уже говорил, какие-то препятствия на полированном полу впереди; и я могу добавить, что наши ноздри почти одновременно ощутило очень странное усиление странного, преобладающего запаха, теперь совершенно ясно смешанного с безымянным зловонием тех, что были до нас. Свет второго факела не оставлял сомнений в том, что это за препятствия, и мы осмелились приблизиться к ним.

только потому, что мы могли видеть, даже издалека, что они были совершенно лишены всякой вредной силы, как и шесть подобных экземпляров, найденных в чудовищных гробницах в форме звезд в лагере бедного Лейка.

Они действительно были такими же неполноценными, как и большинство тех, что мы обнаружили, — хотя по густой темно-зеленой луже, образовавшейся вокруг них, стало ясно, что их неполнота наступила гораздо позже. Казалось, их было всего четыре, тогда как в бюллетенях Лейка говорилось, что группа, которая была обнаружена до нас, состояла как минимум из восьми. Найти их в таком состоянии было совершенно неожиданно, и мы задавались вопросом, какая чудовищная борьба произошла здесь, в темноте.

Пингвины, атакованные целиком, яростно отвечают своими клювами; и теперь наши уши с уверенностью уловили существование колонии далеко вдалеке. Неужели другие пингвины потревожили это место и спровоцировали кровожадную погоню? Препятствия не указывали на это, ибо клювы пингвинов, ударяясь о жесткие ткани, которые препарировал Лейк, вряд ли могли объяснить ужасные повреждения, которые начинали обнаруживать наши приближающиеся взгляды. Кроме того, огромные слепые птицы, которых мы видели, казались на удивление мирными.

Значит, между остальными произошла драка, и были ли виновны в этом отсутствующие четверо? Если да, то где они? Были ли они поблизости и могли ли представлять для нас непосредственную угрозу? Мы с тревогой оглядывали некоторые из гладких боковых проходов, продолжая наше медленное и, честно говоря, неохотное приближение. Каким бы ни был конфликт, очевидно, именно он напугал пингвинов и заставил их совершить непривычное скитание. Должно быть, он возник недалеко от той едва слышимой колонии в неисчислимой пропасти за горизонтом, поскольку не было никаких признаков того, что какие-либо птицы обычно обитали здесь. Возможно, подумали мы, произошла ужасная схватка, в которой более слабая группа пыталась вернуться к спрятанным саням, когда преследователи расправятся с ними. Можно было представить себе эту демоническую схватку между безымянными чудовищными существами, вырывающуюся из черной бездны, в сопровождении огромных скоплений обезумевших пингвинов, кричащих и снующих вперед.

Я говорю, что мы приближались к этим разросшимся и незавершенным препятствиям медленно и неохотно. Дай бог, чтобы мы вообще к ним не приближались, а помчались обратно на полной скорости из этого кощунственного туннеля с скользкими, как жир, полами и деградировавшими фресками, подражающими и высмеивающими то, что они заменили, — помчались обратно, прежде чем мы увидели то, что увидели, и прежде чем наши умы сгорели от чего-то, что...

Никогда больше не давайте нам дышать свободно!

Оба наших фонаря были направлены на лежащие объекты, и вскоре мы поняли, что является основной причиной их неполноты. Изувеченные, сжатые, скрученные и разорванные, они были, однако, главным общим повреждением было полное обезглавливание. С каждого из них была отсечена голова в виде щупальцеобразной морской звезды; и, приблизившись, мы увидели, что способ отсечения больше напоминал какое-то адское разрывание или всасывание, чем обычное расщепление. Их отвратительная темно-зеленая жидкость образовала большую, растекающуюся лужу; но ее зловоние было наполовину заглушено этим новым и более странным запахом, здесь более резким, чем в любой другой точке нашего маршрута. Только приблизившись вплотную к этим разросшимся препятствиям, мы смогли проследить источник второго, необъяснимого запаха — и в тот же миг, как мы это сделали, Дэнфорт, вспомнив некоторые очень яркие скульптуры, изображающие историю Древних в пермский период, 150 миллионов лет назад, издал душераздирающий крик, который истерически эхом разнесся по этому сводчатому и архаичному проходу со зловещими резными изображениями, напоминающими палимпсест.

Я сам едва не повторил его крик; ибо я тоже видел эти первобытные скульптуры и с содроганием восхищался тем, как безымянный художник изобразил этот отвратительный слизистый покров, который можно найти на некоторых неполных и поверженных Древних — тех, кого ужасные шогготы, как это было характерно, убили и высосали до ужасной безголовости в великой войне за повторное порабощение. Это были печально известные, кошмарные скульптуры, даже когда они рассказывали о древних, давно минувших вещах; ибо шогготы и их творения не должны были быть видны людям или изображены какими-либо существами. Безумный автор «Некрономикона» нервно пытался поклясться, что ни одного из них не было выведено на этой планете, и что их когда-либо придумали только одурманенные сновидения. Бесформенная протоплазма, способная имитировать и отражать все формы, органы и процессы — вязкие агглютинации пузырящихся клеток — резиноподобные сфероиды диаметром пятнадцать футов, бесконечно пластичные и податливые — рабы внушения, строители городов —

Всё более угрюмые, всё более разумные, всё более земноводные, всё более подражательные — Боже мой! Какое безумие заставило даже этих кощунственных Древних использовать и вырезать подобные вещи?

И вот теперь, когда мы с Дэнфортом увидели свежую, блестящую и переливающуюся радужными красками черную слизь, которая густо прилипала к этим обезглавленным телам и отвратительно воняла этим новым, неизвестным запахом, причину которого могла придумать лишь болезненная фантазия, — прилипала к этим телам и

На гладком участке проклятой, заново отреставрированной стены мерцали менее ярко, образуя серию сгруппированных точек — мы поняли всю глубину космического страха. Это был не страх перед этими четырьмя пропавшими без вести — ведь мы слишком хорошо подозревали, что они больше не причинят вреда. Бедняги! В конце концов, они не были злыми созданиями своего рода. Они были людьми другой эпохи и другого порядка бытия. Природа сыграла с ними адскую шутку — как и с любыми другими, которых человеческое безумие, бессердечность или жестокость могут впоследствии вытащить на поверхность в этой ужасно мертвой или спящей полярной пустыне, — и это было их трагическое возвращение домой.

Они даже не были дикарями — ведь что же они натворили? Это ужасное пробуждение в холоде неизвестной эпохи — возможно, нападение мохнатых, отчаянно лающих четвероногих и ошеломлённая защита от них и столь же отчаянных белых обезьян со странными повязками и атрибутами… бедный Лейк, бедный Гедни… и бедные Древние!

Ученые до последнего — что они сделали такого, чего мы бы на их месте не сделали? Боже, какой интеллект и упорство! Какое столкновение с невероятным, точно так же, как те резные предки и предки сталкивались с чем-то чуть менее невероятным! Излученные, растения, чудовища, звездные отродья — кем бы они ни были, они были людьми!

Они пересекли ледяные вершины, на склонах которых, словно храмах, когда-то поклонялись и бродили среди древовидных папоротников. Они нашли свой мертвый город, погрязший в проклятии, и, как и мы, читали его высеченные на стенах последние дни. Они пытались добраться до своих живых собратьев в легендарных глубинах тьмы, которых никогда не видели, — и что же они нашли? Все это мелькнуло в голове у Данфорта и меня, когда мы смотрели с этих безголовых, покрытых слизью фигур на отвратительные палимпсестные скульптуры и дьявольские точечные скопления свежей слизи на стене рядом с ними — смотрели и понимали, что, должно быть, восторжествовало и выжило там, внизу, в циклопическом водном городе той ночной, окаймленной пингвинами бездны, откуда даже сейчас зловещий извивающийся туман начал бледно извергаться, словно в ответ на истерический крик Данфорта.

Шок от осознания того, что чудовищная слизь и безголовое тело заморозили нас в немые, неподвижные статуи, и лишь благодаря последующим разговорам мы узнали полную картину наших мыслей в тот момент. Казалось, мы простояли там целую вечность, но на самом деле прошло не более десяти или пятнадцати секунд. Этот ненавистный, бледный туман надвигался, словно движимый какой-то далекой приближающейся массой, — а затем раздался звук, который нарушил большую часть наших первоначальных решений, разрушил чары и позволил нам убежать.

Словно безумные крики, растерянные пингвины, проносящиеся по нашей прежней тропе обратно в город, вдоль затопленных льдом мегалитических коридоров к большому открытому кругу, и вверх по этой архаичной спиральной рампе в бешеном автоматическом стремлении к здравому внешнему воздуху и дневному свету.

Как я уже намекнул, новый звук сильно расстроил наше решение; ведь именно его, как показало вскрытие бедного Лейка, мы приписали тем, кого только что признали мертвыми. Позже Данфорт сказал мне, что это был именно тот звук, который он услышал в приглушенном виде в том месте за углом переулка, выше уровня ледника; и он, безусловно, поразительно напоминал гул, который мы оба слышали в высоких горных пещерах. Рискуя показаться инфантильным, я добавлю еще кое-что; хотя бы потому, что впечатление Данфорта удивительно совпало с моим. Конечно, именно обширная литература подготовила нас обоих к такой интерпретации, хотя Данфорт намекал на странные представления о неожиданных и запрещенных источниках, к которым По мог иметь доступ, когда писал своего Артура Гордона Пима столетие назад. Следует помнить, что в этой фантастической истории есть слово неизвестного, но ужасного и невероятно важного значения, связанное с Антарктидой, которое вечно выкрикивают гигантские, призрачно-снежные птицы ядра этого зловещего региона. «Текели-ли! Текели-ли!» Должен признаться, именно это, как нам показалось, мы услышали в этом внезапном звуке, доносящемся из-за надвигающегося белого тумана — в этом коварном музыкальном перезвоне, охватывающем удивительно широкий диапазон.

Мы мчались во весь опор, не успев произнести и трёх нот или слогов, хотя и знали, что стремительность Древних позволит любому охваченному криком и преследующему нас выжившему после резни настигнуть нас в мгновение ока, если он действительно этого захочет. Однако у нас была смутная надежда, что неагрессивное поведение и проявление родственного разума могут заставить такое существо пощадить нас в случае захвата; хотя бы из научного любопытства. В конце концов, если такому существу нечего бояться, у него не будет мотива причинять нам вред. Поскольку маскировка в этот момент была бесполезна, мы, используя фонарик, бегом оглянулись назад и заметили, что туман рассеивается. Увидим ли мы, наконец, целый живой экземпляр тех других? Снова раздался этот коварный музыкальный звук — « Текели-ли!»

Текели-ли!»

Затем, заметив, что мы фактически приближаемся к преследователю, нам пришло в голову, что существо может быть ранено. Однако мы не могли рисковать, поскольку было совершенно очевидно, что оно приближалось в ответ на крик Дэнфорта, а не спасаясь от какого-либо другого существа. Время было слишком близко к...

Допускать сомнения. О местонахождении этого менее мыслимого и менее упоминаемого кошмара — этой зловонной, невидимой горы извергающей слизь протоплазмы, чья раса покорила бездну и заставила первопроходцев заново вырезать и пробираться сквозь норы холмов, — мы не могли составить ни малейшего представления; и нам было очень тяжело оставить этого, вероятно, искалеченного Древнего — возможно, единственного выжившего — на произвол судьбы и в опасности быть пойманными и обрести безымянную участь.

Слава богу, мы не сбавили темп. Густой туман снова сгустился и несся вперед с возросшей скоростью; в то время как бродячие пингвины позади нас кричали, визжали и проявляли признаки паники, что было действительно удивительно, учитывая их относительно небольшую растерянность, когда мы их проехали. И снова раздался этот зловещий, широкий свист: « Текели-ли! Текели-ли!» Мы ошиблись.

Существо не было ранено, а лишь замерло, увидев тела своих павших сородичей и адскую слизистую надпись над ними.

Мы так и не смогли узнать, что это было за послание демона, — но захоронения в лагере Лейка показали, насколько важны были для этих существ их мертвые. Наш безрассудно использованный фонарь теперь освещал перед нами большую открытую пещеру, где сходились различные пути, и мы были рады оставить позади эти мрачные скульптуры-палимпсесты — почти ощутимые, даже едва видимые.

Ещё одна мысль, которую вызвало появление пещеры, заключалась в возможности потерять преследователя в этом ошеломляющем скоплении больших галерей. На открытом пространстве находилось несколько слепых пингвинов-альбиносов, и было ясно, что их страх перед приближающимся существом был настолько сильным, что его невозможно было объяснить. Если бы в этот момент мы приглушили свет фонарика до минимально необходимого уровня, держа его строго перед собой, испуганные крики огромных птиц в тумане могли бы заглушить наши шаги, скрыть наш истинный курс и каким-то образом создать ложный след. В бурлящем, закручивающемся тумане замусоренный и тусклой пол главного туннеля за этим местом, в отличие от других мрачно отполированных нор, вряд ли мог бы стать отличительной чертой; даже, насколько мы могли предположить, потому что у тех были особые чувства, которые делали Древних частично, хотя и несовершенно, независимыми от света в чрезвычайных ситуациях. На самом деле, мы несколько опасались, что в спешке можем сбиться с пути. Ведь мы, конечно же, решили двигаться прямо к мертвому городу, поскольку последствия потери в этих неизвестных предгорных ущельях были бы немыслимы.

Тот факт, что мы выжили и выбрались наружу, является достаточным доказательством того, что существо выбрало не ту галерею, в то время как нам, по счастливой случайности, повезло попасть в правильную.

Одних пингвинов было недостаточно, чтобы спасти нас, но в сочетании с туманом, кажется, им это удалось. Только благосклонная судьба удержала клубящиеся испарения достаточно густыми в нужный момент, поскольку они постоянно менялись и грозили исчезнуть. Действительно, они рассеялись на секунду прямо перед тем, как мы вышли из тошнотворно измененного туннеля в пещеру; так что мы фактически мельком увидели приближающееся существо, бросив последний, отчаянно испуганный взгляд назад, прежде чем погасить фонарик и смешаться с пингвинами в надежде избежать преследования. Если судьба, которая нас заслонила, была благосклонна, то та, которая дала нам этот мимолетный взгляд, была полной противоположностью; ибо именно с этой вспышкой полувидения связана половина ужаса, который с тех пор преследует нас.

Наш точный мотив, побудивший нас снова оглянуться назад, возможно, заключался лишь в извечном инстинкте преследуемого оценить природу и действия преследователя; или, возможно, это была автоматическая попытка ответить на подсознательный вопрос, заданный одним из наших чувств. В разгар нашего бегства, когда все наши способности были сосредоточены на проблеме спасения, мы были не в состоянии наблюдать и анализировать детали; и все же наши скрытые клетки мозга, должно быть, удивлялись посланию, переданному им через ноздри. Впоследствии мы поняли, что это было — наше отступление от зловонной слизи, покрывавшей эти безголовые препятствия, и одновременное приближение преследующего существа не привели к обмену зловониями, которого требовала логика. В окрестностях поверженных существ этот новый и недавно необъяснимый запах был полностью доминирующим; но к этому времени он должен был в значительной степени уступить место безымянному зловонию, связанному с другими запахами. Однако этого не произошло — вместо этого новый, менее терпимый запах стал практически неразбавленным и с каждой секундой становился все более ядовито настойчивым.

И вот мы оглянулись — по-видимому, одновременно; хотя, несомненно, начинающееся движение одного побудило другого подражать ему. При этом мы на полную мощность посветили обоими фонарями на на мгновение рассеявшийся туман; то ли из-за первобытного беспокойства, желая увидеть всё, что можно, то ли в менее примитивной, но столь же бессознательной попытке ослепить существо, прежде чем погасить свет и проскользнуть среди пингвинов в центре лабиринта впереди. Неудачный поступок! Ни сам Орфей, ни жена Лота не заплатили гораздо больше за взгляд назад. И снова раздался этот шокирующий, пронзительный свист: « Текели-ли! Текели-ли!»

Пожалуй, я буду откровенен — хотя и не могу вынести прямолинейности — в описании того, что мы видели; хотя в тот момент мы чувствовали, что даже друг другу об этом говорить не стоит. Слова, дошедшие до читателя, не могут даже передать ужас самого увиденного. Оно настолько парализовало наше сознание, что я удивляюсь, как у нас хватило здравого смысла, чтобы, как и планировалось, приглушить факелы и направить туннель в сторону мертвого города. Нас, должно быть, спас один лишь инстинкт — возможно, даже лучше, чем разум; хотя, если это и спасло нас, то мы заплатили за это высокую цену. Разума у нас, безусловно, почти не осталось. Дэнфорт был совершенно не в себе, и первое, что я помню из остальной части пути, это как он, слегка затуманившись, проговаривал какую-то истерическую формулу, в которой только я, человек, мог найти что-то, кроме безумной нелепости. Она эхом разносилась фальцетом среди криков пингвинов; эхом разносилась по сводам впереди и — слава Богу — по теперь уже пустым сводам позади. Он не мог начать сразу — иначе мы бы не выжили и не мчались бы вслепую. Страшно подумать, к чему бы привела хоть малейшая разница в его нервных реакциях.

«Южный вокзал под Вашингтоном под Парк-стрит под Вашингтоном под Парк-стрит под Вашингтоном под Парк-стрит под Вашингтоном под Парк-стрит под Парк-стрит под Вашингтон-стрит под Парк ... Вашингтонским вокзалом под Вашингтонским вокзалом под Вашингтонским вокзалом под Вашингтонским вокзалом под Вашингтонским вокзалом

Кендалл—Централ—Гарвард… Бедняга напевал знакомые названия станций Бостонско-Кембриджского тоннеля, проложенного через нашу мирную родную землю за тысячи миль отсюда, в Новой Англии, но для меня этот ритуал не был ни неуместным, ни вызывающим чувство домашнего уюта. В нем был лишь ужас, потому что я безошибочно знал чудовищную, зловещую аналогию, которая его навела. Оглядываясь назад, мы ожидали увидеть ужасное и невероятно трогательное существо, если бы туман был достаточно тонким; но об этом существе у нас сложилось четкое представление. То, что мы увидели — ведь туман действительно был зловеще разрежен — было чем-то совершенно иным, неизмеримо более отвратительным и мерзким. Это было абсолютное, объективное воплощение «того, чего не должно быть» из произведений фантастического романа; и ближайший понятный аналог — это огромный, несущийся поезд метро, каким его видишь с платформы станции: огромный черный фасад колоссально возвышается из бесконечной подземной дали, усеян странными разноцветными огнями и заполняющий огромное пространство Зарываться в цилиндр по мере заполнения его поршнем.

Но мы были не на платформе вокзала. Мы двигались по рельсам впереди, и кошмарный пластиковый столб зловонного черного переливающегося цвета плотно сжимался, прокладывая себе путь через пятнадцатифутовый проход; набирая нечестивую скорость и неся перед собой спиральное, вновь сгущающееся облако бледного пара из бездны. Это было ужасное, неописуемое зрелище, больше любого поезда метро — бесформенное скопление протоплазматических пузырьков, слабо светящихся, и с

Мириады временных глаз, образующихся и исчезающих в виде гнойничков зеленоватого света, покрывали заполняющий туннель фронт, надвигавшийся на нас, давя обезумевших пингвинов и скользя по блестящему полу, который он и ему подобные так злобно очистили от мусора. И всё же раздавался этот жуткий, насмешливый крик: «Текели-ли! Текели-ли!» И наконец мы вспомнили, что демонические шогготы — наделённые жизнью, мыслью и пластичными структурами органов исключительно Древними, и не имеющие языка, кроме того, который выражали группы точек, — также не имели голоса, кроме имитируемого. акценты их ушедших хозяев .

XII.

У меня и Дэнфорта сохранились воспоминания о том, как мы вышли в это огромное скульптурное полушарие и пробирались по циклопическим залам и коридорам мертвого города; однако это всего лишь фрагменты сновидений, лишенные каких-либо воспоминаний о волеизъявлении, деталях или физических усилиях. Словно мы парили в туманном мире или измерении без времени, причинно-следственных связей и ориентации. Серый полудневный свет огромного круглого пространства несколько отрезвил нас; но мы не приблизились к спрятанным саням и не стали снова смотреть на бедного Гедни и собаку. У них странный и гигантский мавзолей, и я надеюсь, что конец света застанет их в неприкосновенности.

Именно во время изнурительного подъема по колоссальному спиральному склону мы впервые почувствовали ужасную усталость и одышку, вызванные нашим бегом по разреженному воздуху плато; но даже страх обрушения не смог заставить нас остановиться, прежде чем мы достигли обычного внешнего царства солнца и неба. В нашем отъезде из тех погребенных эпох было что-то смутно уместное; ибо, запыхавшись, мы поднимались по шестидесятифутовому цилиндру из первобытной кладки и мельком увидели рядом с собой непрерывную вереницу героических скульптур, выполненных в ранней и нетронутой технике мертвой расы — прощание от Древних, написанное пятьдесят миллионов лет назад.

Наконец, выбравшись на вершину, мы оказались на огромной груде обломков; на западе возвышались изогнутые стены из более высоких каменных блоков, а за разрушенными постройками на востоке виднелись мрачные вершины великих гор. Низкое антарктическое полуночное солнце красновато смотрело с южного горизонта сквозь трещины в изрезанных руинах, и ужасающая ветхость и безжизненность этого кошмарного города казались еще более резкими на фоне таких относительно знакомых и привычных вещей, как особенности полярного ландшафта. Небо над нами представляло собой бурлящую и опалесцирующую массу разреженных ледяных паров, и холод обжигал наши жизненно важные органы. Устало отложив в сторону наши сумки с снаряжением, к которым мы

Инстинктивно цепляясь друг за друга на протяжении всего отчаянного полета, мы поправили тяжелую одежду, чтобы с трудом спуститься с холма и пройти через вековой каменный лабиринт к подножию холмов, где нас ждал самолет. О том, что заставило нас бежать из тьмы таинственных и древних земных бездн, мы ничего не сказали.

Менее чем за четверть часа мы нашли крутой склон к предгорьям — вероятно, древнюю террасу, по которой спускались, — и увидели темную массу нашего огромного самолета среди редких руин на поднимающемся склоне впереди. На полпути к цели мы остановились на мгновение, чтобы перевести дух, и снова обернулись, чтобы взглянуть на фантастическое палеогеевское переплетение невероятных каменных форм внизу — снова мистически очерченных на фоне неизвестного запада. При этом мы увидели, что небо за горизонтом рассеялось от утренней дымки; беспокойные ледяные испарения поднялись к зениту, где их насмешливые очертания, казалось, вот-вот сформируются в какой-то причудливый узор, который они боялись сделать совершенно определенным или окончательным.

Теперь на белоснежном горизонте за гротескным городом открылась тусклая, эльфийская линия фиолетовых вершин, чьи острые как иглы пики слились с фантазией на фоне манящего розового цвета западного неба. К этому мерцающему краю поднималось древнее плато, а поникшее русло давно ушедшей реки пересекало его, словно неровная лента тени. На мгновение мы замерли от восхищения неземной космической красотой этой сцены, а затем смутный ужас начал проникать в наши души. Ибо эта далекая фиолетовая линия могла быть ничем иным, как ужасными горами запретной земли — высочайшими вершинами земли и средоточием земного зла; хранителями безымянных ужасов и архейских тайн; избегаемыми и почитаемыми теми, кто боялся высечь их смысл; Не ступавшая под ноги ни одному живому существу на земле, но посещаемая зловещими молниями и посылающая странные лучи по равнинам в полярную ночь — несомненно, неизвестный архетип того ужасного Кадата в Холодной Пустоши за отвратительным Ленгом, о котором уклончиво намекают нечестивые первобытные легенды. Мы были первыми людьми, когда-либо видевшими их, и я надеюсь, что мы будем последними.

Если бы высеченные на камне карты и изображения в том доисторическом городе говорили правду, эти загадочные фиолетовые горы находились бы не менее чем в 300 милях отсюда; и тем не менее, их тусклая, эльфийская сущность резко возвышалась над этим отдаленным и заснеженным краем, подобно зазубренному краю чудовищной инопланетной планеты, готовой подняться в непривычные небеса. Их высота, следовательно, должна была быть огромной, несравнимо большей, чем все известные сравнения — поднимая их на высоту...

Разреженные атмосферные слои, населенные такими газообразными призраками, о которых безрассудные летчики едва доживают до того, чтобы о них шептаться после необъяснимых падений. Глядя на них, я с тревогой думал о некоторых скульптурных намеках на то, что великая река минувшая смыла в город с их проклятых склонов —

И я задавался вопросом, сколько здравого смысла и сколько глупости таилось в страхах тех Древних, которые так сдержанно их высекали. Я вспомнил, что их северная оконечность должна находиться недалеко от побережья Земли Королевы Марии, где даже в тот момент экспедиция сэра Дугласа Моусона, несомненно, работала менее чем в тысяче миль отсюда; и надеялся, что никакая злая судьба не позволит сэру Дугласу и его людям увидеть то, что может находиться за защищающим прибрежным хребтом. Такие мысли отражали мое тогдашнее измученное состояние — а Данфорт, казалось, был еще хуже.

Однако задолго до того, как мы миновали огромные звездообразные руины и достигли самолета, наши страхи переместились на меньший, но достаточно обширный горный хребет, который нам предстояло снова пересечь. От этих предгорий черные, покрытые руинами склоны резко и ужасно возвышались на восток, снова напоминая нам о странных азиатских картинах Николая Рериха; и когда мы думали о проклятых сотах внутри них и об ужасающих аморфных образованиях, которые могли пробираться сквозь зловонные извивающиеся вершины даже к самым верхним полым пикам, мы не могли без паники представить себе перспективу снова проплывать мимо этих внушающих трепет устьев пещер, устремленных в небо, где ветер издавал звуки, похожие на зловещую музыку, разносившуюся по всему небу. Вдобавок ко всему, мы видели отчетливые следы местного тумана вокруг нескольких вершин — как, должно быть, делал бедный Лейк, когда совершил ту раннюю ошибку, предположив вулканизм, — и с дрожью думали о том самом тумане, от которого мы только что спаслись; об этом, а также о кощунственной, вселяющей ужас бездне, откуда исходили все эти испарения.

С самолётом всё было в порядке, и мы неуклюже натянули наши тяжёлые меховые накидки. Дэнфорт без проблем запустил двигатель, и мы очень плавно взлетели над этим кошмарным городом. Внизу раскинулась первозданная циклопическая кладка, как и тогда, когда мы впервые её увидели — такая короткая, но бесконечно длинная, давным-давно, — и мы начали подниматься и поворачивать, чтобы проверить ветер перед пролётом через перевал. На очень большой высоте, должно быть, были сильные возмущения, поскольку ледяные пылевые облака в зените вытворяли всякие фантастические вещи; но на высоте 24 000 футов, необходимой для пролёта, мы обнаружили, что навигация вполне осуществима. Когда мы приблизились к выступающим вершинам, странное свистящее движение ветра снова стало очевидным, и я видел, как дрожат руки Дэнфорта за штурвалом.

Хотя я и был полным дилетантом, в тот момент мне показалось, что я мог бы быть лучшим штурманом, чем он, в осуществлении опасного перехода между вершинами; и когда я предложил поменяться местами и взять на себя его обязанности, он не возражал. Я старался сохранять все свои навыки и самообладание и смотрел на красноватый участок неба вдали, между стенами перевала, решительно отказываясь обращать внимание на клубы пара с вершин гор и желая, чтобы у меня были заткнутые уши, как у людей Одиссея у берегов сирен, чтобы заглушить этот тревожный шум в дыхательных путях.

Но Дэнфорт, освободившись от управления самолетом и находясь в опасном нервном напряжении, не мог молчать. Я чувствовал, как он поворачивается и извивается, оглядываясь на ужасающий удаляющийся город, вперед — на изрезанные пещерами, покрытые ракушками вершины, вбок — на мрачное море заснеженных, усеянных крепостными стенами предгорий и вверх — на бурлящее, гротескно затянутое облаками небо. Именно тогда, когда я пытался безопасно пройти через перевал, его безумный вопль чуть не привел нас к катастрофе, разрушив мою крепкую хватку и заставив меня на мгновение беспомощно возиться с органами управления. Через секунду моя решимость восторжествовала, и мы благополучно пересекли перевал — и все же я боюсь, что Дэнфорт уже никогда не будет прежним.

Я уже говорил, что Дэнфорт отказался рассказать мне, какой последний ужас заставил его так безумно закричать — ужас, который, как мне кажется, в основном и является причиной его нынешнего нервного срыва. Когда мы достигли безопасной стороны хребта и медленно спустились к лагерю, между нами раздавались обрывки криков, перекрывавшие свист ветра и гудение двигателя, но это было в основном связано с обещаниями хранить тайну, данными нами перед тем, как покинуть этот кошмарный город. Мы договорились, что некоторые вещи не должны быть известны и обсуждаться легкомысленно — и я бы не стал говорить о них сейчас, если бы не необходимость любой ценой предотвратить ту экспедицию Старквезера-Мура и другие подобные ей. Для мира и безопасности человечества абсолютно необходимо, чтобы некоторые темные, мертвые уголки и неизведанные глубины земли остались в покое; чтобы аномалии сна не пробудились к возрождению, а кощунственно пережившие кошмары не вырвались из своих черных логовищ, чтобы обрести новые и более обширные территории.

Всё, на что когда-либо намекал Дэнфорт, — это то, что финальный ужас был миражем. Он заявляет, что это не было ничем, связанным с кубами и пещерами эхом разливающихся, испаряющихся, червеобразно испещренных сотами гор безумия, которые мы пересекли; а лишь одним фантастическим, демоническим проблеском среди бурлящих облаков зенита, того, что лежало позади тех других фиолетовых облаков на западе.

горы, которых Древние избегали и боялись. Весьма вероятно, что это было чистым заблуждением, порожденным предыдущими испытаниями, которые мы пережили, и реальным, хотя и неосознанным, миражем мертвого загорного города, который мы видели накануне возле лагеря Лейка; но для Данфорта это было настолько реально, что он страдает от этого до сих пор.

В редких случаях он шепотом выдавал бессвязные и безответственные вещи о «черной яме», «резном ободке», «прото-шогготах», «без оконных телах с пятью измерениями», «безымянном цилиндре», «старшем фараоне», «Йог-Сототе», «первобытном белом желе», «цвете из космоса», «крыльях», «глазах во тьме», «лунной лестнице», «изначальном, вечном, бессмертном» и других причудливых концепциях; но когда он полностью осознает себя, он отвергает все это и приписывает своим странным и мрачным чтениям прошлых лет. Данфорт, действительно, известен тем, что входит в число немногих, кто когда-либо осмеливался полностью прочитать тот изъеденный червями экземпляр «Некрономикона », хранящийся под замком в университетской библиотеке.

Когда мы пересекали горный хребет, небо над нами, несомненно, было достаточно туманным и возмущенным; и хотя я не видел зенита, я вполне могу представить, что его вихри ледяной пыли могли принимать причудливые формы.

Воображение, зная, как ярко далекие пейзажи порой отражаются, преломляются и увеличиваются в таких слоях беспокойных облаков, легко могло бы додумать все остальное — и, конечно же, Дэнфорт не намекал ни на один из этих конкретных ужасов до тех пор, пока его память не смогла обратиться к его старым книгам. Он никогда не смог бы увидеть столько всего одним мгновенным взглядом.

В тот момент его вопли ограничивались повторением одного-единственного безумного слова, происхождение которого было совершенно очевидным:

"Текели-ли! Текели-ли!"

Вернуться к содержанию

Тень над Инсмутом

(1931)

Я.

Зимой 1927–28 годов федеральные чиновники провели странное и тайное расследование некоторых событий в старинном портовом городе Иннсмут, штат Массачусетс. Общественность узнала об этом в феврале, когда произошла масштабная серия рейдов и арестов, за которой последовал преднамеренный поджог и взрыв — с соблюдением соответствующих мер предосторожности — огромного количества разрушающихся, изъеденных червями и якобы пустующих домов вдоль заброшенной набережной. Неинтересные люди проигнорировали это событие, посчитав его одним из главных столкновений в скачкообразной войне с алкоголем.

Однако более внимательные читатели новостей были удивлены огромным количеством арестов, аномально большим количеством людей, задействованных в них, и секретностью, окружающей расправу над заключенными. Никаких судебных процессов или даже конкретных обвинений не сообщалось; ни одного из пленных впоследствии не видели в обычных тюрьмах страны. Были расплывчатые заявления о болезнях и концентрационных лагерях, а позже — о расселении в различных военно-морских и военных тюрьмах, но ничего позитивного так и не произошло. Сам Иннсмут остался почти безлюдным и даже сейчас лишь начинает демонстрировать признаки вялого возрождения.

Жалобы многих либеральных организаций встречали длительные конфиденциальные обсуждения, а их представителей возили в некоторые лагеря и тюрьмы. В результате эти общества стали на удивление пассивными и замкнутыми.

С журналистами было сложнее работать, но в конечном итоге они, похоже, в основном сотрудничали с правительством. Только одна газета — таблоид, который всегда недооценивали из-за его эксцентричной политики, — упомянула глубоководную подводную лодку, которая сбрасывала торпеды в морскую бездну сразу за рифом Дьявола.

Этот предмет, случайно найденный в заведении, где собирались моряки, казался, действительно, довольно надуманным, ведь низкий черный риф находится в полутора милях от гавани Иннсмута.

Люди по всей стране и в окрестных городах много перешептывались между собой, но очень мало говорили внешнему миру. Они говорили о умирающем и полузаброшенном Иннсмуте почти столетие, и ничто новое не могло быть более диким или ужасным, чем то, о чем они шептали и намекали годами ранее. Многое научило их скрытности, и вот...

Теперь не было необходимости оказывать на них давление. Кроме того, они действительно мало что знали; ведь обширные солончаки, пустынные и безлюдные, отпугивают соседей от Иннсмута со стороны суши.

Но в конце концов я собираюсь нарушить запрет на обсуждение этого дела. Результаты, я уверен, настолько убедительны, что никакой вред общественности, кроме отвращения, не может быть причинен намеком на то, что обнаружили эти ужаснувшиеся грабители в Иннсмуте. Кроме того, найденное может иметь не одно объяснение. Я не знаю, сколько из всей этой истории было рассказано даже мне, и у меня есть много причин не желать углубляться в нее. Ведь мой контакт с этим делом был теснее, чем у любого другого неспециалиста, и я унес с собой впечатления, которые еще не заставили меня пойти на крайние меры.

Это я в панике бежал из Иннсмута ранним утром 16 июля 1927 года, и именно мои испуганные призывы к правительству провести расследование и принять меры привели к появлению всей этой истории, о которой сообщалось. Я был готов молчать, пока дело было свежим и неопределенным; но теперь, когда это старая история, и общественный интерес и любопытство угасли, у меня возникло странное желание прошептать о тех нескольких ужасных часах в этом зловещем и мрачном портовом городе смерти и кощунственной аномалии. Простое рассказывание помогает мне восстановить уверенность в собственных силах; успокоить себя, что я не просто первый, кто поддался заразной кошмарной галлюцинации. Это также помогает мне принять решение относительно одного ужасного шага, который мне предстоит сделать.

Я никогда не слышал об Инсмуте до того дня, как впервые его увидел, и — пока что —

—В прошлый раз. Я отмечала своё совершеннолетие поездкой по Новой Англии—

Я увлекалась осмотром достопримечательностей, антиквариатом и генеалогией, и планировала отправиться прямо из древнего Ньюберипорта в Аркхэм, откуда происходила семья моей матери. У меня не было машины, и я путешествовала на поезде, трамвае и автобусе, всегда ища самый дешевый маршрут. В Ньюберипорте мне сказали, что до Аркхэма лучше всего ехать на паровозе; и только в билетной кассе на вокзале, когда я возразила против высокой цены, я узнала об Иннсмуте. Полный, проницательный агент, чья речь выдавала в нем не местного жителя, казалось, сочувствовал моим попыткам сэкономить и предложил вариант, который не предлагал ни один из моих других информаторов.

Полагаю, вы могли бы поехать на том старом автобусе», — сказал он с некоторой нерешительностью.

«Но здесь о нем мало кто знает. Он проходит через Иннсмут — вы, наверное, слышали об этом — и поэтому людям он не нравится. Им управляет парень из Иннсмута — Джо Сарджент — но, видимо, сюда, или из Аркхема, он никогда не приезжает. Удивительно, что он вообще продолжает работать. Наверное, он дешевый.

Достаточно, но я никогда не вижу там больше двух-трех человек — никого, кроме этих жителей Иннсмута. Покидает площадь — перед аптекой Хаммонда — в 10 часов.

с утра до 7 вечера, если только они недавно не изменили расписание. Выглядит как ужасная гремучая ловушка.

—Я никогда на нём не был.

Впервые я услышал о призрачном Иннсмуте. Любое упоминание о городе, не обозначенном на обычных картах или не упомянутом в современных путеводителях, заинтересовало бы меня, а странная манера агента намекнуть на него вызвала у меня неподдельное любопытство. Город, способный вызывать такую неприязнь у своих соседей, подумал я, должен быть, по меньшей мере, довольно необычным и достойным внимания туриста. Если он окажется перед Аркхэмом, я остановлюсь там — и поэтому попросил агента рассказать мне что-нибудь о нем. Он говорил очень обстоятельно и с некоторым высокомерием относился к тому, что говорил.

«Иннсмут? Ну, это довольно странный городок в устье реки Мануксет. Раньше это был почти город — настоящий порт до войны 1812 года, — но за последние сто лет или около того он пришел в упадок. Сейчас нет железной дороги — B&M.

Проект так и не был реализован, а строительство ветки от Роули было прекращено много лет назад.

«Полагаю, пустующих домов больше, чем людей, и, кроме рыболовства и ловли омаров, никакого бизнеса нет. Все торгуют в основном здесь, в Аркхеме или Ипсвиче. Когда-то здесь было довольно много мельниц, но сейчас ничего не осталось, кроме одного золотоперерабатывающего завода, работающего в крайне скудных условиях на полставки».

«Этот нефтеперерабатывающий завод когда-то был очень крупным предприятием, и старик Марш, его владелец, должно быть, богаче Креза. Странный старик, правда, и держится подальше от дома. Говорят, в зрелом возрасте у него развилось какое-то кожное заболевание или уродство, из-за которого он избегает внимания. Внук капитана Обеда Марша, основателя этого предприятия. Его мать, похоже, была какой-то иностранкой — говорят, с острова Южных морей, — так что все воспитывали Каина, когда он женился на девушке из Ипсвича пятьдесят лет назад. Так всегда поступают с жителями Иннсмута, и люди здесь и в окрестностях всегда пытаются скрыть любую иннсмутскую кровь, которая у них есть. Но дети и внуки Марша выглядят точно так же, как и все остальные, насколько я могу судить. Мне их здесь показывали — хотя, если подумать, старших детей в последнее время не видно. Старика я никогда не видел».

«И почему все так негативно отзываются об Иннсмуте? Ну, молодой человек, не стоит слишком доверять тому, что говорят местные жители. С ними трудно заговорить, но как только они начинают, уже не останавливаются. Они рассказывают об Иннсмуте — в основном шепчут — последние сто лет, я полагаю, и, как я понимаю, они больше всего боятся. Некоторые из них…»

Истории могли бы вас рассмешить — например, про старого капитана Марша, заключавшего сделки с дьяволом и приводившего бесов из ада жить в Иннсмут, или про какое-то поклонение дьяволу и ужасные жертвоприношения в каком-то месте возле причалов, на которое люди наткнулись примерно в 1845 году, — но я родом из Пантона, штат Вермонт, и такие истории мне не по душе.

«Вам бы следовало услышать, что рассказывают некоторые старожилы о черном рифе у побережья — его называют Рифом Дьявола. Большую часть времени он находится значительно выше уровня воды и почти не опускается ниже, но вряд ли его можно назвать островом. Рассказывают, что на этом рифе иногда можно увидеть целую армию дьяволов — они разбросаны по нему или снуют туда-сюда в каких-то пещерах у его вершины. Это суровое, неровное место, расположенное более чем в миле от берега, и в конце времен, когда судоходство было в моде, моряки совершали большие объезды, чтобы его избежать».

«То есть, моряки, которые не были родом из Иннсмута. Одна из причин, по которой старого капитана Марша ругали, заключалась в том, что он, как предполагалось, иногда высаживался на этом месте ночью, когда был подходящий прилив. Возможно, он так и делал, ведь, смею предположить, скальное образование было интересным, и вряд ли он искал пиратскую добычу и, возможно, находил её; но ходили слухи, что он общался там с демонами. По правде говоря, в целом, я думаю, именно капитан и создал рифу плохую репутацию».

«Это было до крупной эпидемии 1846 года, когда более половины жителей Иннсмута были увезены. Они так и не выяснили, в чем была причина, но, вероятно, это была какая-то завезенная из Китая или откуда-то еще болезнь, доставленная кораблями. Ситуация, безусловно, была достаточно серьезной — из-за этого были беспорядки и всякие ужасные деяния, которые, я думаю, так и не вышли за пределы города».

—и это оставило место в ужасном состоянии. Больше не вернулось — сейчас там проживает не более 300 или 400 человек.

«Но на самом деле за чувствами людей скрывается расовая предвзятость — и я не говорю, что обвиняю тех, кто её придерживается. Я сам ненавижу этих жителей Иннсмута и не хотел бы ехать в их город. Полагаю, вы знаете — хотя по вашим словам видно, что вы с Запада — как много общего у наших кораблей из Новой Англии было с необычными портами в Африке, Азии, Южных морях и повсюду, и каких необычных людей они иногда привозили с собой».

Вы, наверное, слышали о мужчине из Салема, который вернулся домой с женой-китаянкой, и, возможно, знаете, что где-то в районе мыса Кейп-Код до сих пор живут жители островов Фиджи.

«Ну, должно быть, что-то подобное есть и среди жителей Иннсмута. Это место всегда было сильно отрезано от остальной части страны болотами и

ручьи, и мы не можем быть уверены во всех тонкостях этого дела; но совершенно ясно, что старый капитан Марш, должно быть, привёз домой какие-то странные экземпляры, когда все три его корабля были в строю в двадцатые и тридцатые годы. В современных жителях Иннсмута определённо есть какая-то странная черта — я не знаю, как это объяснить, но от неё как-то мурашки по коже. Вы заметите кое-что у Сарджента, если поедете с ним на автобусе. У некоторых из них странные узкие головы с плоскими носами и выпуклыми, звёздчатыми глазами, которые, кажется, никогда не закрываются, и кожа у них не совсем в порядке. Грубая и покрытая струпьями, а бока шеи все сморщенные или морщинистые. Лысеют очень рано. Хуже всего выглядят старики — честно говоря, я не думаю, что когда-либо видел очень старого человека такого типа. Наверное, они умирают от того, что смотрят в зеркало! Животные ненавидят

Раньше у них было много проблем с лошадьми, до появления автомобилей.

«Никто здесь, в Аркхеме или Ипсвиче не будет иметь с этим ничего общего».

Они ведут себя довольно отстраненно, когда приезжают в город или когда кто-то пытается порыбачить на их участках. Странно, что у гавани Иннсмута всегда полно рыбы, хотя нигде больше ее нет — но попробуйте сами там порыбачить и посмотрите, как вас оттуда выгонят! Раньше эти люди приезжали сюда по железной дороге — пешком и на поезде в Роули после того, как ветку закрыли, — а теперь они пользуются автобусом.

«Да, в Иннсмуте есть отель — называется «Гилман Хаус», — но я не думаю, что он чем-то пригоден. Не советую вам туда идти. Лучше останьтесь здесь и завтра утром сядьте на автобус в десять часов; тогда вы сможете сесть на вечерний автобус до Аркхема в восемь. Пару лет назад в «Гилман Хаус» останавливался один инспектор фабрики, и у него было много неприятных впечатлений об этом месте. Похоже, там собирается странная публика, потому что этот парень слышал голоса в других комнатах — хотя большинство из них были пусты — от которых его бросало в дрожь. Он подумал, что это какая-то иностранная речь, но сказал, что самое плохое в этом — это голос, который иногда раздавался. Он звучал так неестественно».

—Он говорил, что ведет себя как хлюпанье, — что даже не смеет раздеться и лечь спать. Просто ждет утра и сразу же выходит. Разговор продолжался почти всю ночь.

«Этот парень — его звали Кейси — много говорил о том, как жители Иннсмута следили за ним и казались настороженными. Он считал аффинажный завод Маршей странным местом — он расположен в старой мельнице у нижнего водопада Мануксет. Его слова совпали с тем, что я слышал. Бухгалтерские книги в плохом состоянии, и нет никаких четких сведений о каких-либо сделках. Знаете, всегда оставалось загадкой, откуда Марши берут золото для аффинажа. Они, кажется, никогда особо не закупали его, но много лет назад они отправили огромную партию слитков».

«Раньше ходили слухи о странных иностранных украшениях, которые моряки и работники нефтеперерабатывающих заводов иногда продавали тайком, или которые пару раз можно было увидеть на некоторых женщинах из Марша. Люди предполагали, что старый капитан Обед выменял их в каком-нибудь языческом порту, особенно учитывая, что он постоянно заказывал целые стопки стеклянных бусин и безделушек, которые моряки раньше получали за торговлю с местными жителями. Другие думали и до сих пор думают, что он нашел старый пиратский тайник на Дьявольском рифе. Но вот что забавно. Старого капитана нет уже шестьдесят лет, и с Гражданской войны отсюда не выходил ни один крупный корабль; но тем не менее жители Марша продолжают покупать кое-какие из этих местных товаров — в основном стеклянные и резиновые безделушки, как они мне говорят. Может быть, жителям Иннсмута нравится на них смотреть — Бог знает, они стали такими же плохими, как каннибалы Южных морей и гвинейские дикари».

«Эта чума 46-го года, должно быть, унесла лучшие жилы этого места. В любом случае, сейчас они выглядят сомнительной компанией, а Марши и другие богачи ничем не лучше остальных. Как я уже говорил, во всем городе, несмотря на все эти улицы, которых они называют, вероятно, не больше 400 человек. Наверное, так они и называют себя».

«Белая деревенщина» на Юге — беззаконная, хитрая и полная тайных дел. Они добывают много рыбы и омаров и экспортируют их грузовиками. Удивительно, что рыба водится именно там, и нигде больше.

«Никто не может уследить за этими людьми, и чиновникам из государственных школ и переписчикам приходится нелегко. Можете не сомневаться, что любопытным незнакомцам в Иннсмуте не рады. Я лично слышал о нескольких бизнесменах или государственных служащих, которые там пропали без вести, и ходят слухи, что один из них сошел с ума и сейчас находится в Данверсе. Должно быть, они устроили ему какую-то ужасную запугивающую операцию».

«Поэтому я бы на вашем месте не поехал туда ночью. Я там никогда не был и не собираюсь, но, думаю, поездка днем вам не повредит — хотя местные жители и посоветуют вам этого не делать. Если вы просто хотите осмотреть достопримечательности и посмотреть на старинные вещи, Иннсмут вам точно понравится».

И вот часть вечера я провел в публичной библиотеке Ньюберипорта, изучая информацию об Иннсмуте. Когда я пытался расспросить местных жителей в магазинах, столовой, гаражах и пожарной части, оказалось, что с ними гораздо сложнее заговорить, чем предсказывал билетный кассир; и я понял, что у меня нет времени, чтобы преодолеть их первоначальное инстинктивное нежелание. В них чувствовалась какая-то скрытая подозрительность, как будто с любым, кто слишком интересуется Иннсмутом, что-то не так. В YMCA, где я остановился, клерк просто отговорил меня от посещения такого мрачного, декадентского места; и люди в библиотеке демонстрировали примерно такое же отношение. Очевидно, в

В глазах образованных людей Иннсмут был всего лишь преувеличенным примером гражданской деградации.

В библиотечных книгах по истории графства Эссекс практически ничего не говорилось, за исключением того, что город был основан в 1643 году, славился судостроением до революции, был центром морского процветания в начале XIX века, а позже стал небольшим фабричным центром, использующим реку Мануксет в качестве источника энергии. Эпидемия и беспорядки 1846 года были освещены очень скудно, как будто они позорили графство.

Упоминания об упадке были немногочисленны, хотя значение более поздних записей было несомненным. После Гражданской войны вся промышленная жизнь сосредоточилась в компании Marsh Refining Company, и единственным оставшимся крупным видом торговли, помимо непрекращающегося рыболовства, оставалась торговля золотыми слитками. Рыболовство приносило все меньше и меньше дохода по мере падения цен на этот товар и появления конкуренции со стороны крупных корпораций, но недостатка в рыбе вокруг гавани Иннсмута никогда не было. Иностранцы редко селились там, и существовали некоторые завуалированные свидетельства того, что ряд поляков и португальцев, которые пытались там поселиться, расселились весьма радикальным образом.

Самым интересным было мимолетное упоминание о странных украшениях, смутно связанных с Иннсмутом. Очевидно, они произвели сильное впечатление на всю округу, поскольку упоминались экземпляры в музее Мискатоникского университета в Аркхеме и в выставочном зале Исторического общества Ньюберипорта. Фрагментарные описания этих вещей были простыми и прозаичными, но они намекали мне на некую скрытую странность. Что-то в них казалось настолько необычным и провокационным, что я не мог выбросить их из головы, и, несмотря на относительно позднее время, я решил посмотреть местный образец — как говорили, это была большая, странной формы вещь, явно предназначенная для тиары, — если это удастся организовать.

Библиотекарь дала мне рекомендательное письмо от хранительницы Общества, мисс Анны Тилтон, которая жила неподалеку, и после краткого объяснения эта пожилая дама любезно проводила меня в закрытое здание, поскольку время было не слишком поздним. Коллекция действительно была примечательной, но в моем нынешнем настроении я не мог отвести глаз ни на один странный предмет, который блестел в угловом шкафу под электрическими лампами.

Не требовалось особой чувствительности к красоте, чтобы я буквально затаил дыхание от странного, неземного великолепия чуждой, роскошной фантазии, покоившейся на фиолетовой бархатной подушке. Даже сейчас мне трудно описать увиденное, хотя...

Это была, как и было указано в описании, своего рода тиара. Она была высокой спереди и имела очень большой и причудливо неправильный край, словно предназначенный для головы почти аномально эллиптической формы. Материал, по-видимому, состоял преимущественно из золота, хотя странный более светлый блеск намекал на какой-то необычный сплав с таким же красивым и едва различимым металлом. Ее состояние было почти идеальным, и можно было часами изучать поразительные и загадочно нетрадиционные узоры — некоторые просто геометрические, а некоторые явно морские — выточенные или отлитые в высоком рельефе на ее поверхности с невероятным мастерством и изяществом.

Чем дольше я смотрел, тем больше меня это завораживало; и в этом очаровании был странный, тревожный элемент, который трудно было классифицировать или объяснить. Сначала я решил, что меня беспокоит именно странная, потусторонняя природа этого произведения искусства. Все остальные предметы искусства, которые я когда-либо видел, либо принадлежали к какому-то известному расовому или национальному направлению, либо представляли собой сознательное модернистское противостояние всем признанным направлениям. Эта тиара не была ни тем, ни другим. Она явно принадлежала к какой-то устоявшейся технике бесконечной зрелости и совершенства, но эта техника была совершенно далека от любой — восточной или западной, древней или современной — о которой я когда-либо слышал или которую видел в действии. Казалось, что мастерство исполнения принадлежит другой планете.

Однако вскоре я понял, что у моего беспокойства есть второй, возможно, столь же мощный источник, кроющийся в живописных и математических намеках странных узоров. Все эти рисунки намекали на далекие тайны и невообразимые бездны времени и пространства, а монотонная водная природа рельефов становилась почти зловещей. Среди этих рельефов были сказочные чудовища отвратительной гротескности и злобы — наполовину ихтиозные, наполовину батрахиозные по своему замыслу, — которых невозможно было отделить от определенного навязчивого и неприятного чувства псевдопамяти, как будто они вызывали какой-то образ из глубинных клеток и тканей, чьи функции удержания являются полностью первобытными и ужасающе древними. Порой мне казалось, что каждый контур этих кощунственных рыболягушек переполнен высшей квинтэссенцией неизвестного и бесчеловечного зла.

В неожиданном контрасте с внешним видом тиары находилась её краткая и пространная история, рассказанная мисс Тилтон. В 1873 году она была заложена за смешную сумму в магазине на Стейт-стрит пьяным жителем Иннсмута, вскоре после чего он был убит в драке. Общество приобрело её непосредственно у ростовщика, сразу же выставив на всеобщее обозрение, достойное её качества. Тиара была обозначена как имеющая вероятное восточно-индийское или индо-китайское происхождение, хотя атрибуция была, откровенно говоря, предварительной.

Мисс Тилтон, сравнив все возможные гипотезы относительно его происхождения и наличия в Новой Англии, склонялась к мнению, что он является частью какого-то экзотического пиратского клада, обнаруженного старым капитаном Обедом Маршем. Это мнение, безусловно, не ослабело от настойчивых предложений о покупке по высокой цене, которые Марши начали делать, как только узнали о его наличии, и которые они повторяют по сей день, несмотря на непоколебимую решимость Общества не продавать его.

Когда добрая дама выводила меня из здания, она ясно дала понять, что пиратская теория о богатстве Марша была популярна среди интеллигенции этого региона. Ее собственное отношение к окутанному тенью Иннсмуту, который она никогда не видела, выражало отвращение к сообществу, сильно деградирующему в культурном плане, и она заверила меня, что слухи о поклонении дьяволу отчасти подтверждаются своеобразным тайным культом, который набрал там силу и поглотил все православные церкви.

Она сказала, что его называли «Эзотерическим орденом Дагона», и это, несомненно, было деградировавшее, квазиязыческое явление, заимствованное с Востока столетие назад, в то время, когда рыбные запасы Иннсмута, казалось, приходили в упадок. Его сохранение среди простого народа было вполне естественным ввиду внезапного и постоянного возвращения обильного улова, и вскоре он стал оказывать наибольшее влияние на город, полностью вытеснив масонство и разместив свою штаб-квартиру в старом масонском зале на Нью-Черч-Грин.

Для благочестивой мисс Тилтон всё это было отличной причиной избегать старинного, пришедшего в упадок и запустение города; но для меня это был лишь новый стимул. К моим архитектурным и историческим ожиданиям теперь добавилось острое антропологическое рвение, и я едва мог спать в своей маленькой комнате.

«Y», когда ночь подходила к концу.

II.

Незадолго до десяти утра следующего дня я стоял с одним небольшим чемоданчиком перед аптекой Хаммонда на старой Рыночной площади, ожидая автобус до Иннсмута.

По мере приближения часа прибытия я заметил, как отдыхающие начали расходиться по другим местам на улице или в кафе Ideal Lunch через площадь. Очевидно, билетный кассир не преувеличивал неприязнь, которую местные жители питали к Иннсмуту и его обитателям. Через несколько мгновений небольшой автобус ветхого, грязно-серого цвета, с грохотом проехал по Стейт-стрит, повернул и остановился у обочины рядом со мной. Я сразу почувствовал, что это тот самый автобус; предположение вскоре подтвердила полуразборчивая надпись на лобовом стекле — « Аркхэм-Иннсмут-Ньюпорт» .

В автобусе было всего три пассажира — темноволосые, неопрятные мужчины с мрачными лицами и несколько юношеским загаром, — и когда автобус остановился, они неуклюже вышли и молча, почти украдкой, направились вверх по Стейт-стрит. Водитель тоже вышел, и я наблюдал за ним, как он зашел в аптеку, чтобы что-то купить. Это, подумал я, должно быть, тот самый Джо Сарджент, о котором говорил билетный кассир; и еще до того, как я заметил какие-либо детали, меня охватила волна спонтанного отвращения, которую невозможно было ни остановить, ни объяснить. Внезапно мне показалось совершенно естественным, что местные жители не захотят ездить на автобусе, принадлежащем этому человеку и управляемом им, или чаще посещать места обитания такого человека и его родственников.

Когда водитель вышел из магазина, я внимательнее присмотрелся к нему и попытался понять, что вызвало у меня такое неприятное впечатление. Это был худой, сутулый мужчина ростом чуть меньше шести футов, одетый в поношенную синюю гражданскую одежду и в изношенной серой кепке для гольфа. Ему было, наверное, лет тридцать пять, но странные, глубокие складки по бокам шеи делали его старше, если не присматриваться к его тусклому, безэмоциональному лицу. У него была узкая голова, выпуклые, водянисто-голубые глаза, которые, казалось, никогда не моргали, плоский нос, скошенный лоб и подбородок, и на удивление недоразвитые уши. Его длинные, толстые губы и сероватые щеки с крупными порами казались почти безбородыми, за исключением нескольких редких желтых волосков, которые торчали и завивались неровными пятнами; местами кожа выглядела странно неровной, словно отслаивалась от какого-то кожного заболевания.

Его руки были большими, с выраженными венами и необычным серовато-голубым оттенком. Пальцы были поразительно короткими по сравнению с остальной частью тела и, казалось, имели тенденцию плотно сгибаться в огромной ладони.

Когда он шел к автобусу, я заметил его странную, неуклюжую походку и увидел, что у него невероятно огромные ноги. Чем больше я их рассматривал, тем больше удивлялся, как он вообще может покупать обувь, которая бы им подходила.

Некая жирность в этом парне усиливала мою неприязнь. Было очевидно, что он предпочитал работать или бездельничать на рыбных причалах и от него исходил характерный для них запах. Какую именно чужеродную кровь он имел в себе, я даже не мог предположить. Его странности определенно не напоминали азиатскую, полинезийскую, левантийскую или негроидную внешность, и все же я понимал, почему люди находили его чужаком. Я бы сам скорее подумал о биологической деградации, чем об отчуждении.

Мне стало жаль, когда я увидел, что в автобусе не будет других пассажиров.

Почему-то мне не нравилась идея ехать одной с этим водителем. Но поскольку время отправления явно приближалось, я преодолела свои сомнения и последовала за мужчиной в салон, протянув ему долларовую купюру и пробормотав одно-единственное слово.

«Иннсмут». Он с любопытством посмотрел на меня секунду, а затем без слов вернул сдачу в сорок центов. Я сел далеко позади него, но на том же самом месте.

сбоку автобуса, так как я хотел наблюдать за берегом во время поездки.

Наконец, обветшалый автомобиль тронулся с места и с грохотом проехал мимо старых кирпичных зданий на Стейт-стрит, окутанный облаком пара из выхлопной трубы.

Бросив взгляд на людей на тротуарах, я заметил в них странное желание не смотреть на автобус — или, по крайней мере, желание не создавать впечатление, что мы на него смотрим. Затем мы свернули налево на Хай-стрит, где дорога стала более ровной; мы промчались мимо величественных старинных особняков ранней республики и еще более старых колониальных фермерских домов, мимо Нижнего Грина и реки Паркер, и, наконец, выехали на длинный, монотонный участок открытой прибрежной местности.

День был тёплый и солнечный, но пейзаж из песка, осоки и низкорослых кустарников становился всё более пустынным по мере нашего продвижения. Из окна я видел голубую воду и песчаную полосу острова Плам, и вскоре мы приблизились к пляжу, когда наша узкая дорога свернула с главной автомагистрали на Роули и Ипсвич. Домов не было видно, и по состоянию дороги я понял, что движение здесь очень слабое. Небольшие, обветренные телефонные столбы несли всего два провода. Время от времени мы пересекали грубые деревянные мостики через приливные ручьи, которые уходили далеко вглубь материка и усиливали общую изоляцию региона.

Время от времени я замечал над дрейфующим песком мертвые пни и разрушающиеся фундаментные стены, и вспоминал старую легенду, цитируемую в одной из прочитанных мною исторических книг, о том, что когда-то это была плодородная и густо заселенная местность. Изменения, как говорили, произошли одновременно с эпидемией в Иннсмуте в 1846 году, и простые люди считали, что они имеют темную связь со скрытыми силами зла. На самом деле, они были вызваны неосмотрительной вырубкой лесов у берега, которая лишила почву ее лучшей защиты и открыла путь для волн песка, переносимого ветром.

Наконец мы потеряли из виду остров Плам и увидели слева бескрайние просторы открытого Атлантического океана. Наш узкий курс начал круто подниматься, и я почувствовал странное беспокойство, глядя на одинокий гребень впереди, где изрытая колеями дорога встречалась с небом. Казалось, автобус вот-вот продолжит свой подъем, полностью покинув здравый смысл и слившись с неведомыми тайными глубинами атмосферы и загадочным небом. Запах моря приобрел зловещий оттенок, а согнутая, напряженная спина и узкая голова молчаливого водителя становились все более и более отвратительными. Глядя на него, я увидел, что затылок у него был почти таким же безволосым, как и лицо, лишь несколько отдельных желтых прядей торчали на серой, шершавой поверхности.

Затем мы достигли вершины и увидели раскинувшуюся вдали долину, где...

Остров Мануксет впадает в море к северу от длинной линии скал, которые достигают кульминации на мысе Кингспорт-Хед и расходятся в сторону мыса Кейп-Энн. На далеком, окутанном туманом горизонте я едва различал головокружительный силуэт мыса, увенчанный странным старинным домом, о котором ходит столько легенд; но на данный момент все мое внимание была прикована к более близкой панораме прямо подо мной. Я понял, что столкнулся лицом к лицу с окутанным слухами Инсмутом.

Это был обширный и плотно застроенный город, но в то же время с пугающей нехваткой видимой жизни. Из переплетения дымоходов едва ли поднимался клочек дыма, а три высоких шпиля сурово и неокрашенно возвышались на фоне морского горизонта. Один из них обрушивался сверху, и в нем, как и в другом, зияли лишь черные черные дыры там, где должны были быть циферблаты часов. Огромное скопление провисших двускатных крыш и остроконечных фронтонов с отвратительной ясностью передавало идею гниения, и, приближаясь по теперь уже спускающейся дороге, я увидел, что многие крыши полностью обрушились. Были также несколько больших квадратных домов в георгианском стиле с вальмовыми крышами, куполами и огороженными «вдовьими дорожками». Большинство из них находились далеко от воды, и один или два, казалось, были в относительно хорошем состоянии. Вдали от них, вглубь материка, я увидел заржавевшую, заросшую травой линию заброшенной железной дороги с наклоненными телеграфными столбами, теперь лишенными проводов, и полузакрытые линии старых дорог, ведущих в Роули и Ипсвич.

Наиболее сильно разрушение ощущалось у самой набережной, хотя в самом её центре я смог разглядеть белую колокольню довольно хорошо сохранившегося кирпичного здания, похожего на небольшую фабрику. Гавань, долгое время забитая песком, была окружена древним каменным волнорезом; на нём я начал различать крошечные силуэты нескольких сидящих рыбаков, а на его конце виднелись остатки фундамента давно исчезнувшего маяка. Внутри этого барьера образовался песчаный язык, на котором я увидел несколько обветшалых хижин, пришвартованных лодок и разбросанные ловушки для омаров. Единственная глубокая вода, казалось, находилась там, где река вытекала за колокольню и поворачивала на юг, чтобы впасть в океан у конца волнореза.

Тут и там руины причалов торчали из берега, заканчиваясь неопределенной гнилостью, причем самые южные казались наиболее разрушенными. А далеко в море, несмотря на прилив, я мельком увидел длинную черную линию, едва возвышающуюся над водой, но несущую в себе оттенок странной скрытой зловещей ауры. Это, я понял, должно быть, и есть Риф Дьявола. Пока я смотрел, к мрачному отвращению, казалось, добавилось едва уловимое, странное чувство манящего притяжения; и, как ни странно, этот оттенок показался мне более тревожным, чем первоначальное впечатление.

Мы никого не встретили на дороге, но вскоре стали проезжать мимо заброшенных ферм.

Разные степени разрушения. Затем я заметил несколько обитаемых домов, в разбитых окнах которых были засунуты тряпки, а во дворах валялись ракушки и мертвая рыба. Пару раз я видел людей вялого вида, работающих в бесплодных садах или копающих моллюсков на пахнущем рыбой пляже внизу, и группы грязных детей с обезьяньими лицами, играющих у заросших сорняками порогов. Почему-то эти люди казались мне более тревожными, чем мрачные здания, потому что почти у каждого из них были определенные особенности лица и движений, которые мне инстинктивно не нравились, хотя я не мог их определить или понять. На секунду мне показалось, что это типичное телосложение напоминает мне какую-то картину, которую я видел, возможно, в книге, при обстоятельствах особого ужаса или меланхолии; но это псевдовоспоминание очень быстро прошло.

Когда автобус спустился ниже, я начал улавливать сквозь неестественную тишину журчание водопада. Покосившиеся, неокрашенные дома становились все плотнее, выстроившись по обеим сторонам дороги и демонстрируя больше городских черт, чем те, которые мы оставляли позади. Панорама впереди сузилась до уличной картины, и местами я мог разглядеть места, где раньше были мощеные булыжником тротуары и участки кирпичных дорожек. Все дома, по-видимому, были заброшены, и изредка встречались просветы, где обрушившиеся дымоходы и стены подвалов свидетельствовали о разрушенных зданиях. Все вокруг пронизывал самый отвратительный рыбный запах, какой только можно себе представить.

Вскоре начали появляться перекрестки и развилки; те, что слева, вели к прибрежным просторам немощеных улиц, захламленных и разрушенных, а те, что справа, открывали виды на утраченное великолепие. До сих пор я не видел в городе людей, но теперь появились признаки редкого населения — кое-где окна были занавешены, а на обочине изредка встречались потрепанные автомобили. Тротуары и тротуары становились все более четкими, и хотя большинство домов были довольно старыми — деревянные и кирпичные постройки начала XIX века —

Очевидно, что они содержались в пригодном для проживания состоянии. Как антиквар-любитель, я почти утратил обонятельное отвращение и чувство угрозы и неприязни среди этого богатого, нетронутого наследия прошлого.

Но мне не суждено было добраться до места назначения без одного очень сильного, мучительно неприятного впечатления. Автобус подъехал к своего рода открытой площадке или радиальной точке, с церквями по обе стороны и обветшалыми остатками круглой зеленой лужайки в центре, и я увидел впереди на правом перекрестке большой колоннадный зал. Когда-то белая краска здания теперь стала серой и облупившейся, а черно-золотая вывеска на фронтоне так выцвела, что я с трудом смог разобрать слова «Эзотерический орден Дагона». Это был бывший масонский зал, теперь отданный деградировавшему культу. Пока я напрягал зрение, пытаясь расшифровать эту надпись, мое внимание отвлек шумный

Послышался треск колокола на другой стороне улицы, и я быстро повернулся, чтобы посмотреть в окно со своей стороны автобуса.

Звук доносился из приземистой каменной церкви с башней, явно построенной позже большинства домов, в неуклюжем готическом стиле, с непропорционально высоким подвалом и закрытыми ставнями окнами. Хотя стрелки часов на той стороне, которую я мельком увидел, отсутствовали, я знал, что эти хриплые удары показывали одиннадцать часов. Затем внезапно все мысли о времени были заглушены нахлынувшим образом, полным резкой интенсивности и необъяснимого ужаса, который охватил меня прежде, чем я понял, что это такое на самом деле. Дверь подвала церкви была открыта, открывая внутри прямоугольник тьмы. И когда я посмотрел, какой-то объект пересек или, казалось, пересек этот темный прямоугольник; он на мгновение запечатлел в моем мозгу кошмарное представление, которое было тем более безумным, что анализ не мог показать ни единого кошмарного элемента в нем.

Это был живой объект — первый, за исключением водителя, которого я увидел с момента въезда в эту компактную часть города, — и если бы я был в более спокойном настроении, я бы не нашел в нем ничего ужасающего. Ясно, как я понял мгновение спустя, это был пастор; одетый в какие-то странные облачения, несомненно, появившиеся после того, как Орден Дагона изменил ритуалы местных церквей. Вероятно, первым, что привлекло мое подсознательное внимание и вызвало прилив странного ужаса, была высокая тиара, которую он носил; почти точная копия той, которую мисс Тилтон показала мне накануне вечером. Это, воздействуя на мое воображение, придало безымянные зловещие качества неопределенному лицу и облаченной в рясу, шаркающей фигуре под ней. Вскоре я решил, что нет никаких причин, по которым я должен был почувствовать этот содрогающийся прикосновение зловещего псевдовоспоминания. Разве не естественно, что местный мистический культ принял в свои ряды уникальный головной убор, ставший каким-то странным образом известным общине — возможно, как сокровищница?

На тротуарах стало заметно небольшое количество отталкивающе выглядящих молодых людей — как одиноких, так и молчаливых групп по два-три человека.

На нижних этажах ветхих домов иногда располагались небольшие магазинчики с обшарпанными вывесками, и, пока мы тряслись, я заметил пару припаркованных грузовиков. Звук водопадов становился все более отчетливым, и вскоре я увидел впереди довольно глубокое речное ущелье, через которое перекинут широкий железный мост, за которым открывается большая площадь. Когда мы с грохотом перешли мост, я огляделся по сторонам и увидел несколько заводских зданий на краю травянистого обрыва или где-то посередине. Воды далеко внизу было очень много, и я мог видеть два мощных водопада выше по течению справа и по крайней мере один ниже по течению слева. С этого момента шум был совершенно оглушительным.

Затем мы въехали на большую полукруглую площадь на другом берегу реки и остановились справа перед высоким зданием с куполом, на котором виднелись остатки желтой краски, а полустертая вывеска гласила, что это дом Гилмана.

Я обрадовался, выйдя из автобуса, и тут же принялся проверять свой чемодан в обшарпанном холле отеля. Там был только один человек — пожилой мужчина, лишенный того, что я стал называть «иннсмутским видом», — и я решил не задавать ему никаких вопросов, которые меня беспокоили, помня, что в этом отеле замечали странные вещи. Вместо этого я вышел на площадь, откуда автобус уже уехал, и внимательно и оценивающе осмотрел окрестности.

Одна сторона мощеной открытой площадки представляла собой прямую линию реки; другая — полукруг из кирпичных зданий со скошенными крышами, построенных примерно в 1800 году.

Площадь была построена в период, когда от нее расходились несколько улиц на юго-восток, юг и юго-запад. Ламп было удручающе мало, и все они были маленькими — слабые лампы накаливания, — и я был рад, что мои планы предусматривали отъезд до наступления темноты, хотя я знал, что луна будет ярко светить. Все здания были в довольно хорошем состоянии и включали, возможно, около дюжины действующих магазинов; один из них был продуктовым магазином сети First National, другие — мрачным рестораном, аптекой и оптовым магазином рыбы, а еще один, на восточной окраине площади у реки, — офисом единственного промышленного предприятия города — Marsh Refining Company. Было видно, наверное, человек десять, и вокруг стояло четыре или пять автомобилей и грузовиков. Мне не нужно было объяснять, что это был общественный центр Иннсмута. На востоке я мог видеть проблески голубого неба, на фоне которого возвышались разрушающиеся остатки трех некогда прекрасных георгианских шпилей. А на противоположном берегу реки я увидел белую колокольню, венчающую то, что я принял за нефтеперерабатывающий завод Марш.

По какой-то причине я решил начать свои расспросы в сетевом продуктовом магазине, персонал которого вряд ли был местным жителем Иннсмута. Я обнаружил там одинокого мальчика лет семнадцати, и с удовлетворением отметил его бодрость духа и приветливость, которые обещали полезную информацию. Он казался необычайно охотно разговаривающим, и я вскоре понял, что ему не нравится это место, его рыбный запах и его скрытные люди. Разговор с любым посторонним был для него облегчением. Он был родом из Аркхема, жил на пансионе у семьи из Ипсвича и возвращался домой всякий раз, когда у него появлялась свободная минута. Его семья не одобряла его работу в Иннсмуте, но сеть магазинов перевела его туда, и он не хотел увольняться.

Он сказал, что в Иннсмуте нет ни публичной библиотеки, ни торговой палаты, но я, вероятно, смогу сориентироваться. Улица, по которой я шел, называлась Федерал. К западу от нее располагались прекрасные старые жилые улицы — Брод, Вашингтон, Лафайет и Адамс, — а к востоку — прибрежные трущобы. Именно в этих трущобах — вдоль Мейн-стрит — я найду старые георгианские церкви, но все они давно заброшены. В таких районах, особенно к северу от реки, лучше не привлекать к себе слишком много внимания, поскольку люди там угрюмы и враждебны. Некоторые незнакомцы даже исчезли.

Некоторые места были практически запретной территорией, как он убедился ценой немалых жертв. Например, нельзя было долго задерживаться возле нефтеперерабатывающего завода Марш, возле каких-либо все еще используемых церквей или возле колоннадного зала Ордена Дагона на Новой Черч-Грин. Эти церкви были очень странными — все они были яростно отвергнуты соответствующими конфессиями в других местах и, по-видимому, использовали самые странные обрядовые принадлежности и облачения духовенства.

Их вероисповедания были еретические и таинственные, содержали намеки на некие чудесные преображения, ведущие к своего рода телесному бессмертию на этой земле. Собственный пастор юноши — доктор Уоллес из церкви Эсбери, штат Мэн, в Аркхеме — серьезно отговаривал его от вступления в какую-либо церковь в Иннсмуте.

Что касается жителей Иннсмута, то молодежь едва ли знала, что о них думать.

Они были такими же скрытными и редко появлялись на виду, как животные, живущие в норах, и трудно было представить, как они проводили время, помимо своей беспорядочной рыбалки. Возможно, судя по количеству выпитого ими контрабандного спиртного, большую часть светового дня они пребывали в алкогольном оцепенении.

Они казались угрюмо сплоченными в некоем братстве и взаимопонимании, презирая мир так, словно имели доступ к другим, более предпочтительным сферам существования. Их внешний вид — особенно эти пристально смотрящие, немигающие глаза, которые никогда не закрывались, — безусловно, был достаточно шокирующим; а их голоса были отвратительны. Было ужасно слышать, как они поют в своих церквях по ночам, особенно во время главных праздников или религиозных собраний, которые приходили дважды в год, 30 апреля и 31 октября.

Они очень любили воду и много плавали как в реке, так и в гавани. Плавание наперегонки до Дьявольского рифа было обычным делом, и казалось, что все, кто их видел, вполне могли принять участие в этом изнурительном виде спорта. Если задуматься, на публике обычно появлялись только довольно молодые люди, и из них самые пожилые, как правило, выглядели наиболее неопрятно. Если и случались исключения, то это были в основном люди без каких-либо признаков отклонений, как, например, старый клерк в гостинице. Оставалось только гадать, что же стало с большей частью пожилых людей, и не является ли «иннсмутский вид» странным и коварным явлением.

Болезнь — явление, которое усиливалось с течением лет.

Конечно, лишь очень редкое заболевание могло вызвать столь масштабные и радикальные анатомические изменения у одного человека после достижения им зрелости — изменения, затрагивающие костные факторы, такие как форма черепа, — но даже этот аспект был не более загадочным и неслыханным, чем видимые признаки болезни в целом. Юноша намекнул, что трудно сделать какие-либо реальные выводы по этому поводу, поскольку местных жителей никогда не узнаешь лично, как бы долго ни жил в Иннсмуте.

Юноша был уверен, что в некоторых местах взаперти содержались экземпляры, ещё более ужасные, чем самые явные. Люди иногда слышали самые странные звуки. По слухам, ветхие прибрежные лачуги к северу от реки были соединены скрытыми туннелями, представляя собой настоящий лабиринт невидимых аномалий. Какая именно чужеродная кровь — если вообще была — была у этих существ, сказать было невозможно. Иногда они держали взаперти некоторых особенно отвратительных личностей, когда в город приезжали правительственные агенты и другие люди из внешнего мира.

Мой информатор сказал, что расспрашивать местных жителей об этом месте бесполезно. Единственным, кто хотел поговорить, был очень пожилой, но вполне нормальный на вид мужчина, живший в богадельне на северной окраине города и проводивший время, прогуливаясь или бездельничая возле пожарной станции. Этот седовласый тип, Задок Аллен, был девяносто шести лет, несколько не в себе, к тому же он был городским пьяницей. Он был странным, скрытным существом, постоянно оглядывался через плечо, словно чего-то боялся, и в трезвом состоянии его невозможно было уговорить заговорить с незнакомцами. Однако он не мог устоять перед предложением своего любимого яда; а в пьяном виде выдавал самые удивительные обрывки воспоминаний, произнесенных шепотом.

В конце концов, от него мало что можно было почерпнуть полезной информации, поскольку все его рассказы были безумными, неполными намеками на невозможные чудеса и ужасы, источником которых могло быть только его собственное беспорядочное воображение. Никто ему не верил, но туземцы не любили, когда он пил и разговаривал с незнакомцами; и не всегда было безопасно задавать ему вопросы. Вероятно, именно от него произошли некоторые из самых диких народных сплетен и заблуждений.

Несколько приезжих время от времени сообщали о чудовищных видениях, но, учитывая рассказы старого Задока и уродливых обитателей этих мест, неудивительно, что подобные иллюзии были распространены. Никто из приезжих никогда не оставался на улице допоздна, поскольку существовало широко распространенное мнение, что это неразумно. Кроме того, улицы были отвратительно темными.

Что касается бизнеса — обилие рыбы, безусловно, было почти невероятным, но местные жители пользовались этим все меньше и меньше. Более того, цены падали, а конкуренция росла. Конечно, настоящим бизнесом города был нефтеперерабатывающий завод, чей коммерческий офис находился на площади всего в нескольких домах к востоку от того места, где мы стояли. Старика Марша никогда не видели, но иногда он ездил на завод в закрытом вагоне с занавесками.

Ходили всевозможные слухи о том, как стал выглядеть Марш. Когда-то он был великим денди, и говорили, что он до сих пор носит сюртуки эпохи Эдуарда VII, странным образом приспособленные к некоторым недостаткам внешности. Его сыновья раньше управляли офисом на площади, но в последнее время они старались держаться подальше от посторонних глаз и перекладывали основную тяжесть дел на молодое поколение. Сыновья и их сестры стали выглядеть очень странно, особенно старшие; и говорили, что их здоровье ухудшается.

Одна из дочерей Марша была отвратительной, похожей на рептилию женщиной, которая носила множество странных украшений, явно принадлежащих к той же экзотической традиции, что и эта странная тиара. Мой информатор замечал её много раз и слышал, что она, по его словам, хранилась в каком-то тайном кладе, принадлежавшем либо пиратам, либо демонам. Священнослужители — или священники, или как их там сейчас называют — также носили подобные украшения в качестве головных уборов; но их редко удавалось увидеть. Другие экземпляры юноша не видел, хотя ходили слухи, что многие из них существуют в окрестностях Иннсмута.

Семья Марш, вместе с тремя другими благовоспитанными семьями города…

Семьи Уэйтс, Гилман и Элиот были очень замкнутыми. Они жили в огромных домах вдоль Вашингтон-стрит, и, по слухам, некоторые из них скрывали некоторых живых родственников, чей внешний вид не позволял выставлять их напоказ, а смерть которых была зафиксирована и зарегистрирована.

Предупредив меня, что многие дорожные знаки упали, юноша нарисовал для меня приблизительную, но достаточно подробную и тщательную схему основных достопримечательностей города. После недолгого изучения я убедился, что она мне очень поможет, и с большой благодарностью положил её в карман. Недовольный обшарпанностью единственного ресторанчика, который я видел, я купил приличное количество сырных крекеров и имбирных вафель, чтобы пообедать позже. Я решил, что моя программа будет состоять из прогулок по главным улицам, разговоров с любыми встречными неместными жителями и посадки на восьмичасовой автобус до Аркхема. Город, как я понимал, представлял собой значительный и преувеличенный пример общественного упадка; но, не будучи социологом, я ограничил свои серьезные наблюдения областью архитектуры.

Так я начал свою систематическую, хотя и несколько растерянную, экскурсию по Иннсмуту.

Узкие, затененные улочки. Перейдя мост и повернув к реву нижнего водопада, я прошел мимо нефтеперерабатывающего завода Марш, который, как ни странно, был свободен от шума промышленности. Это здание стояло на крутом речном обрыве рядом с мостом и открытым слиянием улиц, которое, как я понял, было первым общественным центром, вытесненным после революции нынешней городской площадью.

Пересекая ущелье по мосту на Главной улице, я наткнулся на совершенно пустынный район, от которого меня почему-то пробрала дрожь. Обрушивающиеся груды двускатных крыш образовывали изрезанный и фантастический силуэт, над которым возвышался жуткий, обезглавленный шпиль древней церкви. Некоторые дома вдоль Главной улицы были сданы в аренду, но большинство были плотно заколочены досками. Вдоль грунтовых переулков я увидел черные, зияющие окна заброшенных лачуг, многие из которых наклонились под опасными и невероятными углами из-за проседания фундамента.

Эти окна смотрели так призрачно, что требовалась смелость, чтобы повернуться на восток, к набережной. Безусловно, ужас заброшенного дома нарастает скорее в геометрической, чем в арифметической прогрессии, по мере того как дома множатся, образуя город сурового запустения. Вид таких бесконечных проспектов, затуманенных пустотой и смертью, и мысль о таких связанных бесконечностях черных, мрачных отсеков, отданных паутиной, воспоминаниями и червем-завоевателем, порождают остаточные страхи и отвращения, которые не может рассеять даже самая твердая философия.

Фиш-стрит была такой же пустынной, как и Мейн-стрит, хотя и отличалась тем, что на ней сохранилось множество кирпичных и каменных складов в отличном состоянии. Уотер-стрит была почти её копией, за исключением больших проходов в сторону моря, где раньше стояли причалы.

Я не увидел ни одного живого существа, кроме разбросанных рыбаков на далеком волнорезе, и не услышал ни звука, кроме плеска приливов и рева водопадов в Мануксете. Город все больше действовал мне на нервы, и я украдкой оглядывался назад, пробираясь обратно по шаткому мосту на Уотер-стрит. Мост на Фиш-стрит, судя по эскизу, был в руинах.

К северу от реки виднелись следы убогих поселений: действующие рыбоперерабатывающие заводы на Уотер-стрит, дымящиеся трубы и кое-где залатанные крыши, изредка доносившиеся звуки из неопределенных источников и редкие бродячие фигуры на мрачных улицах и немощеных переулках, — но мне это показалось еще более угнетающим, чем опустевшая местность на юге. Во-первых, люди были более отвратительными и ненормальными, чем те, что жили в центре города; так что меня несколько раз зловеще напоминало что-то совершенно фантастическое, что я никак не мог понять. Несомненно, чужеродная черта в жителях Иннсмута здесь была сильнее, чем дальше вглубь страны — если, конечно, «иннсмутский облик» не был

Речь идёт о болезни, а не о штамме крови, в таком случае этот район можно было бы считать очагом более запущенных случаев.

Меня раздражало распределение тех немногих слабых звуков, которые я слышал. Естественно, они должны были доноситься исключительно из домов, в которых явно жили люди, но на самом деле они часто были наиболее сильными внутри самых жестко заколоченных фасадов. Слышались скрипы, шорохи и хриплые, сомнительные звуки; и я с тревогой подумал о скрытых туннелях, о которых говорил мальчик-продавец. Внезапно я задумался, какими были бы голоса этих обитателей. До сих пор я не слышал никакой речи в этом квартале и почему-то очень хотел этого избежать.

Остановившись лишь на мгновение, чтобы полюбоваться двумя прекрасными, но полуразрушенными старыми церквями на Мейн-стрит и Черч-стрит, я поспешил выбраться из этого отвратительного прибрежного трущобного района. Моей следующей логичной целью был Нью-Черч-Грин, но почему-то я не мог заставить себя пройти мимо церкви, в подвале которой я мельком увидел необъяснимо пугающую фигуру того странно одетого в диадему священника или пастора. Кроме того, молодой продавец в бакалейном магазине сказал мне, что церкви, как и Орден Дагон-холла, — не самые подходящие места для незнакомцев.

Соответственно, я продолжал двигаться на север по Мейн-стрит до Мартин-стрит, затем свернул вглубь материка, безопасно пересек Федерал-стрит к северу от Грин-стрит и въехал в пришедший в упадок аристократический квартал, расположенный на севере Брод-стрит, а также на улицах Вашингтон, Лафайет и Адамс.

Хотя эти величественные старые аллеи были плохо заасфальтированы и неухожены, их величественная тень от вязов не исчезла полностью. Мой взгляд приковывал один особняк за другим, большинство из них обветшалые и заколоченные досками, расположенные среди заброшенных территорий, но на каждой улице было одно-два дома, свидетельствующие о том, что в них живут. На Вашингтон-стрит стоял ряд из четырех-пяти домов в отличном состоянии, с ухоженными газонами и садами. Самый роскошный из них — с широкими террасными партерами, тянущимися до самой Лафайет-стрит, — я принял за дом старика Марша, страдающего владельца нефтеперерабатывающего завода.

На всех этих улицах не было видно ни одного живого существа, и меня поражало полное отсутствие кошек и собак в Иннсмуте. Ещё одна вещь, которая меня озадачила и встревожила, даже в некоторых из наиболее хорошо сохранившихся особняков, — это плотно запертые ставни на многих окнах третьих этажей и чердаков. Скрытность и скрытность казались повсеместными в этом тихом городе отчуждения и смерти, и меня не покидало ощущение, что за мной наблюдают из засады со всех сторон хитрые, никогда не закрывающиеся глаза.

Я вздрогнул, когда из колокольни слева от меня раздался треск трех ударов.

Я слишком хорошо помнил приземистую церковь, откуда пришли эти записи.

Следуя по Вашингтон-стрит в сторону реки, я оказался перед новой зоной бывших промышленных и торговых предприятий; впереди я заметил руины фабрики, а за ней, в ущелье справа, увидел другие, а дальше — следы старой железнодорожной станции и крытого железнодорожного моста.

Передо мной предстал неустойчивый мост, предупреждающий о предстоящем переходе, но я рискнул и снова перешёл на южный берег, где вновь появились признаки жизни. Скрытные, шатающиеся существа загадочно смотрели в мою сторону, а более обычные лица холодно и с любопытством разглядывали меня. Иннсмут быстро становился невыносимым, и я свернул на Пейн-стрит в сторону площади в надежде найти какой-нибудь транспорт, который отвез бы меня в Аркхэм до ещё далёкого отправления того зловещего автобуса.

Именно тогда я увидел слева полуразрушенную пожарную станцию и заметил краснолицего, бородатого, слезоточивого старика в ничем не примечательной лохмотьях, который сидел на скамейке перед ней и разговаривал с парой неопрятных, но не странных на вид пожарных. Это, конечно же, должен быть Задок Аллен, полубезумный, пьяница-девяностолетний старик, чьи рассказы о старом Иннсмуте и его тени были такими ужасными и невероятными.

III.

Должно быть, это был какой-то злой дух или саркастическое влечение из темных, скрытых источников, заставившее меня изменить свои планы. Я давно решил ограничить свои наблюдения исключительно архитектурой, и уже тогда спешил на площадь, чтобы как можно быстрее уехать из этого гниющего города смерти и упадка; но вид старого Задока Аллена вызвал в моем сознании новые мысли и заставил меня неуверенно замедлить шаг.

Меня уверяли, что старик может лишь намекать на дикие, бессвязные и невероятные легенды, и предупреждали, что из-за местных жителей разговаривать с ним опасно; и всё же мысль об этом пожилом свидетеле упадка города, чья память восходит к временам кораблей и фабрик, манила меня так, что никакие доводы разума не могли заставить меня устоять. В конце концов, самые странные и безумные мифы часто являются всего лишь символами или аллегориями, основанными на правде, — а старый Задок, должно быть, видел всё, что происходило вокруг Иннсмута за последние девяносто лет. Любопытство разгорелось за гранью разума и осторожности, и в своём юношеском эгоизме я вообразил, что смогу отделить ядро подлинной истории от сумбурного, экстравагантного потока, который, вероятно, извлеку с помощью нефильтрованного виски.

Я понимал, что не смогу подойти к нему прямо сейчас, ведь пожарные наверняка заметят и будут возражать. Вместо этого, подумал я, я подготовлюсь, взяв кое-что.

Контрабандный алкоголь в магазине, где, как мне сказал продавец, его много.

Затем я слонялся возле пожарной части, демонстрируя кажущуюся непринужденность, и присоединялся к старому Задоку после того, как он отправлялся в одну из своих частых прогулок. Юноша говорил, что он очень беспокойный и редко сидит возле станции больше часа-двух подряд.

Квартовую бутылку виски легко, хотя и недешево, можно было достать в задней части обшарпанного универсального магазина неподалеку от площади на улице Элиот. Неопрятно выглядящий мужчина, который меня обслуживал, имел легкий налет «иннсмутского взгляда», но был довольно вежлив; возможно, он привык к таким приветливым незнакомцам — водителям грузовиков, скупщикам золота и тому подобным, — которые иногда бывали в городе.

Вернувшись на площадь, я увидел, что удача на моей стороне; выйдя с Пейн-стрит и обойдя дом Гилмана, я мельком увидел не что иное, как высокую, худую, потрепанную фигуру самого старого Задока Аллена. В соответствии со своим планом, я привлек его внимание, размахивая только что купленной бутылкой; и вскоре понял, что он начал тоскливо идти за мной, когда я свернул на Уэйт-стрит, направляясь в самое безлюдное место, какое только мог себе представить.

Я следовал карте, которую подготовил продавец, и направлялся к совершенно заброшенному участку южной набережной, который я уже посещал ранее. Единственными людьми там были рыбаки на дальнем волнорезе; пройдя несколько кварталов южнее, я мог оказаться вне зоны их досягаемости, найти пару скамеек на каком-нибудь заброшенном причале и спокойно, не подозревая ни о чем, расспросить старого Задока. Прежде чем я добрался до Главной улицы, я услышал позади себя слабое и хриплое «Эй, мистер!», и вскоре позволил старику догнать меня и сделать несколько глотков из литровой бутылки.

По мере того, как мы шли по Уотер-стрит и свернули на юг среди вездесущей пустыни и безумно покосившихся руин, я начал нащупывать почву, но обнаружил, что мой старый язык не размягчился так быстро, как я ожидал. Наконец я увидел заросший травой проход к морю между разрушающимися кирпичными стенами, за которым выступала заросшая сорняками земляная пристань. Кучи покрытых мхом камней у воды обещали сносные сиденья, а с севера это место было скрыто от посторонних глаз разрушенным складом. Здесь, подумал я, было идеальное место для долгого тайного разговора; поэтому я повел своего спутника по переулку и выбрал места, где можно было бы посидеть среди мшистых камней. Атмосфера смерти и запустения была зловещей, а запах рыбы почти невыносимым; но я был полон решимости не позволить ничему меня остановить.

Оставалось около четырех часов для разговора, если бы я успел на восьмичасовой автобус до Аркхема, и я начал раздавать спиртное старому пьянице, тем временем поедая свой скудный обед. В своих пожертвованиях я старался не переборщить, так как не хотел, чтобы винная болтливость Задока перешла в оцепенение. Через час его скрытная немногословность начала исчезать, но, к моему большому разочарованию, он все еще уводил меня от вопросов об Иннсмуте и его мрачном прошлом. Он бормотал на актуальные темы, демонстрируя широкое знакомство с газетами и большую склонность к философствованию в назидательной деревенской манере.

К концу второго часа я опасался, что моей кварты виски не хватит, чтобы добиться результата, и размышлял, не лучше ли мне оставить старого Задока и вернуться за добавкой. Однако именно тогда случай создал возможность, которую мои вопросы не смогли предоставить; и бессвязная речь хрипящего старика приняла такой оборот, что я наклонился вперед и внимательно прислушался. Моя спина была обращена к морю с рыбным запахом, но он стоял лицом к нему, и что-то заставило его блуждающий взгляд остановиться на низкой, далекой линии Дьявольского Рифа, которая тогда отчетливо и почти завораживающе возвышалась над волнами.

Увиденное, похоже, ему не понравилось, потому что он начал произносить слабые ругательства, которые закончились доверительным шепотом и многозначительной ухмылкой. Он наклонился ко мне, схватил меня за лацкан пальто и прошипел несколько намеков, которые невозможно было истолковать неправильно.

«Вот с чего всё началось — это проклятое место всякого зла, где начинается глубокая вода. Врата ада — отвесная пропасть, до дна, не поддающегося звукоусилению. Это сделал старый капитан Обед — тот, кто нашёл для себя нечто большее, чем было ему нужно, на островах Южного моря».

«В те дни у всех были проблемы. Торговля шла на спад, заводы терпели убытки».

бизнес — даже новые — и лучшие из наших мужчин убивают каперов

в войне 1812 года или погибли вместе с бригом «Элизи» и « Рейнджер Сноу» — оба из них

Гилман был одним из тех, кто держал в плаву три корабля: бригантину « Коламби» , бриг «Хетти» и барк «Суматри Куин» . Он был единственным, кто так хорошо следил за ситуацией.

Торговля между Восточной Индией и Тихим океаном продолжалась, хотя баркентинская « Малайская гордость» Эсдраса Мартина появилась там еще в 28-м году.

«Никто не был похож на капитана Обеда — старого приспешника Сатаны! Хе-хе! Я помню, как он рассказывал о каких-то чужих делах и называл всех этих людей дураками за то, что они туда ходят».

Он говорил, что хотел бы обрести лучших богов, подобных тем, что были у инджиев, — богов, которые приносили бы им хороший улов в обмен на жертвы и действительно отвечали бы на молитвы людей.

«Мэтт Элиот, его первый помощник, тоже много говорил, только он был против того, чтобы кто-либо что-либо делал».

Языческие вещи. Рассказывали об острове к востоку от Отаэйте, где было много...

Каменные руины, о которых никто ничего не знал, чем-то похожие на руины на острове Понапе в Каролинских горах, но с высеченными лицами, напоминающими большие статуи на острове Пасхи. Неподалеку был небольшой вулканический остров, где находились другие руины с другими резными изображениями — руины, словно побывавшие под водой, были изуродованы, словно их когда-то погребли под водой, и покрыты изображениями ужасных чудовищ.

«Уол, сэр, Мэтт говорит, что у окрестных туземцев было столько рыбы, сколько они могли поймать, и они носили браслеты, нарукавники и головные уборы из странного золота, покрытые изображениями чудовищ, похожих на те, что высечены на руинах на маленьком острове — это были лягушки, похожие на рыб, или рыбы, похожие на лягушек, изображенные во всевозможных позах, словно человеческие. Никто не мог понять, откуда у них столько всего, и все остальные туземцы удивлялись, как им удается находить рыбу в изобилии, даже когда на соседних островах ее было мало. Мэтт тоже задумался, как и капитан Обед. Обед, кроме того, заметил, что многие красивые молодые люди исчезали из виду навсегда из года в год, и что стариков вокруг было немного. Также он Он считает, что некоторые из этих людей выглядят чертовски странно даже для Канаки.

«Потребовался Обед, чтобы узнать правду об этих язычниках. Не знаю, как он это сделал, но начал с того, что торговал ими, выбирая похожие на золото вещи, которые они носили. Спросил их, откуда они, и смогут ли они достать еще, и наконец выведал историю о старом вожде — Валакэа, как его называли. Никто, кроме Обеда, никогда бы не поверил этому старому рыжему дьяволу, но капитан читал людей, как книги. Хе-хе! Теперь мне никто не верит, когда я им рассказываю, и я не думаю, что ты поверишь, молодой человек, хотя, если посмотреть на тебя, у тебя такие же острые глаза, как у Обеда».

Шепот старика становился все тише, и я невольно содрогнулся от ужасной и искренней зловещей интонации, хотя и понимал, что его рассказ может быть всего лишь пьяной фантазией.

«Уол, сэр, Обед узнал, что на этом свете происходят вещи, о которых большинство людей никогда не слышали — и не поверили бы, даже если бы услышали. Похоже, эти канаки приносили в жертву множество своих юношей и девушек каким-то божественным существам, обитающим под водой, и получали взамен всяческую благосклонность. Они встретили этих существ на маленьком островке со странными руинами, и, похоже, эти ужасные изображения лягушко-рыбоподобных чудовищ должны были быть изображениями этих существ».

Может быть, это были те самые существа, с которых и начались все эти истории про русалок и тому подобное. У них были всевозможные города на морском дне, и этот остров был поднят оттуда. Похоже, что в каменных постройках, когда остров внезапно всплыл на поверхность, обитали некоторые живые существа. Вот так всё и произошло.

Канаки узнали, что они там внизу. Как только оправились от страха, начали обмениваться жестами и вскоре заключили сделку.

«Эти твари любили человеческие жертвоприношения. Они делали это издавна, но потом потеряли связь с верхним миром. Что они делали с жертвами, мне не скажешь, и, думаю, Обед не слишком сообразителен в своих вопросах. Но язычников это устраивало, потому что у них и так были трудности, и они были в отчаянии. Они дважды в год — в канун Первомая и на Хэллоуин — отдают определённое количество молодых людей морским тварям, как только могут».

Также отдайте им несколько резных безделушек, которые они сделали. Взамен существа договорились отдать много рыбы — они приплывают её со всего моря.

и иногда попадаются вещи, похожие на золото.

«Как я уже говорил, туземцы встретили этих существ на маленьком вулканическом островке — идущих...»

Они передвигались на каноэ с жертвами и прочим, привозя обратно все золотые плоды, которые им доставались. Сначала эти существа никогда не выбирались на главный остров, но со временем им захотелось туда попасть. Похоже, они жаждали общения с местным населением и проведения совместных церемоний в важные дни — канун Первомая и Хэллоуин. Видите ли, они могли жить как в воде, так и на суше — я полагаю, их называют амфибиями. Канаки рассказали им, что жители других островов могут захотеть уничтожить их, если узнают об их существовании, но они сказали, что им это не очень важно, потому что они могли бы уничтожить всё человеческое потомство, если бы захотели позаботиться об этом — то есть о тех, у кого не было таких знаков, какие когда-то использовали затерянные Древние, кем бы они ни были. Но, не желая беспокоить их, они старались не привлекать к себе внимания, когда кто-либо посещал остров.

«Когда дело доходит до спаривания с этими похожими на жаб рыбами, Канаки как-то…»

Они сначала сопротивлялись, но в конце концов узнали что-то новое, что позволило взглянуть на проблему под другим углом.

Похоже, у людей есть некое родство с этими водными чудовищами — что всё живое однажды вышло из воды и нуждается лишь в небольших изменениях, чтобы вернуться обратно. Эти существа рассказали канаки, что если они смешают кровь, то появятся дети, похожие на людей поначалу, но потом всё больше и больше походили на этих существ, пока, наконец, не уйдут в воду и не присоединятся к основной группе существ, обитающих там. И вот что важно, юноша — те, кто превратился в рыбоподобных существ и попал в воду, никогда не умрут . Эти существа никогда не умирали, если только их не убивали насильственной смертью.

«Уол, сэр, кажется, к тому времени, как Обед познакомился с этими островитянами, все они были полны рыбьей крови от этих глубоководных существ. Когда они постарели и начали это показывать, их держали взаперти, пока они не почувствовали, что готовы выйти в море и покинуть это место. Некоторые были более опытными, чем другие, а некоторые так и не изменились настолько, чтобы выйти в море; но в основном они просто стали такими, какими были раньше».

Сказанные вещи. Те, кто родился, скорее были похожи на тех, кто родился совсем недавно, но те, кто был почти человеком, иногда оставались на острове до семидесяти лет, хотя обычно они уходили под воду для пробных путешествий до этого возраста. Люди, которые когда-то занимались мореплаванием, обычно часто возвращались в гости, так же как и человек часто разговаривал со своим прапрапрапрадедом, который покинул сушу пару сотен лет назад.

«Все были погрязли в мысли о смерти — кроме тех, кто погибал в войнах на каноэ с другими островитянами, или в жертву морским богам внизу, или от укусов змей, чумы, острых скачущих болезней или чего-то подобного, прежде чем они могли выйти в море, — но просто с нетерпением ждали перемен, которые через некоторое время стали не такими уж ужасными. Они думали, что то, что у них есть, вполне компенсирует все, от чего им пришлось отказаться, — и, думаю, Обед тоже примерно так же подумал, немного поразмыслив над историей старого Валакеа. Валакеа, однако, был одним из немногих, у кого не было рыбьей крови — он происходил из королевской династии, которая вступала в браки с королевскими династиями на других островах».

«Валакеа показал Обеду множество обрядов и заклинаний, связанных с морскими существами, и позволил ему увидеть некоторых жителей деревни, сильно изменившихся по сравнению с человеческим обликом. Однако так или иначе он никогда не позволял ему увидеть что-либо из обычных существ прямо из воды. В конце концов он дал ему странную штуковину, сделанную из свинца или чего-то подобного, которая, по его словам, должна была поднимать рыб из любого места в воде, где они могли бы быть гнездами. Идея заключалась в том, чтобы опустить её вниз, произнося соответствующие молитвы и тому подобное».

В Валакеа было разрешено, что, поскольку эти существа были разбросаны по всему миру, любой, кто осматривался, мог найти гнездо и вырастить их, если они были нужны.

«Мэтту совсем не нравилось это дело, и он хотел, чтобы Обед держался подальше от острова; но капитан был хитер и жаждал наживы, и обнаружил, что может достать эти похожие на золото вещи так дешево, что платил ему за то, чтобы тот специализировался на их изготовлении. Так продолжалось годами, и Обед накопил достаточно этого похожего на золото материала, чтобы открыть аффинажный завод в старой, обветшалой суконной мельнице Уэйта. Он не продавал изделия в первозданном виде, потому что люди постоянно задавали вопросы».

Тем не менее, его команды время от времени находили себе кусок и избавлялись от него, даже несмотря на то, что поклялись молчать; и он позволял своим женщинам носить некоторые из них…

Эти фигуры были более человекоподобны, чем большинство других.

«Уол, примерно в 1998 году — когда мне было 17 — Обед обнаружил, что все островитяне исчезли между веками. Похоже, другие островитяне узнали о происходящем и взяли дело в свои руки. Полагаю, у них, прежде всего, были эти старые магические знаки, поскольку, как говорят морские существа, это было единственное, чего они боялись. Неизвестно, что кто-либо из них…»

Эти канаки, возможно, получат шанс задержаться, когда морское дно поднимет на поверхность какой-нибудь остров с руинами, более древними, чем потоп. Боже мой, эти ублюдки — они не оставили ничего нетронутого ни на главном острове, ни на маленьком вулканическом островке, кроме тех частей руин, которые были слишком большими, чтобы их разрушить. В некоторых местах были разбросаны маленькие камни — словно амулеты — с чем-то еще.

Они похожи на то, что сейчас называют свастикой. Вероятно, это были Древние.

Известия. Все люди уничтожены, никаких следов чего-либо похожего на золото, и никто из живущих поблизости канаки не произнес ни слова об этом. Даже не признались, что когда-либо жили на этом острове.

«Это, естественно, сильно ударило по Обеду, учитывая, что его обычная торговля шла очень плохо. Это затронуло и весь Иннсмут, потому что в морские времена прибыль, которую получал капитан корабля, обычно пропорционально доставалась и экипажу. Большинство из них…»

Жители города пережили трудные времена, словно овцы.

Они смирились, но дела у них шли плохо, потому что рыбалка затихла.

У мельниц дела шли не очень хорошо.

«Именно тогда Обед начал проклинать людей за то, что они — тупые овцы и...»

Молитвы христианскому небу им ничем не помогли. Он сказал им, что знает людей, которые молятся богам, дающим то, что им действительно нужно, и сказал, что если хорошая группа мужчин поддержит его, он, возможно, сможет достать немного сартанской энергии, так как принесет много рыбы и немало золота. Конечно, те, кто служил на « Королеве Суматры» и видел остров, поняли, что он имеет в виду.

Никто особо не стремился приблизиться к морским обитателям, как они слышали, но те, кто не знал, о чем идет речь, были несколько убеждёны словами Обеда и начали спрашивать его, что он может сделать, чтобы направить их на путь веры и принести им результаты.

Здесь старик запнулся, что-то пробормотал и погрузился в угрюмое и тревожное молчание; нервно оглядываясь через плечо, он снова повернулся и с завороженным видом уставился на далекий черный риф. Когда я заговорил с ним, он не ответил, поэтому я понял, что мне придется дать ему допить бутылку. Безумная история, которую я слышал, меня глубоко заинтересовала, ибо мне показалось, что в ней содержится некая грубая аллегория, основанная на странностях Иннсмута и разработанная воображением, одновременно творческим и полным обрывков экзотических легенд. Ни на мгновение я не поверил, что у этой истории есть хоть какое-то существенное основание; тем не менее, в рассказе чувствовался оттенок подлинного ужаса, хотя бы потому, что в нем упоминались странные драгоценности, явно похожие на зловещую тиару, которую я видел в Ньюберипорте. Возможно, украшения все-таки были привезены с какого-то странного острова; и, возможно, эти дикие истории были выдумкой самого ушедшего Обеда, а не этого старинного пьяницы.

Я протянул Задоку бутылку, и он выпил её до последней капли. Удивительно, как он мог выдержать столько виски, ведь даже намёка на густоту в его высоком, хриплом голосе не было. Он лизнул горлышко бутылки и сунул её в карман, затем начал кивать и тихо шептать себе под нос. Я наклонился поближе, чтобы расслышать хоть какие-нибудь чёткие слова, которые он мог произнести, и мне показалось, что за густыми, запятнанными усами виднеется сардоническая улыбка. Да — он действительно произносил слова, и я смог разобрать довольно большую их часть.

«Бедный Мэтт — Мэтт, он всегда был против — пытался переманить людей на свою сторону и долго разговаривал с проповедниками — безрезультатно — они выгнали конгрегационалистского священника из города, а методист уволился — так и не увидел больше Резолведа Бэбкока, баптистского священника — Гнев Иеговы — я был маленьким, но я слышал то, что слышал, и видел то, что видел — Дагон и Астарта —»

Белиал и Вельзевул — Золотой Каф и идолы Ханаана и филистимляне

—Вавилонские мерзости— Мене, мене, текел, уфарсин—”

Он снова остановился, и по выражению его влажных голубых глаз я испугался, что он все-таки близок к ступору. Но когда я осторожно потряс его за плечо, он с удивительной настороженностью повернулся ко мне и выпалил несколько непонятных фраз.

«Не верите мне, да? Хе-хе-хе — тогда скажите мне, молодой человек, почему капитан Обед и еще человек двадцать с лишним выплывали на лодке к Дьявольскому рифу посреди ночи и кричали так громко, что их было слышно по всему городу, когда дул попутный ветер? Скажите мне это, да? И скажите мне, почему Обед постоянно сбрасывал тяжелые вещи в глубокую воду на другой стороне рифа, где дно обрывается, как скала, опускающаяся ниже, чем вы можете себе представить? Скажите, что он сделал с этой странной свинцовой штуковиной, которую ему дал Валакэа? Эй, парень? И что они все кричали в канун Первомая и на следующий Хэллоуин?»

И почему новые церковные священники — эти ребята, которые раньше были моряками, — надели эти странные облачения и покрылись этими похожими на золото вещами, которые принес Обед?

Привет?"

Влажные голубые глаза теперь казались почти дикими и маниакальными, а грязная белая борода электрически вздрогнула. Старый Задок, вероятно, заметил, как я отшатнулся, потому что начал злобно хихикать.

«Хе-хе-хе-хе! Начинаешь понимать, да? Может, тебе захочется побывать со мной в те дни, когда я по ночам спускал цветы кувшинчика с крыши своего дома в море. О, могу тебе сказать, у маленьких кувшинчиков большие уши, и я ничего не упустил».

Ничего подобного тому, что сплетничали о капитане Обеде и людях, направлявшихся к рифу! Хе-хе-хе! А как насчет той ночи, когда я взял отцовский корабельный бинокль и поднялся к причалу, засеяв риф густой орлякой из силуэтов, которые быстро ныряли в воду?

Скоро взойдет луна? Обед и его родители были в лодке, но эти силуэты нырнули с противоположного берега в глубокую воду и больше не всплыли… Как бы вам понравилось быть маленьким стриженым мальчиком, сидящим в одиночестве в купало и наблюдающим за силуэтами, словно не человеческими? формы? . . . Эй? . . . Хе-хе-хе-хе-хе. . . .

Старик впал в истерику, и я задрожал от необъяснимой тревоги. Он положил мне на плечо свой корявый коготь, и мне показалось, что эта дрожь была не совсем весельем.

«Предположим, однажды ночью вы увидели что-то тяжелое, сброшенное с лодки Обеда за рифом, а на следующий день узнали, что из дома пропал молодой человек? Эй?»

Кто-нибудь когда-нибудь снова видел Хирама Гилмана? Видели? И Ника Пирса, и Луэлли Уэйт, и Адонирама Саутвика, и Генри Гаррисона?

Эй? Хе-хе-хе-хе... Фигуры общаются жестами... у них руки как у кистей...

«Уол, сэр, именно тогда Обед снова начал вставать на ноги. Люди увидели его трех рыбаков в золотых украшениях, каких раньше никто никогда на них не видел, и из дымохода нефтеперерабатывающего завода пошел дым. Другие тоже процветали — в гавань хлынула рыба, достойная убоя, и бог знает, какие грузы мы начали отправлять в Ньюберипорт, Аркхэм и…»

Бостон. Именно тогда Обед добился прокладки старой железнодорожной ветки. Несколько рыбаков из Кингспорта услышали о кече и приплыли на шлюпах, но все они пропали. Никто их больше никогда не видел. И как раз тогда наши ребята организовали Эзотерический Орден Дагона и купили для него Масонский зал у Кавалерийской Командории… хе-хе-хе! Мэтт Элиот был масоном и был против продажи, но тогда он исчез из поля зрения.

«Помните, я не говорю, что Обед стремился к тому, чтобы всё было точно так же, как на том острове Канаки. Я не думаю, что он ставил перед собой цель смешивать разные культуры или воспитывать детей, чтобы потом отвести их в воду и превратить в рыб с вечной жизнью. Он хотел золотые вещи и был готов много платить, и, думаю, остальные какое-то время были довольны…»

«В 46-м городе все осмотрелись и подумали сами. Слишком много людей пропало без вести, слишком много диких проповедей на воскресном собрании, слишком много разговоров о том рифе. Думаю, я немного постарался, рассказав члену городского совета Моури о том, что вижу с палубы. Однажды ночью, когда компания Обеда отправилась к рифу, была вечеринка, и я услышал выстрелы между лодками. На следующий день Обед и еще тридцать два человека оказались в тюрьме, и все гадали, что происходит и какое обвинение им могут предъявить. Боже, если бы кто-нибудь заглянул вперед… пару недель спустя, когда ничего не произошло…

"Морской паром так долго..."

Задок проявлял признаки испуга и усталости, и я позволил ему помолчать некоторое время, хотя и с опаской поглядывал на часы. Прилив сменился и начался прилив, и шум волн, казалось, разбудил его. Я был рад этому приливу, потому что при высокой воде рыбный запах, возможно, был не таким уж сильным.

Я снова напряглась, пытаясь расслышать его шепот.

«В ту ужасную ночь… я их посеял… я был в купало… полчища

Они… целые стаи… повсюду на рифе и плывут вверх по гавани в Мануксет… Боже, что случилось на улицах Иннсмута той ночью… они сотрясали нашу дверь, но папа не открывал… тогда он полез через кухонное окно с мушкетом, чтобы найти члена городского совета Моури и посмотреть, что он может сделать… Горы мертвых и умирающих… выстрелы и крики…

Кричалки на Старой площади, на Таунской площади и на Новой Черч-Грин… тюрьма открыта… прокламация… измена… называли это чумой, когда люди приходили и обнаруживали, что половина наших людей пропала без вести… никого не осталось, кроме них, как будто вы присоединялись к Обеду и всем остальным, или же молчали… больше никогда не слышал о моем отце…

Старик тяжело дышал и сильно потел. Он крепче сжал мое плечо.

«Утром все убрали, но остались следы … Обед взял все под контроль и сказал, что все изменится… другие будут молиться с нами во время собраний, и у него есть дома для приема гостей … они хотели общаться так же, как с канаками, и он, например, не счел нужным им помешать. Обед совсем сошел с ума… прямо как сумасшедший. Он говорит, что они принесли нам рыбу и сокровища, и должны получить то, чего хотели…»

«Внешне ничего не должно было отличаться, только нам следовало избегать…»

Мы были чужими, если бы знали, что для нас хорошо. Мы все должны были принести клятву.

Дагон, а позже некоторые из нас дали вторую и третью клятвы.

Они, как особые помощники, получат особые награды — золото и тому подобное. Нет смысла возражать, ведь там их были миллионы. Они бы предпочли не начинать подниматься.

и истреблять человечество, но если бы их выдали и заставили, они могли бы многое сделать для этого. У нас не было таких старых амулетов, чтобы отсечь их, как у жителей Южного моря, и эти канаки никогда бы не выдали своих секретов.

«Если бы они принесли достаточно жертв, диких безделушек и укрытий в городе, когда бы им это ни понадобилось, они бы оставили все как есть. Не стали бы и беспокоиться».

не общались с посторонними, которые могли бы рассказать что-нибудь за пределами их круга — то есть, они лезли не в своё дело.

Все в рядах верных — Орден Дагона — и дети никогда не должны умирать, но должны вернуться к Матери Гидре и Отцу Дагону, от которых мы все когда-то произошли — Иа! Иа! Ктулху фтагн! Пх'нглуи мглв'нафх Ктулху Р'льех wgah-nagl fhtagn—”

Старый Задок стремительно погружался в бредовые рассуждения, и я затаил дыхание. Бедняга — до каких же жалких глубин галлюцинаций довело его пьянство, а вместе с ними и ненависть к упадку, отчуждению и болезням вокруг него, этот плодотворный, полный воображения мозг! Он начал стонать, и слезы текли по его нахмуренным щекам, проникая вглубь бороды.

«Боже, что я видел, когда мне было пятнадцать лет? — Мене, мене, текел, уфарсин!»

—Те, кто пропал без вести, и те, кто покончил с собой, — те, кто рассказывал всякое в Аркхеме, Ипсвиче или подобных местах, были названы сумасшедшими, как ты их называешь.

Я прямо сейчас… но Боже, что я видел… Меня бы давно убили, насколько я знаю, только я дал первую и вторую клятвы Дагона, поэтому меня бы держали под стражей, если бы жюри не доказало, что я говорил это, зная и умышленно…

Но я бы не стал давать третью клятву — я бы предпочел ее отдать.

«Это стало проблемой примерно во времена Гражданской войны, когда дети, родившиеся в сорок шестом году, становились слабаками». начали взрослеть — некоторые из них, разумеется. Я боялся — никогда не вмешивался.

После той ужасной ночи я больше никогда в жизни не видел никого из них близко.

То есть, никогда не было чистокровного воина. Я пошел на войну, и если бы у меня хватило смелости или здравого смысла, я бы никогда не вернулся, а поселился бы подальше отсюда. Но люди писали мне, что все не так уж плохо. Полагаю, это потому, что правительственный призыв в армию появился в городе после 63 года. После войны все стало так же плохо. Люди начали уходить — мельницы и магазины закрывались — судоходство остановилось, гавань забилась — железные дороги прекратили свою работу — но они ... они никогда не переставали купаться и...

От реки, от того проклятого рифа Сатаны, — всё больше и больше чердачных окон заколачивали досками, и всё больше и больше шума доносилось из домов, в которых не должно было быть никого…

«У людей со стороны есть свои истории о нас — полагаю, вы слышали немало таких историй».

им, видя, какие вопросы вы задаете — истории о вещах, которые они видели то тогда, то сейчас, и о той странной забаве, которая все еще приходит откуда-то издалека и...

Они ещё не совсем растаяли, но ничего никогда не бывает окончательно. Никто ничему не поверит. Они называют их похожими на золото пиратскими сокровищами и позволяют жителям Иннсмута думать, что у них горячая кровь, или они больны, или что-то в этом роде. Кроме того, те, кто здесь живёт, прогоняют столько же незнакомцев, сколько и своих родственников, и призывают остальных не проявлять чрезмерного любопытства, особенно ночью. Животные боятся этих тварей — лошади, трусы и мулы — но когда у них появились автомобили, это было нормально.

«В сорок шестом году капитан Обед взял вторую жену , о которой никто в городе никогда не слышал». — кто -то говорит, что он не хотел этого, но его заставили, когда он позвонил.

—У него было трое детей от неё: двое пропали без вести в юном возрасте, а одна девушка была ничем не отличалась от других и получила образование в Европе. Обед в конце концов выдал её замуж хитростью за парня из Аркхема, который ничего не заподозрил. Но теперь никто посторонний не хочет иметь ничего общего с жителями Иннсмута. Барнабас Марш, который сейчас управляет нефтеперерабатывающим заводом, — внук Обеда от его первой жены, сын Онисифора, его старшего сына, но его матерью была другая из них, как он не хотел. Никогда не сейте семена на открытом воздухе.

«Сейчас Варнава совсем изменился. Больше не может закрыть глаза и совсем потерял рассудок. Говорят, он всё ещё носит одежду, но скоро окунется в воду. Может, уже пробовал — иногда они ненадолго погружаются в воду, прежде чем окончательно исчезнуть. Его не видели на публике уже почти десять лет. Не знаю, как себя чувствует его бедная жена — она из Ипсвича, и...»

Варнаву чуть не линчевали, когда он ухаживал за ней около пятидесяти лет назад. Он умер в семьдесят восьмом, и все следующее поколение уже исчезло — дети первой жены мертвы, а остальные… Бог знает…»

Звук прибывающего прилива теперь был очень настойчивым, и постепенно, казалось, настроение старика менялось: из сентиментальной слезливости оно сменилось на настороженный страх. Время от времени он останавливался, чтобы снова оглянуться через плечо или в сторону рифа, и, несмотря на дикую нелепость его рассказа, я не мог не начать разделять его смутное беспокойство. Задок стал говорить пронзительнее и, казалось, пытался набраться смелости громче.

«Эй, ты, почему бы тебе ничего не сказать? Как бы тебе понравилось жить в таком городе, где всё гниёт и умирает, а заколоченные досками монстры ползают, блеют, лают и прыгают по чёрным подвалам и чердакам, куда ни посмотришь? Эй? Как бы тебе понравилось слышать вой ночью из церквей и Зала Ордена Дагона и знать, что творится в некоторых из них?» Хаулин? Как бы вам хотелось услышать, что доносится с этого ужасного рифа каждый майский вечер и на Хэллоуин? Эй? Думаете, старик сошёл с ума, да? Ну, сэр, давайте Поверьте мне, это не самое худшее!

Задок теперь действительно кричал, и безумный, неистовый голос его сильно меня встревожил, больше, чем я хотела бы признать.

«Проклятие тебе, не смей так на меня пялиться! Я скажу Обеду Маршу, что он в аду, и пусть там и останется! Хе-хе… в аду, говорю я! Не смей меня доставать!»

—Я ничего не делал и никому ничего не говорил—

«Ах, ты, молодой человек? Ну, даже если я никому ничего еще не рассказывал, я сейчас расскажу! Просто сядь спокойно и послушай меня, парень, — вот чего я никому никогда не рассказывал… Я говорю, что не вмешивался в дела той ночью, но я…» Находят вещи практически одинаковыми!

«Хотите знать, что такое настоящий ужас, да? Вот что это такое — дело не в том, что эти рыбьи дьяволы сделали, а в том, что они собираются сделать! Они принесут...»

Дела обстоят дела с тем, откуда они приехали в город — делают это уже много лет, а в последнее время немного сбавляют обороты. Эти дома к северу от реки, между Уотер и...

Главные улицы полны ими — этими дьяволами и тем, что они принесли с собой, — и когда они готовятся… я говорю, когда они готовятся … вы когда-нибудь слышали о шогготе? …

«Эй, слышишь? Говорю тебе, я знаю, что это за штуки — я их видел!» ночь, когда … Э-А-А-А-А! Э-А-А-А-А…

Ужасающая внезапность и нечеловеческий ужас вопля старика чуть не заставили меня упасть в обморок. Его глаза, устремленные мимо меня к зловонному морю, словно устремлялись из глубины души; а лицо было маской страха, достойной греческой трагедии. Его костлявый коготь чудовищно впился мне в плечо, и он не пошевелился, когда я повернул голову, чтобы посмотреть на то, что он увидел.

Я ничего не видела. Только прилив, возможно, с одной небольшой рябью, более локальной, чем длинная линия прибоя. Но теперь Задок тряс меня, и я обернулась, чтобы наблюдать, как его застывшее от страха лицо превращается в хаос подергивающихся век и бормочущих десен. Вскоре к нему вернулся голос — хотя и дрожащий шепот.

« Убирайтесь отсюда! Убирайтесь отсюда! Они нас видели — убирайтесь, спасайтесь! Не ждите ничего — они уже всё знают — Бегите — быстро — из этого города!»

—”

Еще одна мощная волна обрушилась на расшатавшуюся кладку заброшенного причала, и шепот безумного старика сменился на нечеловеческий, леденящий кровь крик.

«Э-АААААААА!... УХААААААА!..»

Прежде чем я успел прийти в себя, он ослабил хватку на моем плече и, шатаясь, бросился вглубь страны к улице, огибая разрушенную стену склада и двигаясь на север.

Я оглянулся на море, но там ничего не было. А когда я добрался до...

Если посмотреть вдоль улицы Уотер-стрит на север, то никаких следов Задока Аллена не осталось.

IV.

Мне трудно описать то чувство, которое осталось у меня после этого ужасного эпизода.

— Эпизод одновременно безумный и жалкий, гротескный и ужасающий. Продавец из бакалейного магазина подготовил меня к этому, но реальность, тем не менее, оставила меня в недоумении и тревоге. Хотя история и была наивной, безумная искренность и ужас старого Задока передали мне нарастающее беспокойство, которое слилось с моим прежним чувством отвращения к городу и его мрачной, неуловимой тени.

Позже я, возможно, переосмыслю эту историю и выделю в ней крупицу исторической аллегории; сейчас же мне хотелось выбросить её из головы. Время уже опасно поджимало…

Мои часы показывали 7:15, а автобус до Аркхема отправлялся с городской площади в восемь — поэтому я старался мыслить как можно нейтральнее и практичнее, быстро идя по пустынным улицам с зияющими крышами и покосившимися домами к отелю, где я сдал чемодан и где должен был найти свой автобус.

Хотя золотистый свет позднего вечера придавал старинным крышам и обветшалым дымоходам мистическую красоту и умиротворение, я невольно время от времени оглядывался через плечо. Я был бы очень рад выбраться из зловонного и окутанного страхом Инсмута и желал бы, чтобы был какой-нибудь другой вид транспорта, кроме автобуса, которым управлял этот зловеще выглядящий Сарджент. Однако я не спешил, поскольку на каждом тихом углу можно было увидеть архитектурные детали, достойные внимания; и, как я подсчитал, я легко смогу преодолеть необходимое расстояние за полчаса.

Изучив карту продуктового магазина и ища незнакомый маршрут, я выбрал Марш-стрит вместо Стейт-стрит для подхода к городской площади. Возле угла Фол-стрит я начал замечать разрозненные группы подозрительных зевак, и когда наконец добрался до площади, увидел, что почти все слоняющиеся собрались у дверей дома Гилмана. Казалось, что множество выпученных, слезящихся, не моргающих глаз странно смотрели на меня, когда я забирал свой чемодан в вестибюле, и я надеялся, что ни одно из этих неприятных существ не окажется моим попутчиком в дилижансе.

Автобус, прибывший довольно рано, подъехал с тремя пассажирами незадолго до восьми, и какой-то зловеще выглядящий тип на тротуаре пробормотал водителю несколько неразборчивых слов. Сарджент бросил почтовый мешок и рулон газет и вошел в отель; в то время как пассажиры — те самые мужчины, которых я видел прибывающими в Ньюберипорт тем утром — побрели к тротуару и

Обменявшись с бездельником несколькими слабыми гортанными фразами на языке, который, как мне казалось, не был английским, я поклялся, что это был не английский. Я сел в пустой вагон и занял то же место, что и раньше, но едва успел устроиться, как Сарджент снова появился и начал бормотать хриплым, отталкивающим голосом.

Похоже, мне очень не повезло. Что-то случилось с двигателем, несмотря на отличное время в пути из Ньюберипорта, и автобус не смог доехать до Аркхема. Нет, его невозможно было починить той ночью, да и другого способа добраться из Иннсмута, ни до Аркхема, ни куда-либо еще, не было. Сарджент извинился, но мне придется остановиться в отеле «Гилман». Вероятно, клерк снизит цену, но другого выхода не было. Почти ошеломленный этим внезапным препятствием и в ужасе от предвкушения наступления ночи в этом разваливающемся и полунеосвещенном городе, я вышел из автобуса и вернулся в холл отеля; там угрюмый, странно выглядящий ночной клерк сказал мне, что я могу получить номер 428 на следующем верхнем этаже — большой, но без водопровода — за доллар.

Несмотря на то, что я слышал об этом отеле в Ньюберипорте, я расписался в журнале, заплатил доллар, позволил клерку взять мой чемодан и последовал за этим угрюмым, одиноким служащим вверх по трем скрипучим лестничным пролетам мимо пыльных коридоров, которые казались совершенно безжизненными. Мой номер, мрачный задний с двумя окнами и простой, дешевой мебелью, выходил на грязный внутренний двор, окруженный низкими, заброшенными кирпичными блоками, и открывал вид на обветшалые крыши, простирающиеся на запад, и болотистую местность вдалеке. В конце коридора находилась ванная комната — удручающая реликвия со старинной мраморной чашей, жестяной ванной, слабым электрическим светом и затхлыми деревянными панелями вокруг всех сантехнических приборов.

Ещё было светло, и я спустился на площадь, оглядевшись в поисках чего-нибудь, где можно поужинать; при этом я заметил странные взгляды, которые бросали на меня эти неряшливые бездельники. Поскольку продуктовый магазин был закрыт, мне пришлось пойти в ресторан, который я раньше избегал; там сидели сгорбленный, узкоголовый мужчина с пристальным, немигающим взглядом и плосконосая девица с невероятно толстыми, неуклюжими руками. Обслуживание было организовано у стойки, и я с облегчением обнаружил, что многое, очевидно, подавали из банок и упаковок.

Мне хватило тарелки овощного супа с крекерами, и вскоре я отправился обратно в свой мрачный номер в отеле «Гилман», взяв вечернюю газету и потрепанный журнал у злобного клерка за шаткой подставкой рядом со своим столом.

С наступлением сумерек я включил единственную слабенькую лампочку над дешевой кроватью с железным каркасом и изо всех сил попытался продолжить начатое чтение.

Я посчитал целесообразным занять свой ум чем-нибудь полезным, ведь не стоило бы размышлять о странностях этого древнего, погрязшего в скверне города, пока я еще находился в его пределах. Безумная история, которую я услышал от старого пьяницы, не сулила ничего приятного, и я чувствовал, что должен как можно дальше держать образ его диких, полных слез глаз от своего воображения.

Кроме того, я не должен зацикливаться на том, что тот заводской инспектор рассказал билетному кассиру в Ньюберипорте о доме Гилмана и голосах его ночных обитателей — ни на этом, ни на лице под тиарой в черном дверном проеме церкви; лице, ужас которого мое сознание не могло объяснить. Возможно, было бы легче уберечь свои мысли от тревожных тем, если бы в комнате не было так ужасно затхло. А так, смертельная затхлость отвратительно смешивалась с общим рыбным запахом города и постоянно наводила на мысли о смерти и разложении.

Ещё меня беспокоило отсутствие засова на двери моей комнаты. Один был там, о чём свидетельствовали явные следы, но были видны признаки недавнего демонтажа. Несомненно, он вышел из строя, как и многое другое в этом обветшалом здании. В нервозности я огляделся и обнаружил засов на шкафу для одежды, который, судя по следам, был того же размера, что и тот, что раньше был на двери. Чтобы немного снять общее напряжение, я занялся переносом этого засова на свободное место с помощью удобного многофункционального устройства, включающего отвёртку, которую я хранил на брелке. Засов подошёл идеально, и я немного успокоился, когда понял, что смогу закрепить его намертво, когда лягу спать. Не то чтобы я действительно опасался его необходимости, но любой символ безопасности был бы кстати в такой обстановке. На двух боковых дверях, ведущих в смежные комнаты, были достаточные засовы, и я приступил к их запиранию.

Я не раздевался, а решил почитать, пока не засну, а потом лечь, сняв только пальто, воротник и обувь. Достав из чемодана карманный фонарик, я положил его в брюки, чтобы видеть время, если проснусь позже в темноте. Однако сонливость не наступила; и когда я остановился, чтобы проанализировать свои мысли, я с тревогой обнаружил, что на самом деле бессознательно прислушиваюсь к чему-то — к чему-то, чего я боялся, но не мог назвать.

Рассказ этого инспектора, должно быть, разбудил мое воображение гораздо сильнее, чем я предполагал. Я снова попытался читать, но обнаружил, что не продвигаюсь вперед.

Спустя некоторое время мне показалось, что лестница и коридоры время от времени скрипят, словно от шагов, и я задумался, не начинают ли заполняться другие комнаты.

Однако голосов не было, и меня поразило, что в этом скрипе было что-то едва уловимое и скрытное. Мне это не понравилось, и я задумался, не ошибся ли я.

Лучше бы мне вообще поспать. В этом городке жили странные люди, и, несомненно, произошло несколько исчезновений. Это одна из тех гостиниц, где путешественников убивали ради денег? Наверняка я не выглядела излишне богатой. Или горожане действительно так негодовали по поводу любопытных посетителей?

Не привлекло ли мое явное стремление осмотреть достопримечательности, сопровождавшееся частыми обращениями к карте, к себе неблагоприятного внимания? Мне пришло в голову, что я, должно быть, нахожусь в крайне нервном состоянии, раз несколько случайных скрипов заставили меня начать строить подобные предположения, — но я все же сожалел, что был безоружен.

Наконец, почувствовав усталость, которая ничуть не уступала сонливости, я запер только что установленную дверь в прихожей, выключил свет и рухнул на жесткую, неровную кровать — пальто, воротник, туфли и все остальное. В темноте каждый слабый ночной звук казался усиленным, и меня захлестнул поток вдвойне неприятных мыслей. Я сожалел, что выключил свет, но был слишком уставшим, чтобы встать и снова включить его. Затем, после долгого, унылого перерыва, и предваряемый новым скрипом лестницы и коридора, раздался тот тихий, чертовски безошибочный звук, который казался зловещим исполнением всех моих опасений. Без тени сомнения, замок на моей двери в прихожей проверялся — осторожно, украдкой, неуверенно — ключом.

Мои ощущения, когда я распознал этот признак реальной опасности, были, пожалуй, менее, а не более бурными из-за моих прежних смутных опасений. Я, хотя и без определенной причины, инстинктивно был начеку — и это пошло мне на пользу в новом и реальном кризисе, каким бы он ни оказался.

Тем не менее, внезапное изменение угрозы от смутного предчувствия к непосредственной реальности стало для меня глубоким потрясением и обрушилось на меня с силой настоящего удара. Мне ни разу не пришло в голову, что эта неуклюжесть могла быть всего лишь ошибкой. Я мог думать только о злом умысле и хранил мертвую тишину, ожидая следующего шага потенциального нарушителя.

Спустя некоторое время осторожное дребезжание прекратилось, и я услышал, как в комнату к северу вошел человек с ключом. Затем он осторожно попытался открыть замок соединяющей меня двери. Засов, конечно же, держал, и я услышал, как пол заскрипел, когда злоумышленник вышел из комнаты. Через мгновение раздался еще один тихий дребезг, и я понял, что в комнату к югу от меня кто-то проник. Снова украдкой попытались открыть запертую соединяющую дверь, и снова затихший скрип. На этот раз скрип донесся по коридору и вниз по лестнице, поэтому я понял, что злоумышленник осознал, что мои двери заперты, и решил прекратить свои попытки на более или менее длительное время, как покажет будущее.

То, с какой готовностью я разработал план действий, доказывает, что подсознательно я опасался какой-то угрозы и обдумывал возможные варианты.

Я часами пытался сбежать. С самого начала я чувствовал, что этот невидимый неуклюжий проказник представляет собой опасность, с которой не нужно сталкиваться или бороться, а нужно лишь как можно быстрее убегать. Единственное, что оставалось сделать, это как можно быстрее выбраться из этого отеля живым, причем каким-нибудь другим путем, кроме как через парадную лестницу и вестибюль.

Поднявшись тихо и направив фонарик на выключатель, я попытался зажечь лампочку над кроватью, чтобы выбрать и спрятать кое-какие вещи для быстрого перелета без чемодана. Однако ничего не произошло; я увидел, что электричество отключено. Очевидно, что за этим стоит какая-то таинственная, зловещая организация, действующая в больших масштабах.

—Что именно, я не мог сказать. Пока я стоял, размышляя, держа руку на теперь уже бесполезном выключателе, я услышал приглушенный скрип на полу внизу и подумал, что едва различаю голоса в разговоре. Мгновение спустя я уже не был уверен, что эти низкие звуки — голоса, поскольку кажущиеся хриплыми лаем и бессвязным кваканьем так мало напоминали привычную человеческую речь. Затем я с новой силой вспомнил, что слышал ночью заводской инспектор в этом ветхом и зараженном болезнями здании.

Наполнив карманы фонариком, я надел шляпу и на цыпочках подошел к окнам, чтобы оценить шансы на спуск. Несмотря на государственные правила безопасности, на этой стороне отеля не было пожарной лестницы, и я увидел, что из моих окон открывается лишь отвесный трехэтажный обрыв на мощеный двор. Однако справа и слева к отелю примыкали старинные кирпичные здания; их наклонные крыши поднимались на приличное расстояние для прыжка с моего четвертого этажа. Чтобы добраться до любой из этих линий зданий, мне нужно было бы находиться в номере в двух дверях от моего — в одном случае на севере, а в другом — на юге, — и я тут же принялся подсчитывать, каковы мои шансы на успешный перелет.

Я решил, что не могу рисковать, выходя в коридор; мои шаги наверняка будут слышны, а трудности с входом в нужную комнату будут непреодолимыми. Если я и смогу продвинуться дальше, то только через менее прочные соединяющие двери комнат; замки и засовы мне придётся взламывать с силой, используя плечо как таран всякий раз, когда они будут установлены против меня. Я подумал, что это возможно из-за ветхости дома и его конструкции; но я понял, что бесшумно это сделать не получится. Мне придётся полагаться на скорость и на возможность добраться до окна до того, как враждебные силы сплотятся и откроют мне нужную дверь с помощью ключа.

Свою входную дверь я укрепил, постепенно прижимая к ней комод, чтобы свести шум к минимуму.

Я понимал, что мои шансы очень малы, и был полностью готов ко всему.

Катастрофа. Даже добраться до другой крыши не решило бы проблему, ведь тогда оставалось бы только спуститься на землю и выбраться из города. В мою пользу играло лишь заброшенное и разрушенное состояние соседних зданий и множество черных световых люков, зияющих в каждом ряду.

Опираясь на карту, предоставленную продавцом продуктов, я понял, что лучший путь из города лежит на юг, и сначала взглянул на соединяющую дверь с южной стороны комнаты. Она была спроектирована так, чтобы открываться в мою сторону, поэтому, отдернув засов и убедившись в наличии других защелок, я понял, что взламывать её нецелесообразно. Соответственно, отказавшись от этого пути, я осторожно придвинул кровать к ней, чтобы помешать любой попытке взлома из соседней комнаты. Дверь с северной стороны была навешена так, чтобы открываться от меня, и я знал, что это мой путь, хотя проверка показала, что она заперта или заперта с другой стороны. Если бы я смог добраться до крыш зданий на Пейн-стрит и успешно спуститься на землю, я, возможно, смог бы проскочить через двор и соседние или противоположные здания к Вашингтону или Бейтсу — или же выйти на Пейн-стрит и осторожно обойти её с юга, чтобы попасть в Вашингтон.

В любом случае, я бы постарался каким-нибудь образом нанести удар по Вашингтону и быстро покинуть район городской площади. Я бы предпочел избежать Пейна, поскольку пожарная станция там может работать всю ночь.

Размышляя обо всем этом, я смотрел на убогое море разрушающихся крыш внизу, освещенное теперь лучами луны, которая едва перевалила за полнолуние.

Справа панораму зияла черная расщелина речного ущелья; заброшенные фабрики и железнодорожная станция, словно ракушки, цеплялись за его склоны. За ней ржавая железная дорога и дорога Роули уходили в сторону, проходя через плоскую, болотистую местность, усеянную островками более высоких и сухих заросших кустарником участков. Слева виднелась изрезанная ручьями местность, узкая дорога на Ипсвич, сверкающая белизной в лунном свете. Со своей стороны отеля я не мог видеть южный маршрут в сторону Аркхема, по которому я решил ехать.

Я нерешительно размышлял о том, когда лучше всего напасть на дверь, выходящую на север, и как мне это сделать, чтобы это было как можно менее заметно, когда заметил, что неясные звуки под ногами сменились новым, более сильным скрипом лестницы.

Сквозь фрамугу пробился мерцающий луч света, и доски коридора заскрипели от тяжести. Послышались приглушенные звуки, возможно, голосового происхождения, и наконец раздался твердый стук в мою входную дверь.

На мгновение я просто затаил дыхание и стал ждать. Казалось, прошли целые вечности, и тошнотворный рыбный запах вокруг меня внезапно и резко усилился. Затем стук повторился — непрерывно.

И с нарастающей настойчивостью. Я понял, что время действовать пришло, и тотчас же отпер засов северной соединительной двери, готовясь выбить ее. Стук становился все громче, и я надеялся, что его громкость заглушит звук моих усилий. Наконец, начав свою попытку, я снова и снова бросался на тонкую обшивку левым плечом, не обращая внимания на шок или боль. Дверь сопротивлялась даже сильнее, чем я ожидал, но я не сдавался. И все это время шум у внешней двери усиливался.

Наконец, соединяющая дверь открылась, но с таким грохотом, что я понял: те, кто снаружи, наверняка это слышали. Внезапно стук снаружи перерос в яростный грохот, а в дверях комнат по обе стороны от меня зловеще зазвенели ключи. Проскочив через только что открывшуюся дверь, я успел запереть северную дверь в холле, прежде чем замок успели повернуть; но даже в этот момент я услышал, как кто-то пытается открыть дверь третьей комнаты — той, из окна которой я надеялся подняться на крышу.

На мгновение меня охватило абсолютное отчаяние, поскольку я оказался в ловушке в комнате без окон, ведущих наружу. Меня захлестнула волна почти ненормального ужаса, которая придала ужасную, но необъяснимую особенность мелькнувшим под фонариком следам пыли, оставленным незваным гостем, который недавно пытался открыть мне дверь из этой комнаты. Затем, с ошеломленным автоматизмом, который сохранялся, несмотря на безнадежность, я направился к следующей соединяющей двери и, вслепую, попытался прорваться и — если предположить, что защелки так же хорошо сохранились, как и во второй комнате — запереть дверь в коридоре, прежде чем ее можно было бы повернуть снаружи.

По чистой случайности мне улыбнулась удача — соединяющая дверь передо мной была не только не заперта, но и приоткрыта. В одно мгновение я прошёл, и моё правое колено и плечо уперлись в дверь коридора, которая явно открывалась внутрь. Моё давление застало механизм открывания врасплох, и дверь закрылась, как только я её толкнул, так что я смог выскользнуть из хорошо закреплённого засова, как и с другой дверью.

Получив передышку, я услышал, как стихли удары в двух других дверях, а из соединяющей двери, которую я прикрыл каркасом кровати, послышался бессвязный грохот. Очевидно, основная часть моих нападавших вошла в южную комнату и собиралась для атаки сбоку. Но в тот же момент в соседней двери на севере раздался звук открывающегося ключа, и я понял, что опасность уже близко.

Дверь, ведущая на север, была широко открыта, но не было времени даже подумать о проверке уже поворачивающегося замка в коридоре. Все, что я мог сделать, это закрыть и запереть на засов открытую дверь, а также ее парную дверь с противоположной стороны.

придвинули кровать к одной стороне, а комод к другой и переместили

Умывальник перед дверью в прихожую. Я понимал, что должен полагаться на такие импровизированные преграды, чтобы укрыться, пока не выберусь через окно на крышу дома на Пейн-стрит. Но даже в этот острый момент мой главный ужас заключался не только в непосредственной слабости моей защиты. Я содрогался, потому что ни один из моих преследователей, несмотря на ужасное дыхание, хрюканье и приглушенный лай, раздававшиеся с нерегулярной периодичностью, не издавал ни одного неразборчивого или невнятного звука.

Когда я передвинул мебель и бросился к окнам, я услышал ужасный шорох по коридору в сторону комнаты к северу от меня и понял, что удары с юга прекратились. Было очевидно, что большинство моих противников собирались сосредоточиться на слабой соединяющей двери, которая, как они знали, должна была открыться прямо на меня. Снаружи луна играла на коньке крыши здания внизу, и я понял, что прыжок будет крайне опасным из-за крутого склона, на который мне нужно будет приземлиться.

Оценив обстановку, я выбрал более южное из двух окон в качестве пути к отступлению, планируя приземлиться на внутренний скат крыши и направиться к ближайшему световому люку. Оказавшись внутри одного из обветшалых кирпичных зданий, мне предстояло столкнуться с преследованием; но я надеялся спуститься вниз и проскользнуть через зияющие дверные проемы вдоль затененного двора, в конце концов добравшись до Вашингтон-стрит и незаметно выскользнув из города в южном направлении.

Грохот у северной двери, соединяющей дом с остальными, теперь был ужасающим, и я увидел, что хлипкие панели начали расщепляться. Очевидно, осаждающие использовали какой-то громоздкий предмет в качестве тарана. Однако каркас кровати все еще держался крепко, так что у меня был хотя бы слабый шанс на спасение. Открыв окно, я заметил, что по бокам от него висели тяжелые велюровые занавеси на карнизе, закрепленные латунными кольцами, а также что снаружи имелась большая выступающая защелка ставней. Увидев возможный способ избежать опасного прыжка, я дернул за занавеси и спустил их вместе с карнизом; затем быстро зацепил два кольца за защелку ставней и выбросил занавеси наружу. Тяжелые складки доходили до самой крыши, и я понял, что кольца и защелка, скорее всего, выдержат мой вес. Итак, выбравшись из окна и спустившись по импровизированной веревочной лестнице, я навсегда оставил позади мрачную и наполненную ужасом атмосферу дома Гилмана.

Я благополучно приземлился на неустойчивые шиферные плиты крутой крыши и, не поскользнувшись, добрался до зияющего черного светового люка. Взглянув на оставшееся окно, я заметил, что все еще темно, хотя далеко на севере, за разрушающимися дымоходами, я видел зловеще пылающие огни в Зале Ордена Дагона.

Баптистская церковь и конгрегационалистская церковь, которые я так до дрожи помнил. Во дворе внизу, казалось, никого не было, и я надеялся, что у меня будет шанс убежать до того, как поднимется всеобщая тревога. Посветив карманным фонариком в световой люк, я увидел, что ступенек вниз нет. Однако расстояние было небольшим, поэтому я перелез через край и упал на пыльный пол, усеянный обломками коробок и бочек.

Место выглядело зловеще, но я не обращал внимания на подобные впечатления и сразу направился к лестнице, освещенной фонариком — после беглого взгляда на часы, которые показывали 2 часа ночи. Ступени скрипели, но казались вполне прочными; и я помчался вниз мимо похожего на сарай второго этажа на первый. Пустошь была полной, и только эхо отвечало на мои шаги. Наконец я достиг нижнего холла, в одном конце которого увидел слабый светящийся прямоугольник, обозначающий разрушенный дверной проем на Пейн-стрит. Направившись в другую сторону, я обнаружил, что задняя дверь тоже открыта; и выскочил наружу, спустившись по пяти каменным ступеням к заросшему травой булыжнику двора.

Лунный свет сюда не доходил, но я и так мог ориентироваться без фонарика. Некоторые окна со стороны дома Гилмана слабо светились, и мне показалось, что я слышу внутри какие-то непонятные звуки. Тихо подойдя к стороне Вашингтон-стрит, я заметил несколько открытых дверей и выбрал ближайшую в качестве выхода. Коридор внутри был темным, и, дойдя до противоположного конца, я увидел, что дверь со стороны улицы намертво заклинило. Решив попробовать другое здание, я на ощупь направился обратно во внутренний двор, но остановился, приблизившись к двери.

Из открытой двери дома Гилмана хлынула большая толпа подозрительных фигур — фонари покачивались в темноте, а ужасные хриплые голоса обменивались низкими криками, явно не на английском языке. Фигуры двигались неуверенно, и я с облегчением понял, что они не знают, куда я делся; но, несмотря на это, они вызвали у меня дрожь ужаса. Их черты были неразличимы, но их сутулая, шаркающая походка была отвратительно мерзкой. И хуже всего было то, что я заметил, что одна фигура была странно одета и, несомненно, увенчана высокой тиарой слишком знакомого мне дизайна. По мере того, как фигуры рассредоточивались по двору, мои страхи нарастали. Что, если я не найду выхода из этого здания со стороны улицы? Рыбный запах был отвратительным, и я задавался вопросом, смогу ли я выдержать его, не упав в обморок. Снова на ощупь выйдя на улицу, я открыл дверь из коридора и обнаружил пустую комнату с плотно закрытыми ставнями, но без оконных рам.

Нащупав свет фонарика, я обнаружил, что могу открыть ставни; и в следующее мгновение я вылез наружу и осторожно закрывал проем, как это делалось изначально.

Я находился на Вашингтон-стрит и в данный момент не видел ни живого существа, ни какого-либо света, кроме лунного. Однако из нескольких направлений вдали я слышал хриплые голоса, шаги и какое-то странное топотание, которое совсем не походило на шаги. Явно у меня не было времени терять. Поля света были мне ясны, и я был рад, что все уличные фонари были выключены, как это часто бывает в ярко освещенные луной ночи в неблагополучных сельских районах. Некоторые звуки доносились с юга, но я по-прежнему намеревался бежать в этом направлении.

Я знал, что будет множество безлюдных дверных проемов, где я смогу укрыться, если встречу человека или группу, похожих на преследователей.

Я шел быстро, тихо и близко к разрушенным домам. Хотя я был без шляпы и растрепанный после утомительного подъема, я не выглядел особенно заметным; и у меня были хорошие шансы пройти незамеченным, если бы мне пришлось встретить случайного прохожего. На Бейтс-стрит я зашел в зияющий вестибюль, когда передо мной прошли две неуклюжие фигуры, но вскоре снова двинулся в путь и приблизился к открытому пространству, где Элиот-стрит косо пересекает Вашингтон-стрит на пересечении с Саут-стрит. Хотя я никогда не видел этого места, оно показалось мне опасным на карте, которую мне дал молодой работник продуктового магазина; там лунный свет играл бы беспрепятственно. Бесполезно было пытаться его обойти, так как любой альтернативный путь подразумевал бы обходные пути с потенциально катастрофической видимостью и задержкой.

Единственное, что оставалось сделать, это смело и открыто пересечь эту дорогу, подражая типичной суматохе жителей Иннсмута, насколько это было возможно, и надеясь, что там никого не будет — или, по крайней мере, моего преследователя.

Насколько тщательно была организована погоня — и, собственно, какова была её цель, — я понятия не имел. В городе наблюдалась какая-то необычная активность, но я решил, что весть о моём побеге из «Гилмана» ещё не распространилась. Конечно, мне скоро придётся перебраться с Вашингтон-стрит на какую-нибудь другую улицу к югу; ведь та компания из отеля, несомненно, будет меня преследовать. Должно быть, я оставил следы пыли в том последнем старом здании, указывающие на то, как я попал на эту улицу.

Открытое пространство, как я и ожидал, было ярко освещено лунным светом; в его центре я увидел остатки похожей на парк зеленой зоны с железными перилами. К счастью, никого не было рядом, хотя в направлении городской площади, казалось, усиливался какой-то странный гул или рев. Южная улица была очень широкой, вела прямо вниз по небольшому склону к набережной и открывала широкий вид на море; и я надеялся, что никто не будет заглядывать на нее издалека, когда я буду переходить ее в ярком лунном свете.

Мое продвижение проходило беспрепятственно, и ни один новый звук не выдал того, что я был где-то поблизости.

Я заметил. Оглядевшись, я невольно на секунду замедлил шаг, чтобы полюбоваться морем, великолепным в палящем лунном свете в конце улицы. Далеко за волнорезом виднелась тусклая, темная линия Дьявольского рифа, и, взглянув на него, я невольно вспомнил все ужасные легенды, которые слышал за последние тридцать четыре часа — легенды, изображавшие этот скалистый выступ как настоящие врата в царства непостижимого ужаса и невообразимой аномалии.

Затем, совершенно неожиданно, я увидел прерывистые вспышки света на далеком рифе. Они были отчетливыми и безошибочными, и пробудили в моем сознании слепой ужас, превосходящий всякую рациональную меру. Мои мышцы напряглись, готовясь к паническому бегству, сдерживаемому лишь неким бессознательным предостережением и полугипнотическим очарованием.

И что еще хуже, из высокого купола дома Гилмана, возвышавшегося на северо-востоке позади меня, вспыхнула серия аналогичных, хотя и расположенных на разном расстоянии, лучей, которые могли быть не чем иным, как ответным сигналом.

Собравшись с силами и вновь осознав, насколько я был хорошо виден, я возобновил свой более быстрый и притворно неуклюжий шаг, хотя и не сводил глаз с этого адского и зловещего рифа, пока вход на Саут-стрит открывал мне вид на море. Что всё это означало, я не мог себе представить; разве что это был какой-то странный ритуал, связанный с Дьявольским Рифом, или если на эту зловещую скалу высадилась какая-то группа с корабля. Теперь я свернул налево, обойдя разрушенную зелень, всё ещё глядя на океан, который пылал в призрачном летнем лунном свете, и наблюдая за загадочным мерцанием этих безымянных, необъяснимых маяков.

Именно тогда на меня обрушилось самое ужасное впечатление из всех.

Впечатление, которое уничтожило последние остатки моего самообладания и заставило меня в панике бежать на юг мимо зияющих черных дверных проемов и окон, выглядывающих из-под воды, словно из-за рыб, этой пустынной кошмарной улицы. Ведь при ближайшем рассмотрении я увидел, что залитые лунным светом воды между рифом и берегом были далеко не пустыми.

Они были полны живых существ, плывущих вглубь города; и даже с моего огромного расстояния и в тот единственный миг, что я мог наблюдать, я мог сказать, что покачивающиеся головы и размахивающие руки были чуждыми и ненормальными, и это было настолько трудно выразить словами или сознательно сформулировать.

Мой отчаянный бег прекратился, не успев пробежать и квартала, потому что слева я услышал что-то вроде криков организованной погони. Раздавались шаги и гортанные звуки, а дребезжащий мотор с хрипом ехал на юг по Федерал-стрит. В одно мгновение все мои планы полностью изменились — ведь если южная автомагистраль окажется заблокирована передо мной, мне, очевидно, придётся искать другую.

Выезд из Иннсмута. Я остановился и замер в зияющей двери, размышляя о том, как мне повезло покинуть залитое лунным светом открытое пространство до того, как эти преследователи спустились по параллельной улице.

Второе размышление было менее утешительным. Поскольку погоня велась по другой улице, было ясно, что группа преследовала меня не напрямую. Они меня не видели, а просто следовали общему плану, перекрывая мне путь к отступлению. Однако это подразумевало, что все дороги, ведущие из Иннсмута, также патрулировались; ведь жители не могли знать, каким маршрутом я намеревался идти. Если бы это было так, мне пришлось бы отступать через пересеченную местность, подальше от любой дороги; но как я мог это сделать, учитывая болотистую и изрезанную ручьями местность вокруг? На мгновение мой мозг закружился…

и от полного отчаяния, и от быстрого усиления вездесущего рыбного запаха.

Затем я вспомнил о заброшенной железной дороге до Роули, чья сплошная линия из балласта, заросшей сорняками земли, все еще тянулась на северо-запад от разрушающейся станции на краю речного ущелья. Была лишь небольшая вероятность, что горожане не вспомнят об этом; поскольку ее заросшая колючками заброшенность делала ее полупроходимой и самым маловероятным путем для беглеца. Я ясно видел ее из окна своей гостиницы и знал, как она расположена. Большая часть ее прежней протяженности была неприятно видна с дороги на Роули и с возвышенностей в самом городе; но, возможно, можно было незаметно проползти сквозь заросли. В любом случае, это был мой единственный шанс на спасение, и мне ничего не оставалось, как попытаться.

Зайдя в коридор своего заброшенного убежища, я снова с помощью фонарика сверился с картой, которую мне дал продавец из бакалейного магазина. Первоочередной задачей было добраться до старой железной дороги; и теперь я понял, что самый безопасный путь лежит вперед, к улице Бабсон, затем на запад, к Лафайет-стрит — там, обходя, но не пересекая открытое пространство, похожее на то, по которому я шел, — а затем обратно на север и запад зигзагом через Лафайет-стрит, Бейтс-стрит, Адамс-стрит и Бэнк-стрит — последняя огибает речное ущелье.

—к заброшенной и полуразрушенной станции, которую я видел из своего окна. Причина, по которой я решил отправиться дальше в Бабсон, заключалась в том, что я не хотел ни снова пересекать прежнее открытое пространство, ни начинать свой путь на запад по поперечной улице, такой же широкой, как Саут.

Снова тронувшись с места, я перешёл улицу направо, чтобы как можно незаметнее пробраться в Бабсон. Шум на Федерал-стрит всё ещё не утихал, и, оглянувшись назад, мне показалось, что я увидел проблеск света возле здания, через которое я сбежал. Я очень хотел покинуть Вашингтон.

Я тихонько побежал по улице, надеясь на удачу и не встретив ни одного наблюдательного взгляда. Затем, на углу улицы Бабсон, я с тревогой заметил, что один из домов все еще был заселен, о чем свидетельствовали занавески на окне; но внутри не было света, и я прошел мимо него без происшествий.

На улице Бабсон, которая пересекала Федерал и могла таким образом выдать меня поисковикам, я как можно крепче цеплялся за провисшие, неровные здания; дважды останавливаясь в дверном проеме, когда шум позади меня на мгновение усиливался.

Впереди простиралось широкое и пустынное открытое пространство под луной, но мой маршрут не заставлял меня его пересекать. Во время второй остановки я начал различать новые источники неясных звуков; и, осторожно выглянув из-за укрытия, увидел автомобиль, проносящийся по открытому пространству и направляющийся по улице Элиот, которая там пересекает улицы Бабсон и Лафайет.

Наблюдая за происходящим — задыхаясь от внезапного усиления рыбного запаха после его непродолжительного затухания — я увидел группу неуклюжих, присевших фигур, которые, шаркая и неуклюже шагали в одном направлении; и понял, что это, должно быть, отряд, охраняющий дорогу на Ипсвич, поскольку эта автомагистраль является продолжением улицы Элиот. Две из мельком увиденных мною фигур были в объемных одеждах, а на одной была остроконечная диадема, которая белоснежно блестела в лунном свете. Походка этой фигуры была настолько странной, что меня пробрала дрожь — мне показалось, что это существо почти подпрыгивает .

Когда последние участники группы скрылись из виду, я продолжил свой путь, быстро свернув за угол на Лафайет-стрит и очень поспешно перейдя Элиот-стрит, чтобы не допустить, чтобы отставшие еще продвигались по этой улице. Вдали, в сторону городской площади, я услышал какое-то кваканье и грохот, но перешел дорогу без происшествий. Больше всего я боялся снова пересекать широкую, залитую лунным светом Саут-стрит с видом на море, и мне пришлось собраться с духом. Кто-то мог легко меня заметить, и возможные отставшие с Элиот-стрит могли мельком увидеть меня с двух сторон.

В последний момент я решил, что лучше сбавить темп и перейти дорогу, как и прежде, неуклюжей походкой среднестатистического жителя Иннсмута.

Когда передо мной снова открылся вид на воду — на этот раз справа — я почти решил не смотреть на неё. Однако я не смог устоять; я бросил косой взгляд, осторожно и по-имитирующему направляясь к защищающим меня теням впереди. Корабля не было видно, как я и ожидал. Вместо этого первым, что привлекло моё внимание, была небольшая лодка, причаливающая к заброшенным причалам и нагруженная каким-то громоздким, накрытым брезентом предметом. Гребцы, хотя и были видны издалека и нечётко, выглядели особенно отталкивающе. Несколько пловцов всё ещё были различимы; в то время как

Вдали, на черном рифе, я увидел слабое, постоянное свечение, непохожее на мерцающий маяк, который я видел раньше, и странного цвета, который я не мог точно определить.

Впереди, над наклонными крышами, справа возвышался высокий купол дома Гилмана, но вокруг было совершенно темно. Рыбный запах, на мгновение рассеявшийся благодаря милосердному ветерку, теперь снова с невероятной силой накрыл здание.

Я еще не успел перейти улицу, как услышал бормотание группы, приближающейся с севера вдоль Вашингтон-стрит. Когда они достигли широкого открытого пространства, где я впервые увидел тревожный вид на залитую лунным светом воду, я ясно увидел их всего в квартале от себя — и был в ужасе от звериной аномалии их лиц и собачьей, почти человеческой походки. Один мужчина двигался поистине обезьяньей походкой, часто касаясь длинными руками земли; другая фигура — в одежде и тиаре — двигалась почти подпрыгивая. Я решил, что это та самая группа, которую я видел во дворе Гилмана, — следовательно, та, которая была ближе всего ко мне на пути. Когда некоторые из фигур повернулись в мою сторону, я был охвачен ужасом, но все же сумел сохранить небрежную, шаркающую походку, которую принял на себя. До сих пор не знаю, видели они меня или нет. Если это так, то моя уловка их обманула, потому что они прошли по залитому лунным светом пространству, не меняя курса, — тем временем квакая и бормоча что-то на каком-то отвратительном гортанном диалекте, который я не мог опознать.

Снова оказавшись в тени, я продолжил свой прежний бег мимо покосившихся и обветшалых домов, безучастно смотрящих в ночь. Перейдя на западный тротуар, я свернул за ближайший угол на Бейтс-стрит, где держался ближе к зданиям на южной стороне. Я прошел мимо двух домов, свидетельствующих о том, что в них живут, в одном из которых в верхних комнатах горел слабый свет, но никаких препятствий не встретил. Свернув на Адамс-стрит, я почувствовал себя заметно безопаснее, но был потрясен, когда из темной двери прямо передо мной выскочил мужчина. Однако он оказался слишком пьян, чтобы представлять угрозу; поэтому я благополучно добрался до мрачных руин складов на Бэнк-стрит.

На этой безлюдной улице у речного ущелья никто не шевелился, и рев водопадов совершенно заглушал мои шаги. До разрушенной станции было далеко идти пешком, и огромные кирпичные стены склада вокруг меня казались мне каким-то более устрашающими, чем фасады частных домов. Наконец я увидел старинную станцию с аркадами — или то, что от нее осталось — и направился прямо к путям, которые начинались с ее дальнего конца.

Рельсы были ржавыми, но в основном целыми, и сгнила не более половины шпал. Ходить или бегать по такой поверхности было очень трудно; но я справился.

Я постарался пройти как можно быстрее и в целом показал очень неплохой результат. На некотором расстоянии линия тянулась вдоль края ущелья, но наконец я достиг длинного крытого моста, пересекавшего пропасть на головокружительной высоте. Состояние этого моста определит мой следующий шаг. Если это будет возможно, я воспользуюсь им; если нет, мне придется рискнуть еще немного побродить по улицам и воспользоваться ближайшим неповрежденным автомобильным мостом.

Огромный, похожий на сарай, участок старого моста призрачно сверкал в лунном свете, и я увидел, что шпалы надежно закреплены по крайней мере на несколько футов от него.

Войдя внутрь, я начал светить фонариком и чуть не упал, когда мимо меня пронеслось облако летучих мышей. Примерно на полпути обнаружилась опасная щель в шпалах, которая, как мне показалось, на мгновение остановила бы меня; но в конце концов я рискнул совершить отчаянный прыжок, который, к счастью, удался.

Я был рад снова увидеть лунный свет, выйдя из этого мрачного туннеля. Старые рельсы пересекали Ривер-стрит на одном уровне и тут же сворачивали в местность, становившуюся все более сельской и все меньше и меньше наполнявшуюся отвратительным рыбным запахом Иннсмута. Здесь густые заросли сорняков и колючек мешали мне и жестоко рвали одежду, но я все равно был рад, что она укрывала меня в случае опасности. Я знал, что большая часть моего маршрута должна быть видна с дороги на Роули.

Вскоре начиналась болотистая местность, где по невысокому травянистому склону, заросшему сорняками, шла единственная колея. Затем появлялся своего рода островок возвышенности, где линия проходила через неглубокую открытую выемку, заросшую кустарником и ежевикой. Я был очень рад этому частичному укрытию, поскольку в этом месте дорога на Роули, судя по виду из окна, находилась опасно близко. В конце выемки она пересекала бы рельсы и сворачивала бы на более безопасное расстояние; но тем временем мне нужно было быть предельно осторожным. К этому времени я, к счастью, был уверен, что сама железная дорога не патрулируется.

Незадолго до того, как войти в проход, я оглянулся назад, но не увидел преследователя. Древние шпили и крыши разрушающегося Иннсмута красиво и неземно сверкали в волшебном желтом лунном свете, и я подумал о том, как они, должно быть, выглядели в былые времена, до того, как на них упала тень. Затем, когда мой взгляд устремился вглубь материка от города, что-то менее спокойное привлекло мое внимание и на секунду заставило меня замереть.

То, что я увидел — или мне показалось, что я увидел — было тревожным намеком на волнообразное движение далеко на юге; намеком, который заставил меня сделать вывод, что из города по ровной дороге на Ипсвич хлынула огромная орда. Расстояние было большим, и я ничего не мог различить в деталях; но я и не...

Все были похожи на эту движущуюся колонну. Она слишком сильно волновалась и слишком ярко блестела в лучах заходящей луны. Присутствовал и какой-то звук, хотя ветер дул в другую сторону — звук, напоминающий звериное скрежетание и рев, даже хуже, чем бормотание, которое я недавно слышал на вечеринках.

В моей голове промелькнули самые разные неприятные предположения. Я подумал о тех самых экстремистских типах из Иннсмута, которые, как говорили, прячутся в разрушающихся, вековых лабиринтах у набережной. Я также подумал о тех безымянных пловцах, которых я видел.

Если посчитать всех замеченных мною преследователей, а также тех, кто, предположительно, передвигался по другим дорогам, то число моих преследователей должно быть на удивление большим для такого малонаселенного города, как Иннсмут.

Откуда же взялось такое многочисленное войско, какое я сейчас вижу?

Действительно ли в этих древних, неисследованных лабиринтах кишела извращенная, некаталогизированная и ничего не подозревающая жизнь? Или же какой-то невидимый корабль действительно высадил на этом адском рифе легион неизвестных пришельцев? Кто они? Зачем они там? И если такая колонна прочесывала дорогу на Ипсвич, то будут ли патрули на других дорогах также усилены?

Я зашёл в заросшую кустарником лощину и медленно продвигался вперёд, когда этот проклятый рыбный запах снова стал доминирующим. Неужели ветер внезапно сменил направление на восточное, подул с моря над городом?

Я решил, что так и есть, поскольку теперь из той доселе тихой стороны доносились шокирующие гортанные бормотания. Был и другой звук — какое-то оглушительное, колоссальное хлюпанье или топот, который почему-то вызывал в памяти самые отвратительные образы. Он нелогично напомнил мне о той неприятно колышущейся колонне на далекой дороге в Ипсвич.

А потом и зловоние, и звуки усилились, так что я замер, дрожа от холода и благодарный за защиту, которую обеспечивал этот проход. Именно здесь, вспомнил я, дорога Роули так близко подходила к старой железной дороге, прежде чем пересечь ее на запад и разветвиться.

Что-то приближалось по той дороге, и мне нужно было залечь на дно, пока оно не пройдет и не скроется вдали. Слава богу, эти существа не использовали собак для выслеживания — хотя, возможно, это было бы невозможно среди вездесущего местного запаха. Присев в кустах той песчаной расщелины, я чувствовал себя относительно в безопасности, хотя и знал, что поисковикам придется пересечь дорогу передо мной всего в ста ярдах. Я смогу их увидеть, но они не смогут увидеть меня, если только не произойдет злобное чудо.

Внезапно я начал бояться смотреть на них, когда они будут пролетать мимо. Я видел близкое, залитое лунным светом пространство, где они должны были промчаться, и меня посещали любопытные мысли о том, что их ждёт.

Неисправимое загрязнение этого пространства. Возможно, они были худшими из всех типов жителей Иннсмута — и вспоминать об этом никому не хочется.

Запах стал невыносимым, а звуки разрослись до звериного кваканья, воя и лая, лишенного малейшего намека на человеческую речь.

Неужели это действительно голоса моих преследователей? Неужели у них все-таки были собаки? До сих пор я не видел ни одного из низших животных в Иннсмуте. Это хлюпанье или топот были чудовищны — я не мог смотреть на этих выродившихся существ, которые их издавали. Я буду держать глаза закрытыми, пока звуки не стихнут на западе. Орда была уже совсем близко — воздух был пропитан их хриплым рычанием, а земля почти дрожала от их шагов в чуждом ритме.

У меня почти перехватило дыхание, и я изо всех сил старалась удержать веки опущенными.

Я даже пока не готов сказать, было ли то, что последовало за этим, ужасной реальностью или всего лишь кошмарной галлюцинацией. Последующие действия правительства, после моих отчаянных обращений, скорее подтверждают это как чудовищную правду; но разве галлюцинация не могла повториться под квазигипнотическим воздействием этого древнего, населенного призраками и окутанного тенями города? Такие места обладают странными свойствами, и наследие безумных легенд вполне могло воздействовать на воображение не одного человека среди этих мертвых, пропитанных зловонием улиц и скоплений гниющих крыш и разрушающихся колоколен. Не возможно ли, что зародыш настоящего заразного безумия таится в глубине этой тени над Иннсмутом? Кто может быть уверен в реальности, услышав такие вещи, как история старого Задока Аллена? Правительственные чиновники так и не нашли бедного Задока и не могут сделать никаких предположений о том, что с ним стало. Где заканчивается безумие и начинается реальность? Возможно ли, что даже мои последние опасения — всего лишь сплошное заблуждение?

Но я должен попытаться рассказать, что, как мне казалось, я видел той ночью под насмешливой жёлтой луной — видел, как они неслись и прыгали по дороге Роули прямо передо мной, пока я сидел на корточках среди диких зарослей этой пустынной железнодорожной насыпи. Конечно, моё решение держать глаза закрытыми провалилось. Оно было обречено на провал — ведь кто мог сидеть на корточках вслепую, когда мимо, всего в ста метрах от меня, проносилась целая стая квакающих и воющих существ неизвестного происхождения?

Я думал, что готов к худшему, и мне действительно следовало быть готовым, учитывая то, что я видел раньше. Мои преследователи были проклято ненормальными — разве я не должен был быть готов к усилению ненормального элемента; к видам, в которых вообще не было примеси нормального? Я не открывал глаз, пока громкий шум не раздался явно прямо передо мной. Тогда я понял, что длинный участок

Одна из них должна была быть хорошо видна там, где края выемки выравнивались и дорога пересекала железнодорожные пути, — и я больше не мог удержаться от того, чтобы не предаться тому ужасу, который могла бы явить эта зловещая желтая луна.

Это был конец для всего, что осталось от жизни на поверхности этой земли, для всех остатков душевного покоя и уверенности в целостности Природы и человеческого разума. Ничто из того, что я мог себе представить — ничто, даже то, что я мог бы понять, если бы поверил безумной истории старого Задока в самом буквальном смысле, — никоим образом не могло сравниться с демонической, кощунственной реальностью, которую я видел — или, как мне кажется, видел. Я пытался намекнуть на то, что это было, чтобы отсрочить ужас написания этого в отрыве от реальности. Возможно ли, что эта планета действительно породила подобные вещи; что человеческие глаза действительно видели, как объективную плоть, то, что человек до сих пор знал только в лихорадочных фантазиях и сомнительных легендах?

И всё же я видел их в безграничном потоке — барахтающихся, прыгающих, квакающих, блеющих — нечеловечески мчащихся сквозь призрачный лунный свет в гротескном, злобном сарабанде фантастического кошмара. И у некоторых из них были высокие тиары из этого безымянного беловато-золотистого металла… а некоторые были странно одеты…

А один из них, шедший впереди, был одет в жутковато горбатое черное пальто и полосатые брюки, а на бесформенной конструкции, которая больше напоминала голову, красовалась мужская фетровая шляпа…

Мне кажется, их преобладал серовато-зеленый цвет, хотя брюхи у них были белые. Они были в основном блестящими и скользкими, но гребни на спине были чешуйчатыми. Их форма смутно напоминала человекоподобных существ, а головы напоминали рыбьи, с огромными выпуклыми глазами, которые никогда не закрывались. По бокам шеи у них были пульсирующие жабры, а длинные лапы были перепончатыми.

Они прыгали нерегулярно, иногда на двух ногах, иногда на четырех. Я был почему-то рад, что у них было не больше четырех конечностей. Их хриплые, воющие голоса, явно предназначенные для членораздельной речи, содержали все мрачные оттенки выражения, которых не хватало их пристальным взглядам.

Но, несмотря на всю свою чудовищность, они были мне знакомы. Я слишком хорошо знал, что это такое — ведь воспоминания о той зловещей тиаре в Ньюберипорте еще были свежи? Это были кощунственные рыболягушки безымянного замысла — живые и ужасные — и, увидев их, я также понял, что мне так ужасно напомнил тот горбатый священник в тиаре в подвале черной церкви. Их количество было невозможно определить. Мне казалось, что их бесчисленное множество — и, конечно, мой мимолетный взгляд показал лишь ничтожную долю. В следующее мгновение все исчезло из-за милосердного обморока; первого в моей жизни.

В.

Легкий дневной дождь вывел меня из оцепенения в заросшей кустарником железнодорожной насыпи, и когда я, шатаясь, вышел на дорогу, я не увидел никаких следов на свежей грязи. Рыбный запах тоже исчез.

Разрушенные крыши и рухнувшие шпили Иннсмута серым нависали над юго-востоком, но ни одного живого существа я не заметил на окрестных безлюдных солончаках. Мои часы еще шли и показывали, что уже за полдень.

Реальность пережитого мной была для меня крайне неопределенной, но я чувствовал, что на заднем плане таится нечто ужасное. Я должен был уехать из окутанного зловещей тенью Иннсмута — и поэтому я начал испытывать свои стесненные, измученные силы передвижения. Несмотря на слабость, голод, ужас и растерянность, я наконец-то смог идти; и медленно двинулся по грязной дороге в Роули. До вечера я был в деревне, поел и обзавелся приличной одеждой. Я сел на ночной поезд до Аркхема, а на следующий день долго и серьезно беседовал с местными чиновниками; этот процесс я позже повторил в Бостоне. Главный результат этих бесед теперь известен общественности — и я бы хотел, ради сохранения нормальности, больше нечего было рассказывать. Возможно, меня охватывает безумие, но, возможно, на меня надвигается еще больший ужас или еще большее чудо.

Как и следовало ожидать, я отказался от большинства запланированных мероприятий оставшейся части моей поездки — живописных, архитектурных и антикварных достопримечательностей, на которые я так рассчитывал. Я также не осмелился искать то странное украшение, которое, как говорили, находится в музее Мискатоникского университета. Однако я скрасил свое пребывание в Аркхеме, собрав несколько генеалогических заметок, которые давно хотел иметь; правда, это очень приблизительные и поспешные данные, но они могут пригодиться позже, когда у меня будет время их систематизировать и систематизировать. Куратор исторического общества — мистер Э. Лапхэм Пибоди — был очень любезен и оказал мне помощь, проявив необычайный интерес, когда я сказал ему, что являюсь внуком Элизы Орн из Аркхема, которая родилась в 1867 году и вышла замуж за Джеймса Уильямсона из Огайо в возрасте семнадцати лет.

По-видимому, мой дядя по материнской линии много лет назад побывал там в поисках, очень похожих на мои собственные; и что семья моей бабушки вызывала некоторый местный интерес. Мистер Пибоди сказал, что после Гражданской войны велись активные дискуссии о браке ее отца, Бенджамина Орна, поскольку родословная невесты была особенно загадочной. Считалось, что эта невеста была осиротевшей девочкой из Марша, штат Нью-Гэмпшир, — двоюродной сестрой Маршей из округа Эссекс, — но она получила образование во Франции и очень мало знала о своей семье. Опекун внес средства на счет.

Бостонский банк обеспечивал её и её французскую гувернантку; но имя этого опекуна было незнакомо жителям Аркхема, и со временем он исчез из поля зрения, так что гувернантка заняла его место по назначению суда. Француженка — ныне давно умершая — была очень немногословна, и некоторые говорили, что она могла бы рассказать больше, чем рассказала.

Но больше всего меня озадачило то, что никто не смог установить местонахождение родителей молодой женщины — Эноха и Лидии (Месерв) Марш — среди известных семей Нью-Гэмпшира. Возможно, как многие предполагали, она была внебрачной дочерью какого-то видного представителя рода Марш — у неё, безусловно, были настоящие глаза Марш. Большая часть загадок разрешилась после её ранней смерти, которая произошла при рождении моей бабушки — её единственного ребёнка. Сформировав неприятные впечатления, связанные с фамилией Марш, я не обрадовался известию о том, что она должна быть в моём собственном родословном древе; меня также не порадовало предположение мистера Пибоди о том, что у меня самого были настоящие глаза Марш.

Однако я был благодарен за предоставленные данные, которые, как я знал, окажутся ценными; и я сделал множество заметок и составил списки ссылок на книги, касающиеся хорошо задокументированной семьи Орн.

Я сразу же отправился домой в Толедо из Бостона, а позже провел месяц в Мауми, восстанавливаясь после пережитого. В сентябре я поступил в Оберлинский колледж на последний курс, и с тех пор до следующего июня был занят учебой и другими полезными делами — о былом ужасе мне напоминали лишь редкие официальные визиты правительственных чиновников в связи с кампанией, которую начали мои мольбы и показания. Примерно в середине июля — всего через год после событий в Иннсмуте — я провел неделю с семьей моей покойной матери в Кливленде; сверяя некоторые из моих новых генеалогических данных с различными записями, преданиями и фрагментами семейных реликвий, хранящимися там, и пытаясь составить какую-нибудь связную генеалогическую схему.

Мне эта задача совсем не нравилась, потому что атмосфера в доме Уильямсонов всегда меня угнетала. Там царила какая-то мрачная атмосфера, и моя мать никогда не поощряла мои визиты к её родителям в детстве, хотя всегда радушно принимала отца, когда он приезжал в Толедо. Моя бабушка, родившаяся в Аркхеме, казалась мне странной и почти пугающей, и я не думаю, что горевала, когда она исчезла. Мне тогда было восемь лет, и говорили, что она ушла в скорби после самоубийства моего дяди Дугласа, её старшего сына. Он застрелился после поездки в Новую Англию — той самой поездки, которая, несомненно, стала поводом для его визита в Историческое общество Аркхема.

Этот дядя был на неё похож, и он мне тоже никогда не нравился. Что-то

Пристальный, не моргающий взгляд обоих вызвал у меня смутное, необъяснимое беспокойство. Моя мать и дядя Уолтер так не выглядели. Они были похожи на своего отца, хотя бедный маленький кузен Лоуренс…

Сын Уолтера был почти точной копией своей бабушки, пока его состояние не привело его в постоянную изоляцию в санатории в Кантоне. Я не видел его четыре года, но мой дядя однажды намекнул, что его состояние, как психическое, так и физическое, очень плохое. Вероятно, это беспокойство стало одной из главных причин смерти его матери двумя годами ранее.

Теперь в доме Кливлендов жили мой дед и его овдовевший сын Уолтер, но воспоминания о былых временах тяжело давили на них. Мне по-прежнему не нравилось это место, и я старался как можно быстрее завершить свои исследования.

Записи и предания о Уильямсоне в изобилии предоставлял мой дед; хотя материалы об Орне мне приходилось полагаться на моего дядю Уолтера, который предоставил мне доступ ко всем содержимым своих архивов, включая заметки, письма, вырезки из газет, семейные реликвии, фотографии и миниатюры.

Перечитывая письма и фотографии на стороне Орна, я начал испытывать своего рода ужас перед собственным происхождением. Как я уже говорил, моя бабушка и дядя Дуглас всегда вызывали у меня тревогу. Теперь, спустя годы после их смерти, я смотрел на их лица на фотографиях с заметно усилившимся чувством отвращения и отчуждения. Сначала я не мог понять эту перемену, но постепенно ужасное сравнение начало проникать в мое подсознание, несмотря на упорный отказ моего сознания признать даже малейшее подозрение в этом. Было ясно, что типичное выражение этих лиц теперь намекало на нечто, чего раньше не было — нечто, что вызвало бы панику, если бы об этом слишком открыто подумать.

Но самый сильный шок я испытал, когда дядя показал мне украшения Орна в сейфе в центре города. Некоторые из них были изящными и достаточно впечатляющими, но была одна коробка со странными старинными украшениями, доставшимися мне от моей таинственной прабабушки, которую дядя почти не хотел показывать. По его словам, они были очень гротескного и почти отвратительного дизайна, и, насколько ему известно, никогда не носились на публике; хотя моей бабушке нравилось на них смотреть. Вокруг них ходили смутные легенды о несчастье, а французская гувернантка моей прабабушки говорила, что их не следует носить в Новой Англии, хотя в Европе их носить было бы вполне безопасно.

Когда мой дядя начал медленно и неохотно разворачивать подарки, он уговаривал меня не шокироваться странностью и зачастую ужасной уродливостью рисунков.

Художники и археологи, видевшие их, высоко оценили качество исполнения.

Изысканные и экзотически великолепные, хотя никто, похоже, не мог точно определить их материал или отнести к какой-либо конкретной художественной традиции. Были два браслета, тиара и некое нагрудное украшение; на последнем были в высоком рельефе изображены фигуры почти невыносимой экстравагантности.

Во время этого описания я старательно сдерживала свои эмоции, но, должно быть, мое лицо выдало нарастающий страх. Мой дядя выглядел обеспокоенным и, прервав разворачивание, внимательно изучил мое лицо. Я жестом предложила ему продолжить, что он и сделал с новой неохотой. Казалось, он ожидал какой-то демонстрации, когда станет видна первая деталь — тиара, — но я сомневаюсь, что он ожидал того, что произойдет на самом деле. Я тоже этого не ожидала, потому что думала, что меня тщательно предупредили о том, что это за украшения. Вместо этого я тихо упала в обморок, точно так же, как и годом ранее в той заросшей колючками железнодорожной выемке.

С того дня моя жизнь превратилась в кошмар, полный мрачных раздумий и тревоги, и я не знаю, сколько в этом ужасной правды, а сколько безумия. Моя прабабушка была болотной жительницей неизвестного происхождения, чей муж жил в Аркхеме — и разве старый Задок не говорил, что дочь Обеда Болота от чудовищной матери вышла замуж за человека из Аркхема обманным путем? Что там бормотал старый пьяница о сходстве моих глаз с глазами капитана Обеда? В Аркхеме куратор тоже сказал мне, что у меня настоящие болотные глаза.

Был ли Обед Марш моим прапрадедом? Кто — или что — тогда была моя прапрабабушка? Но, возможно, всё это было безумием. Эти беловато-золотые украшения вполне могли быть куплены у какого-нибудь моряка из Иннсмута отцом моей прабабушки, кем бы он ни был. А этот взгляд с выпученными глазами моей бабушки и покончившего с собой дяди, возможно, был чистой фантазией с моей стороны — чистой фантазией, подкреплённой тенью Иннсмута, которая так мрачно окрасила моё воображение. Но почему мой дядя покончил с собой после родового путешествия по Новой Англии?

Более двух лет я боролся с этими размышлениями, и с переменным успехом.

Отец устроил меня в страховую контору, и я постарался как можно глубже погрузиться в рутину. Однако зимой 1930–31 годов начались сны. Сначала они были очень редкими и коварными, но с каждой неделей становились всё чаще и ярче. Передо мной открывались огромные водные пространства, и мне казалось, что я брожу по титаническим затопленным портикам и лабиринтам заросших водорослями циклопических стен в компании гротескных рыб. Затем начали появляться другие образы , наполняя меня безымянным ужасом в тот момент, когда я просыпался. Но во сне они меня совсем не ужасали — я был с ними одним целым; облаченный в их нечеловеческие одежды, ступающий по их водным путям и чудовищно молящийся у их зловещих храмов на морском дне.

В памяти оставалось гораздо больше, чем я мог вспомнить, но даже то, что я помнил каждое утро, было бы достаточно, чтобы заклеймить меня как сумасшедшего или гения, если бы я осмелился это записать. Я чувствовал, что какое-то ужасное влияние постепенно пытается вырвать меня из здравого мира здоровой жизни в невыразимые бездны тьмы и отчуждения; и этот процесс сильно сказался на мне. Мое здоровье и внешний вид неуклонно ухудшались, пока, наконец, я не был вынужден оставить свою должность и принять статичную, уединенную жизнь инвалида. Какое-то странное нервное расстройство держало меня в своих тисках, и временами я почти не мог закрыть глаза.

Тогда я начал с нарастающей тревогой рассматривать зеркало. Медленное разрушение организма болезнью неприятно наблюдать, но в моем случае на заднем плане скрывалось нечто более тонкое и загадочное. Мой отец, кажется, тоже это заметил, потому что стал смотреть на меня с любопытством и почти испугом.

Что со мной происходило? Неужели я начинал походить на свою бабушку и дядю Дугласа?

Однажды ночью мне приснился ужасный сон, в котором я встретил свою бабушку под водой. Она жила в фосфоресцирующем дворце со множеством террас, с садами из странных кораллов, пораженных проказой, и гротескных плечистых соцветий, и встретила меня с теплотой, которая, возможно, была саркастической. Она изменилась — как меняются те, кто отправляется в воду, — и сказала мне, что никогда не умирала. Вместо этого она отправилась в место, о котором узнал ее умерший сын, и перебралась в царство, чудеса которого — предназначенные и для него — он отверг, застрелившись из дымящегося пистолета. Это должно было стать и моим царством — я не мог сбежать из него. Я никогда не умру, но буду жить с теми, кто жил еще до того, как человек появился на земле.

Я также встретила ту, которая была её бабушкой. Восемьдесят тысяч лет Птхья-л'йи жила в Й'ха-нтлее, и туда она вернулась после смерти Обеда Марша. Й'ха-нтлей не был разрушен, когда люди из верхнего мира низвергли смерть в море. Он был ранен, но не уничтожен. Глубинные существа никогда не могли быть уничтожены, даже если палеогеанская магия забытых Древних иногда могла их сдерживать. Пока что они будут отдыхать; но когда-нибудь, если вспомнят, они восстанут за дань, которую требовал Великий Ктулху. В следующий раз это будет город больше, чем Иннсмут. Они планировали распространиться и принесли то, что могло бы им помочь, но теперь им снова придётся ждать. За то, что я принёс смерть людям из верхнего мира, я должна совершить покаяние, но оно не будет тяжёлым. Это был сон, в котором я впервые увидела шоггота , и это зрелище разбудило меня в безумном крике. В то утро зеркало определенно подсказало мне, что я приобрел это. Иннсмутский вид .

Пока что я не застрелился, как это сделал мой дядя Дуглас. Я купил автомат и почти решился на этот шаг, но некоторые сны меня остановили. Напряженные крайности ужаса ослабевают, и меня странным образом тянет к неизвестным морским глубинам, а не пугает. Во сне я слышу и делаю странные вещи, а просыпаюсь с каким-то восторгом, а не с ужасом. Я не думаю, что мне нужно ждать полного преображения, как ждали большинство. Если бы это было так, мой отец, вероятно, запер бы меня в психиатрической лечебнице, как сейчас заперт мой бедный маленький кузен.

Внизу меня ждут невероятные и неслыханные чудеса, и я скоро их отыщу. Иа-Р'льех! Ктулху фтагн! Иа! Иа! Нет, я не застрелюсь — меня нельзя заставить застрелиться!

Я спланирую побег моего кузена из этого кантонского сумасшедшего дома, и вместе мы отправимся в окутанный ореолом чудес Иннсмут. Мы доплывем до этого мрачного рифа в море и нырнем сквозь черные бездны к циклопическому и многоколонному Й'ха-нтлею, и в этом логове Глубинных мы будем пребывать среди чудес и славы вечно.

Вернуться к содержанию

Сны в доме ведьмы (1932)

Уолтер Гилман не знал, вызывали ли сны лихорадку или лихорадка вызывала сны. За всем этим скрывался мрачный, гнилостный ужас древнего города и заплесневелого, нечестивого фронтона чердака, где он писал, учился и боролся с цифрами и формулами, когда не ворочался на хлипкой железной кровати. Его уши становились сверхъестественно чувствительными и невыносимыми, и он давно остановил дешевые каминные часы, тиканье которых стало казаться грохотом артиллерии. Ночью едва слышное шелест черного города снаружи, зловещее шуршание крыс в червоточинах и скрип скрытых деревянных балок в старинном доме были достаточны, чтобы вызвать у него ощущение оглушительного хаоса. В темноте всегда слышались необъяснимые звуки, и все же иногда его охватывал страх, что эти звуки стихнут и позволят ему услышать другие, более слабые шумы, которые, как он подозревал, скрывались за ними.

Он находился в неизменном, окутанном легендами городе Аркхэм, с его скоплениями двускатных крыш, которые качаются и провисают над чердаками, где ведьмы прятались от людей короля в темные, давние времена провинции. И ни одно место в этом городе не было так пропитано мрачными воспоминаниями, как комната с двускатной крышей, в которой он жил, — ведь именно в этом доме и в этой комнате когда-то жил старый Кезия Мейсон, чье бегство из Салемской тюрьмы в конце концов никто так и не смог объяснить. Это было в 1692 году — тюремщик сошел с ума и бормотал о маленьком пушистом существе с белыми клыками, которое выползло из камеры Кезии, и даже Коттон Мэзер не мог объяснить изгибы и углы, размазанные по серым каменным стенам какой-то красной липкой жидкостью.

Возможно, Гилману не стоило так усердно учиться. Неевклидово исчисление и квантовая физика сами по себе способны напрячь любой мозг; а когда к ним добавить фольклор и попытаться проследить странный фон многомерной реальности за зловещими намеками готических сказок и диким шепотом у камина, вряд ли можно ожидать полного освобождения от умственного напряжения. Гилман был родом из Хаверхилла, но только после поступления в колледж в Аркхеме он начал связывать свою математику с фантастическими легендами древней магии. Что-то в воздухе этого древнего города смутно воздействовало на его воображение. Профессора в Мискатонике убеждали его немного расслабиться и несколько раз добровольно сокращали его курс.

Более того, они запретили ему обращаться к сомнительным старым книгам о

Запретные секреты хранились под замком в хранилище университетской библиотеки. Но все эти меры предосторожности были приняты слишком поздно, так что у Гилмана появились некоторые пугающие подсказки из грозного «Некрономикона» Абдула Альхазреда, фрагментарной «Книги Эйбона» и подавленного «Неизведанного культа» фон Юнцта, которые он смог соотнести со своими абстрактными формулами о свойствах пространства и связи известных и неизвестных измерений.

Он знал, что его комната находится в старом Доме Ведьмы — именно поэтому он её и снял. В архивах графства Эссекс было много информации о суде над Кезией Мейсон, и то, что она призналась под давлением в суде, заворожило Гилмана до глубины души. Она рассказала судье Хэторну о линиях и кривых, которые можно было использовать для указания направлений, ведущих сквозь стены пространства в другие пространства за его пределами, и намекнула, что такие линии и кривые часто использовались на некоторых полуночных встречах в тёмной долине белого камня за Луговым холмом и на безлюдном острове посреди реки. Она также говорила о Чёрном Человеке, о своей клятве и о своём новом тайном имени Нахаб. Затем она нарисовала эти символы на стенах своей камеры и исчезла.

Гилман верил в странные вещи о Кезии и испытал странное волнение, узнав, что её жилище всё ещё стоит спустя более 235 лет. Услышав приглушённый шепот Аркхема о постоянном присутствии Кезии в старом доме и на узких улочках, о неровных следах человеческих зубов, оставленных спящими в этом и других домах, о детских криках, доносившихся в канун Первомая и во время Хэллоуина, о зловонии, часто отмечавшемся на чердаке старого дома сразу после этих ужасных сезонов, и о маленьком, пушистом, острозубом существе, которое преследовало ветшающее строение и город и с любопытством ласкало людей в темные часы перед рассветом, он решил жить в этом месте любой ценой. Найти комнату было легко; дом был непопулярен, его было трудно снять, и он давно уже был занят дешевым жильем. Гилман не мог сказать, что ожидал там найти, но он знал, что хочет оказаться в здании, где какое-то обстоятельство более или менее внезапно открыло заурядной старушке XVII века глубины математики, возможно, превосходящие самые современные изыскания Планка, Гейзенберга, Эйнштейна и де Ситтера.

Он изучал деревянные и оштукатуренные стены в поисках следов загадочных узоров в каждом доступном месте, где отслоились обои, и в течение недели сумел добраться до восточной мансардной комнаты, где, как считалось, Кезия практиковала свои заклинания. Она пустовала с самого начала — никто никогда не хотел там долго оставаться — но польский домовладелец стал опасаться сдавать ее в аренду. И все же с Гилманом ничего не происходило примерно до того времени, как началась лихорадка. Никаких призрачных явлений.

Кезия порхал по мрачным залам и покоям, ни одно маленькое пушистое существо не прокралось в его унылое гнездо, чтобы приласкаться к нему, и никакие записи ведьминских заклинаний не вознаградили его постоянные поиски. Иногда он прогуливался по тенистым запутанным, пропахшим затхлым дымом переулкам, где жутковатые коричневые дома неизвестного возраста наклонялись, шатались и насмешливо смотрели сквозь узкие окна с маленькими стеклами. Здесь, как он знал, когда-то происходили странные вещи, и за внешней оболочкой скрывалось слабое предчувствие, что все из того чудовищного прошлого, возможно, не совсем исчезло — по крайней мере, в самых темных, узких и замысловатых извилистых переулках. Он также дважды выплывал на лодке к этому нелюбимому острову на реке и сделал набросок необычных углов, описанных поросшим мхом рядами серых стоячих камней, происхождение которых было столь туманным и неизведанным.

Комната Гилмана была довольно просторной, но имела странную неправильную форму; северная стена заметно наклонялась внутрь от внешнего конца к внутреннему, а низкий потолок плавно опускался вниз в том же направлении. Помимо очевидной крысиной норы и следов других забитых нор, не было никакого доступа — и никаких признаков прежнего прохода — к пространству, которое, должно быть, существовало между наклонной стеной и прямой внешней стеной с северной стороны дома, хотя вид снаружи показал, где окно было заколочено досками в очень давние времена. Чердак над потолком — который, должно быть, имел наклонный пол — также был недоступен. Когда Гилман поднялся по лестнице на покрытый паутиной чердак над остальной частью мансарды, он обнаружил остатки давно исчезнувшего отверстия, плотно и густо заделанного старинными досками и закрепленного крепкими деревянными колышками, распространенными в колониальной столярной практике. Однако никакие уговоры не смогли заставить невозмутимого домовладельца позволить ему осмотреть ни одно из этих двух закрытых помещений.

Со временем его внимание всё больше привлекали неровные стены и потолок его комнаты; он начал вникать в эти странные углы математическую подсказку, которая, казалось, давала смутные указания на их предназначение. Старая Кезия, размышлял он, возможно, имела веские причины жить в комнате с необычными углами; ведь не через какие-то углы она, как утверждала, выходила за пределы известного нам космического мира? Его интерес постепенно отвлёкся от непроходимых пустот за наклонными поверхностями, поскольку теперь стало ясно, что предназначение этих поверхностей связано с той стороной, на которой он уже находился.

Прикосновение мозга и сны начались в начале февраля. Видимо, какое-то время странные углы комнаты Гилмана оказывали на него странное, почти гипнотическое воздействие; и по мере приближения суровой зимы он все внимательнее смотрел на угол, где...

Потолок, наклоненный вниз, соприкасался со стеной, наклоненной внутрь. Примерно в это время его сильно беспокоила неспособность сосредоточиться на формальном обучении, особенно остро его тревожили промежуточные экзамены. Но обостренное обоняние было не менее раздражающим. Жизнь превратилась в настойчивую и почти невыносимую какофонию, и постоянно присутствовало это ужасающее ощущение посторонних звуков — возможно, из потусторонних миров.

Дрожа на самой грани слышимости. Что касается бетонных звуков, то крысы в старых перегородках были самыми ужасными. Иногда их царапание казалось не только скрытным, но и преднамеренным. Когда оно доносилось из-за наклонной северной стены, оно смешивалось с каким-то сухим дребезжанием, а когда оно доносилось из закрытого века чердака над наклонным потолком, Гилман всегда готовился, словно ожидая какого-то ужаса, который лишь выжидал подходящего момента, чтобы полностью поглотить его.

Эти сны были совершенно не поддающимися здравому смыслу, и Гилман чувствовал, что они, должно быть, являются результатом его исследований в области математики и фольклора. Он слишком много думал о расплывчатых областях, которые, согласно его формулам, должны лежать за пределами известных нам трех измерений, и о возможности того, что старая Кезия Мейсон — ведомая каким-то влиянием, превосходящим всякое предположение, — на самом деле нашла врата в эти области. Пожелтевшие окружные записи, содержащие ее показания и показания ее обвинителей, были до ужаса наводящими на мысли о вещах, выходящих за пределы человеческого опыта, а описания мелькающего маленького пушистого существа, служившего ей фамильяром, были до боли реалистичны, несмотря на невероятную детализацию.

Этот объект — размером не больше крупной крысы, которого горожане забавно называли «Коричневый Дженкин» — по-видимому, был плодом удивительного случая стадного заблуждения, вызванного симпатией, поскольку в 1692 году не менее одиннадцати человек свидетельствовали о том, что видели его. Недавно появились и другие слухи, которые отличались поразительным и тревожным количеством совпадений. Свидетели говорили, что у него была длинная шерсть и форма крысы, но его острозубое, бородатое лицо было зловеще человеческим, а лапы — похожими на крошечные человеческие руки. Он передавал послания между старой Кезией и дьяволом и питался кровью ведьмы, которую высасывал, как вампир. Его голос был похож на отвратительное хихиканье, и он мог говорить на всех языках. Из всех причудливых чудовищ, которые снились Гилману, ничто не вызывало у него большей паники и тошноты, чем этот кощунственный и крошечный гибрид, чей образ мелькал перед его глазами в форме, в тысячу раз более отвратительной, чем все, что его сознание в бодрствующем состоянии могло почерпнуть из древних записей и современных слухов.

Сны Гилмана в основном состояли из погружений в бездонные пропасти необъяснимо окрашенных сумерек и непонятно хаотичных звуков; бездны.

Его материальные и гравитационные свойства, а также связь с его собственной сущностью он даже не мог начать объяснять. Он не ходил и не карабкался, не летал и не плавал, не ползал и не извивался; тем не менее, он всегда испытывал некий способ движения, частично произвольный, частично непроизвольный. О своем собственном состоянии он не мог судить, поскольку видимость его рук, ног и туловища, казалось, всегда была ограничена каким-то странным искажением перспективы; но он чувствовал, что его физическое строение и способности каким-то чудесным образом преобразовывались и проецировались под углом.

—хотя и не без определённой гротескной связи с его обычными пропорциями и свойствами.

Бездны отнюдь не были пустыми, они были заполнены неописуемо угловатыми массами вещества чужеродного цвета, некоторые из которых казались органическими, а другие — неорганическими. Несколько органических объектов вызывали у него смутные воспоминания, хотя он не мог сознательно представить, на что они насмешливо похожи или что о них говорят. В более поздних снах он начал различать отдельные категории, на которые, как ему казалось, делились органические объекты, и которые, по-видимому, в каждом случае включали в себя совершенно разные модели поведения и основные мотивы. Из этих категорий одна, как ему казалось, включала объекты, движения которых были несколько менее нелогичными и неуместными, чем члены других категорий.

Все объекты — как органические, так и неорганические — были совершенно непостижимы для описания и даже понимания. Гилман иногда сравнивал неорганические массы с призмами, лабиринтами, скоплениями кубов и плоскостей, а также циклопическими зданиями; а органические вещи по-разному воспринимались им как группы пузырей, осьминогов, многоножек, живых индуистских идолов и замысловатые арабески, ожившие в своего рода змеином движении. Всё, что он видел, было невыразимо угрожающим и ужасным; и всякий раз, когда казалось, что одно из органических существ замечает его своими движениями, он испытывал резкий, ужасный испуг, который обычно резко будил его. О том, как двигались органические существа, он не мог сказать ничего, кроме того, как двигался он сам. Со временем он заметил ещё одну загадку — тенденцию некоторых существ внезапно появляться из пустого пространства или исчезать с такой же внезапностью. Пронзительный, ревущий хаос звуков, пронизывавший бездны, был не поддавался анализу ни по высоте тона, ни по тембру, ни по ритму; казалось, он был синхронен с неясными визуальными изменениями во всех неопределенных объектах, как органических, так и неорганических. Гилмана постоянно преследовало чувство страха, что во время одного из этих неясных, неумолимо неизбежных колебаний интенсивность звука может достичь невыносимой степени.

Но не в этих вихрях полного отчуждения он увидел Брауна Дженкина. Этот шокирующий маленький ужас был припасён для некоторых более лёгких, острых снов, которые настигали его непосредственно перед тем, как он погружался в самые глубины...

Сон. Он лежал в темноте, изо всех сил стараясь не заснуть, когда слабое мерцающее свечение, казалось, окутывало вековую комнату, отражая фиолетовым туманом схождение угловатых плоскостей, так коварно захвативших его мозг. Ужас, казалось, выскакивал из крысиной норы в углу и, шагая по провисшему широкому дощатому полу, приближался к нему со зловещим ожиданием в своем крошечном бородатом человеческом лице — но, к счастью, этот сон всегда исчезал, прежде чем объект приближался достаточно близко, чтобы прижаться к нему. У него были адски длинные, острые клыки. Гилман пытался заткнуть крысиную нору каждый день, но каждую ночь настоящие обитатели перегородок прогрызали препятствие, что бы это ни было. Однажды он заставил домовладельца забить его жестью, но следующей ночью крысы прогрызли новую дыру — при этом они вытащили или вытащили в комнату любопытный маленький фрагмент кости.

Гилман не сообщил врачу о своей лихорадке, потому что знал, что не сможет сдать экзамены, если его отправят в университетский лазарет, где каждая минута будет нужна для зубрежки. В итоге он провалил экзамены по высшей математике (уровень D) и углубленной общей психологии, хотя и надеялся наверстать упущенное до конца семестра. В марте в его более легкие предварительные сны ворвался новый элемент, и кошмарный образ Браун Дженкин начал дополняться туманным пятном, которое все больше и больше напоминало согнутую старуху. Это нововведение тревожило его больше, чем он мог объяснить, но в конце концов он решил, что это похоже на старуху, с которой он дважды встречался в темном переулке возле заброшенных пристаней. В те разы зловещий, саркастический и, казалось бы, ничем не мотивированный взгляд этой дамы заставлял его дрожать почти до упаду — особенно в первый раз, когда огромная крыса, проносящаяся по затененному входу в соседний переулок, заставила его иррационально подумать о Браун Дженкин. Теперь, размышлял он, эти тревожные страхи находили отражение в его беспорядочных снах.

Он не мог отрицать, что влияние старого дома было пагубным; но следы его раннего болезненного интереса все еще удерживали его там. Он утверждал, что только лихорадка была причиной его ночных фантазий, и что, когда прикосновение пройдет, он освободится от чудовищных видений. Однако эти видения отличались отвратительной яркостью и убедительностью, и всякий раз, когда он просыпался, у него сохранялось смутное ощущение, что он пережил гораздо больше, чем помнил.

Он был ужасно уверен, что в забытых снах разговаривал и с Брауном Дженкином, и со старухой, и что они уговаривали его пойти куда-то с ними и встретиться с третьим существом, обладающим большей силой.

К концу марта он начал приходить в себя в математике, хотя другие предметы всё больше его беспокоили. У него появилось интуитивное чутьё на решение римановых уравнений, и он поразил профессора Апхема своими успехами.

Понимание четырехмерных и других проблем, которые поставили в тупик всех остальных студентов. Однажды днем обсуждались возможные аномальные искривления пространства и теоретические точки сближения или даже контакта между нашей частью космоса и различными другими областями, столь же далекими, как самые далекие звезды или сами трансгалактические пропасти, — или даже столь же фантастически удаленными, как предварительно мыслимые космические единицы за пределами всего эйнштейновского пространственно-временного континуума. Подход Гилмана к этой теме вызвал всеобщее восхищение, хотя некоторые из его гипотетических иллюстраций привели к усилению и без того многочисленных сплетен о его нервной и замкнутой эксцентричности. Что заставило студентов покачать головами, так это его трезвая теория о том, что человек мог бы — обладая математическими знаниями, которые, по общему признанию, выходят за рамки человеческих возможностей, — намеренно переместиться с Земли на любое другое небесное тело, которое может находиться в одной из бесконечного множества конкретных точек в космической структуре.

По его словам, такой шаг потребует всего двух этапов: во-первых, выхода из известной нам трехмерной сферы, и во-вторых, возвращения в трехмерную сферу в другой точке, возможно, в точке, находящейся на бесконечном расстоянии. Во многих случаях это можно было бы представить без гибели людей. Любое существо из любой части трехмерного пространства, вероятно, могло бы выжить в четвертом измерении; и его выживание на втором этапе зависело бы от того, какую чужеродную часть трехмерного пространства оно выбрало бы для возвращения. Обитатели некоторых планет могли бы жить на некоторых других — даже на планетах, принадлежащих другим галактикам или подобным по размерности фазам других пространственно-временных континуумов, — хотя, конечно, должно существовать огромное количество взаимно необитаемых, даже математически расположенных рядом тел или зон пространства.

Также существовала вероятность того, что обитатели данного измерения могут выжить при входе во множество неизвестных и непостижимых миров, обладающих дополнительными или бесконечно умноженными измерениями — как внутри, так и вне данного пространственно-временного континуума — и что обратное также будет верно. Это было предметом спекуляций, хотя можно было с достаточной уверенностью сказать, что тип мутации, связанный с переходом из любой данной плоскости измерения в следующую, более высокую плоскость, не будет разрушать биологическую целостность в том виде, в каком мы её понимаем. Гилман не мог достаточно ясно изложить свои доводы в пользу этого последнего предположения, но его неясность здесь с лихвой компенсировалась ясностью в других сложных вопросах. Профессору Апхэму особенно понравилось его доказательство родства высшей математики с некоторыми этапами магических знаний, передаваемых из поколения в поколение из непостижимой древности — человеческой или дочеловеческой, — чьи знания о космосе и его законах были больше наших.

Примерно первого апреля Гилман сильно волновался, потому что его медленно поднимающаяся температура не спадала. Его также беспокоили рассказы некоторых соседей по комнате о его лунатизме. Оказалось, что он часто отсутствовал в постели, и что скрип пола в определенные часы ночи замечал человек из комнаты этажом ниже. Этот человек также говорил, что слышит по ночам шаги обутых ног; но Гилман был уверен, что тот ошибается, поскольку обувь, как и другая одежда, всегда была на своих местах по утрам. В этом мрачном старом доме можно было развить всевозможные слуховые галлюцинации — разве сам Гилман, даже днем, не был теперь уверен, что из черных пустот за наклонной стеной и над наклонным потолком доносятся звуки, отличные от крысиного шороха? Его патологически чувствительные уши начали прислушиваться к слабым шагам на вечно запечатанном чердаке над головой, и иногда иллюзия таких звуков была мучительно реалистичной.

Однако он знал, что на самом деле стал сомнамбулистом; дважды за ночь его комната оказывалась пустой, хотя вся его одежда была на месте.

В этом его заверил Фрэнк Элвуд, единственный из его однокурсников, чья бедность вынудила его жить в этом убогом и непопулярном доме. Элвуд занимался учёбой до поздней ночи и пришёл за помощью с дифференциальным уравнением, но обнаружил, что Гилмана нет. Было довольно самонадеянно с его стороны открывать незапертую дверь после того, как стук не принёс результата, но помощь ему очень нужна была, и он подумал, что хозяин не будет против, если его слегка разбудят. Однако ни в одном из случаев Гилмана там не было.

—А когда ему рассказали об этом, он задумался, куда он мог бродить босиком и только в ночной одежде. Он решил разобраться в этом, если сообщения о его лунатизме продолжатся, и подумал о том, чтобы посыпать мукой пол коридора, чтобы посмотреть, куда могут привести его шаги. Дверь была единственным возможным выходом, так как за узким окном не было никакой опоры.

С наступлением апреля обостренные от жара уши Гилмана начали тревожить жалобные молитвы суеверного ткача по имени Джо Мазуревич, у которого была комната на первом этаже. Мазуревич рассказывал длинные, бессвязные истории о призраке старой Кезии и о пушистом, острозубом, ласковом существе, и говорил, что его так сильно преследуют призраки, что только серебряный крест, подаренный ему для этой цели отцом Иваницким из церкви Святого Станислава, мог принести ему облегчение. Теперь он молился, потому что приближался шабаш ведьм. Канун Первомая был Вальпургиевой ночью, когда самое темное зло бродило по земле, и все рабы Сатаны собирались для безымянных обрядов и деяний. Это всегда было очень плохое время в Аркхеме, хотя почтенные люди на Мискатоник-авеню, Хай-стрит и Салтонстолл-стрит делали вид, что ничего об этом не знают. Будут происходить плохие поступки — и один или два ребёнка...

Вероятно, они пропали. Джо знал о таких вещах, ведь его бабушка на родине слышала рассказы от своей бабушки. В это время было разумно молиться и перебирать четки. Три месяца Кезия и Браун Дженкин не приближались ни к комнате Джо, ни к комнате Пола Чойнски, ни куда-либо еще — и их молчание ни к чему хорошему не приводило. Должно быть, они что-то замышляют.

Гилман зашёл к врачу 16-го числа месяца и с удивлением обнаружил, что его температура не такая высокая, как он опасался. Врач резко расспросил его и посоветовал обратиться к неврологу.

Поразмыслив, он был рад, что не посоветовался с ещё более любознательным университетским врачом. Старый Уолдрон, который и раньше ограничивал его деятельность, заставил бы его отдохнуть — что сейчас было невозможно, поскольку он был так близок к великим результатам в своих уравнениях. Он, безусловно, находился на границе между известной Вселенной и четвёртым измерением, и кто знает, как далеко он ещё может зайти?

Но даже когда эти мысли приходили ему в голову, он задавался вопросом об источнике своей странной уверенности. Неужели всё это опасное чувство надвигающейся опасности исходило от формул на простынях, которые он покрывал день за днём? Мягкие, бесшумные, воображаемые шаги на запечатанном чердаке наверху вызывали тревогу. И теперь ещё и нарастало ощущение, что кто-то постоянно подталкивает его к чему-то ужасному, чего он не может сделать. А как насчёт сомнамбулизма?

Куда он иногда ходил по ночам? И что это был за едва уловимый звук, который время от времени, казалось, просачивался сквозь сводящую с ума неразбериху узнаваемых звуков даже при ярком дневном свете и полном бодрствовании?

Его ритм не соответствовал ничему на земле, разве что ритму одной-двух непроизносимых шабашных песнопений, и иногда он боялся, что он соответствует некоторым атрибутам смутного визга или рева в этих совершенно чуждых безднах сновидений.

Тем временем сны становились всё более ужасными. На более лёгкой предварительной стадии злая старуха теперь приобрела дьявольскую чёткость, и Гилман понял, что это именно она напугала его в трущобах. Её согнутая спина, длинный нос и сморщенный подбородок были безошибочно узнаваемы, а её бесформенная коричневая одежда была похожа на ту, которую он помнил. Выражение её лица было одновременно отвратительной злобой и ликованием, и, проснувшись, он вспомнил хриплый голос, который убеждал и угрожал. Он должен встретиться с Чёрным Человеком и отправиться со всеми ними к трону Азатота в центре абсолютного Хаоса.

Вот что она сказала. Он должен подписать своей кровью книгу Азатота и взять новое тайное имя теперь, когда его самостоятельные исследования зашли так далеко. Что же помешало ему пойти с ней, Брауном Дженкином и другими?

Трон Хаоса, где тонкие флейты бездумно звучат, — это то, что он увидел имя «Азатот» в Некрономиконе и понял, что оно обозначает первобытное зло, слишком ужасное для описания.

Старуха всегда появлялась из ниоткуда, в том месте, где нисходящий наклон встречался с внутренним. Казалось, она кристаллизовалась ближе к потолку, чем к полу, и каждую ночь она становилась немного ближе и отчетливее, прежде чем сон менялся. Коричневый Дженкин тоже всегда появлялся немного ближе в конце, и его желтовато-белые клыки поразительно блестели в этом неземном фиолетовом фосфоресцентном свечении. Его пронзительное, отвратительное хихиканье все больше и больше застревало в голове Гилмана, и он мог вспомнить утром, как оно произносило слова «Азатот» и «Ньярлатотеп».

В более глубоких сновидениях все также становилось более отчетливым, и Гилману казалось, что сумеречные бездны вокруг него — это бездны четвертого измерения.

Те органические сущности, чьи движения казались наименее вопиюще бессмысленными и необоснованными, вероятно, были проекциями форм жизни с нашей планеты, включая людей. Что представляли собой остальные в своих измерениях, он и не смел пытаться представить. Два из менее бессмысленно движущихся объектов — довольно большое скопление переливающихся, вытянутых сфероидальных пузырей и гораздо меньший многогранник неизвестных цветов и быстро меняющихся углов поверхности — словно замечали его и следовали за ним или парили впереди, когда он менял положение среди гигантских призм, лабиринтов, кубообразных и плоскостных скоплений и квазизданий; и все это время неясные вопли и рев становились все громче и громче, словно приближаясь к какой-то чудовищной кульминации совершенно невыносимой интенсивности.

В ночь с 19 на 20 апреля произошло новое событие. Гилман полуневольно бродил в сумеречных безднах, а впереди плыли пузырьковая масса и небольшой многогранник, когда он заметил необычайно правильные углы, образованные краями нескольких гигантских соседних призматических скоплений. В следующую секунду он выскочил из бездны и, дрожа, стоял на скалистом склоне, залитом интенсивным рассеянным зеленым светом. Он был босиком и в ночной одежде, и, пытаясь идти, обнаружил, что едва может поднять ноги. Вихревой пар скрывал от глаз все, кроме непосредственно прилегающей к нему наклонной местности, и он содрогнулся от мысли о звуках, которые могли бы вырваться из этого пара.

Затем он увидел две фигуры, с трудом ползущие к нему — старуху и маленькое пушистое существо. Старуха вцепилась в колени и странным образом скрестила руки, а Браун Дженкин указал в определенном направлении ужасно человекоподобной передней лапой, которую он поднял.

Очевидные трудности. Подстрекаемый импульсом, который он не сам зародил, Гилман полз вперед по траектории, определяемой углом рук старухи и направлением лапы маленького чудовища, и, не сделав и трех шагов, снова оказался в сумеречной бездне. Вокруг него бурлили геометрические фигуры, и он, кружась, погружался в бесконечность. Наконец он очнулся в своей постели на безумно угловатой мансарде этого жуткого старого дома.

В то утро он ни на что не годился и пропустил все занятия.

Какое-то неведомое влечение тянуло его взгляд в, казалось бы, совершенно не имеющее отношения к делу место, он не мог отвести взгляд от пустого места на полу. По мере того как день близился к концу, фокус его незрячего взгляда менялся, и к полудню он преодолел импульс смотреть в пустоту. Около двух часов он вышел на обед, и, пробираясь по узким улочкам города, обнаружил, что постоянно поворачивает на юго-восток. Лишь небольшое усилие остановило его в кафе на Черч-стрит, и после еды он почувствовал это неведомое влечение еще сильнее.

В конце концов, ему придется проконсультироваться с неврологом — возможно, это как-то связано с его сомнамбулизмом, — но тем временем он мог бы хотя бы попытаться самому разорвать это болезненное чары. Несомненно, он еще мог бы убежать от этого притяжения; поэтому с большой решимостью он направился против него и неторопливо двинулся на север по Гаррисон-стрит. К тому времени, как он добрался до моста через Мискатоник, он весь в холодном поту, вцепился в железные перила и смотрел вверх по течению на этот позорный остров, чьи ровные ряды древних стоячих камней мрачно повисли в послеполуденном солнце.

Затем он вздрогнул. На этом пустынном острове отчетливо виднелась живая фигура, и второй взгляд убедил его, что это, несомненно, та странная старуха, чей зловещий облик так ужасно проник ему в сны. Высокая трава рядом с ней тоже шевелилась, словно какое-то другое живое существо ползло близко к земле. Когда старуха начала поворачиваться к нему, он поспешно сбежал с моста в укрытие лабиринтных улочек набережной города. Хотя остров был далеко, он чувствовал, что от сардонического взгляда этой согнутой, древней фигуры в коричневой одежде может исходить чудовищное и непобедимое зло.

Тяга на юго-восток всё ещё не покидала его, и лишь с огромной решимостью Гилман смог забраться в старый дом и подняться по шаткой лестнице. Часами он сидел молча и бесцельно, постепенно переводя взгляд на запад. Около шести часов его обострённые уши уловили жалобные молитвы Джо Мазуревича, жившего этажом ниже, и в отчаянии он схватил шляпу и вышел на улицу.

Залитые золотистым закатом улицы, он позволял притяжению, теперь направленному прямо на юг, нести его куда угодно. Час спустя темнота застала его на открытых полях за ручьем Висельника, впереди мерцали весенние звезды. Желание идти постепенно сменилось желанием мистически взлететь в космос, и вдруг он понял, где именно находится источник этого притяжения.

Оно было в небе. Определенная точка среди звезд претендовала на него и звала. По-видимому, это была точка где-то между Гидрой и Арго Навис, и он знал, что его тянуло к ней с тех пор, как он проснулся вскоре после рассвета. Утром она была под ногами; днем она восходила на юго-востоке, а теперь находилась примерно на юге, но поворачивала на запад. Что это означало? Он сходит с ума? Как долго это продлится? Снова собравшись с духом, Гилман повернулся и потащился обратно к зловещему старому дому.

Мазуревич ждал его у двери и, казалось, одновременно волновался и не хотел шептать очередную суеверную сплетню. Речь шла о ведьминском свете. Джо накануне вечером праздновал — в Массачусетсе был День патриотов — и вернулся домой после полуночи. Глядя на дом снаружи, он сначала подумал, что окно Гилмана темное; но потом увидел слабое фиолетовое свечение внутри. Он хотел предупредить джентльмена об этом свечении, потому что все в Аркхеме знали, что это ведьмин свет Кезии, играющий возле Браун Дженкин и призрак самой старой ведьмы. Он не упоминал об этом раньше, но теперь должен был рассказать, потому что это означало, что Кезия и ее длиннозубый фамильяр преследуют молодого джентльмена. Иногда ему, Полу Чойнскому и домовладельцу Домбровскому казалось, что они видят этот свет, просачивающийся сквозь трещины в запечатанном чердаке над комнатой молодого джентльмена, но все они договорились не говорить об этом.

Однако джентльмену было бы лучше снять другую комнату и получить распятие у какого-нибудь доброго священника, например, у отца Иваницкого.

Пока мужчина продолжал свою бессвязную речь, Гилман почувствовал, как безымянная паника сжимает ему горло. Он знал, что Джо, должно быть, был слегка пьян, когда вернулся домой накануне вечером, но это упоминание о фиолетовом свете на чердаке имело ужасающее значение. Это было мерцающее свечение, которое всегда играло вокруг старушки и маленького пушистого создания в тех легких, острых снах, которые предшествовали его погружению в неведомые бездны, и мысль о том, что бодрствующий человек может видеть это сновидческое свечение, была совершенно за гранью здравого смысла. Но откуда у этого парня взялась такая странная мысль? Неужели он сам не только ходил по дому во сне, но и разговаривал? Нет, сказал Джо, не говорил, но он должен это проверить. Возможно, Фрэнк Элвуд сможет ему что-нибудь рассказать, хотя ему и не хотелось спрашивать.

Лихорадка — безумные сны — сомнамбулизм — иллюзии звуков — влечение к точке на небе — и теперь подозрение на безумные разговоры во сне! Он должен прекратить учёбу, обратиться к неврологу и взять себя в руки. Поднявшись на второй этаж, он остановился у двери Элвуда, но увидел, что другого юноши нет. С неохотой он продолжил путь в свою мансардную комнату и сел в темноте.

Его взгляд по-прежнему был устремлен на юго-запад, но он также обнаружил, что внимательно прислушивается к каким-то звукам в закрытом чердачном помещении наверху, и почти представлял, что зловещий фиолетовый свет проникает сквозь крошечную трещину в низком, наклонном потолке.

В ту ночь, пока Гилман спал, фиолетовый свет обрушился на него с невероятной интенсивностью, и старая ведьма с маленьким пушистым существом — приближаясь ближе, чем когда-либо прежде — насмехались над ним нечеловеческими визгами и дьявольскими жестами. Он был рад погрузиться в смутно ревущую сумеречную бездну, хотя погоня за этими переливающимися пузырьковыми образованиями и этим калейдоскопическим маленьким многогранником была угрожающей и раздражающей. Затем произошел сдвиг: над ним и под ним нависли огромные сходящиеся плоскости скользкого вещества — сдвиг, который закончился вспышкой бреда и ослепительным вспышкой неизвестного, чуждого света, в котором желтый, кармин и индиго безумно и неразрывно смешивались.

Он полулежал на высокой, фантастически украшенной балюстрадами террасе над бескрайними джунглями причудливых, невероятных вершин, сбалансированных плоскостей, куполов, минаретов, горизонтальных дисков, покоящихся на вершинах, и бесчисленных форм еще большей дикости — некоторые из камня, некоторые из металла — которые великолепно сверкали в смешанном, почти обжигающем сиянии многоцветного неба.

Взглянув вверх, он увидел три огромных огненных диска, каждый разного оттенка и на разной высоте над бесконечно далеким изогнутым горизонтом невысоких гор. Позади него, насколько хватало глаз, возвышались ярусы более высоких террас. Город внизу простирался до предела видимости, и он надеялся, что оттуда не донесется ни звука.

Пол, с которого он легко поднялся, был выложен полированным камнем с прожилками, которые он не мог опознать, а плитки были вырезаны в причудливых угловатых формах, которые показались ему не столько асимметричными, сколько основанными на какой-то неземной симметрии, законы которой он не мог понять. Балюстрада была высотой по грудь, изящной и фантастически искусно выполненной, а вдоль перил через короткие промежутки располагались маленькие фигурки гротескного дизайна и изысканной работы.

Они, как и вся балюстрада, казались сделанными из какого-то блестящего металла, цвет которого невозможно было определить в этом хаосе смешанных сияний; и их природа совершенно не поддавалась предположению. Они представляли собой некий ребристый, бочкообразный объект с тонкими горизонтальными отростками, расходящимися спицами от центрального кольца, и с вертикальными бугорками или выступами из верхней части.

основание ствола. Каждый из этих выступов являлся центром системы из пяти длинных, плоских, треугольно сужающихся к концу рычагов, расположенных вокруг него, подобно щупальцам морской звезды.

Почти горизонтальная, но слегка изогнутая в сторону от центральной бочки. Основание нижней насадки было настолько тонко соединено с длинной рейкой, что несколько фигурок были отломаны и отсутствовали. Высота фигурок составляла около четырех с половиной дюймов, а заостренные руки обеспечивали им максимальный диаметр около двух с половиной дюймов.

Когда Гилман поднялся, плитка на ощупь показалась ему горячей босой. Он был совершенно один, и первым делом он подошел к балюстраде и с головокружением посмотрел вниз на бесконечный, циклопический город, расположенный почти в двух тысячах футов ниже. Прислушиваясь, он подумал, что из узких улочек внизу доносится ритмичная мешанина едва слышных музыкальных перезвонов, охватывающих широкий тональный диапазон, и ему хотелось разглядеть обитателей этого места. Через некоторое время это зрелище вызвало у него головокружение, так что он бы упал на тротуар, если бы инстинктивно не не схватился за блестящую балюстраду. Его правая рука легла на одну из выступающих фигур, прикосновение, казалось, слегка удержало его. Однако это было слишком для экзотической изящности металлической работы, и остроконечная фигура сломалась под его хваткой.

Все еще пребывая в полубессознательном состоянии, он продолжал крепко держать предмет, а другой рукой ухватился за свободное место на гладком периле.

Но тут его сверхчувствительные уши уловили что-то позади него, и он оглянулся через ровную террасу. К нему мягко, но без видимой скрытности, приближались пять фигур, две из которых были зловещей старухой и клыкастым, пушистым маленьким зверьком. Остальные три заставили его потерять сознание — это были живые существа высотой около восьми футов, по форме точно повторяющие шипастые изображения на балюстраде и передвигающиеся, подобно паукам, извиваясь нижними щупальцами, похожими на морские звезды.

Гилман проснулся в своей постели, весь в холодном поту, с жгучей болью в лице, руках и ногах. Вскочив на пол, он в спешке умылся и оделся, словно ему нужно было как можно быстрее выбраться из дома. Он не знал, куда хочет идти, но чувствовал, что снова придется пожертвовать учебой. Странное влечение к той точке на небе между Гидрой и Арго ослабло, но на его место пришло другое, еще более сильное. Теперь он чувствовал, что должен отправиться на север.

—бесконечно на север. Он боялся переходить мост, с которого открывался вид на пустынный остров в реке Мискатоник, поэтому пошел по мосту на Пибоди-авеню.

Он очень часто спотыкался, ибо его глаза и уши были прикованы к чрезвычайно высокой точке в бескрайнем голубом небе.

Примерно через час он взял себя в руки и увидел, что...

Вдали от города. Вокруг него простиралась безлюдная пустынная местность солончаков, а узкая дорога впереди вела в Иннсмут — этот древний, полузаброшенный город, который жители Аркхема почему-то не хотели посещать.

Хотя притяжение на север не ослабело, он сопротивлялся ему так же, как и другому притяжению, и в конце концов обнаружил, что может почти уравновесить одно с другим. Медленно возвращаясь в город и выпив кофе в кафе-мороженице, он дотащился до публичной библиотеки и бесцельно бродил по легким журналам. Однажды он встретил друзей, которые заметили, как странно он выглядит загорелым, но он не рассказал им о своей прогулке. В три часа он пообедал в ресторане, заметив тем временем, что притяжение либо ослабло, либо разделилось. После этого он коротал время на дешевом киносеансе, снова и снова пересматривая бессмысленное представление, не обращая на него никакого внимания.

Около девяти часов вечера он, бредя домой, наткнулся на старинный дом.

Джо Мазуревич бормотал невнятные молитвы, а Гилман поспешил в свою мансардную комнату, не остановившись, чтобы проверить, дома ли Элвуд. Когда он включил слабый электрический свет, его охватил шок. Он сразу увидел на столе нечто, чего там быть не должно, и второй взгляд не оставил места для сомнений. На боку — потому что оно не могло стоять самостоятельно — лежала экзотическая колючая фигура, которую в своем чудовищном сне он отломил от фантастической балюстрады. Ни одна деталь не отсутствовала. Ребристый, бочкообразный центр, тонкие, расходящиеся ветви, выступы на каждом конце и плоские, слегка изогнутые наружу ветви, похожие на морские звезды, расходящиеся от этих выступов — все было на месте. В электрическом свете цвет казался каким-то переливающимся серым с зелеными прожилками, и Гилман, несмотря на ужас и недоумение, смог разглядеть, что один из выступов заканчивался зазубренным сколом, соответствующим его прежнему месту крепления к перилам, напоминающим перила сновидений.

Лишь склонность к оцепенению мешала ему громко кричать. Это слияние сна и реальности было невыносимо. Все еще ошеломленный, он схватился за колючую штуковину и, пошатываясь, спустился вниз в покои хозяина Домбровского. По заплесневелым коридорам все еще разносились жалобные молитвы суеверного ткача, но Гилмана они теперь не раздражали. Хозяин вошел и приветливо поздоровался. Нет, он раньше не видел этой штуковины и ничего о ней не знал. Но его жена сказала, что нашла странную жестяную штуковину в одной из кроватей, когда убирала комнаты в полдень, и, возможно, дело было в этом. Домбровский позвал ее, и она, ковыляя, вошла.

Да, именно это она и нашла. Она обнаружила это в кровати молодого человека — на той стороне, что у стены. Это показалось ей очень странным, но, конечно, в комнате молодого человека было много странных вещей — книги, диковинки, картины и надписи на бумаге. Она, конечно, ничего об этом не знала.

Итак, Гилман снова поднялся по лестнице в смятении, убежденный, что либо все еще видит сон, либо его сомнамбулизм достиг невероятных пределов и привел его к бесчинствам в неизвестных местах. Откуда у него эта странная вещь? Он не помнил, чтобы видел ее в каком-либо музее в Аркхеме. Но она должна была где-то быть; и вид этой вещи, которую он схватил во сне, должно быть, вызвал у него странный сон о террасе с балюстрадами. На следующий день он сделает несколько очень осторожных запросов — и, возможно, обратится к неврологу.

Тем временем он пытался следить за своим сомнамбулизмом. Поднимаясь по лестнице и пересекая чердачное помещение, он посыпал мукой, которую одолжил у хозяина — откровенно признав, для чего она ему нужна. По пути он остановился у двери Элвуда, но обнаружил внутри кромешную тьму.

Войдя в свою комнату, он положил колючую штуковину на стол и, обессилев, лег, не раздеваясь, чтобы лечь. Из закрытого чердака над наклонным потолком ему показалось, что он слышит слабое царапание и шорох, но он был слишком дезориентирован, чтобы даже обратить на это внимание. Это загадочное притяжение с севера снова становилось очень сильным, хотя теперь казалось, что оно исходит из более низкого места в небе.

В ослепительном фиолетовом свете сна старуха и клыкастое, мохнатое существо снова появились, и с большей отчетливостью, чем когда-либо прежде.

На этот раз они действительно добрались до него, и он почувствовал, как иссохшие когти старухи вцепились в него. Его вытащили из постели в пустое пространство, и на мгновение он услышал ритмичный рев и увидел сумеречную аморфность неясных бездн, бурлящих вокруг него. Но этот миг был очень коротким, ибо вскоре он оказался в грубом, без окон маленьком помещении с грубыми балками и досками, поднимающимися к вершине прямо над его головой, и с причудливым наклонным полом под ногами. На этом полу стояли низкие стеллажи, полные книг разной степени древности и разрушения, а в центре находились стол и скамья, оба, по-видимому, прикрепленные к полу. На крышках стеллажей были расставлены небольшие предметы неизвестной формы и природы, и в пламенном фиолетовом свете Гилману показалось, что он увидел двойника того колючего образа, который так ужасно его озадачил. Слева пол резко обрывался, оставляя черную треугольную пропасть, из которой, после секундного сухого дребезжания, вскоре вылезло отвратительное маленькое пушистое существо с желтыми клыками и бородатым человеческим лицом.

Злобно ухмыляющаяся старуха все еще держала его, а за столом стояла фигура, которую он никогда прежде не видел — высокий, худой мужчина мертвенно-черного цвета, но без малейших признаков негроидных черт; совершенно без волос и бороды, и единственной его одеждой была бесформенная мантия из какого-то тяжелого материала.

Черная ткань. Его ноги были неразличимы из-за стола и скамьи, но, должно быть, он был обут, так как при каждом изменении положения раздавался щелчок. Мужчина не говорил и не выдавал никаких эмоций на своих маленьких, правильных чертах лица. Он лишь указал на книгу огромного размера, лежащую открытой на столе, в то время как знатная дама вложила огромное серое перо в правую руку Гилмана. Все было окутано гнетущим страхом, и кульминация наступила, когда мохнатое существо пробежало по одежде спящего до плеч, затем вниз по левой руке и, наконец, резко укусило его за запястье чуть ниже манжеты. Когда из раны хлынула кровь, Гилман потерял сознание.

Утром 22-го он проснулся с болью в левом запястье и увидел, что его манжета покрыта засохшей кровью. Воспоминания были очень смутными, но сцена с чернокожим в неизвестном пространстве запомнилась ему особенно ярко. Крысы, должно быть, укусили его во сне, что и стало кульминацией этого ужасного сна. Открыв дверь, он увидел, что мука на полу коридора осталась нетронутой, за исключением огромных отпечатков пальцев грубого типа, который жил в другом конце чердака. Значит, на этот раз он не ходил во сне. Но с этими крысами нужно было что-то делать. Он поговорит о них с хозяином. Он снова попытался заткнуть дыру у основания наклонной стены, вставив туда подсвечник, который казался подходящего размера. В ушах ужасно звенело, словно остаточные отголоски какого-то ужасного шума, услышанного во сне.

Принимая ванну и переодеваясь, он пытался вспомнить, что ему приснилось после сцены в залитом фиолетовым светом пространстве, но ничего определенного не складывалось в его сознании. Сама эта сцена, должно быть, соответствовала запечатанному чердаку над головой, который так яростно начал атаковать его воображение, но последующие впечатления были слабыми и расплывчатыми. Были намеки на смутные, сумеречные бездны и на еще более обширные, темные бездны за ними — бездны, в которых отсутствовали все четкие представления о форме. Его туда занесли скопления пузырьков и маленький многогранник, которые всегда преследовали его; но они, как и он сам, превратились в клочки молочного, едва светящегося тумана в этой дальней пустоте абсолютной черноты. Впереди двигалось нечто большее — более крупный сгусток, который время от времени сгущался в безымянные приближения формы, — и он подумал, что их продвижение происходило не по прямой линии, а скорее вдоль чуждых изгибов и спиралей какого-то эфирного вихря, подчиняющегося законам, неизвестным физике и математике любого мыслимого космоса. В конце концов, появились проблески огромных, прыгающих теней, чудовищного, полуакустического пульсирования и тонкого, монотонного перебора невидимой флейты — но это было всё. Гилман решил, что это последнее представление он почерпнул из того, что прочитал в «Некрономиконе» о безмозглых существах.

Существо Азатот, правящее всем временем и пространством с причудливо расположенного черного трона в центре Хаоса.

Когда кровь смыли, рана на запястье оказалась очень незначительной, и Гилман недоумевал, где находятся два крошечных прокола. Ему пришло в голову, что на покрывале, где он лежал, крови не было — что было очень странно, учитывая количество крови на его коже и манжете. Неужели он ходил во сне по своей комнате, и крыса укусила его, когда он сидел на каком-то стуле или замер в какой-то нелогичной позе? Он осмотрел каждый угол в поисках коричневых капель или пятен, но ничего не нашел. Лучше, подумал он, посыпать мукой комнату, а также дверь — хотя, в конце концов, никаких дополнительных доказательств его лунатизма не требовалось. Он знал, что ходит во сне, и теперь нужно было это прекратить. Он должен был попросить помощи у Фрэнка Элвуда. Этим утром странные космические толчки, казалось, ослабли, хотя их сменило другое, еще более необъяснимое ощущение. Это был смутный, настойчивый импульс улететь прочь от своего нынешнего положения, но в нем не было ни малейшего намека на конкретное направление, в котором он хотел лететь. Подняв на стол странное, колючее изображение, он почувствовал, что прежнее стремление на север немного усилилось; но даже в этом случае оно было полностью подавлено новым, более непонятным порывом.

Он отнёс колючее изображение в комнату Элвуда, с трудом сдерживая стоны ткацкого станка, доносившиеся с первого этажа. Слава богу, Элвуд был дома и, казалось, шевелился. Перед завтраком и походом в колледж у Гилмана было время немного поговорить, поэтому он поспешно рассказал о своих недавних снах и страхах. Хозяин отнёсся к нему с большим сочувствием и согласился, что нужно что-то предпринять. Он был потрясён измождённым, истощённым видом своего гостя и заметил странный, неестественно выглядящий солнечный ожог, о котором другие говорили на прошлой неделе. Однако сказать было нечего. Он не видел Гилмана во время лунатизма и понятия не имел, что это за странное изображение. Тем не менее, он слышал, как однажды вечером франко-канадец, живший чуть ниже Гилмана, разговаривал с Мазуревичем. Они рассказывали друг другу, как сильно боятся наступления Вальпургиевой ночи, до которой осталось всего несколько дней; и обменивались сочувственными замечаниями о бедном, обреченном молодом человеке.

Дероше, тот парень, который жил под комнатой Гилмана, рассказывал о ночных шагах, как босых, так и босых, и о фиолетовом свете, который он увидел однажды ночью, когда в страхе подкрался, чтобы заглянуть в замочную скважину комнаты Гилмана. Он не осмелился заглянуть, рассказал он Мазуревичу, после того как увидел этот свет сквозь щели вокруг двери. Были и тихие разговоры, и когда он начал описывать их, его голос понизился до едва слышного шепота.

Элвуд не мог понять, что свело этих суеверных существ с ума.

Они сплетничали, но предполагали, что их воображение было разбужено, с одной стороны, поздними часами жизни Гилмана, его сонными прогулками и разговорами, а с другой — близостью традиционно пугающего кануна Первомая. Было очевидно, что Гилман говорил во сне, и, очевидно, именно из подслушиваний Дерошера через замочную скважину распространилось обманчивое представление о фиолетовом свете сновидений.

Эти простые люди быстро приходили к выводу, что видели всё странное, о чём слышали. Что касается плана действий — Гилману лучше спуститься в комнату Элвуда и избегать сна в одиночестве. Элвуд, если проснётся, разбудит его всякий раз, когда начнёт говорить или вставать во сне. Очень скоро ему также нужно будет обратиться к специалисту. Тем временем они обойдут с изображением шипа различные музеи и некоторых профессоров, пытаясь установить его личность и заявив, что оно было найдено в общественном мусорном баке. Кроме того, Домбровский должен заняться отравлением крыс в стенах.

Воодушевленный общением с Элвудом, Гилман в тот день отправился на занятия.

Странные побуждения всё ещё тянули его, но он с немалым успехом мог их отгонять. В свободное время он показал свой странный образ нескольким профессорам, все они проявили к нему большой интерес, хотя никто из них не смог пролить свет на его природу или происхождение. Той ночью он спал на диване, который Элвуд попросил хозяина принести в комнату на втором этаже, и впервые за несколько недель полностью избавился от тревожных снов. Но лихорадка всё ещё не прошла, и нытье мастера по ремонту ткацкого станка оказывало тревожное влияние.

В течение следующих нескольких дней Гилман пользовался почти полной невосприимчивостью к болезненным проявлениям. По словам Элвуда, он не проявлял склонности к разговорам или пробуждению во сне; а тем временем хозяин дома повсюду рассыпал крысиный яд. Единственным тревожным моментом были разговоры среди суеверных иностранцев, чье воображение сильно разыгралось. Мазуревич постоянно пытался заставить его купить распятие и, наконец, насильно надел его, сказав, что оно было освящено добрым отцом Иваницким. Дероше тоже имел что сказать — он настаивал на том, что в первую и вторую ночи отсутствия Гилмана в пустой комнате над ним слышались осторожные шаги. Поль Чойнский подумал, что слышал звуки в коридорах и на лестнице по ночам, и утверждал, что его дверь осторожно проверяли, а миссис...

Домбровски поклялась, что впервые увидела Брауна Дженкина со времен Дня всех святых. Но такие наивные сообщения мало что значили, и Гилман позволил дешевому металлическому распятию без дела висеть на ручке комода своего хозяина.

В течение трёх дней Гилман и Элвуд обходили местные музеи в попытке идентифицировать странное изображение с шипами, но всегда безуспешно. Однако везде интерес был очень высок, поскольку это изображение было совершенно непривычным.

Это стало огромным вызовом научному любопытству. Одна из небольших расходящихся частей была отломана и подвергнута химическому анализу, и результат до сих пор обсуждается в университетских кругах. Профессор Эллери обнаружил в странном сплаве платину, железо и теллур; но вместе с ними были смешаны по меньшей мере три других элемента с высокой атомной массой, которые химия оказалась совершенно неспособна классифицировать. Они не только не соответствовали ни одному известному элементу, но даже не помещались в свободные места, зарезервированные для вероятных элементов в периодической системе. Тайна остается неразгаданной по сей день, хотя изображение выставлено в музее Мискатоникского университета.

Утром 27 апреля в комнате, где гостил Гилман, появилась свежая крысиная нора, но Домбровский заткнул её за день. Яд почти не действовал, следы царапания и шороха в стенах практически не исчезли. Элвуд поздно вечером отсутствовал, и Гилман ждал его. Он не хотел засыпать в комнате один — тем более что ему показалось, будто в вечерних сумерках он мельком увидел отвратительную старуху, образ которой так ужасно запечатлелся в его снах. Он гадал, кто она и что находилось рядом с ней, гремя жестяной банкой в мусорной куче у входа в грязный двор. Старуха, казалось, заметила его и злобно посмотрела на него — хотя, возможно, это было лишь его воображение.

На следующий день оба юноши чувствовали сильную усталость и знали, что с наступлением ночи будут спать как убитые. Вечером они сонно обсуждали математические исследования, которые так полностью и, возможно, пагубно захватили Гилмана, и рассуждали о связи с древней магией и фольклором, которая казалась столь мрачно вероятной. Они говорили о старой Кезии Мейсон, и Элвуд согласился, что у Гилмана были веские научные основания полагать, что она могла наткнуться на странную и важную информацию. Тайные культы, к которым принадлежали эти ведьмы, часто хранили и передавали удивительные секреты из древних, забытых эпох; и отнюдь не исключено, что Кезия действительно овладела искусством прохождения через пространственные врата. Традиция подчеркивает бесполезность материальных барьеров в остановке движений ведьмы; и кто может сказать, что лежит в основе старых рассказов о полетах на метлах по ночам?

Сможет ли современный студент когда-либо обрести подобные способности, опираясь исключительно на математические исследования, еще предстояло выяснить. Успех, добавил Гилман, может привести к опасным и немыслимым ситуациям; ведь кто может предсказать условия, царящие в соседнем, но обычно недоступном измерении? С другой стороны, живописные возможности были огромны. Время не может существовать в определенных поясах пространства, и, войдя в такой пояс и оставаясь в нем, можно было бы сохранить свою жизнь и старость на неопределенный срок, никогда не страдая от органического метаболизма или

Ухудшение состояния, за исключением незначительных изменений, произошедших во время посещений собственного или подобных ему планов бытия. Например, можно перейти в вневременное измерение и появиться в какой-то отдаленный период истории Земли, оставаясь таким же молодым, как и прежде.

Сложно было с уверенностью предположить, удавалось ли кому-либо когда-либо это сделать. Старые легенды туманны и неоднозначны, и в исторические времена все попытки преодолеть запретные преграды, казалось, осложнялись странными и ужасными союзами с существами и посланниками извне. Существовал извечный образ заместителя или посланника скрытых и ужасных сил — «Черный человек» из культа ведьм и «Ньярлатотеп» из Некрономикона . Существовала также загадочная проблема второстепенных посланников или посредников — квазиживотных и странных гибридов, которых легенда изображает как фамильяров ведьм. Когда Гилман и Элвуд удалились, слишком сонные, чтобы продолжать спорить, они услышали, как Джо Мазуревич, полупьяный, ввалился в дом, и содрогнулись от отчаянной дикости его жалобных молитв.

В ту ночь Гилман снова увидел фиолетовый свет. Во сне он слышал скрежет и грызение в перегородках и подумал, что кто-то неуклюже возился с защелкой. Затем он увидел старуху и маленькое пушистое существо, приближающихся к нему по ковру. Лицо старухи пылало нечеловеческим ликованием, а маленькое желтозубое чудовище насмешливо хихикнуло, указывая на тяжело спящего Элвуда на другом диване в другом конце комнаты. Паралич страха заглушил все попытки закричать. Как и прежде, отвратительная старуха схватила Гилмана за плечи, вырвав его из постели и унеся в пустоту. Снова перед ним промелькнула бесконечность воющих сумеречных бездн, но через секунду ему показалось, что он находится в темном, грязном, неизвестном переулке с зловонными запахами, где со всех сторон возвышались гниющие стены древних домов.

Впереди виднелся одетый в мантию чернокожий мужчина, которого он видел в смотровой площадке в другом сне, а с меньшего расстояния старуха манила его и властно гримасничала. Коричневый Дженкин с какой-то ласковой игривостью потирался о лодыжки чернокожего мужчины, которые были в значительной степени скрыты глубокой грязью. Справа был темный открытый дверной проем, на который чернокожий мужчина молча указал. В него вошла гримасничающая старуха, таща за собой Гилмана за рукав пижамы. Там были зловонные лестницы, которые зловеще скрипели, и на которых старуха, казалось, излучала слабый фиолетовый свет; и, наконец, дверь, ведущая с площадки. Старуха повозилась с защелкой и толкнула дверь, жестом приказав Гилману подождать, и исчезла в черном отверстии.

Чрезмерно чувствительные уши юноши уловили ужасный, сдавленный крик, и вскоре

Из комнаты вышла старуха, неся маленькую, безжизненную фигуру, которую она сунула в руки спящего, словно приказывая ему нести её. Вид этой фигуры и выражение её лица разрушили чары. Всё ещё слишком ошеломлённый, чтобы кричать, он безрассудно бросился вниз по отвратительной лестнице в грязь снаружи; остановился он только тогда, когда его схватил и задушил ожидавший его чернокожий мужчина. Когда сознание начало угасать, он услышал слабое, пронзительное чириканье клыкастого, крысоподобного чудовища.

Утром 29-го Гилман проснулся в вихре ужаса. В тот же миг, как он открыл глаза, он понял, что что-то ужасно не так: он снова оказался в своей старой мансардной комнате с наклонными стенами и потолком, раскинувшись на теперь уже неубранной кровати. У него необъяснимо болело горло, и, пытаясь сесть, он с нарастающим ужасом увидел, что его ноги и пижамные штаны покрыты засохшей грязью. На данный момент его воспоминания были безнадежно смутными, но он знал, что, по крайней мере, он, должно быть, ходил во сне.

Элвуд был слишком погружен в сон, чтобы услышать и остановить его. На полу были разбросаны грязные отпечатки, но, как ни странно, они не доходили до двери. Чем больше Гилман рассматривал их, тем страннее они казались; помимо тех, которые он мог узнать как свои, были и более мелкие, почти круглые отметины — такие, какие могли бы оставлять ножки большого стула или стола, только большинство из них были разделены пополам. Также были какие-то странные грязные крысиные следы, ведущие из свежей норы обратно в нее. Полное недоумение и страх сойти с ума охватили Гилмана, когда он, шатаясь, подошел к двери и увидел, что снаружи нет грязных отпечатков. Чем больше он вспоминал свой ужасный сон, тем сильнее его охватывал ужас, и его отчаяние усиливалось, когда он услышал, как Джо Мазуревич печально бормочет двумя этажами ниже.

Спустившись в комнату Элвуда, он разбудил все еще спящего хозяина и начал рассказывать, как он здесь оказался, но Элвуд не мог составить ни малейшего представления о том, что могло произойти на самом деле. Где мог быть Гилман, как он вернулся в свою комнату, не оставив следов в коридоре, и как грязные, похожие на мебель отпечатки смешались с его собственными в мансардной комнате, — все это было совершенно не поддается объяснению. А еще были эти темные, багровые следы на его горле, как будто он пытался задушить себя. Он поднес к ним руки, но обнаружил, что они даже приблизительно не подходят. Пока они разговаривали, Дерошер заглянул и сказал, что слышал ужасный грохот над головой в темные предрассветные часы. Нет, после полуночи на лестнице никого не было — хотя незадолго до полуночи он слышал слабые шаги на мансарде и осторожно спускающиеся ступени, которые ему не понравились. Это, добавил он, очень неподходящее время года для Аркхема. Молодому человеку лучше было бы обязательно надеть распятие, подаренное ему Джо Мазуревичем. Даже днем было небезопасно, ведь после рассвета...

В доме раздавались странные звуки, особенно тонкий, детский всхлип, наспех прерванный.

В то утро Гилман механически посещал занятия, но совершенно не мог сосредоточиться на учёбе. Его охватило ужасное чувство тревоги и ожидания, и казалось, он ждал какого-то сокрушительного удара. В полдень он пообедал в университетской столовой, взяв газету с соседнего места, пока ждал десерт. Но десерт он так и не съел; заметка на первой странице газеты оставила его вялым, с безумным взглядом, и он смог лишь расплатиться и, шатаясь, вернуться в комнату Элвуда.

Накануне вечером в Орнс-Гангвей произошло странное похищение, и двухлетний ребенок грубоватой работницы прачечной по имени Анастасия Волейко полностью исчез из виду. Мать, по-видимому, уже некоторое время опасалась этого события; но причины, которые она называла для своего страха, были настолько гротескными, что никто не воспринимал их всерьез. Она говорила, что видела Брауна Дженкина в этом месте время от времени с начала марта и по его гримасам и хихиканью знала, что маленького Ладислава, должно быть, собираются принести в жертву на ужасном шабаше в Вальпургиеву ночь. Она попросила свою соседку Мэри Чанек переночевать в комнате и попытаться защитить ребенка, но Мэри не осмелилась. Она не могла сказать в полицию, потому что они никогда не верили в подобные вещи. Детей похищали таким образом каждый год, сколько она себя помнит. А ее друг Пит Стовацки не хотел помогать, потому что все равно хотел избавиться от ребенка.

Но что повергло Гилмана в холодный пот, так это рассказ двух гуляк, проходивших мимо входа в проход сразу после полуночи. Они признались, что были пьяны, но оба поклялись, что видели, как в темный коридор украдкой вошла троица в безумной одежде. По их словам, там были огромный негр в плаще, маленькая старушка в лохмотьях и молодой белый мужчина в ночной рубашке. Старушка тащила юношу, а у ног негра ручная крыса терлась и вертелась в коричневой грязи.

Гилман весь день просидел в оцепенении, и Элвуд, который тем временем ознакомился с газетами и на их основе сделал ужасные предположения, застал его в таком же состоянии, когда вернулся домой. На этот раз ни один из них не мог не сомневаться, что вокруг них назревает нечто ужасно серьезное. Между кошмарными фантазмами и реальностью объективного мира кристаллизовалась чудовищная и немыслимая связь, и только невероятная бдительность могла предотвратить еще более ужасные события. Гилману рано или поздно нужно обратиться к специалисту, но не сейчас, когда все газеты полны сообщений об этом похищении.

Что же на самом деле произошло, оставалось мучительно неясным, и на мгновение Гилман и Элвуд обменялись шепотом самыми невероятными теориями.

Неужели Гилман неосознанно добился большего успеха, чем предполагал, в своих исследованиях космоса и его измерений? Неужели он действительно выскользнул за пределы нашей сферы в неведомые и невообразимые точки? Где — если вообще где-либо — он был в те ночи демонического отчуждения? Ревущие сумеречные бездны — зеленый склон холма — раскаленная терраса — притяжение звезд — абсолютный черный вихрь — черный человек — грязный переулок и лестница — старая ведьма и клыкастый, мохнатый ужас — скопления пузырей и маленький многогранник — странный солнечный ожог — рана на запястье — необъяснимое изображение — грязные ноги

— Следы на горле — рассказы и страхи суеверных иностранцев — что всё это означало? В какой степени законы здравомыслия могли применяться в таком случае?

В ту ночь ни один из них не спал, но на следующий день оба прогуляли уроки и задремали. Это было 30 апреля, и с наступлением сумерек должно было наступить адское время шабаша, которого боялись все иностранцы и суеверные старики. Мазуревич вернулся домой в шесть часов и сказал, что люди на мельнице шепчутся, что Вальпургие гуляния пройдут в темном ущелье за Луговым холмом, где стоит старый белый камень в месте, странным образом лишенном всякой растительности. Некоторые из них даже сообщили в полицию и посоветовали им поискать там пропавшего ребенка Волейко, но они не верили, что что-то будет сделано. Джо настоял, чтобы бедный молодой человек надел свой крест на никелевой цепочке, и Гилман надел его и спрятал под рубашку, чтобы подыграть парню.

Поздней ночью двое юношей дремали в своих креслах, убаюканные ритмичным песнопением ткача, стоявшего этажом ниже. Гилман слушал, кивая, его необычайно обостренный слух, казалось, пытался уловить какой-то едва различимый, пугающий шепот за шумом старинного дома.

нездоровые воспоминания о событиях, описанных в Некрономиконе и Черной книге, и он обнаружил, что покачивается в такт безумным ритмам, которые, как говорили, относятся к самым мрачным обрядам Шабаша и имеют происхождение вне времени и пространства, которые мы понимаем.

Вскоре он понял, что именно прислушивается — адское пение участников празднества в далекой черной долине. Откуда он так много знал о том, чего они ожидали? Откуда он знал время, когда Нахаб и ее послушник должны были нести переполненную чашу, которая последует за черным петухом и черным козлом? Он увидел, что Элвуд заснул, и попытался позвать его. Однако что-то перекрыло ему горло. Он не был сам себе хозяином. Неужели он все-таки подписал книгу черного человека?

Затем его лихорадочный, обостренный слух уловил далекие, доносившиеся с ветром ноты. Они доносились за много миль холмов, полей и переулков, но он все равно их узнал. Должно быть, костры зажжены, и танцоры начинают выступать. Как он мог удержаться? Что же его так зацепило? Математика.

—фольклор—дом—старая Кезия—Браун Дженкин… и вот он увидел свежую крысиную нору в стене возле своего дивана. Над далеким пением и молитвами Джо Мазуревича доносился другой звук — тихий, решительный скрежет в перегородках. Он надеялся, что электрический свет не погаснет. Затем он увидел в крысиной норе маленькое клыкастое бородатое личико…

Проклятое маленькое личико, которое, как он наконец понял, так поразительно, насмешливо напоминало старую Кезию, — и он услышал слабый шорох в дверь.

Перед ним вспыхнули кричащие сумеречные бездны, и он почувствовал себя беспомощным в бесформенных объятиях переливающихся пузырьковых образований. Впереди мчался маленький калейдоскопический многогранник, и по всей бурлящей пустоте усиливался и ускорялся смутный тональный рисунок, который, казалось, предвещал некую невыразимую и невыносимую кульминацию. Казалось, он знал, что грядёт — чудовищный взрыв вальпургиева ритма, в космическом тембре которого будут сконцентрированы все первозданные, конечные пространственно-временные бурления, скрывающиеся за скоплениями материальных сфер и порой вырывающиеся в размеренные отголоски, едва проникающие в каждый слой сущности и придающие ужасающее значение определённым страшным периодам во всех мирах.

Но всё это исчезло в одно мгновение. Он снова оказался в тесном, залитом фиолетовым светом пространстве с наклонным полом, низкими стеллажами со старинными книгами, скамьей и столом, странными предметами и треугольной пропастью с одной стороны. На столе лежала маленькая белая фигурка — младенец, без одежды и без сознания.

По другую сторону стояла чудовищная, ухмыляющаяся старуха с блестящим ножом в гротескной рукоятке в правой руке и странной по размерам бледно-металлической чашей, покрытой причудливыми чеканными узорами и имеющей изящные боковые ручки, в левой. Она произносила какой-то ритуальный кваканье на языке, которого Гилман не понимал, но который казался чем-то осторожно цитируемым из Некрономикона .

Когда картина прояснилась, он увидел, как старая ведьма наклонилась вперед и протянула пустую чашу через стол — и, не в силах сдержать движения, потянулся далеко вперед и взял ее обеими руками, заметив при этом ее относительную легкость. В тот же миг отвратительная фигура Брауна Дженкина взобралась на край треугольной черной пропасти слева от него. Ведьма жестом показала ему, чтобы он держал чашу в определенном положении, пока она

Она подняла огромный, отвратительный нож над маленькой белой жертвой так высоко, как только могла дотянуться ее правая рука. Клыкастое, мохнатое существо начало щебетать, продолжая неизвестный ритуал, в то время как ведьма хрипло отвечала ей. Гилман почувствовал, как его психическое и эмоциональное паралич пронзило мучительное, пронзительное отвращение, и легкая металлическая чаша задрожала в его руке. Секунду спустя движение ножа вниз полностью разрушило заклинание, и он уронил чашу с оглушительным звоном, похожим на звон колокола, а его руки отчаянно бросились в атаку, пытаясь остановить чудовищное деяние.

В одно мгновение он, осторожно продвигаясь по наклонному полу вокруг края стола, вырвал нож из когтей старухи, и тот с грохотом перелетел через край узкой треугольной пропасти. Однако в следующее мгновение ситуация изменилась: эти смертоносные когти крепко вцепились ему в горло, а морщинистое лицо исказилось от безумной ярости. Он почувствовал, как цепочка дешевого распятия впивается ему в шею, и, находясь в опасности, задумался, как вид самого предмета повлияет на это злобное существо.

Ее сила была поистине сверхчеловеческой, но, пока она продолжала задыхаться, он слабо потянулся рукой из-под рубашки и вытащил металлический символ, разорвав цепочку и освободив ее.

При виде устройства ведьма, казалось, охватила паника, и ее хватка ослабла на достаточное время, чтобы дать Гилману шанс полностью сломать его. Он выдернул стальные когти из своей шеи и стащил бы ведьму за край пропасти, если бы когти не набрали новую силу и не сомкнулись снова. На этот раз он решил ответить тем же, и его руки потянулись к горлу существа. Прежде чем она увидела, что он делает, он обмотал цепь распятия вокруг ее шеи, а мгновение спустя затянул ее достаточно сильно, чтобы перекрыть ей дыхание. Во время ее последней борьбы он почувствовал, как что-то укусило его за лодыжку, и увидел, что Браун Дженкин пришел ей на помощь.

Одним яростным ударом ноги он сбросил болезненную энергию за край пропасти и услышал, как она тихонько хнычет где-то глубоко внизу.

Убил ли он старуху, он не знал, но позволил ей лечь на пол там, где она упала. Затем, отвернувшись, он увидел на столе зрелище, которое едва не оборвало последнюю нить его рассудка. Коричневый Дженкин, крепкий, как сухожилия, с четырьмя крошечными руками демонической ловкости, был занят, пока ведьма душила его, и его усилия были тщетны. То, что он предотвратил от ножа, повредившего грудь жертвы, желтые клыки мохнатой кощунственности сделали с запястьем — и чаша, совсем недавно стоявшая на полу, теперь стояла полная рядом с маленьким безжизненным телом.

В своем бреду-сне Гилман услышал адское, инопланетное пение...

Саббат приближался издалека, и он знал, что чернокожий должен быть там. Смешанные воспоминания перемешались с его математическими расчетами, и он верил, что его подсознание хранит углы, необходимые ему, чтобы вернуться в обычный мир — впервые в одиночку и без посторонней помощи. Он был уверен, что находится в вечно запечатанном чердаке над своей комнатой, но сомневался, сможет ли он когда-нибудь выбраться через наклонный пол или давно закрытый выход. Кроме того, разве побег из чердака снов не приведет его лишь в дом снов — аномальную проекцию того самого места, которое он искал? Он был совершенно сбит с толку связью между сном и реальностью во всех своих переживаниях.

Прохождение сквозь смутные бездны будет ужасающим, ибо вальпургиев ритм будет вибрировать, и наконец ему придётся услышать тот доселе скрытый космический пульс, которого он так смертельно боялся. Даже сейчас он мог уловить низкое, чудовищное дрожание, темп которого он слишком хорошо подозревал. Во время Шабаша оно всегда нарастало и проникало в миры, призывая посвящённого к безымянным ритуалам. Половина песнопений Шабаша была построена на этом едва слышимом пульсировании, которое ни одно земное ухо не могло выдержать в его открытой пространственной полноте. Гилман также задавался вопросом, сможет ли он довериться своему инстинкту, чтобы тот вернул его в нужную часть пространства. Как он мог быть уверен, что не приземлится на залитом зелёным светом склоне далёкого мира, на мозаичной террасе над городом щупальцеобразных чудовищ где-то за пределами галактики, или в спиральных чёрных вихрях той абсолютной пустоты Хаоса, где правит безмозглый демон-султан Азатот?

Прямо перед тем, как он совершил прыжок, фиолетовый свет погас, и он погрузился в кромешную тьму. Ведьма — старая Кезия — Нахав — это, должно быть, означало её смерть.

И, смешавшись с далёким пением Шабаша и хныканьем Брауна Дженкина в бездне внизу, он подумал, что слышит ещё один, более дикий вой из неизвестных глубин. Джо Мазуревич — молитвы против Ползучего Хаоса теперь превращаются в необъяснимо торжествующий вопль — миры сардонической реальности, вторгающиеся в вихри лихорадочного сна — Иа! Шуб-Ниггурат! Козел с тысячей детёнышей…

Они нашли Гилмана на полу его старой мансардной комнаты, расположенной под странным углом, задолго до рассвета, потому что ужасный крик тут же привлек Десрошера, Чойнского, Домбровского и Мазуревича и даже разбудил крепко спящего Элвуда в кресле. Он был жив, с открытыми, широко раскрытыми глазами, но, казалось, почти не осознавал происходящего. На его горле были следы рук убийцы, а на левой лодыжке — ужасный укус крысы. Его одежда была сильно помята, а распятия Джо не было. Элвуд дрожал, боясь даже предположить, какую новую форму приняло лунатизм его друга.

Мазуревич выглядел полуошеломленным из-за «знака», который, по его словам, он получил в ответ на свои молитвы, и он отчаянно перекрестился, когда из-за наклонной перегородки послышались визг и скуление крысы.

Когда сновидец устроился на кушетке в комнате Элвуда, они позвали доктора Малковски — местного врача, который не стал бы рассказывать истории, которые могли бы оказаться неловкими, — и тот сделал Гилману две инъекции, от которых тот расслабился, погрузившись в состояние, похожее на естественную сонливость. В течение дня пациент временами приходил в себя и бессвязно шептал Элвуду свой новый сон. Это был мучительный процесс, и в самом начале он выявил новый и тревожный факт.

Гилман, чьи уши еще совсем недавно отличались необычайной чувствительностью, теперь был совершенно глух. Доктор Малковски, которого поспешно вызвали снова, сказал Элвуду, что обе барабанные перепонки разорваны, словно от удара какого-то оглушительного звука, интенсивность которого превосходит всякое человеческое понимание и выносливость. Как такой звук мог быть услышан в последние несколько часов, не разбудив всю долину Мискатоник, честному врачу было нелегко объяснить.

Элвуд записал свою часть беседы на бумаге, что позволило поддерживать довольно лёгкую связь. Никто из них не знал, что и думать обо всём этом хаосе, и решил, что лучше будет как можно меньше об этом думать. Однако оба согласились, что должны покинуть этот старый и проклятый дом, как только это будет возможно. Вечерние газеты писали о полицейском рейде на любопытных гуляк в овраге за Медоу-Хилл незадолго до рассвета и упоминали, что белый камень там был объектом давних суеверий. Никого не поймали, но среди разбегающихся беглецов мелькнул огромный негр. В другой колонке сообщалось, что никаких следов пропавшего ребёнка Ладисласа Волейко не найдено.

Кульминацией ужаса стало то самое событие той же ночью. Элвуд никогда этого не забудет и был вынужден пропустить остаток семестра в колледже из-за последовавшего нервного срыва. Весь вечер ему казалось, что он слышит крыс в перегородках, но он не обращал на них особого внимания. Затем, уже после того, как они с Гилманом легли спать, раздался ужасный вой. Элвуд вскочил, включил свет и бросился к дивану своего гостя. Тот издавал звуки поистине нечеловеческой природы, словно его мучили какие-то неописуемые муки. Он корчился под одеялом, и на нем начало появляться большое красное пятно.

Элвуд едва осмеливался прикоснуться к нему, но постепенно крики и извивания утихли. К этому времени Домбровский, Чойнский, Дерошер,

Мазуревич и квартирант с верхнего этажа толпились в дверном проеме, а домовладелец отправил свою жену позвонить доктору Малковскому.

Все завизжали, когда из-под окровавленного одеяла внезапно выскочило большое, похожее на крысу существо и промчалось по полу к свежей открытой норе неподалеку. Когда прибыл доктор и начал откидывать эти ужасные одеяла, Уолтер Гилман был мертв.

Было бы варварством ограничиваться лишь предположением о причинах смерти Гилмана. Его тело было словно пронизано туннелем — что-то вырвало ему сердце. Домбровски, обезумевший от неудач своих постоянных попыток отравления крыс, отбросил все мысли о своей аренде и через неделю переехал со всеми своими пожилыми квартирантами в обшарпанный, но менее старый дом на Уолнат-стрит. Самым большим испытанием на некоторое время было заставить замолчать Джо Мазуревича; этот угрюмый мастер по ремонту ткацких станков никогда не мог оставаться трезвым и постоянно ныл и бормотал о призрачных и ужасных вещах.

Похоже, в ту последнюю ужасную ночь Джо наклонился, чтобы посмотреть на багровые крысиные следы, ведущие от дивана Гилмана к расположенной рядом норе. На ковре они были очень нечеткими, но между краем ковра и плинтусом находился кусок незакрепленного напольного покрытия. Там Мазуревич обнаружил нечто чудовищное — или ему так показалось, потому что никто другой не мог с ним согласиться, несмотря на неоспоримую странность отпечатков. Следы на полу, безусловно, сильно отличались от обычных крысиных отпечатков, но даже Чойнский и Дероше не признали бы, что они похожи на отпечатки четырех крошечных человеческих рук.

Дом больше никогда не сдавали в аренду. Как только Домбровский покинул его, на него начала сгущаться пелена окончательного запустения, поскольку люди избегали его как из-за прежней репутации, так и из-за нового зловонного запаха. Возможно, крысиный яд бывшего хозяина все-таки подействовал, потому что вскоре после его отъезда дом стал источником неприятностей для соседей. Санитарные работники обнаружили источник запаха в закрытых помещениях над и рядом с восточной мансардной комнатой и пришли к выводу, что количество мертвых крыс должно быть огромным. Однако они решили, что нет смысла вскрывать и дезинфицировать давно запечатанные помещения; ведь запах скоро исчезнет, а местность не отличалась особой чистоплотностью. Действительно, всегда ходили смутные местные рассказы о необъяснимых зловониях наверху в Доме Ведьмы сразу после Первомая и Хэллоуина. Соседи с недовольством смирились с бездействием, но этот запах, тем не менее, добавил дому еще один аргумент против его использования. Ближе к концу дом был признан непригодным для проживания строительным инспектором.

Мечты Гилмана и связанные с ними обстоятельства никогда не были...

объяснил. Элвуд, чьи мысли по поводу всего этого эпизода порой почти сводят с ума, вернулся в колледж следующей осенью и окончил его в июне того же года. Он обнаружил, что призрачные сплетни в городе значительно поутихли, и это действительно так — несмотря на некоторые сообщения о призрачном хихиканье в заброшенном доме, которое продолжалось почти столько же, сколько и само это здание.

—С момента смерти Гилмана никаких новых появлений ни старой Кезии, ни Брауна Дженкина не слышно. К счастью, Элвуда не было в Аркхеме в тот поздний год, когда некоторые события внезапно возобновили местные слухи о древних ужасах. Конечно, он узнал об этом позже и пережил невыразимые муки мрачных и сбивчивых предположений; но даже это было не так плохо, как реальная близость и несколько возможных видения.

В марте 1931 года сильный шторм разрушил крышу и огромную дымоходную трубу пустующего Дома Ведьмы, так что груда осыпающихся кирпичей, почерневшая, покрытая мхом черепица, гниющие доски и бревна обрушились на чердак и проломили пол. Весь чердачный этаж был завален обломками, но никто не удосужился прикоснуться к этому беспорядку до неизбежного сноса ветхого здания. Этот последний шаг был сделан в декабре следующего года, и именно когда старая комната Гилмана была расчищена неохотными, опасающимися рабочими, начались сплетни.

Среди мусора, проломившего старый наклонный потолок, было несколько вещей, которые заставили рабочих остановиться и вызвать полицию.

Позже полиция, в свою очередь, вызвала коронера и нескольких профессоров из университета. Были обнаружены кости — сильно раздробленные и расщепленные, но явно распознаваемые как человеческие, — чья явно современная датировка загадочным образом противоречила отдаленному периоду, когда их единственное возможное местонахождение, низкий чердак с наклонным полом, предположительно был закрыт для любого доступа людей. Врач коронера решил, что некоторые кости принадлежали маленькому ребенку, в то время как другие — найденные среди обрывков гнилой коричневатой ткани —

Она принадлежала довольно миниатюрной, искривлённой самке преклонного возраста. Тщательный просеивание обломков также выявило множество крошечных костей крыс, застрявших под обломками, а также кости более старых крыс, изгрызённые мелкими клыками, что время от времени вызывало споры и размышления.

Среди других найденных предметов были смешанные фрагменты множества книг и бумаг, а также желтоватая пыль, оставшаяся после полного распада еще более старых книг и бумаг. Все они, без исключения, по-видимому, были связаны с черной магией в ее самых продвинутых и ужасных формах; а очевидно недавняя датировка некоторых предметов до сих пор остается загадкой, столь же неразгаданной, как и датировка костей современного человека. Еще большей загадкой является абсолютная однородность найденных фрагментов.

Архаичные надписи обнаружены на самых разных бумагах, состояние и водяные знаки которых указывают на разницу в возрасте не менее 150-200 лет. Однако для некоторых величайшей загадкой является разнообразие совершенно необъяснимых предметов.

—предметы, формы, материалы, виды исполнения и назначение которых не поддаются никаким догадкам, — найденные разбросанными среди обломков в явно различном состоянии повреждений. Одна из таких вещей, которая глубоко взволновала нескольких профессоров Мискатоникского колледжа, — это сильно поврежденное чудовище, явно напоминающее странное изображение, которое Гилман передал в музей колледжа, за исключением того, что оно больше, изготовлено из какого-то необычного голубоватого камня вместо металла и имеет необычный угловатый постамент с неразборчивыми иероглифами.

Археологи и антропологи до сих пор пытаются объяснить причудливые узоры, выцарапанные на раздавленной чаше из легкого металла, внутренняя сторона которой при обнаружении была покрыта зловещими коричневыми пятнами. Иностранцы и доверчивые бабушки одинаково болтливы по поводу современного никелевого распятия со сломанной цепочкой, вкрапленного в мусор и с дрожанием опознанного Джо Мазуревичем как того самого, которое он подарил бедному Гилману много лет назад. Некоторые считают, что это распятие было затащено на запечатанный чердак крысами, другие думают, что оно все время лежало на полу в каком-то углу старой комнаты Гилмана. А у третьих, включая самого Джо, есть теории, слишком дикие и фантастические, чтобы им можно было поверить.

Когда снесли наклонную стену комнаты Гилмана, в некогда герметичном треугольном пространстве между этой перегородкой и северной стеной дома оказалось гораздо меньше строительного мусора, даже по отношению к его размеру, чем в самой комнате; хотя там был ужасающий слой старых материалов, который парализовал рабочих, занимавшихся демонтажем. Короче говоря, пол представлял собой настоящий костницу костей маленьких детей — некоторые из них были относительно новыми, но другие уходили в бесконечное множество времен, настолько далеких, что разрушение было почти полным.

На этом толстом слое кости покоился нож огромных размеров, явно древнего происхождения, с гротескным, витиеватым и экзотическим дизайном, а над ним была навалена груда обломков.

Среди обломков, застряв между упавшей доской и кучей цементированных кирпичей из разрушенной дымоходной трубы, находился предмет, которому суждено было вызвать в Аркхеме больше недоумения, скрытого страха и откровенных суеверий, чем что-либо еще, обнаруженное в этом проклятом здании с привидениями. Этим предметом был частично раздавленный скелет огромной больной крысы, аномалии формы которой до сих пор являются предметом споров и источником необычайной сдержанности среди сотрудников кафедры сравнительной анатомии Мискатоникского университета. Очень мало информации об этом скелете просочилось в прессу, но рабочие, которые его нашли, шепчутся в шоке о длинных коричневых волосках, которыми он был покрыт.

связанный.

Ходят слухи, что кости крошечных лапок указывают на хватательные свойства, более характерные для миниатюрной обезьяны, чем для крысы; а маленький череп с его свирепыми желтыми клыками представляет собой крайнюю аномалия, выглядя под определенными углами как миниатюрная, чудовищно деградировавшая пародия на человеческий череп. Рабочие крестились от ужаса, наткнувшись на это кощунство, но позже зажгли свечи благодарности в церкви Святого Станислава из-за пронзительного, призрачного хихиканья, которое, как им казалось, они больше никогда не услышат.

Вернуться к содержанию

То, что стоит на пороге

(1933)

Я.

Правда в том, что я шесть раз выстрелил в голову своему лучшему другу, и всё же я надеюсь этим заявлением показать, что я не его убийца. Сначала меня назовут сумасшедшим — ещё более сумасшедшим, чем тот человек, которого я застрелил в камере в санатории Аркхэм. Позже некоторые из моих читателей взвесят каждое из этих заявлений, сопоставят их с известными фактами и спросят себя, как я мог думать иначе, чем после того, как столкнулся с доказательствами этого ужаса — с тем существом на пороге.

До этого я тоже видел в диких историях, которые разыгрывал, лишь безумие.

Даже сейчас я задаюсь вопросом, не был ли я введен в заблуждение — или же я все-таки не сошел с ума. Я не знаю, но другие рассказывают странные вещи об Эдварде и Асенат Дерби, и даже невозмутимая полиция в отчаянии пытается объяснить тот последний ужасный визит. Они слабо пытаются придумать теорию о жуткой шутке или предупреждении уволенных слуг, но в глубине души знают, что правда гораздо ужаснее и невероятнее.

Поэтому я заявляю, что не убивал Эдварда Дерби. Скорее, я отомстил за него и тем самым очистил землю от ужаса, чье существование могло бы обрушить невыразимые ужасы на все человечество. Вблизи наших повседневных путей есть темные зоны тени, и время от времени какая-нибудь злая душа прорывается сквозь них. Когда это происходит, тот, кто знает, должен нанести удар, не осознавая последствий.

Я знаю Эдварда Пикмана Дерби всю его жизнь. Он был на восемь лет моложе меня и настолько одарён, что у нас было много общего с тех пор, как ему исполнилось восемь, а мне шестнадцать. Он был самым феноменальным ребёнком-учёным, которого я когда-либо знал, и в семь лет писал стихи мрачного, фантастического, почти болезненного характера, которые поражали окружающих его учителей. Возможно, его частное образование и избалованная изоляция как-то повлияли на его преждевременное расцветание. Будучи единственным ребёнком, он имел органические слабости, которые пугали его любящих родителей и заставляли их держать его прикованным к себе. Ему никогда не разрешали выходить на улицу без няни, и у него редко была возможность играть без ограничений с другими детьми. Всё это, несомненно, способствовало странной, скрытной внутренней жизни мальчика, где воображение было единственным путём к свободе.

Во всяком случае, его юношеские познания были поразительными и необычными; а его лёгкие сочинения так очаровали меня, несмотря на мой почтенный возраст. Примерно в то время у меня были склонности к искусству несколько гротескного характера, и я нашла в этом юном мальчике редкую родственную душу. За нашей общей любовью к теням и чудесам, несомненно, стоял древний, ветшающий и едва уловимо пугающий город, в котором мы жили — проклятый ведьмами, окутанный легендами Аркхэм, чьи покосившиеся, провисшие двускатные крыши и разрушающиеся георгианские балюстрады нависают веками рядом с мрачно бормочущей Мискатоникской рекой.

Со временем я обратился к архитектуре и отказался от своего проекта по иллюстрированию книги демонических стихов Эдварда, однако наше товарищество нисколько не ослабло. Необычный гений молодого Дерби развился поразительно, и в восемнадцать лет его собрание кошмарных лирических стихов произвело настоящую сенсацию, когда было издано под названием «Азатот и другие ужасы». Он был близким корреспондентом печально известного поэта-бодлера Жюстина Джеффри, автора « Людей Монолита» , который умер в 1926 году в сумасшедшем доме после посещения зловещей, непопулярной деревни в Венгрии.

Однако в самостоятельности и практических делах Дерби сильно отставал из-за чрезмерной опеки. Его здоровье улучшилось, но привычки детской зависимости были взращены излишней заботой родителей; поэтому он никогда не путешествовал один, не принимал самостоятельных решений и не брал на себя ответственность. С раннего возраста стало ясно, что он не сможет справиться с трудностями в бизнесе или профессиональной сфере, но семейное состояние было настолько значительным, что это не стало трагедией. Повзрослев, он сохранил обманчивую юношескую непосредственность. Светловолосый и голубоглазый, он обладал свежим детским цветом лица; его попытки отрастить усы были едва заметны. У него был мягкий и лёгкий голос, а его избалованная, неактивная жизнь придавала ему юношескую полноту, а не пузатость преждевременного среднего возраста. Он был высокого роста, и его красивое лицо сделало бы его выдающимся галантным джентльменом, если бы не его застенчивость, которая удерживала его в уединении и книжной жизни.

Каждое лето родители возили Дерби за границу, и он быстро улавливал поверхностные аспекты европейской мысли и стиля. Его таланты, подобные талантам По, все больше склонялись к декадентству, и в нем пробуждались другие художественные чувства и стремления. В те дни у нас были замечательные дискуссии. Я закончил Гарвард, учился в архитектурном бюро в Бостоне, женился и, наконец, вернулся в Аркхэм, чтобы заниматься своей профессией…

После того как мой отец переехал во Флориду по состоянию здоровья, мы поселились в семейном доме на улице Салтонстолл. Эдвард заходил почти каждый вечер, пока я не стал считать его членом семьи. У него была характерная манера звонить в дверной звонок или стучать в молоток, которая со временем превратилась в настоящий кодовый сигнал.

Поэтому после ужина я всегда прислушивался к знакомым трем быстрым движениям барабана, за которыми следовали еще два после паузы. Реже я бывал у него дома и с завистью разглядывал малоизвестные тома в его постоянно пополняющейся библиотеке.

Дерби учился в Мискатоникском университете в Аркхеме, поскольку родители не разрешали ему жить отдельно от них. Он поступил в шестнадцать лет и закончил обучение за три года, специализируясь на английской и французской литературе и получая высокие оценки по всем предметам, кроме математики и естественных наук. Он очень мало общался с другими студентами, хотя и с завистью смотрел на...

«Смелые» или «богемные» люди — чью поверхностно «умную» речь и бессмысленно ироничную позу он хотел бы перенять, и чье сомнительное поведение он хотел бы перенять.

Он стал почти фанатичным поклонником подземной магии, которой славилась и до сих пор славится библиотека Мискатоникского колледжа. Всегда обитавший на поверхности фантазии и странностей, теперь он глубоко погрузился в подлинные руны и загадки, оставленные сказочным прошлым для руководства или недоумения потомков. Он читал такие вещи, как ужасающая Книга Эйбона, « Неизведанные культы» фон Юнцта и запретный «Некрономикон» безумного араба Абдула Альхазреда, хотя и не говорил родителям, что видел их. Эдварду было двадцать лет, когда родился мой единственный ребенок, и он, казалось, был рад, когда я назвал новорожденного Эдвардом Дерби Аптоном в его честь.

К двадцати пяти годам Эдвард Дерби был необычайно образованным человеком и довольно известным поэтом и фантазёром, хотя отсутствие связей и обязанностей замедлило его литературный рост, сделав его произведения вторичными и чрезмерно книжными. Я, пожалуй, был его самым близким другом…

Я находил в нем неисчерпаемый источник важных теоретических знаний, а он, в свою очередь, полагался на меня в вопросах, которые не хотел обсуждать с родителями.

Он оставался холостым — скорее из-за застенчивости, инертности и родительской опеки, чем по собственному желанию, — и вращался в обществе лишь в самой незначительной и формальной степени. Когда началась война, и здоровье, и укоренившаяся робость заставили его остаться дома. Я отправился в Платтсбург за офицерским званием, но за границу так и не попал.

Шли годы. Мать Эдварда умерла, когда ему было тридцать четыре, и несколько месяцев он был недееспособен из-за какого-то странного психического расстройства. Однако отец увез его в Европу, и ему удалось выбраться из этого состояния без видимых последствий. После этого он, казалось, испытывал какое-то гротескное эйфорическое чувство, словно частичное освобождение от невидимого рабства. Несмотря на свой средний возраст, он начал общаться с более «продвинутой» студенческой тусовкой и присутствовал на некоторых крайне бурных мероприятиях — однажды даже заплатил немалую сумму.

шантаж (который он у меня одолжил), чтобы скрыть свое присутствие на одном мероприятии от отца. Некоторые слухи, шепотом распространявшиеся о буйной мискатоникской компании, были крайне странными. Ходили даже разговоры о черной магии и событиях, совершенно не поддающихся осмыслению.

II.

Эдварду было тридцать восемь, когда он познакомился с Асенат Уэйт. Ей, как я полагаю, тогда было около двадцати трех; она посещала специальный курс средневековой метафизики в Мискатоникском колледже. Дочь моего друга встречала ее раньше — в школе Холл в Кингспорте — и была склонна избегать ее из-за ее странной репутации. Она была темноволосой, невысокой и очень красивой, за исключением чрезмерно выпуклых глаз; но что-то в ее выражении отталкивало крайне чувствительных людей. Однако в основном именно ее происхождение и манера общения заставляли обычных людей избегать ее. Она была одной из Иннсмутских Уэйтов, и на протяжении поколений ходили мрачные легенды о разрушающемся, полузаброшенном Иннсмуте и его жителях. Существуют рассказы об ужасных сделках примерно в 1850 году и о странном элементе, «не совсем человечном», в древних семьях обветшалого рыбацкого порта — истории, которые могут придумать и повторить с должным внушением только старые янки.

Ситуацию Асенат усугубляло то, что она была дочерью Эфраима Уэйта — ребенком от его преклонного возраста и неизвестной жены, которая всегда ходила в вуали. Эфраим жил в полуразрушенном особняке на Вашингтон-стрит в Иннсмуте, и те, кто видел это место (жители Аркхема стараются избегать Иннсмута), утверждали, что чердачные окна всегда были заколочены, и что с наступлением вечера изнутри иногда доносились странные звуки. Старик, как известно, был в свое время выдающимся учеником магии, и легенда гласила, что он мог вызывать или усмирять штормы на море по своему желанию. Я видел его один или два раза в юности, когда он приезжал в Аркхем, чтобы почитать запрещенные фолианты в университетской библиотеке, и ненавидел его волчье, мрачное лицо с копной седой бороды. Он умер в безумии.

—при довольно странных обстоятельствах — незадолго до того, как его дочь (по его завещанию ставшая номинальной подопечной директора) поступила в школу Холл, но она была его прилежной ученицей и временами дьявольски на него походила.

Подруга, чья дочь училась в одной школе с Асенат Уэйт, повторила много любопытных вещей, когда начали распространяться слухи о знакомстве Эдварда с ней. Асенат, как оказалось, выдавала себя за какую-то волшебницу в школе и действительно, казалось, могла совершать весьма невероятные чудеса. Она утверждала, что умеет вызывать грозы, хотя ее кажущийся успех обычно объяснялся какой-то невероятной способностью к предсказанию. Все животные

Она явно недолюбливала его и могла заставить выть любую собаку определенными движениями правой руки. Бывали моменты, когда она демонстрировала обрывки знаний и речи, весьма необычные — и весьма шокирующие — для юной девушки; когда она пугала своих одноклассников ухмылками и подмигиваниями необъяснимого рода и, казалось, извлекала непристойную иронию из своего положения.

Однако наиболее необычными были хорошо задокументированные случаи её влияния на других людей. Она, без сомнения, была настоящим гипнотизером. Своеобразным взглядом на своего сокурсника она часто создавала у последнего отчетливое ощущение обмена личностями — как будто тот на мгновение оказывался в теле мага и мог смотреть через всю комнату на её настоящее тело, глаза которого горели и выражали чужеродное выражение. Асенат часто делала дикие заявления о природе сознания и о его независимости от физического тела — или, по крайней мере, от жизненных процессов физического тела. Однако её главным ярым утверждением было то, что она не мужчина; поскольку она верила, что мужской мозг обладает некоторыми уникальными и далеко идущими космическими силами. Обладая мужским мозгом, заявляла она, она могла бы не только сравняться, но и превзойти своего отца в овладении неведомыми силами.

Эдвард познакомился с Асенат на собрании «интеллигенции», проходившем в одной из студенческих комнат, и, когда пришел ко мне на следующий день, уже ни о чем другом не говорил. Он обнаружил, что она полна интересов и эрудиции, которые больше всего его увлекли, и, кроме того, был безумно очарован ее внешностью. Я никогда не видел эту молодую женщину и помнил лишь смутные упоминания о ней, но я знал, кто она. Казалось довольно прискорбным, что Дерби так взволнован ею; но я ничего не сказал, чтобы его обескуражить, поскольку увлечение процветает при наличии противодействия. Он сказал, что нет, упоминая ее отцу.

В последующие несколько недель я почти ничего не слышал, кроме рассказов Асената от молодого Дерби.

Другие же отмечали осеннюю галантность Эдуарда, хотя и соглашались, что он выглядел далеко не на свой возраст и совсем не казался неуместным в качестве эскорта для его странного божества. Он был лишь немного полноват, несмотря на свою лень и потакание своим желаниям, а на его лице не было ни единой морщины.

Асенат же, напротив, страдала от преждевременного появления морщин вокруг глаз, которые возникают из-за чрезмерной силы воли.

Примерно в это же время Эдвард привёл ко мне девушку, и я сразу понял, что его интерес отнюдь не был односторонним. Она постоянно смотрела на него с почти хищным видом, и я понял, что их близость не поддаётся распутыванию. Вскоре после этого ко мне пришёл старый мистер Дерби, которого я всегда уважал и которым восхищался. Он слышал рассказы о новом партнёре своего сына.

Дружба, и она вытянула всю правду из «мальчика». Эдвард собирался жениться на Асенат и даже присматривал дома в пригороде.

Зная о моем обычно большом влиянии на его сына, отец поинтересовался, смогу ли я помочь положить конец этой необдуманной истории; но я с сожалением выразил свои сомнения. На этот раз дело было не в слабой воле Эдварда, а в сильной воле женщины. Вечный ребенок перенес свою зависимость от родительского образа на новый, более сильный образ, и ничего с этим поделать нельзя было.

Свадьба состоялась месяц спустя — по просьбе невесты, её провёл мировой судья. Мистер Дерби, по моему совету, не возражал; и он, моя жена, мой сын и я присутствовали на короткой церемонии — другими гостями были буйные молодые люди из колледжа. Асенат купил старый дом Крауншилдов в деревне в конце Хай-стрит, и они планировали поселиться там после короткой поездки в Иннсмут, откуда должны были привезти трёх слуг, несколько книг и предметы домашнего обихода. Вероятно, не столько забота об Эдварде и его отце, сколько личное желание быть рядом с колледжем, его библиотекой и его компанией «изысканных людей» заставили Асената поселиться в Аркхеме вместо того, чтобы навсегда вернуться домой.

Когда Эдвард навестил меня после медового месяца, мне показалось, что он немного изменился. Асенат заставила его избавиться от незрелых усов, но дело было не только в этом. Он стал выглядеть более серьезным и задумчивым, его привычная детская надутость сменилась выражением, почти искренней грусти. Я не могла решить, нравится мне это изменение или нет.

Безусловно, в тот момент он выглядел более взрослым, чем когда-либо прежде.

Возможно, брак был к лучшему — разве смена зависимости не станет началом фактической нейтрализации, ведущей в конечном итоге к ответственной независимости? Он приехал один, потому что Асенат была очень занята. Она привезла из Иннсмута (Дерби вздрогнул, произнеся это название) огромное количество книг и оборудования и заканчивала реставрацию дома и территории Крауншилда.

Ее дом в этом городе был довольно тревожным местом, но некоторые предметы в нем научили его удивительным вещам. Теперь, когда Асенат давала ему наставления, он быстро продвигался в эзотерических знаниях. Некоторые из предложенных ею экспериментов были очень смелыми и радикальными — он не чувствовал себя вправе их описывать, — но он был уверен в ее силах и намерениях. Три слуги были очень странными: невероятно пожилая пара, которая была со старым Эфраимом и время от времени загадочно упоминала его и покойную мать Асенат, и смуглая молодая девушка с характерными аномалиями черт лица, от которой, казалось, постоянно исходил рыбный запах.

III.

В течение следующих двух лет я виделся с Дерби все реже и реже. Иногда проходила неделя без привычного стука в дверь; а когда он все-таки навещал меня — или когда, что случалось все реже, навещал я его — он был очень не расположен к разговорам на важные темы. Он стал скрывать свои оккультные занятия, которые раньше так подробно описывал и обсуждал, и предпочитал не говорить о жене. Она сильно постарела после замужества, и теперь — как ни странно — казалась старше его. На ее лице застыло самое сосредоточенное и решительное выражение, которое я когда-либо видел, и весь ее облик, казалось, приобрел смутную, необъяснимую отталкивающую привлекательность. Моя жена и сын заметили это так же, как и я, и мы все постепенно перестали навещать ее — за что, как признался Эдвард в один из своих по-мальчишески бестактных моментов, она была ему безмерно благодарна. Иногда Дерби отправлялись в длительные поездки — якобы в Европу, хотя Эдвард порой намекал на более малоизвестные места.

После первого года люди начали говорить об изменениях в Эдварде Дерби. Разговоры были очень непринужденными, поскольку изменения носили чисто психологический характер; но они поднимали некоторые интересные вопросы. Время от времени, казалось, Эдварда замечали с выражением лица и делающим вещи, совершенно несовместимые с его обычной вялой натурой. Например, хотя раньше он не умел водить машину, теперь его иногда видели, как он въезжал или выезжал со старой подъездной дорожки к дому Кроуниншилда на мощном «Пакарде» Асената, управляя им как настоящий мастер, и преодолевая дорожные заторы с мастерством и решимостью, совершенно чуждыми его привычному поведению. В таких случаях казалось, что он только что вернулся из какой-то поездки или только собирается в нее отправиться — какой именно, никто не мог догадаться, хотя он чаще всего предпочитал дорогу через Иннсмут.

Как ни странно, эта метаморфоза не казалась особенно приятной. Люди говорили, что в такие моменты он слишком похож на свою жену или на самого старого Эфраима Уэйта — или, возможно, эти моменты казались неестественными из-за своей редкости. Иногда, спустя несколько часов после начала поездки, он возвращался вялым, развалившись на заднем сиденье машины, пока за рулем явно сидел нанятый шофер или механик. Кроме того, его преобладающим видом на улицах во время сокращающегося круга социальных контактов (включая, надо сказать, его визиты ко мне) была прежняя нерешительность — безответственная детскость стала еще более выраженной, чем раньше. В то время как лицо Асената старело, лицо Эдварда — за исключением этих исключительных случаев — фактически расслабилось, приобретя некую преувеличенную незрелость, за исключением тех случаев, когда на нем мелькала нотка новой грусти или понимания. Это было действительно очень загадочно. Тем временем Дерби чуть не выпали из гей-круга колледжа — не из-за собственного отвращения, а мы

слышали, но потому что нечто в их нынешних исследованиях шокировало даже самых бессердечных из других декадентов.

На третьем году брака Эдвард начал открыто намекать мне на определенный страх и неудовлетворенность. Он позволял себе высказывать необдуманные замечания по разным поводам.

«Заходит слишком далеко» и мрачно рассуждал о необходимости «сохранить свою личность».

Сначала я игнорировала подобные упоминания, но со временем начала осторожно задавать ему вопросы, вспоминая рассказы дочери моей подруги о гипнотическом влиянии Асенат на других девочек в школе — о случаях, когда ученицы думали, что находятся в её теле и смотрят на себя через всю комнату.

Эти вопросы, казалось, одновременно встревожили его и огорчили, и однажды он пробормотал что-то о том, что позже мы серьезно поговорим.

Примерно в это же время умер старый мистер Дерби, за что я впоследствии был ему очень благодарен.

Эдвард был сильно расстроен, хотя и отнюдь не дезорганизован. Он удивительно мало виделся со своей матерью после свадьбы, поскольку Асенат сосредоточила в себе все его жизненно важное чувство семейной связи. Некоторые называли его бессердечным в этой утрате — особенно с тех пор, как в машине стали появляться эти бодрые и уверенные настроения. Теперь он хотел вернуться в старый особняк в Дерби, но Асенат настояла на том, чтобы остаться в доме Крауншилдов, к которому она хорошо приспособилась.

Вскоре после этого моя жена услышала любопытную вещь от подруги — одной из немногих, кто не бросил носить сандалии «Дерби». Она гуляла до конца Хай-стрит.

Она зашла к супругам и увидела, как из подъездной дорожки резко выехала машина, за рулем которой красовалось странно уверенное и почти насмешливое лицо Эдварда. Позвонив в звонок, она услышала от отвратительной девицы, что Асенат тоже ушла; но, уходя, случайно взглянула на дом. Там, у одного из окон библиотеки Эдварда, она увидела поспешно отстраненное лицо — лицо, выражение боли, поражения и тоскливой безнадежности которого было неописуемо трогательным. Это было невероятно, учитывая его обычно властный характер.

—Асената; однако звонивший поклялся, что в тот же миг из него смотрели печальные, затуманенные глаза бедного Эдварда.

Звонки Эдварда стали немного чаще, и его намеки иногда приобретали конкретные очертания. В то, что он говорил, нельзя было поверить, даже в старинном и окутанном легендами Аркхеме; но он излагал свои мрачные предания с такой искренностью и убедительностью, что хотелось опасаться за его рассудок. Он рассказывал об ужасных встречах в уединенных местах, о циклопических руинах в самом сердце лесов штата Мэн, под которыми огромные лестницы ведут в бездны ночных тайн, о сложных углах, ведущих сквозь невидимые стены в другие области пространства и времени, и об отвратительных обменах личностями, позволяющих проводить исследования в

Отдалённые и запретные места, на других мирах и в различных пространственно-временных континуумах.

Время от времени он подкреплял некоторые безумные намеки, демонстрируя предметы, которые меня совершенно озадачивали — неуловимо окрашенные и сбивающие с толку по текстуре объекты, подобных которым никогда не существовало на земле, чьи невероятные изгибы и поверхности не имели никакого мыслимого назначения и не подчинялись никакой мыслимой геометрии.

Эти вещи, говорил он, пришли «извне», и его жена знала, как их достать. Иногда — но всегда испуганным и двусмысленным шепотом — он намекал на что-то старое об Эфраиме Уэйте, которого изредка видел в университетской библиотеке в былые времена. Эти намеки никогда не были конкретными, но, казалось, вращались вокруг какого-то особенно ужасного сомнения в том, действительно ли старый волшебник мертв — как в духовном, так и в материальном смысле.

Порой Дерби резко обрывал свои откровения, и я задавался вопросом, могла ли Асенат на расстоянии уловить его речь и прервать разговор с помощью какого-то неизвестного телепатического гипноза — какой-то силы, подобной той, которую она демонстрировала в школе. Конечно, она подозревала, что он что-то мне рассказывает, потому что с течением недель она пыталась остановить его визиты словами и взглядами необъяснимой силы. Ему с трудом удавалось меня увидеть, потому что, хотя он и притворялся, что идет куда-то еще, какая-то невидимая сила обычно препятствовала его движениям или заставляла его на время забыть о своем пункте назначения. Его визиты обычно происходили, когда Асенат отсутствовала — «в своем собственном теле», как он однажды странно выразился. Она всегда узнавала об этом позже — слуги следили за его передвижениями, — но, очевидно, она считала нецелесообразным предпринимать что-либо радикальное.

IV.

В тот августовский день, когда я получил телеграмму из Мэна, Дерби был женат уже более трех лет. Я не видел его два месяца, но слышал, что он уехал «по делам». Асенат должна была быть с ним, хотя бдительные сплетники утверждали, что кто-то находится наверху, в доме, за окнами с двойными шторами. Они следили за покупками, сделанными слугами. И вот теперь городской шериф Чесункука телеграфировал о том, как из леса вывалился изможденный безумец, который, бредя, кричал мне о защите. Это был Эдвард — и он едва смог вспомнить свое имя, мое имя и адрес.

Чесункук расположен недалеко от самого дикого, самого густого и наименее исследованного лесного пояса в штате Мэн, и поездка туда заняла целый день лихорадочных перемещений по фантастическим и...

Добраться туда на машине было очень сложно из-за труднопроходимой местности. Я нашел Дерби в камере на городской ферме, он метался между безумием и апатией. Он сразу меня узнал и начал изливать в мою сторону бессмысленный, полубессвязный поток слов.

«Дэн, ради Бога! Яма шогготов! Вниз по шести тысячам ступеней… мерзость мерзостей… Я бы никогда не позволил ей забрать меня, а потом оказался там… Иа! Шуб-Ниггурат!… Из алтаря поднялась фигура, и 500 из них завыли… Закутанное в капюшон существо заблеяло»

«Камог! Камог!» — так старое имя Эфраима было тайным именем в ковене… Я был там, где она обещала меня не забирать… За минуту до этого меня заперли в библиотеке, а потом я оказался там, куда она унесла мое тело — в месте полнейшего богохульства, в нечестивой яме, где начинается черное царство и страж охраняет врата… Я увидел шоггота — он изменил облик… Я не могу этого вынести… Я не вынесу этого… Я убью ее, если она когда-нибудь снова отправит меня туда… Я убью это существо… ее, его, его… Я убью его! Я убью его своими собственными руками!»

Мне потребовался час, чтобы его успокоить, но в конце концов он утих. На следующий день я купил ему приличную одежду в деревне и отправился с ним в Аркхэм. Его истерический приступ утих, и он был склонен молчать; хотя, когда машина проезжала через Огасту, он начал мрачно бормотать себе под нос — как будто вид города пробуждал неприятные воспоминания. Было ясно, что он не хочет возвращаться домой; и, учитывая фантастические бредовые идеи, которые, казалось, преследовали его по поводу жены — бредовые идеи, несомненно, возникшие в результате какого-то реального гипнотического воздействия, которому он подвергся, — я подумал, что будет лучше, если он не вернется. Я решил, что сам приютлю его на некоторое время, независимо от того, какие неприятности это доставит Асенат. Позже я помогу ему развестись, ибо, несомненно, были психические факторы, которые делали этот брак для него самоубийственным. Когда мы снова выехали на открытую местность, бормотание Дерби затихло, и я позволил ему кивать и дремать на сиденье рядом со мной, пока я вел машину.

Во время нашей вечерней пробежки по Портленду бормотание возобновилось, стало еще отчетливее, и, прислушиваясь, я уловил поток совершенно безумной чепухи об Асенат. Было очевидно, насколько сильно она действовала Эдварду на нервы, ведь он создал вокруг нее целую серию галлюцинаций.

Его нынешнее затруднительное положение, пробормотал он украдкой, было лишь одним из целого ряда.

Она цеплялась за него, и он знал, что однажды она никогда его не отпустит. Даже сейчас она, вероятно, отпускала его только тогда, когда это было необходимо, потому что не могла долго удерживать его. Она постоянно забирала его тело и отправлялась в безымянные места для безымянных ритуалов, оставляя его в своем теле и запирая наверху, — но иногда она не могла больше терпеть, и он обнаруживал себя.

Внезапно он снова оказался в собственном теле, в каком-то далеком, ужасном и, возможно, неизвестном месте. Иногда ей удавалось снова связаться с ним, а иногда нет. Часто он оставался где-то в одиночестве, как я его и нашла… снова и снова ему приходилось пробираться домой с ужасающих расстояний, нанимая кого-нибудь, чтобы тот отвез машину после того, как он ее находил.

Хуже всего было то, что она цеплялась за него все дольше и дольше. Она хотела быть мужчиной — быть полноценным человеком — вот почему она его и заполучила. Она чувствовала в нем сочетание тонкого ума и слабой воли. Однажды она вытеснит его и исчезнет вместе с его телом…

Исчезнуть, чтобы стать великим магом, как ее отец, и оставить его в той женской оболочке, которая даже не была совсем человеком. Да, теперь он знал о крови Иннсмута. Была торговля морскими обитателями — это было ужасно… А старый Эфраим — он знал секрет, и когда состарился, совершил ужасный поступок, чтобы остаться в живых… он хотел жить вечно…

Асенат добился успеха — одна успешная демонстрация уже состоялась.

Пока Дерби что-то бормотал, я повернулся, чтобы внимательно рассмотреть его, подтверждая впечатление перемены, которое произвело на меня предыдущее наблюдение. Парадоксально, но он казался в лучшей форме, чем обычно — более крепким, более развитым, без следов болезненной дряблости, вызванной его ленивыми привычками. Казалось, он впервые за свою избалованную жизнь по-настоящему активен и как следует позанимался спортом, и я решил, что сила Асенат, должно быть, подтолкнула его к непривычной активности и бодрости. Но сейчас его разум был в жалком состоянии; он бормотал дикие экстравагантности о своей жене, о черной магии, о старом Ефреме и о каком-то откровении, которое убедило бы даже меня. Он повторял имена, которые я узнал по давним заглядываниям в запретные тома, и временами заставлял меня содрогнуться от какой-то мифологической последовательности — убедительной связности — которая пронизывала его бормотание. Снова и снова он делал паузы, словно собираясь с духом для какого-то последнего и ужасного откровения.

«Дэн, Дэн, ты помнишь его — эти дикие глаза и неухоженную бороду, которая так и не поседела? Он однажды посмотрел на меня с ненавистью, и я этого не забыл. Теперь она смотрит на меня так же. И я знаю почему! Он нашел это в Некрономиконе — формулу. Я пока не осмеливаюсь сказать тебе, какую страницу, но когда скажу, ты сможешь прочитать и понять. Тогда ты узнаешь, что меня поглотило. Вперед, вперед, вперед, вперед — тело к телу, тело к телу — он намерен никогда не умирать. Жизненное сияние — он знает, как разорвать связь… оно может мерцать какое-то время, даже когда тело мертво. Я дам тебе подсказки, и, может быть, ты догадаешься. Послушай, Дэн, ты знаешь, почему моя жена всегда так старается с этим глупым почерком? Ты когда-нибудь…»

Видели рукопись древнего Ефрема? Хотите знать, почему я вздрогнул, увидев наспех сделанные заметки Асенат?

«Асенат… неужели такой человек существует? Почему они почти подумали, что в желудке старика Ефрема яд? Почему Гилманы шепчутся о том, как он кричал — как испуганный ребенок — когда сошел с ума, и Асенат заперла его в мягкой мансардной комнате, где был… тот другой? Может быть, это…» Душа старого Ефрема, запертая внутри? Кто кого запер? Почему он месяцами искал кого-то с острым умом, но слабой волей? Почему он проклинал то, что его дочь не сын? Скажи мне, Дэниел Аптон, что В доме ужасов произошла дьявольская ссора, в результате которой... Богохульное чудовище имело своего доверчивого, слабовольного, получеловеческого ребенка у себя дома. Пощада? Разве он не сделал это навсегда — как она в конце концов сделает со мной? Скажите мне, почему эта штука, называющая себя Асенат, пишет по-другому, когда её застают врасплох, так что вы не можете отличить её почерк от…»

И тут случилось то, что произошло. Голос Дерби, извергавшего свои бредни, перерос в тонкий, высокий крик, и вдруг оборвался с почти механическим щелчком. Я вспомнил другие случаи у себя дома, когда его откровения внезапно прекращались — когда мне казалось, что какая-то неведомая телепатическая волна ментальной силы Асенат вмешивается, чтобы заставить его замолчать. Но это было нечто совершенно иное — и, как мне казалось, бесконечно более ужасное. Лицо рядом со мной на мгновение исказилось почти до неузнаваемости, а по всему телу пробежала дрожь — как будто все кости, органы, мышцы, нервы и железы перестраивались под совершенно другую позу, набор нагрузок и общую личность.

Где именно скрывался этот ужас, я никак не мог понять; и всё же меня накрыла такая всепоглощающая волна тошноты и отвращения — такое леденящее, окаменевающее чувство полного отчуждения и ненормальности, — что моя хватка на руле ослабла и стала неуверенной. Фигура рядом со мной казалась не столько давним другом, сколько чудовищным вторжением из космоса — каким-то проклятым, совершенно проклятым средоточием неизвестных и злобных космических сил.

Я лишь на мгновение замешкался, но не прошло и мгновения, как мой спутник схватил руль и заставил меня поменяться с ним местами.

Сумерки сгустились, огни Портленда виднелись далеко позади, поэтому я почти не мог разглядеть его лица. Однако блеск его глаз был феноменальным; и я понял, что сейчас он, должно быть, находится в этом странном, энергичном состоянии — так непохожем на его обычное состояние, — которое заметили многие. Казалось странным и невероятным, что вялый Эдвард Дерби — тот, кто никогда не мог постоять за себя и кто так и не научился водить машину — командует мной и садится за руль.

Моя собственная машина, но именно это и произошло. Он долго молчал, и в своем необъяснимом ужасе я был рад, что он не заговорил.

В свете фонарей Биддефорда и Сако я увидел его твердо сжатые губы и содрогнулся от блеска его глаз. Люди были правы — он действительно был чертовски похож на свою жену и на старого Ефрема, когда был в таком настроении. Я не удивлялся, что эти настроения вызывали неприязнь — в них определенно было что-то неестественное и дьявольское, и я чувствовал этот зловещий элемент еще сильнее из-за диких бредней, которые я слышал. Этот человек, несмотря на все мои многолетние знания об Эдварде Пикмане Дерби, был чужаком — неким вторжением из черной бездны.

Он молчал, пока мы не оказались на темном участке дороги, и когда наконец заговорил, его голос показался мне совершенно незнакомым. Он был глубже, тверже и решительнее, чем я когда-либо слышал; при этом его акцент и произношение полностью изменились — хотя и смутно, отдаленно и довольно тревожно напоминали что-то, что я не мог точно определить. Мне показалось, что в тембре был оттенок очень глубокой и подлинной иронии — не той броской, бессмысленно задорной псевдоиронии наивного «искушенного человека», которую Дерби обычно изображал, а чего-то мрачного, примитивного, всепроникающего и потенциально злого. Я поразился его самообладанию, которое он так быстро обрел после приступа панического бормотания.

«Надеюсь, ты забудешь о моем нападении там, Аптон, — говорил он. — Ты же знаешь, как я нервничаю, и, думаю, ты можешь это простить. Конечно, я безмерно благодарен за то, что меня подвезли домой».

«И вы должны забыть все те безумные вещи, которые я, возможно, говорил о своей жене — и вообще обо всем. Это результат чрезмерного изучения такой области, как моя. Моя философия полна причудливых концепций, и когда ум устает, он придумывает всевозможные воображаемые конкретные применения. С этого момента я возьму перерыв — вы, вероятно, не увидите меня некоторое время, и вам не стоит винить в этом Асенат».

«Эта поездка была немного странной, но на самом деле все очень просто. В северных лесах есть определенные индейские реликвии — стоячие камни и все такое — которые имеют большое значение в фольклоре, и мы с Асенат занимаемся их изучением. Поиски были непростыми, поэтому я, кажется, совсем потерял голову. Мне нужно будет послать кого-нибудь за машиной, когда я вернусь домой. Месяц отдыха поможет мне прийти в себя».

Я не помню точно, о чём шла речь в разговоре, потому что ошеломляющая чуждость моего соседа по креслу заполнила всё моё сознание. С каждой минутой моё чувство неуловимого космического ужаса усиливалось, пока, наконец, я не оказался в виртуальном мире.

Я был в полном восторге от предвкушения окончания поездки. Дерби не предложил уступить мне руль, и я был рад тому, как быстро пронеслись Портсмут и Ньюберипорт.

На перекрестке, где главная автомагистраль уходит вглубь материка и обходит Иннсмут, я почти боялся, что мой водитель поедет по мрачной прибрежной дороге, проходящей через это проклятое место. Однако он этого не сделал, а быстро промчался мимо Роули и Ипсвича к месту назначения. Мы добрались до Аркхема до полуночи и обнаружили, что в старом доме Крауншилда все еще горит свет. Дерби вышел из машины, поспешно повторив слова благодарности, а я поехал домой один с каким-то странным чувством облегчения. Это была ужасная поездка — тем более ужасная, что я не мог точно сказать почему, — и я не пожалел о предсказании Дерби о долгом отсутствии в моей компании.

В.

Следующие два месяца были полны слухов. Люди говорили, что все чаще видят Дерби в его новом, энергичном состоянии, а Асенат почти никогда не навещала своих немногочисленных гостей. Эдвард навестил меня только один раз, ненадолго заехав на машине Асенат — которую он, как положено, забрал из того места, где оставил ее в штате Мэн, — чтобы забрать книги, которые он мне одолжил. Он был в своем новом состоянии и задержался лишь на несколько уклончивых вежливых замечаний. Было ясно, что в таком состоянии ему нечего было со мной обсуждать, и я заметил, что он даже не потрудился подать старый добрый сигнал «три и два», когда звонил в дверь. Как и в тот вечер в машине, я почувствовал слабый, бесконечно глубокий ужас, который не мог объяснить; поэтому его быстрый отъезд стал огромным облегчением.

В середине сентября Дерби отсутствовал неделю, и некоторые представители декадентской студенческой элиты много говорили об этом, намекая на встречу с известным лидером культа, недавно высланным из Англии, который обосновался в Нью-Йорке. Что касается меня, я никак не мог выбросить из головы эту странную поездку из штата Мэн. Преображение, свидетелем которого я стал, глубоко повлияло на меня, и я снова и снова ловил себя на попытках объяснить произошедшее — и тот ужас, который это во мне вызвало.

Но самые странные слухи касались рыданий в старом доме Крауншилдов. Голос казался женским, и некоторые из молодых людей думали, что он похож на голос Асенат. Его слышали лишь изредка, и иногда он прерывался, словно силой. Ходили разговоры о расследовании, но они развеялись однажды, когда Асенат появилась на улице и оживленно беседовала с большим количеством знакомых, извиняясь за свое недавнее отсутствие и попутно разговаривая.

Речь шла о нервном срыве и истерике гостя из Бостона. Самого гостя так и не увидели, но появление Асенат не оставило места для комментариев. А потом кто-то еще усложнил ситуацию, шепнув, что рыдания один или два раза были мужского голоса.

Однажды вечером в середине октября я услышал знакомый звонок в дверь. Открыв её сам, я увидел Эдварда на ступеньках и в мгновение ока понял, что он тот самый, прежний, каким я его не встречал со дня его бредовых высказываний во время той ужасной поездки из Чесункука. Его лицо дрожало от смеси странных эмоций, в которых, казалось, господствовали страх и триумф, и он украдкой оглянулся через плечо, когда я закрыл за ним дверь.

Неуклюже следуя за мной в кабинет, он попросил виски, чтобы успокоить нервы. Я воздержался от вопросов и подождал, пока он сам не решится начать говорить то, что ему вздумается. Наконец, он с трудом выдал какую-то информацию сдавленным голосом.

«Асенат ушла, Дэн. Вчера вечером, пока слуг не было, мы долго разговаривали, и я заставила её пообещать перестать ко мне приставать. Конечно, я определённо…»

Некоторые оккультные методы защиты, о которых я тебе никогда не рассказывал. Ей пришлось уступить, но она ужасно разозлилась. Просто собрала вещи и отправилась в Нью-Йорк — сразу вышла, чтобы успеть на рейс в Бостон в 8:20. Полагаю, люди будут сплетничать, но я ничего не могу с этим поделать.

Не нужно упоминать о каких-либо проблемах — просто скажите, что она уехала в длительную исследовательскую поездку.

«Вероятно, она останется с одной из своих ужасных групп поклонников. Надеюсь, она уедет на запад и разведется — в любом случае, я заставил ее пообещать держаться подальше и оставить меня в покое. Это было ужасно, Дэн — она воровала мое тело».

—вытесняя меня, делая меня пленницей. Я затаилась и делала вид, что позволяю ей это делать, но мне приходилось быть начеку. Я могла планировать, если была осторожна, ведь она не может читать мои мысли ни буквально, ни в деталях. Все, что она могла прочитать в моих планах, — это некое общее настроение бунтарства, и она всегда думала, что я беспомощна. Никогда не думала, что смогу одолеть ее… но у меня было одно-два заклинания, которые сработали».

Дерби оглянулся через плечо и взял еще немного виски.

«Я расплатился с этими проклятыми слугами сегодня утром, когда они вернулись. Они вели себя грубо, задавали вопросы, но ушли. Это такие, как она…»

Жители Иннсмута были с ней неразлучны. Надеюсь, они оставят меня в покое — мне не понравилось, как они смеялись, когда уходили. Мне нужно снова заполучить как можно больше старых слуг отца. Теперь я вернусь домой.

«Полагаю, ты считаешь меня сумасшедшим, Дэн, но история Аркхема должна содержать намеки, подтверждающие то, что я тебе уже сказал, и то, что я собираюсь тебе рассказать».

Вы тоже заметили одно из изменений — в вашей машине после того, как я рассказал вам об Асенат в тот день, когда она возвращалась домой из штата Мэн. Именно тогда она меня и подловила…

Она вырвала меня из моего тела. Последнее, что я помню из поездки, это как я, взволнованный, пытался рассказать тебе, кто эта дьяволица. Потом она схватила меня, и в мгновение ока я оказался обратно в доме — в библиотеке, где эти проклятые слуги держали меня взаперти, — и в теле этой проклятой злодейки… которая даже не человек… Знаешь, это, должно быть, ты ехал домой с ней… эта хищная волчица в моем теле… Ты бы знал разницу!

Я вздрогнула, когда Дерби сделал паузу. Конечно, я знала разницу — но могла ли я принять такое безумное объяснение? Но мой рассеянный собеседник становился всё более невменяемым.

«Мне нужно было спастись — мне нужно было, Дэн! Она бы меня окончательно убила на Хэллоумассе — там, за Чесункук, устраивают шабаш, и жертва бы всё решила. Она бы меня окончательно убила… она была бы мной, а я был бы ею… навсегда… слишком поздно… Моё тело навсегда принадлежало бы ей… Она была бы мужчиной, полностью человеком, как и хотела… Полагаю, она бы убрала меня с дороги — убила бы своё собственное бывшее тело вместе со мной внутри, будь она проклята, как делала это раньше — как делала она, он или оно раньше…»

Лицо Эдварда теперь было ужасно искажено, и он неловко приблизился им к моему, а его голос понизился до шепота.

«Вы должны понимать, на что я намекнул в машине — что она вовсе не Асенат, а…» Это был сам старый Эфраим. Я подозревал это полтора года назад, но теперь точно знаю. Ее почерк это показывает, когда она невнимательна — иногда она записывает заметки, написанные так же, как рукописи ее отца, строчка в строчку, — а иногда она говорит вещи, которые никто, кроме старика вроде Эфраима, не смог бы сказать. Он поменялся с ней обликом, когда почувствовал приближение смерти…

Она была единственной, кого он смог найти, обладающей нужным интеллектом и достаточно слабой волей — он навсегда завладел её телом, так же как она чуть не завладела моим, а затем отравил старое тело, в которое её вселил. Разве вы не видели, как душа старого Ефрема десятки раз сверкала в глазах этой дьяволицы… и как она сверкала в моих глазах, когда завладела моим телом?»

Шепчущий тяжело дышал и замер, чтобы перевести дыхание. Я ничего не сказал, и когда он возобновил разговор, его голос стал почти нормальным. Это, подумал я, случай для психиатрической лечебницы, но я не тот, кто отправит его туда. Возможно, время и...

Освобождение от Асената пойдёт на пользу. Я понимал, что он больше никогда не захочет связываться с мрачным оккультизмом.

«Я расскажу вам подробнее позже — мне нужен долгий отдых. Я расскажу вам кое-что о запретных ужасах, в которые она меня завела, — кое-что о древних ужасах, которые и сейчас гниют в укромных уголках, поддерживаемые несколькими чудовищными жрецами. Некоторые люди знают о Вселенной то, чего никто не должен знать, и могут делать то, что никто не должен уметь делать».

Я был по уши в этом, но на этом всё. Сегодня, если бы я был библиотекарем в Мискатоникском колледже, я бы сжёг этот проклятый Некрономикон и всё остальное.

«Но сейчас она не сможет меня заполучить. Я должен как можно скорее выбраться из этого проклятого дома и обосноваться дома. Ты мне поможешь, я знаю, если понадобится помощь. Эти дьявольские слуги, знаешь ли… и если люди начнут слишком любопытствовать насчет Асенат. Видишь ли, я не могу дать им ее адрес… Кроме того, есть определенные группы искателей – определенные культы, знаешь ли, – которые могут неправильно понять наш разрыв… у некоторых из них чертовски странные идеи и методы. Я знаю, ты будешь рядом, если что-нибудь случится – даже если мне придется рассказать тебе много такого, что тебя шокирует…»

Я оставила Эдварда на ночь в одной из гостевых комнат, и утром он, казалось, успокоился. Мы обсудили некоторые возможные варианты его возвращения в особняк в Дерби, и я надеялась, что он не будет терять времени и переедет. На следующий вечер он не заходил, но я часто виделась с ним в течение последующих недель. Мы как можно меньше говорили о странных и неприятных вещах, но обсуждали ремонт старого дома в Дерби и путешествия, которые Эдвард обещал совершить с моим сыном и мной следующим летом.

Об Асенате мы почти ничего не говорили, потому что я видел, что эта тема была особенно тревожной. Сплетни, конечно, ходили повсюду; но это не было чем-то новым в связи со странным любовным треугольником в старом доме Кроуниншилдов. Мне не понравилось то, что банкир Дерби в чрезмерно восторженном настроении проговорил в Мискатоникском клубе — о чеках, которые Эдуард регулярно отправлял Мозесу и Абигейл Сарджент и Юнис Бабсон в Иннсмут. Это выглядело так, будто эти слуги со злыми лицами вымогали у него какую-то дань.

Однако он мне об этом не говорил.

Я надеялась, что лето — и каникулы моего сына в Гарварде — наконец-то настанут, чтобы мы могли отвезти Эдварда в Европу. Но, как я вскоре поняла, он не поправлялся так быстро, как я надеялась; в его редких приступах эйфории было что-то немного истеричное, а приступы страха и депрессии были...

Слишком часто. Старый дом в Дерби был готов к декабрю, но Эдвард постоянно откладывал переезд. Хотя он ненавидел и, казалось, боялся поместья Крауншилд, в то же время он был странным образом порабощен им. Он никак не мог начать разбирать вещи и придумывал всевозможные отговорки, чтобы отложить дело. Когда я указал ему на это, он выглядел необъяснимо испуганным. Старый дворецкий его отца, который был там с другими вновь принятыми в семью слугами, однажды сказал мне, что периодические прогулки Эдварда по дому, особенно в подвал, показались ему странными и нездоровыми. Я подумал, не писала ли Асенат тревожные письма, но дворецкий сказал, что никакой почты от нее не могло быть.

VI.

Однажды вечером, во время визита ко мне, Дерби расплакался из-за Рождества. Я пытался завязать разговор о путешествиях следующим летом, когда он вдруг вскрикнул и вскочил со стула с выражением шокирующего, неконтролируемого ужаса на лице — космической паники и отвращения, которые только самые потаённые уголки кошмаров могут вызвать у здравомыслящего человека.

«Мой мозг! Мой мозг! Боже, Дэн, он тянет меня — извне — стучит…»

царапая — эта дьяволица — даже сейчас — Ефрем — Камог! Камог! — Яма шогготов — Иа! Шуб-Ниггурат! Козел с тысячей детенышей! . . .

«Пламя — пламя… за пределами тела, за пределами жизни… на земле… о, Боже!…»

Я усадила его обратно на стул и залпом выпила немного вина, когда его возбуждение сменилось вялой апатией. Он не сопротивлялся, а продолжал шевелить губами, словно разговаривая сам с собой. Вскоре я поняла, что он пытается говорить со мной, и поднесла ухо к его губам, чтобы уловить слабые слова.

«…снова, снова… она пытается… я мог бы знать… ничто не может остановить эту силу; ни расстояние, ни магия, ни смерть… она приходит и приходит, в основном ночью… я не могу уйти… это ужасно… о, Боже, Дэн, если ты…» Я и сам знаю, насколько это ужасно…»

Когда он впал в оцепенение, я подложила ему подушки и позволила ему уснуть. Я не стала вызывать врача, потому что знала, что скажут о его здравомыслии, и хотела дать природе шанс, если это было возможно. Он проснулся в полночь, и я уложила его спать наверху, но к утру его уже не было. Он тихо вышел из дома, и его дворецкий, когда ему позвонили по телефону, сказал, что он дома и беспокойно расхаживает по библиотеке.

После этого Эдвард быстро пришел в себя. Он больше не звонил, но я каждый день навещала его. Он всегда сидел в своей библиотеке, уставившись в никуда и с каким-то странным видом слушая. Иногда он говорил рационально, но всегда на пустяковые темы. Любое упоминание о его проблемах, о планах на будущее или об Асенат приводило его в ярость. Его дворецкий говорил, что у него по ночам случаются ужасные припадки, во время которых он может в конечном итоге причинить себе вред.

Я долго разговаривал с его врачом, банкиром и адвокатом, и наконец отвез к нему врача с двумя коллегами-специалистами. Приступы, возникшие после первых вопросов, были сильными и жалкими — и тем вечером закрытый автомобиль отвез его бедное, извивающееся тело в санаторий Аркхэм. Меня назначили его опекуном, и я навещал его дважды в неделю — почти плача, слыша его дикие крики, ужасающий шепот и отвратительные, монотонные повторения таких фраз, как «Я должен был это сделать — я должен был это сделать… это настигнет меня… это настигнет меня… там внизу… там, в темноте… Мама, мама! Дэн! Спаси меня… спаси меня…»

Насколько велика была надежда на выздоровление, никто не мог сказать; но я изо всех сил старался сохранять оптимизм. У Эдварда должен быть дом, если он выздоровеет, поэтому я перевел его слуг в особняк в Дерби, что, несомненно, было бы для него разумным выбором. Что делать с поместьем Крауншилд с его замысловатой планировкой и коллекциями совершенно необъяснимых предметов, я не мог решить, поэтому на время оставил его нетронутым — велел горничной из Дерби раз в неделю протирать пыль в главных комнатах и приказал кочегару разводить огонь в эти дни.

Последний кошмар наступил перед Сретением Господним — иронично, что его предвещал ложный проблеск надежды. Однажды утром в конце января из санатория позвонили и сообщили, что к Эдварду внезапно вернулся рассудок. Его память, как сказали, была сильно нарушена, но здравомыслие было несомненным. Конечно, ему нужно будет некоторое время понаблюдать, но в исходе не могло быть никаких сомнений. Если все пойдет хорошо, он наверняка будет на свободе через неделю.

Я, переполненная восторгом, поспешила туда, но, когда медсестра отвела меня в комнату Эдварда, застыла в недоумении. Пациент поднялся, чтобы поприветствовать меня, протянув руку с вежливой улыбкой; но я мгновенно увидела в нем ту странно энергичную личность, которая казалась мне чуждой его собственной природе — компетентную личность, которая казалась мне столь ужасной, и которую сам Эдвард когда-то назвал вторгшейся душой своей жены. В нем было то же пылающее видение — такое похожее на видение Асенат и старого Ефрема — и тот же твердый рот; и когда он говорил, я чувствовала ту же мрачную, всепроникающую иронию в его голосе — глубокую иронию, столь отдающую потенциальным злом. Это был тот человек, который гнал

Пять месяцев назад он всю ночь ехал в моей машине — тот самый человек, которого я не видела с того короткого звонка, когда он забыл старый добрый сигнал дверного звонка и посеял во мне такие смутные страхи, — и теперь он наполнил меня тем же смутным чувством кощунственной отчужденности и неописуемой космической мерзости.

Он дружелюбно говорил о планах освобождения — и мне ничего не оставалось, кроме как согласиться, несмотря на заметные пробелы в его недавних воспоминаниях. Однако я чувствовал, что что-то ужасно, необъяснимо не так и ненормально. В этом были ужасы, которые я не мог понять. Это был здравомыслящий человек — но был ли это действительно тот Эдвард Дерби, которого я знал? Если нет, то кто или что это было?

— А где же Эдвард? Должно ли оно быть свободным или заключенным… или его следует истребить с лица земли? Во всем, что говорило это существо, чувствовался оттенок глубокого сарказма — глаза, похожие на глаза Асенат, придавали особую и непонятную насмешку некоторым словам о «ранней свободе, завоеванной особенно строгим заключением». Должно быть, я вел себя очень неловко и был рад ретироваться.

Весь тот день и на следующий я ломал голову над этой проблемой. Что случилось? Что за разум смотрел в эти чуждые глаза на лице Эдварда? Я не мог думать ни о чем, кроме этой смутно пугающей загадки, и отказался от всех попыток выполнять свою обычную работу. На второе утро из больницы позвонили и сказали, что состояние выздоровевшего пациента не изменилось, а к вечеру я был близок к нервному срыву — состояние, которое я признаю, хотя другие поклянутся, что оно повлияло на мое последующее зрение. Мне нечего сказать по этому поводу, кроме того, что никакое мое безумие не могло бы объяснить все эти свидетельства.

VII.

Ночью — после того второго вечера — меня накрыл ужас, абсолютная тяжесть, которая поглотила мою душу черной, цепкой паникой, от которой она никогда не сможет освободиться. Все началось с телефонного звонка незадолго до полуночи. Я был единственным, кто не спал, и сонно снял трубку в библиотеке. Казалось, на линии никого не было, и я уже собирался повесить трубку и лечь спать, когда мой слух уловил очень слабый звук на другом конце провода. Кто-то пытался говорить с большим трудом? Прислушиваясь, я услышал что-то вроде полужидкого булькающего звука — « буль… буль… буль» — в котором странным образом чувствовались нечленораздельные, неразборчивые деления слов и слогов. Я позвонил…

«Кто это?» Но единственным ответом было «буль-буль… буль-буль». Я мог только предположить, что шум был механическим; но, догадавшись, что это может быть сломанный прибор, способный принимать, но не передавать, я добавил: «Я вас не слышу».

«Лучше повесьте трубку и попробуйте обратиться в справочную службу». Я тут же услышал, как трубка на другом конце провода опустилась.

Это, говорю я, было незадолго до полуночи. Когда позже удалось отследить этот звонок, выяснилось, что он поступил из старого дома Крауншилдов, хотя с момента прихода горничной прошло целая полнедели. Я лишь намекну на то, что было обнаружено в этом доме: беспорядки в отдаленной подвальной кладовой, следы, грязь, наспех разграбленный шкаф, непонятные следы на телефоне, неуклюже использованные канцелярские принадлежности и отвратительный смрад, витающий над всем этим. Полиция, бедняги, выдвигает свои самодовольные теории и до сих пор ищет тех зловещих уволенных слуг, которые исчезли из виду в разгар нынешнего скандала. Они говорят о зловещей мести за содеянное и утверждают, что меня включили в список подозреваемых, потому что я был лучшим другом и советником Эдуарда.

Идиоты! Неужели они думают, что эти грубые клоуны могли подделать этот почерк? Неужели они думают, что могли бы создать то, что произошло позже? Неужели они слепы к изменениям в теле Эдварда? Что касается меня, то я теперь... Поверьте всему, что мне когда-либо рассказывал Эдвард Дерби. За пределами жизни скрываются ужасы, о которых мы даже не подозреваем, и время от времени злонамеренное вмешательство человека приводит их прямо к нам. Ефрем — Асенат — этот дьявол призвал их, и они поглотили Эдварда, как поглощают меня.

Могу ли я быть уверен в своей безопасности? Эти силы переживают жизнь физического тела. На следующий день — после обеда, когда я вышел из состояния апатии и смог ходить и связно говорить, — я отправился в сумасшедший дом и застрелил его ради Эдварда и всего мира, но могу ли я быть уверен, пока его не кремируют? Тело держат для каких-то глупых вскрытий, проводимых разными врачами, — но я говорю, что его нужно кремировать. Его нужно кремировать — того, кто был Не Эдвард Дерби, когда я в него стрелял. Я сойду с ума, если это не он, ибо я могу стать следующим. Но моя воля не слаба — и я не позволю, чтобы ее подорвали ужасы, которые, как я знаю, бушуют вокруг нее. Одна жизнь — Эфраим, Асенат и Эдвард — кто теперь? Меня не изгонят из моего тела… Я не поменяюсь душами с этим изрешеченным пулями личем в сумасшедшем доме!

Но позвольте мне попытаться связно рассказать об этом последнем ужасе. Я не буду говорить о том, что полиция упорно игнорировала — о рассказах об этом карликовом, гротескном, зловонном существе, встреченном по меньшей мере тремя путниками на Хай-стрит незадолго до двух часов, и о природе одиночных следов в некоторых местах. Я скажу лишь, что около двух часов меня разбудили звонок в дверь и стук в дверь — и звонок, и стук, поочередно и неуверенно, в каком-то слабом отчаянии, каждый из которых пытался следовать старому сигналу Эдварда «три и два удара».

Пробудившись от крепкого сна, я погрузился в водоворот мыслей. Дерби уже на пороге…

И он вспомнил старый код! Новая личность его не помнила… неужели Эдвард внезапно вернулся в своё законное состояние? Почему он здесь?

Такой очевидный стресс и спешка? Его освободили раньше времени или он сбежал? Возможно, подумала я, накинув халат и спустившись вниз, его возвращение к самому себе вызвало ярость и агрессию, отменив его освобождение и толкнув на отчаянную попытку побега. Что бы ни случилось, он снова стал старым добрым Эдвардом, и я ему помогу!

Когда я открыл дверь в кромешную тьму, увенчанную вязами, порыв невыносимо зловонного ветра чуть не сбил меня с ног. Меня затошнило, и на секунду я едва разглядел карликовую, горбатую фигуру на ступенях. Вызов поступил от Эдварда, но кто эта мерзкая, низкорослая пародия? Куда Эдвард успел пойти? Его звонок прозвучал всего за секунду до того, как дверь открылась.

На звонившем было одно из пальто Эдварда — его низ почти касался земли, рукава были закатаны, но руки все еще закрывали. На голове была широко надвинутая шляпа, а лицо скрывал черный шелковый шарф. Когда я неуверенно шагнул вперед, фигура издала полужидкий звук, похожий на тот, что я слышал по телефону — « буль… буль…» — и сунула мне большой, плотно написанный лист бумаги, насаженный на длинный карандаш. Все еще ошеломленный этим жутким и необъяснимым запахом, я схватил этот лист и попытался прочитать его при свете из дверного проема.

Безусловно, это было написано Эдвардом. Но зачем он писал, когда был достаточно близко, чтобы позвонить, и почему почерк был таким неуклюжим, грубым и дрожащим? В тусклом полумраке я ничего не мог разобрать, поэтому отступил в коридор, а за мной механически последовала фигура карлика, остановившись на пороге внутренней двери. Запах этого странного посланника был поистине ужасен, и я надеялся (и не зря, слава Богу!), что моя жена не проснется и не столкнется с ним.

Затем, когда я читала газету, я почувствовала, как подкосились колени, и перед глазами всё потемнело. Когда я пришла в себя, я лежала на полу, всё ещё сжимая в своей окаменевшей от страха руке этот проклятый листок. Вот что там было написано.

«Дэн, иди в санаторий и убей его. Уничтожь его. Это уже не Эдвард Дерби. Она меня схватила — это Асенат — и она мертва». Три с половиной месяца . Я солгал, сказав, что она ушла. Я убил её. Я должен был это сделать. Это произошло внезапно, но мы были одни, и я был в своём нормальном теле. Я увидел подсвечник и разбил ей голову. Она бы меня окончательно убила на Хэллоумасс.

«Я похоронил её в дальней подвальной кладовой под старыми коробками и зачистил все следы. Слуги заподозрили неладное на следующее утро, но у них такие секреты, что они не смеют рассказывать полиции. Я отправил их, но…»

Бог знает, что они — и другие члены культа — сделают.

«Какое-то время я думала, что со мной все в порядке, а потом почувствовала, как что-то тянет меня за голову. Я знала, что это — мне следовало вспомнить. Душа, подобная ее».

—или Ефрема — наполовину отделена и остается после смерти, пока существует тело. Она забирала меня — заставляла меня меняться с ней телами — захватывала мое тело и помещала меня в свой труп, похороненный в подвал.

«Я знала, что меня ждёт, поэтому и сорвалась, и мне пришлось отправиться в психиатрическую лечебницу. И вот это случилось — я почувствовала себя задыхающейся в темноте — в гниющем трупе Асенат там, в подвале, под ящиками, куда я его положила».

И я знала, что она должна быть в моем теле в санатории — навсегда, ведь это было после Хэллоуина, и жертвоприношение сработает, даже если ее там не будет — в здравом уме и готовая к освобождению в качестве угрозы миру. Я была в отчаянии, и, несмотря ни на что, я вырвалась наружу.

«Я слишком обезумел, чтобы говорить — я не смог дозвониться, — но я всё ещё могу писать. Я как-нибудь приду в себя и передам вам это последнее слово и предупреждение. Убейте этого изверга, если цените мир и покой во всём мире».

Убедитесь, что его кремировали. Если вы этого не сделаете, оно будет жить вечно, тело за телом, и я не могу сказать, что с ним будет. Держись подальше от черной магии, Дэн, это дело дьявола. Прощай — ты был отличным другом. Скажи полиции все, во что они поверят, — и мне ужасно жаль, что я втягиваю тебя во все это. Скоро я обрету покой — эта штука больше не выдержит. Надеюсь, ты сможешь это прочитать. И убей эту штуку — убей ее .

С уважением, Ред.

Только потом я дочитал последнюю половину этой статьи, потому что в конце третьего абзаца я потерял сознание. Я снова потерял сознание, когда увидел и почувствовал запах того, что загромоздило порог, на который ударил теплый воздух. Посыльный больше не двигался и не находился в сознании.

Дворецкий, более крепкий, чем я, не упал в обморок от того, что его встретило утром в холле. Вместо этого он позвонил в полицию. Когда они приехали, меня уже отвели наверх в постель, но другая масса лежала там, где рухнула ночью. Мужчины приложили платки к носам.

Внутри странной, разнородной одежды Эдварда они в итоге обнаружили в основном разжиженный ужас. Там были и кости, а также раздробленный череп. Стоматологическое обследование позволило однозначно идентифицировать череп как принадлежащий Асенат.

Вернуться к содержанию

Злой священник

(1933)

Меня проводил в мансардную комнату серьезный, интеллигентный на вид мужчина в скромной одежде и с седой бородой, который говорил со мной следующим образом:

«Да, он жил здесь, но я не советую вам ничего делать. Ваше любопытство делает вас безответственным. Мы никогда не приходим сюда ночью, и только по его воле мы сохраняем это место таким. Вы знаете, что он сделал. Это отвратительное общество в конце концов взяло власть в свои руки, и мы не знаем, где он похоронен. Ни закон, ни что-либо еще не могли дотянуться до этого общества».

«Надеюсь, вы не останетесь до наступления темноты. И умоляю вас оставить в покое эту штуку на столе — ту, которая похожа на спичечный коробок. Мы не знаем, что это, но подозреваем, что это как-то связано с тем, что он сделал. Мы даже стараемся не смотреть на неё пристально».

Спустя некоторое время мужчина оставил меня одного в мансардной комнате. Она была очень грязной и пыльной, обставлена примитивно, но в ней чувствовалась аккуратность, которая говорила о том, что это не жилище обитателя трущоб. На полках стояли богословские и классические книги, а в другом книжном шкафу — трактаты по магии.

Парацельс, Альберт Великий, Трифемий, Гермес Трисмегист, Борелл и другие, написанные странными алфавитами, названия которых я не смог расшифровать. Мебель была очень простой. Была дверь, но она вела только в чулан. Единственным выходом было отверстие в полу, куда вела грубая, крутая лестница. Окна были с узором «бычий глаз», а черные дубовые балки говорили о невероятной древности. Ясно, этот дом принадлежал старому миру. Мне казалось, я понимаю, где нахожусь, но не могу вспомнить, что именно я тогда знал. Конечно, это был не Лондон. У меня сложилось впечатление о небольшом портовом городе.

Небольшой предмет на столе меня очень заинтриговал. Казалось, я знал, что с ним делать, потому что вытащил из кармана карманный электрический фонарик — или что-то похожее на него — и нервно проверил его вспышки. Свет был не белым, а фиолетовым, и больше походил на радиоактивную бомбардировку, чем на настоящий свет. Помню, я не считал его обычным фонариком — на самом деле, у меня был обычный фонарик в другом кармане.

Темнело, и сквозь узкие оконные стекла старые крыши и дымоходы снаружи выглядели очень странно. Наконец я набрался смелости и поставил небольшой предмет на стол, прислонив его к книге, — а затем

Направив на него лучи необычного фиолетового света, они увидели, что свет теперь больше похож на дождь или град из мелких фиолетовых частиц, чем на непрерывный луч.

Когда частицы ударились о стеклянную поверхность в центре странного устройства, они, казалось, издали потрескивающий звук, похожий на шипение вакуумной трубки, через которую проходят искры. Темная стеклянная поверхность засветилась розоватым свечением, и в ее центре, казалось, начала формироваться неясная белая фигура. Затем я заметил, что я не один в комнате, и положил лучевой проектор обратно в карман.

Но новоприбывший не произнес ни слова — и я не услышал ни единого звука в течение всех последующих мгновений. Все было словно в туманной пантомиме, как будто виднелось издалека сквозь какую-то дымку, хотя, с другой стороны, новоприбывший и все последующие казались одновременно и крупными, и близкими, как будто одновременно и ближними, и дальними, согласно какой-то аномальной геометрии.

Прибывший был худым, темноволосым мужчиной среднего роста, одетым в церковную одежду англиканской церкви. Ему было около тридцати лет, у него был бледный, оливковый цвет лица и довольно хорошие черты, но необычно высокий лоб. Его черные волосы были хорошо подстрижены и аккуратно причесаны, он был чисто выбрит, хотя подбородок у него был синеватый, а борода густая. Он носил очки без оправы со стальными дужками. Его телосложение и нижние черты лица были похожи на других священников, которых я видел, но у него был значительно более высокий лоб, он был темнее и выглядел более интеллигентным — а также более тонко и скрытно зловещим . В данный момент — только что зажегши слабую масляную лампу — он выглядел нервным, и прежде чем я успел что-либо понять, он бросил все свои магические книги в камин со стороны окна (где стена резко наклонялась), чего я раньше не замечал. Пламя жадно пожирало тома — вспыхивая странными красками и источая неописуемо отвратительные запахи, пока странно иероглифичные листы и изъеденные червями переплеты не поддавались разрушительной силе стихии. Внезапно я увидел, что в комнате появились и другие — серьезные на вид мужчины в священнических облачениях, один из которых был в повязках и бриджах епископа. Хотя я ничего не слышал, я видел, что они выносят на суд первого пришедшего решение, имеющее огромное значение. Казалось, они одновременно ненавидели и боялись его, и он, похоже, отвечал им взаимностью. Его лицо приняло мрачное выражение, но я видел, как дрожит его правая рука, когда он пытался ухватиться за спинку стула. Епископ указал на пустой футляр и на камин (где пламя погасло среди обугленной, безмолвной мессы) и, казалось, был полон какой-то особой ненависти. Первый пришедший криво усмехнулся и протянул левую руку к небольшому предмету на столе. Все, казалось, испугались. Процессия священнослужителей начала спускаться по крутой лестнице через люк в полу, поворачиваясь и делая угрожающие жесты на выходе. Епископ ушел последним.

Первый пришедший направился к шкафу во внутренней части комнаты и достал моток веревки. Забравшись на стул, он прикрепил один конец веревки к крюку на большой открытой центральной балке из черного дуба и начал делать петлю другим концом. Понимая, что собирается повеситься, я двинулся вперед, чтобы отговорить или спасти его. Он увидел меня и прекратил приготовления, глядя на меня с каким-то триумфом , который озадачил и встревожил меня. Он медленно спустился со стула и начал скользить ко мне с поистине волчьей ухмылкой на своем темном, тонкогубом лице.

Я почувствовал, что нахожусь в смертельной опасности, и вытащил странный лучевой проектор как оружие самозащиты. Почему я решил, что он может мне помочь, я не знаю. Я включил его — прямо ему в лицо, и увидел, как бледные черты лица сначала засветились фиолетовым, а затем розоватым светом. Его волчье ликование начало сменяться выражением глубокого страха, который, однако, не вытеснил ликование полностью. Он остановился, а затем, размахивая руками в воздухе, начал пошатываться назад. Я увидел, что он приближается к открытой лестничной клетке в полу, и попытался крикнуть предупреждение, но он меня не услышал. В следующее мгновение он дернулся назад через отверстие и исчез из виду.

Мне было трудно продвинуться к лестничной клетке, но, добравшись до неё, я не обнаружил на полу раздавленного тела. Вместо этого я услышал грохот людей, поднимающихся с фонарями, ибо волшебство призрачной тишины рассеялось, и я снова услышал звуки и увидел фигуры, как обычно, трёхмерные. Что-то явно привлекло сюда толпу. Был ли какой-то шум, которого я не слышал? Вскоре двое людей (по-видимому, просто жители деревни), идущие дальше всех, увидели меня — и замерли, словно парализованные. Один из них громко и эхом закричал:

«Ахрр!… Это опять? Опять?»

Затем все они развернулись и в панике бросились бежать. Все, кроме одного. Когда толпа рассеялась, я увидел человека с бородой, похожей на могилу, который привёл меня сюда…

Он стоял один с фонарем. Он смотрел на меня с восхищением и интересом, но, казалось, не боялся. Затем он начал подниматься по лестнице и присоединился ко мне на чердаке. Он заговорил:

«Значит, вы не оставили его в покое! Мне очень жаль. Я знаю, что случилось. Такое уже случалось, но тот мужчина испугался и застрелился. Вам не следовало заставлять его возвращаться. Вы знаете, чего он хочет. Но вы не должны пугаться, как тот другой мужчина, которого он застрелил. С вами случилось что-то очень странное и ужасное, но это не зашло достаточно далеко, чтобы навредить вашему разуму.

личность. Если вы сохраните спокойствие и примете необходимость внести некоторые радикальные изменения в свою жизнь, вы сможете и дальше наслаждаться миром и плодами своих научных исследований. Но вы не можете жить здесь — и я не думаю, что вы захотите вернуться в Лондон. Я бы посоветовал Америку.

«Не пытайтесь больше ничего делать с этой штукой. Теперь ничего нельзя вернуть на круги своя. Любые действия или призывы только усугубят ситуацию. Ваше положение не настолько плохое, как могло бы быть, но вы должны немедленно убраться отсюда и держаться подальше. Лучше поблагодарите небеса, что дело не зашло дальше…»

«Я постараюсь подготовить вас максимально прямолинейно. Произошли определённые изменения…»

на ваш внешний вид. Он всегда к этому причастен. Но в новой стране к этому можно привыкнуть. В другом конце комнаты есть зеркало, и я отведу вас к нему. Вы будете в шоке, хотя ничего отвратительного не увидите».

Меня теперь трясло от смертельного страха, и бородатый мужчина почти не отрывал от меня рук, когда нёс меня через комнату к зеркалу, держа в свободной руке тусклый светильник (то есть тот, что стоял раньше на столе, а не ещё более тусклый фонарь, который он принёс). Вот что я увидела в зеркале:

Худой, темноволосый мужчина среднего роста, одетый в церковную одежду англиканской церкви, по-видимому, лет тридцати, в очках без оправы со стальными дужками, блестящих под бледным оливковым лбом необычной высоты.

Это был молчаливый первопроходец, который сжег свои книги.

Всю оставшуюся жизнь, внешне, мне предстояло быть этим человеком!

Вернуться к содержанию

Книга

(1933)

Мои воспоминания очень запутанны. Даже в том, где они начинаются, есть сомнения; временами я ощущаю ужасающие просторы прожитых лет позади, а временами кажется, будто настоящий момент — это изолированная точка в серой, бесформенной бесконечности. Я даже не уверен, как именно я передаю это послание. Хотя я знаю, что говорю, у меня смутное ощущение, что потребуется какое-то странное и, возможно, ужасное посредничество, чтобы донести мои слова до тех мест, где я хочу быть услышанным. Моя личность тоже поразительно туманна. Кажется, я пережил сильный шок — возможно, от какого-то совершенно чудовищного последствия моих циклов уникального, невероятного опыта.

Все эти циклы переживаний, разумеется, берут начало из той книги, изъеденной червями.

Помню, как нашёл её — в тускло освещённом месте у чёрной, маслянистой реки, где всегда клубится туман. Это место было очень старым, и полки высотой до потолка, заставленные гниющими томами, тянулись бесконечно вглубь без окон внутренних комнат и ниш. Кроме того, на полу и в грубых ящиках валялись огромные бесформенные груды книг; и именно в одной из этих груд я нашёл эту книгу. Я так и не узнал её названия, потому что первые страницы отсутствовали; но она открылась ближе к концу и дала мне мельком увидеть нечто, что потрясло меня до глубины души.

Существовала некая формула — своего рода список того, что нужно говорить и делать, — которую я узнал как нечто мрачное и запретное; нечто, о чем я читал раньше в тайных абзацах, полных смешанного отвращения и восхищения, написанных теми странными древними исследователями сокровенных тайн Вселенной, чьи ветшающие тексты я любил впитывать. Это был ключ — путеводитель — к определенным вратам и переходам, о которых мистики мечтали и шептались с юности человечества, и которые ведут к свободам и открытиям за пределами трех измерений и сфер жизни и материи, которые мы знаем. На протяжении веков ни один человек не вспоминал о ее жизненной силе и не знал, где ее найти, но эта книга была действительно очень старой. Никакой типографский станок, а рука какого-то полубезумного монаха, вывела эти зловещие латинские фразы унциальными буквами ужасающей древности.

Помню, как старик ухмылялся и хихикал, и сделал странный жест рукой, когда я уносил подарок. Он отказался брать за него плату, и только спустя долгое время я догадался почему. Спеша домой по этим узким, извилистым, окутанным туманом набережным, я испытывал ужасное ощущение, будто двигаюсь незаметно.

Затем послышался тихий топот ног. Столетние, пошатывающиеся дома по обеим сторонам казались ожившими, наполненными свежей и болезненной злобой — словно внезапно открылся какой-то доселе закрытый канал злого понимания. Мне казалось, что эти стены и нависающие фронтоны из заплесневелого кирпича, потрескавшейся штукатурки и дерева…

с этими похожими на рыбьи глаза окнами с ромбовидными стеклами, которые злобно смотрели — едва сдерживались, чтобы не приблизиться и не раздавить меня… и все же я прочитал лишь самый незначительный фрагмент этой кощунственной руны, прежде чем закрыть книгу и убрать ее прочь.

Помню, как наконец-то дочитал книгу — бледным от стыда, запершись в мансардной комнате, которую долгое время посвящал странным поискам. В большом доме было очень тихо, потому что я поднялся туда только после полуночи. Кажется, у меня тогда уже была семья…

Хотя подробности весьма неясны — и я знаю, что слуг было много.

Что это был за год, я сказать не могу; с тех пор я познал много веков и измерений, и все мои представления о времени растворились и переосмыслились. Я читал при свете свечей — помню неустанное капание воска, — и время от времени доносился звон колоколов из далеких колоколен. Казалось, я следил за этим звоном с какой-то особой сосредоточенностью, словно боялся услышать среди него какой-то очень отдаленный, навязчивый звук.

Затем последовало первое царапание и неуклюжее движение мансардного окна, выходящего высоко над другими крышами города. Это произошло, когда я монотонно пробормотал девятый куплет этой первобытной мелодии, и сквозь дрожь я понял, что это значит.

Ибо тот, кто проходит через врата, всегда обретает тень, и никогда больше не может быть один. Я это предсказал — и книга действительно подтвердила все мои подозрения. Той ночью я прошел через врата в вихрь искаженного времени и видения, и когда утро застало меня в мансардной комнате, я увидел в стенах, полках и фурнитуре то, чего никогда прежде не видел.

И я больше никогда не мог видеть мир таким, каким знал его раньше. В настоящем всегда смешивались частички прошлого и будущего, и каждый некогда знакомый предмет казался чужим в новой перспективе, которую открывал мне расширенный взгляд. С тех пор я бродил в фантастическом сне, в мире неизвестных и полузнакомых форм; и с каждым новым пройденным проходом я всё меньше и меньше мог узнавать вещи той узкой сферы, к которой так долго был привязан. То, что я видел вокруг себя, никто другой не видел; и я стал вдвойне молчаливым и отчужденным, чтобы меня не сочли сумасшедшим. Собаки боялись меня, потому что чувствовали внешнюю тень, которая никогда не покидала меня. Но я продолжал читать — в скрытых, забытых книгах и свитках, к которым меня приводило новое видение, — и пробирался сквозь новые врата пространства, бытия и жизненных моделей к ядру неизвестного космоса.

Я помню ночь, когда я нарисовал на полу пять концентрических огненных кругов.

И я стоял в самом внутреннем помещении, распевая ту чудовищную литанию, которую принес посланник из Тартарии. Стены растворились, и меня унесло черным ветром сквозь бездны бездонной серости с игольчатыми вершинами неизвестных гор в милях подо мной. Через некоторое время наступила полная темнота, а затем свет бесчисленных звезд, образующих странные, чуждые созвездия. Наконец я увидел освещенную зеленью равнину далеко внизу и различил на ней искривленные башни города, построенного таким образом, о котором я никогда не знал, не читал и не мечтал. Приближаясь к этому городу, я увидел большое квадратное каменное здание на открытом пространстве и почувствовал, как меня охватывает ужасный страх. Я закричал и забился, и после некоторой потери сознания снова оказался в своей мансардной комнате, распластавшись на пяти фосфоресцирующих кругах на полу. В той ночной странности не было ничего странного, как и во многих предыдущих ночных странствиях; Но ужас был сильнее, потому что я понимал, что нахожусь ближе к этим внешним пропастям и мирам, чем когда-либо прежде. После этого я стал осторожнее использовать свои заклинания, ибо не желал быть оторванным от своего тела и от земли в неизвестных безднах, откуда я никогда не смогу вернуться.

Вернуться к содержанию

Тень вне времени

(1934)

Я.

После двадцати двух лет кошмаров и ужасов, спасенных лишь отчаянной убежденностью в мифическом происхождении некоторых впечатлений, я не готов ручаться за правдивость того, что, как мне кажется, я обнаружил в Западной Австралии в ночь с 17 на 18 июля 1935 года. Есть основания надеяться, что мой опыт был полностью или частично галлюцинацией — для которой, действительно, существовало множество причин. И все же его реализм был настолько ужасен, что порой я нахожу надежду невозможной. Если это действительно произошло, то человек должен быть готов принять представления о космосе и о своем месте в бурлящем вихре времени, малейшее упоминание о котором парализует. Он также должен быть настороже перед конкретной скрытой опасностью, которая, хотя и никогда не поглотит все человечество, может обрушить чудовищные и непредсказуемые ужасы на некоторых его смелых представителей. Именно по этой причине я со всей силой своего духа настоятельно призываю к окончательному отказу от всех попыток обнаружить те фрагменты неизвестной, первобытной каменной кладки, которые моя экспедиция намеревалась исследовать.

Предполагая, что я был в здравом уме и бодрствовал, то, что я пережил той ночью, было таким, какого не случалось ни с одним человеком прежде. Более того, это стало ужасающим подтверждением всего, что я пытался отбросить как миф и сон. К счастью, доказательств нет, ибо в своем испуге я потерял внушающий благоговение предмет, который — если бы он был реальным и извлеченным из этой ядовитой бездны — стал бы неопровержимым доказательством. Когда я наткнулся на этот ужас, я был один — и до сих пор никому об этом не рассказывал. Я не мог помешать другим копать в его направлении, но случайность и зыбучие пески пока спасали их от обнаружения. Теперь я должен сформулировать какое-то окончательное заявление — не только ради собственного душевного равновесия, но и чтобы предостеречь тех, кто может прочитать его всерьез.

Эти страницы — многие из ранних частей которых будут знакомы внимательным читателям общеобразовательной и научной прессы — написаны в каюте корабля, который везет меня домой. Я передам их своему сыну, профессору Уингейту Пизли из Мискатоникского университета — единственному члену моей семьи, который остался со мной после моей странной амнезии много лет назад, и человеку, лучше всех осведомленному о внутренних обстоятельствах моего дела. Из всех ныне живущих он вряд ли станет высмеивать то, что я расскажу о той роковой ночи. Я не стал рассказывать ему об этом устно перед отплытием, потому что считаю, что ему лучше получить откровение в письменном виде. Чтение и перечитывание в свободное время оставит у него более убедительную картину, чем моя.

Он не смог бы передать все это сбивчивым языком. Он может поступить с этим рассказом так, как посчитает нужным — представив его с соответствующими комментариями в любых кругах, где это, вероятно, принесет пользу. Именно для тех читателей, которые не знакомы с предыдущими этапами моего дела, я предваряю само откровение довольно подробным изложением его предыстории.

Меня зовут Натаниэль Уингейт Пизли, и те, кто помнит газетные статьи поколения назад — или письма и статьи в психологических журналах шести-семилетней давности — знают, кто я и что я такое. Пресса была полна подробностей моей странной амнезии в 1908–1913 годах, и много говорилось о традициях ужаса, безумия и колдовства, которые таятся за старинным городом в Массачусетсе, который тогда и сейчас является местом моего проживания. И все же я хотел бы, чтобы было известно, что в моей родословной и ранней жизни нет ничего безумного или зловещего. Это крайне важный факт, учитывая тень, которая так внезапно легла на меня извне . Возможно, столетия мрачных раздумий наделили разрушающийся, окутанный шепотом Аркхэм особой уязвимостью перед такими тенями — хотя даже это кажется сомнительным в свете других случаев, которые я позже изучал. Но главное в том, что моя собственная родословная и происхождение совершенно нормальны. То, что пришло, пришло откуда -то из другого места — откуда именно, я даже сейчас не решаюсь утверждать это прямо.

Я сын Джонатана и Ханны (Уингейт) Пизли, оба из благополучных старинных хаверхиллских семей. Я родился и вырос в Хаверхилле — в старом доме на Бордман-стрит недалеко от Голден-Хилл — и не учился в Аркхеме до тех пор, пока не поступил в Мискатоникский университет в возрасте восемнадцати лет. Это было в 1889 году. После окончания университета я изучал экономику в Гарварде и вернулся в Мискатоник в качестве преподавателя политической экономии в 1895 году. Еще тринадцать лет моя жизнь протекала гладко и счастливо. В 1896 году я женился на Алисе Кизар из Хаверхилла, и мои трое детей, Роберт К., Уингейт и Ханна, родились в 1898, 1900 и 1903 годах соответственно. В 1898 году я стал доцентом, а в 1902 году — профессором. Меня никогда не интересовали ни оккультизм, ни патологическая психология.

В четверг, 14 мая 1908 года, меня настигла странная амнезия. Это произошло совершенно внезапно, хотя позже я понял, что некоторые короткие, мерцающие видения, которые я испытывал за несколько часов до этого — хаотичные видения, которые сильно меня встревожили своей беспрецедентностью, — должно быть, стали предвестниками. У меня болела голова, и у меня возникло странное — совершенно новое для меня — ощущение, что кто-то пытается завладеть моими мыслями.

Обрушение произошло около 10:20 утра, когда я проводил занятие.

«Политическая экономия VI» — история и современные тенденции в экономике — для студентов третьего и нескольких второго курсов. Я начал видеть перед глазами странные образы и чувствовать себя в каком-то гротескном помещении, а не в классе. Мои мысли и речь отвлекались от темы, и студенты поняли, что что-то серьезно не так. Затем я без сознания рухнул в кресло, впал в оцепенение, из которого никто не мог меня вывести. И мои законные способности больше не смотрели на дневной свет нашего нормального мира в течение пяти лет, четырех месяцев и тринадцати дней.

Разумеется, о дальнейших событиях я узнал от других. В течение шестнадцати с половиной часов я не проявлял никаких признаков сознания, хотя меня доставили домой по адресу Крэйн-стрит, 27, и оказали всю необходимую медицинскую помощь. В 3 часа утра 15 мая я открыл глаза и начал говорить, но вскоре врачи и моя семья были сильно напуганы особенностями моего выражения лица и речи. Было ясно, что я ничего не помню ни о себе, ни о своем прошлом, хотя по какой-то причине я, казалось, всячески пытался скрыть это незнание. Мои глаза странно смотрели на окружающих, а движения лицевых мышц были совершенно непривычными.

Даже моя речь казалась неуклюжей и чуждой. Я неловко и с трудом пользовался голосовыми связками, а дикция отличалась странной неестественностью, словно я с трудом выучил английский язык по книгам. Произношение было варварски чуждым, а идиома, казалось, включала в себя как обрывки любопытных архаизмов, так и выражения совершенно непонятного характера. Одно из последних особенно ярко — даже с ужасом — вспоминал самый молодой из врачей двадцать лет спустя. Ведь в тот поздний период такое выражение начало действительно использоваться — сначала в Англии, а затем и в Соединенных Штатах — и, несмотря на свою сложность и бесспорную новизну, оно в мельчайших деталях воспроизводило загадочные слова странного пациента из Аркхема 1908 года.

Физическая сила вернулась мгновенно, хотя мне потребовалось немало времени на переобучение использованию рук, ног и всего тела в целом.

Из-за этого и других недостатков, присущих мнемонической неспособности, я некоторое время находился под строгим медицинским наблюдением. Когда я понял, что мои попытки скрыть не увенчались успехом, я открыто признался в этом и стал жаждать информации любого рода. Действительно, врачам казалось, что я потерял интерес к своей личности, как только амнезия стала восприниматься как нечто естественное. Они заметили, что мои главные усилия были направлены на освоение некоторых аспектов истории, науки, искусства, языка и фольклора — некоторые из них были чрезвычайно сложными, а некоторые — по-детски простыми, — которые, как ни странно, во многих случаях оставались вне моего сознания.

В то же время они заметили, что я обладаю необъяснимым владением многими почти неизвестными видами знаний — владением, которое я, казалось, предпочитал скрывать, а не демонстрировать. Я невольно, с непринужденной уверенностью, упоминал конкретные события далеких веков, выходящие за рамки общепринятой истории, — выдавая такие упоминания за шутку, когда видел, какое удивление они вызывают. И у меня была привычка говорить о будущем, которая два или три раза вызывала настоящий ужас.

Эти странные вспышки вскоре перестали появляться, хотя некоторые наблюдатели объясняли их исчезновение скорее моей скрытной осторожностью, чем ослаблением странного знания, стоявшего за ними. Действительно, я, казалось, испытывал необычайное стремление впитывать речь, обычаи и взгляды окружающей меня эпохи; словно я был прилежным путешественником из далекой, чужой страны.

Как только мне разрешили, я стал проводить все время в университетской библиотеке; вскоре я начал организовывать эти странные поездки и специальные курсы в американских и европейских университетах, которые вызвали столько обсуждений в течение следующих нескольких лет. Я ни разу не испытывал недостатка в научных контактах, поскольку мой случай пользовался определенной известностью среди психологов того времени. Меня читали лекции как типичный пример вторичной личности — хотя время от времени я, казалось, озадачивал лекторов каким-то странным симптомом или каким-то необычным оттенком тщательно завуалированной насмешки.

Однако настоящей дружелюбности я встречал крайне редко. Что-то во мне, в моей внешности и речи, вызывало смутные страхи и отвращение у всех, кого я встречал, словно я был существом, бесконечно далёким от всего нормального и здорового. Эта идея чёрного, скрытого ужаса, связанного с неисчислимыми пропастями какой-то дистанции, была на удивление широко распространена и устойчива. Моя собственная семья не была исключением. С момента моего странного пробуждения моя жена смотрела на меня с крайним ужасом и отвращением, клянясь, что я какой-то чужак, захвативший тело её мужа. В 1910 году она получила официальный развод, и она никогда не соглашалась видеться со мной даже после моего возвращения к нормальной жизни в 1913 году. Эти чувства разделяли мой старший сын и моя маленькая дочь, которых я с тех пор никогда не видел.

Только мой второй сын Уингейт, казалось, смог преодолеть ужас и отвращение, которые вызывали мои перемены. Он действительно чувствовал, что я чужой, но, хотя ему было всего восемь лет, твердо верил, что я вернусь к своему истинному «я».

Когда оно вернулось, он разыскал меня, и суд передал мне его опеку. В последующие годы он помогал мне в учебе, к которой я был непреодолимым, и сегодня, в тридцать пять лет, он является профессором психологии в Мискатоникском университете. Но я не удивляюсь тому ужасу, который я причинил, — ведь, безусловно, разум, голос и выражение лица существа, пробудившегося 15 мая 1908 года, не принадлежали Натаниэлю Уингейту Пизли.

Я не буду пытаться подробно рассказывать о своей жизни с 1908 по 1913 год, поскольку читатели могут почерпнуть все основные сведения — как это в значительной степени приходилось делать мне — из архивов старых газет и научных журналов. Мне было поручено распоряжаться своими средствами, и я тратил их медленно и в целом разумно, на путешествия и учебу в различных научных центрах. Однако мои путешествия были крайне необычными; они включали длительные поездки в отдаленные и безлюдные места. В 1909 году я провел месяц в Гималаях, а в 1911 году привлек к себе большое внимание поездкой на верблюдах в неизведанные пустыни Аравии. Что происходило во время этих путешествий, мне так и не удалось узнать. Летом 1912 года я зафрахтовал корабль и отправился в Арктику к северу от Шпицбергена, после чего испытывал чувство разочарования. Позже в том же году я провел несколько недель в одиночестве, за пределами возможностей предыдущих или последующих исследований, в обширных известняковых пещерных системах западной Вирджинии — черных лабиринтах настолько сложных, что даже не было возможности вернуться по пройденному пути.

Мои пребывания в университетах отличались необычайно быстрой ассимиляцией, словно моя вторичная личность обладала интеллектом, значительно превосходящим мой собственный. Я также обнаружил, что скорость моего чтения и самостоятельной работы была феноменальной. Я мог освоить каждую деталь книги, просто бегло просмотрев её, так же быстро, как переворачивал страницы; а моя способность мгновенно интерпретировать сложные фигуры была поистине потрясающей. Порой появлялись почти неприглядные сообщения о моей способности влиять на мысли и поступки других, хотя я, похоже, старался свести к минимуму проявления этой способности.

Другие неприятные слухи касались моей близости с лидерами оккультных групп и учеными, подозреваемыми в связях с безымянными группами отвратительных иерофантов древнего мира. Эти слухи, хотя и не были доказаны в то время, несомненно, были вызваны известным характером некоторых моих чтений — ведь тайное обращение к редким книгам в библиотеках невозможно. Существуют материальные доказательства — в виде пометок на полях — того, что я досконально изучил такие произведения, как « Культы гулей» графа д'Эрлетта и «Демонстрация орнитологии» Людвига Принна . «Таинственные истины», « Непреходящие культы» фон Юнцта, сохранившиеся фрагменты загадочной Книги Эйбона и ужасающий «Некрономикон» безумного араба Абдула Альхазреда. Кроме того, нельзя отрицать, что примерно в то же время, когда произошла моя странная мутация, началась новая волна зловещей подпольной культовой деятельности.

Летом 1913 года я начал проявлять признаки апатии и угасания интереса, намекая различным знакомым, что вскоре во мне могут произойти перемены. Я говорил о возвращающихся воспоминаниях о своей прежней жизни, хотя большинство слушателей сочли меня неискренним, поскольку все мои воспоминания были поверхностными и могли быть почерпнуты из моих старых личных бумаг. Примерно в середине августа я

Я вернулся в Аркхэм и вновь открыл свой давно закрытый дом на Крэйн-стрит. Здесь я установил механизм весьма любопытного вида, собранный по частям разными производителями научного оборудования в Европе и Америке и тщательно охраняемый от глаз тех, кто был достаточно умён, чтобы его проанализировать. Те, кто его видел — рабочий, слуга и новая экономка — говорят, что это была странная смесь стержней, колёс и зеркал, хотя высотой всего около двух футов, шириной в один фут и толщиной в один фут. Центральное зеркало было круглым и выпуклым.

Все это подтверждается данными о производителях деталей, которых удалось найти.

Вечером в пятницу, 26 сентября, я отпустил экономку и горничную до полудня следующего дня. Свет в доме горел до поздней ночи, и тут подъехала машина с худым, темноволосым мужчиной, выглядевшим на удивление незнакомцем. Было около часа ночи.

Последний раз огни были замечены. В 2:15 утра полицейский осмотрел это место в темноте, но машина незнакомца все еще стояла у обочины. К четырем часам машина, безусловно, исчезла. В шесть часов утра неуверенный, иностранный голос по телефону попросил доктора Уилсона заехать ко мне домой и вывести меня из странного обморока. Этот звонок — междугородний — позже был отслежен до общественной телефонной будки на Северном вокзале в Бостоне, но никаких следов худощавого иностранца так и не было обнаружено.

Когда доктор добрался до моего дома, он обнаружил меня без сознания в гостиной — в кресле, перед которым стоял придвинутый стол. На полированной столешнице были царапины, свидетельствующие о том, что на ней стоял какой-то тяжелый предмет. Странного аппарата не было, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Несомненно, его забрал темноволосый, худой иностранец. В решетке библиотеки скопилось много пепла, очевидно, оставшегося от сжигания всех оставшихся обрывков бумаги, на которых я писал с момента наступления амнезии. Доктор Уилсон счел мое дыхание очень странным, но после инъекции оно стало более регулярным.

В 11:15 утра 27 сентября я энергично зашевелился, и мое до этого маскообразное лицо начало выражать какие-то эмоции. Доктор Уилсон заметил, что это выражение не было выражением моей вторичной личности, а очень напоминало выражение моего обычного «я». Примерно в 11:30 я пробормотал какие-то очень странные слоги — слоги, которые, казалось, не имели никакого отношения к человеческой речи. Я также, похоже, боролся с чем-то. Затем, сразу после полудня — к тому времени экономка и горничная вернулись — я начал бормотать по-английски.

«…среди ортодоксальных экономистов того периода Джевонс является типичным представителем преобладающей тенденции к научной корреляции. Его попытка связать коммерческий цикл процветания и депрессии с физическим циклом солнечных пятен, пожалуй, является вершиной…»

Натаниэль Уингейт Пизли вернулся — в духе тех времен, когда в четверг утром 1908 года студенты экономического факультета все еще смотрели на потрепанные столы на платформе.

II.

Мое возвращение к нормальной жизни было болезненным и трудным процессом. Потеря более пяти лет жизни создала гораздо больше сложностей, чем можно себе представить, и в моем случае пришлось решать бесчисленное множество вопросов. То, что я узнал о своих действиях с 1908 года, поразило и встревожило меня, но я старался взглянуть на ситуацию как можно более философски. Наконец, вернув себе опеку над вторым сыном Уингейтом, я поселился с ним в доме на Крэйн-стрит и попытался возобновить преподавание — колледж любезно предложил мне мою прежнюю профессорскую должность.

Я начал работу в феврале 1914 года и продержался всего год. К тому времени я понял, насколько сильно пережитое потрясло меня. Хотя я был совершенно здоров — я надеялся — и в моей первоначальной личности не было изъянов, у меня не было той нервной энергии, что была раньше. Смутные сны и странные идеи постоянно преследовали меня, а когда началась мировая война, я обратился к истории и обнаружил, что размышляю о периодах и событиях самым странным образом. Мое представление о времени — моя способность различать последовательность и одновременность — казалось слегка нарушенным; так что у меня сформировались химерические представления о жизни в одной эпохе и о том, как мысленно искать знания о прошлых и будущих эпохах по всей вечности.

Война оставила у меня странные впечатления, будто я помню некоторые из её отдалённых последствий — как будто я знал, чем всё закончится, и мог бы оглянуться назад , имея информацию о будущем. Все подобные квази-воспоминания сопровождались сильной болью и ощущением, что против них возведён какой-то искусственный психологический барьер. Когда я робко намекал другим о своих впечатлениях, я встречал самую разную реакцию. Некоторые смотрели на меня смущённо, но учёные из математического факультета говорили о новых разработках в теориях относительности — тогда обсуждавшихся только в учёных кругах, — которые впоследствии стали столь знаменитыми. Доктор Альберт Эйнштейн, говорили они, быстро сводил время к статусу простого измерения.

Но сны и тревожные чувства настолько меня одолели, что в 1915 году мне пришлось оставить свою основную работу. Некоторые из этих впечатлений принимали неприятную форму, внушая мне настойчивое ощущение, что моя амнезия стала результатом какого-то нечестивого обмена; что вторичная личность действительно была вторгшейся силой из неведомых областей, и что моя собственная личность...

Я пережила перемещение. Это привело меня к смутным и пугающим размышлениям о местонахождении моего истинного «я» в те годы, когда другое тело занимало другое. Любопытные знания и странное поведение покойного обитателя моего тела тревожили меня все больше и больше по мере того, как я узнавала новые подробности из рассказов людей, статей и журналов. Странности, которые ставили в тупик других, казались ужасно гармонирующими с неким мрачным знанием, гноящимся в безднах моего подсознания. Я начала лихорадочно искать каждую крупицу информации, касающуюся исследований и путешествий этого другого в темные годы.

Не все мои проблемы были такими полуабстрактными. Были ещё сны…

И эти видения, казалось, становились все более яркими и конкретными. Зная, как большинство воспримет их, я редко рассказывал о них кому-либо, кроме своего сына или некоторых доверенных психологов, но в конце концов я начал научное исследование других случаев, чтобы выяснить, насколько типичными или нетипичными могут быть подобные видения среди жертв амнезии. Мои результаты, полученные при помощи психологов, историков, антропологов и опытных специалистов в области психического здоровья, а также исследование, включавшее все записи о расщеплении личности, начиная со времен легенд о демонической одержимости и до наших дней, поначалу больше беспокоили меня, чем утешали.

Вскоре я обнаружил, что мои сны действительно не имели аналогов в подавляющем большинстве случаев истинной амнезии. Однако оставался крошечный осадок рассказов, которые годами озадачивали и шокировали меня своим сходством с моим собственным опытом. Некоторые из них были фрагментами древнего фольклора; другие — историями болезни из анналов медицины; один или два — анекдотами, малозаметно затерянными в стандартных исторических трудах. Таким образом, стало ясно, что, хотя мой особый вид недуга был чрезвычайно редок, его проявления происходили с большими интервалами с самого начала существования человечества. В одних столетиях могло быть один, два или три случая; в других — ни одного, или, по крайней мере, ни одного, запись о котором сохранилась бы.

Суть всегда оставалась неизменной — человек с острым вдумчивым умом, охваченный странной вторичной жизнью и ведущий в течение более или менее длительного периода совершенно чуждое существование, характеризующееся сначала голосовой и физической неловкостью, а затем — всесторонним освоением научных, исторических, художественных и антропологических знаний; освоение, осуществляемое с лихорадочным рвением и с совершенно ненормальной способностью к поглощению. Затем внезапное возвращение истинного сознания, периодически омрачаемое смутными, необъяснимыми снами, намекающими на фрагменты какого-то ужасного воспоминания, искусно стертого из памяти. И тесное сходство этих кошмаров с моими собственными — даже в некоторых мельчайших деталях — не оставляло у меня сомнений в их типичном характере. В одном или двух случаях присутствовал дополнительный оттенок...

Слабое, кощунственное чувство узнаваемости, как будто я слышал о них раньше через какой-то космический канал, слишком мрачный и ужасный, чтобы о нем даже думать. В трех случаях конкретно упоминалась такая неизвестная машина, которая была в моем доме до второй смены оборудования.

Ещё один момент, который меня сильно беспокоил во время расследования, — это несколько более высокая частота случаев, когда краткий, ускользающий проблеск типичных кошмаров наблюдался у людей, не страдающих чётко выраженной амнезией. Эти люди в основном обладали посредственным или даже более низким уровнем интеллекта — некоторые настолько примитивны, что их едва ли можно было рассматривать как проводников для необычных научных изысканий и сверхъестественных умственных достижений. На мгновение их охватывала чуждая сила — затем происходила потеря памяти и быстро исчезающее, едва заметное воспоминание о нечеловеческих ужасах.

За последние полвека было по меньшей мере три подобных случая — один из них всего пятнадцать лет назад. Неужели что-то вслепую пробиралось сквозь время из какой-то неожиданной бездны природы? Были ли эти малозаметные случаи чудовищными, зловещими экспериментами , авторство которых совершенно не поддается здравому смыслу? Таковы были некоторые из бесформенных предположений моих более слабых часов — фантазии, подпитываемые мифами, которые я обнаружил в ходе своих исследований. Ибо я не мог не сомневаться, что некоторые устойчивые легенды издавна, по-видимому, неизвестные жертвам и врачам, связанным с недавними случаями амнезии, представляли собой поразительное и пугающее объяснение провалов в памяти, подобных моему.

О природе снов и впечатлений, которые становились все более навязчивыми, я до сих пор почти боюсь говорить, говорилось следующее. Казалось, они были пропитаны безумием, и временами мне казалось, что я действительно схожу с ума. Существовал ли особый вид бреда, поражающий тех, кто страдал от провалов в памяти? Вполне возможно, что попытки подсознания заполнить непонятную пустоту псевдовоспоминаниями могли породить странные, причудливые фантазии. Это, действительно (хотя альтернативная фольклорная теория в конце концов показалась мне более правдоподобной), разделяли многие психиатры, которые помогали мне в поисках аналогичных случаев и разделяли мое недоумение по поводу иногда обнаруживаемых сходств. Они не называли это состояние истинным безумием, а относили его скорее к невротическим расстройствам. Мой подход к попыткам выявить и проанализировать это состояние, вместо того чтобы тщетно пытаться отбросить или забыть его, они горячо одобряли как правильный, согласно лучшим психологическим принципам. Я особенно ценил советы врачей, которые изучали меня во время моего пребывания под влиянием другой личности.

Мои первые переживания были вовсе не зрительными, а касались более абстрактных вещей, о которых я упоминал. Также присутствовало чувство глубокого и

Необъяснимый ужас перед самим собой. У меня развился странный страх перед собственным обликом, словно мои глаза сочли бы его чем-то совершенно чуждым и невообразимо отвратительным. Когда же я все же бросал взгляд вниз и видел знакомую человеческую фигуру в спокойной серой или синей одежде, я всегда испытывал странное облегчение, хотя для этого мне приходилось преодолевать бесконечный страх. Я избегал зеркал, насколько это было возможно, и всегда брился в парикмахерской.

Прошло много времени, прежде чем я связал эти чувства разочарования с мимолетными зрительными впечатлениями, которые начали формироваться. Первая такая связь была связана со странным ощущением внешнего, искусственного ограничения моей памяти. Я чувствовал, что обрывки увиденного имели глубокий и ужасный смысл и пугающую связь с самим собой, но какое-то целенаправленное влияние мешало мне постичь этот смысл и эту связь.

Затем возникло странное ощущение, связанное с элементом времени, и вместе с ним отчаянные попытки вписать обрывочные сновидения в хронологическую и пространственную структуру.

Сами по себе увиденные фрагменты поначалу казались скорее странными, чем ужасающими. Создавалось впечатление, что я нахожусь в огромном сводчатом зале, чьи высокие каменные своды почти терялись в тени над головой. В какое бы время и в каком бы месте ни происходило действие, принцип арки был известен и использовался так же широко, как и у римлян. Там были колоссальные круглые окна и высокие арочные двери, а также постаменты или столы, каждый высотой с обычную комнату. Огромные полки из темного дерева выстроились вдоль стен, на них, казалось, лежали тома огромных размеров со странными иероглифами на оборотах. Открытая каменная кладка была украшена причудливыми резными изображениями, всегда в виде криволинейных математических узоров, а также высеченными надписями теми же буквами, что и на огромных книгах. Темная гранитная кладка была чудовищного мегалитического типа, с рядами блоков с выпуклыми верхушками, плотно прилегающими к рядам блоков с вогнутыми нижними частями, которые покоились на них. Стульев не было, но вершины огромных постаментов были завалены книгами, бумагами и чем-то, что, по-видимому, служило письменными принадлежностями — странными по форме сосудами из фиолетового металла и прутьями с окрашенными кончиками. Несмотря на высоту постаментов, мне порой казалось, что я могу рассматривать их сверху. На некоторых из них стояли огромные шары из светящегося хрусталя, служившие лампами, и непонятные механизмы, состоящие из стекловидных трубок и металлических прутьев. Окна были застеклены и решетчаты массивными прутьями. Хотя я не осмеливался подойти и выглянуть наружу, я мог видеть с того места, где находился, колышущиеся верхушки необычных папоротникообразных растений. Пол был выложен массивными восьмиугольными каменными плитами, а ковры и занавеси полностью отсутствовали.

Позже мне приснились видения, как я пробираюсь сквозь циклопические каменные коридоры и поднимаюсь и спускаюсь по гигантским наклонным плоскостям из той же чудовищной каменной кладки.

Нигде не было лестниц, и ни один проход не был шире тридцати футов.

Некоторые из сооружений, сквозь которые я пролетал, должно быть, возвышались в небо на тысячи футов. Внизу было множество уровней черных сводов и никогда не открывавшихся люков, запечатанных металлическими лентами и хранящих смутные намеки на какую-то особую опасность. Я казался пленником, и ужас мрачно витал над всем, что я видел. Мне казалось, что насмешливые криволинейные иероглифы на стенах обрушат на мою душу свое послание, если бы меня не охраняло милосердное неведение.

Позже в моих снах появлялись виды из больших круглых окон и с гигантской плоской крыши с ее причудливыми садами, широкой пустынной площадкой и высоким, зубчатым каменным парапетом, к которому вела самая верхняя из наклонных плоскостей.

Здесь простирались почти бесконечные ряды гигантских зданий, каждое в своем саду, и тянулись вдоль мощеных дорог шириной в двести футов. Они сильно различались по внешнему виду, но немногие были меньше пятисот квадратных футов или тысячи футов в высоту. Многие казались настолько безграничными, что их фасады, должно быть, имели несколько тысяч футов, в то время как некоторые взмывали в горные вершины в сером, душном небе. Они, казалось, были в основном из камня или бетона, и большинство из них воплощали в себе странный криволинейный тип кладки, заметный в здании, в котором я находился. Крыши были плоскими и покрытыми садами, и, как правило, имели зубчатые парапеты. Иногда встречались террасы и более высокие уровни, а также широкие расчищенные пространства посреди садов. В больших дорогах чувствовалось движение, но в более ранних видениях я не мог разобрать это впечатление в деталях.

В некоторых местах я увидел огромные темные цилиндрические башни, возвышавшиеся намного над всеми остальными сооружениями. Они казались совершенно уникальными и демонстрировали признаки невероятной древности и ветхости. Они были построены из причудливого типа квадратной базальтовой кладки и слегка сужались к своим закругленным вершинам. Нигде в них не было ни малейшего следа окон или других отверстий, кроме огромных дверей. Я также заметил несколько более низких зданий — все они разрушались под воздействием веков — которые по своей архитектуре напоминали эти темные цилиндрические башни. Вокруг всех этих аномальных груд квадратной кладки витала необъяснимая аура угрозы и концентрированного страха, подобная той, что порождалась запечатанными люками.

Вездесущие сады были почти ужасающими в своей странности: причудливые и незнакомые формы растительности склонялись над широкими дорожками, обрамленными причудливо вырезанными монолитами. Преобладали аномально огромные папоротникообразные заросли; некоторые были зелеными, а некоторые – жутковатого, грибовидного цвета. Среди них возвышались огромные призрачные образования, напоминающие каламиты, чьи бамбукоподобные стволы достигали сказочной высоты. Затем встречались кустистые формы, похожие на сказочные саговники, и гротескные темно-зеленые кустарники и деревья хвойных пород.

Внешний вид. Цветы были мелкими, бесцветными и неузнаваемыми, распускались в геометрических клумбах и среди зелени. В некоторых террасных и садах на крышах росли более крупные и яркие соцветия почти отвратительных форм, словно созданные искусственным путем. Грибы невообразимых размеров, очертаний и цветов усеивали пейзаж узорами, свидетельствующими о какой-то неизвестной, но устоявшейся садоводческой традиции. В больших садах на земле, казалось, предпринималась попытка сохранить неровности природы, но на крышах наблюдалась большая избирательность и больше свидетельств топиарного искусства.

Небо почти всегда было влажным и облачным, и иногда мне казалось, что я наблюдаю проливные дожди. Изредка, однако, промелькнуло солнце — которое выглядело необычно большим — и луна, чьи очертания отличались от обычных, и я никак не мог этого понять. Когда — очень редко — ночное небо было хоть сколько-нибудь ясным, я видел созвездия, почти неузнаваемые. Известные очертания иногда удавалось приблизительно определить, но редко воспроизводить; и по положению тех немногих групп, которые я мог распознать, я чувствовал, что нахожусь в южном полушарии Земли, недалеко от Тропика Козерога. Дальний горизонт всегда был влажным и нечетким, но я видел, что за городом раскинулись огромные заросли неизвестных древовидных папоротников, каламитов, лепидодендр и сигилларий, их фантастические листья насмешливо колыхались в меняющемся тумане. Время от времени появлялись намеки на движение в небе, но эти мои ранние видения так и не получили развития.

Осенью 1914 года мне стали сниться редкие сны о странных парящих над городом и окрестностями. Я видел бесконечные дороги, пролегающие сквозь леса с устрашающей растительностью, с пятнистыми, ребристыми и полосатыми стволами, мимо других городов, столь же странных, как тот, который постоянно преследовал меня. Я видел чудовищные сооружения из черного или переливающегося камня на полянах и расчищенных участках, где царили вечные сумерки, и пересекал длинные насыпи через болота, настолько темные, что я почти ничего не мог разглядеть об их влажной, высокой растительности.

Однажды я увидел бескрайние просторы, усеянные обветшалыми базальтовыми руинами, архитектура которых напоминала архитектуру немногих без оконных башен с закругленными вершинами в этом зловещем городе. А однажды я увидел море — бескрайнюю, влажную гладь за колоссальными каменными пирсами огромного города куполов и арок. Над ним плыли огромные бесформенные тени, а кое-где его поверхность была испещрена аномальными фонтанами.

III.

Как я уже говорил, эти дикие видения не сразу начали воплощаться в жизнь.

Их ужасающая природа. Безусловно, многим людям снились по сути более странные вещи — вещи, составленные из несвязанных обрывков повседневной жизни, картинок и прочитанного, и упорядоченные в фантастически новые формы необузданными капризами сна. Какое-то время я принимал эти видения как естественные, хотя раньше никогда не был склонен к экстравагантным сновидениям. Многие из этих смутных аномалий, как я утверждал, должны были исходить из тривиальных источников, слишком многочисленных, чтобы их отследить; в то время как другие, казалось, отражали общеизвестные знания о растениях и других условиях первобытного мира сто пятьдесят миллионов лет назад — мира пермского или триасового периода. Однако в течение нескольких месяцев элемент ужаса стал играть все более важную роль. Именно тогда сны стали неизменно приобретать черты воспоминаний, и мой разум начал связывать их с нарастающими абстрактными расстройствами — чувством мнемонической скованности, странными впечатлениями о времени, ощущением отвратительного обмена с моей вторичной личностью 1908–1913 годов и, значительно позже, необъяснимой ненавистью к самой себе.

По мере того как в сны начали проникать определённые детали, их ужас возрастал в тысячу раз — пока к октябрю 1915 года я не почувствовал, что должен что-то предпринять. Именно тогда я начал интенсивное изучение других случаев амнезии и видений, полагая, что таким образом смогу объективизировать свою проблему и освободиться от её эмоционального влияния. Однако, как уже упоминалось, результат поначалу оказался почти прямо противоположным. Меня очень встревожило то, что мои сны были настолько точно воспроизведены; особенно потому, что некоторые из описаний были слишком ранними, чтобы допускать какие-либо геологические знания — и, следовательно, какое-либо представление о первобытных ландшафтах.

—со стороны самих испытуемых. Более того, многие из этих рассказов содержали ужасающие подробности и объяснения, связанные с видениями огромных зданий и тропических садов — и не только. Сами видения и смутные впечатления были достаточно ужасны, но то, на что намекали или что утверждали некоторые другие сновидцы, отдавало безумием и богохульством. Хуже всего было то, что моя собственная псевдопамять пробуждалась к еще более диким снам и намекам на грядущие откровения. И все же большинство врачей в целом сочли мой курс лечения целесообразным.

Я систематически изучал психологию, и под влиянием сложившейся ситуации мой сын Уингейт поступил так же — его исследования в конечном итоге привели его к нынешней должности профессора. В 1917 и 1918 годах я посещал специальные курсы в Мискатоникском колледже.

Тем временем мое изучение медицинских, исторических и антропологических документов стало неутомимым; оно включало поездки в далекие библиотеки и, в конце концов, даже чтение ужасных книг запретных древних знаний, которыми так тревожно интересовалась моя вторичная личность. Некоторые из последних были подлинными экземплярами, которые я изучал в своем измененном состоянии, и я был

Меня крайне встревожили некоторые пометки на полях и, по-видимому, исправления ужасного текста, написанного шрифтом и языком, которые почему-то показались мне странно нечеловеческими.

Эти пометки были в основном на языках соответствующих книг, которые, как казалось, автор знал с одинаковым, хотя и явно академическим, уровнем владения. Однако одна заметка, приложенная к « Неизреченным культам» фон Юнцта , была на удивление другой. Она состояла из определённых криволинейных иероглифов, написанных теми же чернилами, что и немецкие исправления, но не следовавших какому-либо общепризнанному человеческому образцу. И эти иероглифы были очень и несомненно похожи на символы, которые я постоянно встречал во сне…

Символы, значение которых мне порой казалось знакомым или которые я вот-вот должен был вспомнить. Чтобы окончательно запутать меня, библиотекари заверили, что, учитывая предыдущие исследования и записи о просмотре соответствующих томов, все эти пометки были сделаны мной в детском возрасте. И это несмотря на то, что я не знал и до сих пор не знаю трех из упомянутых языков.

Собирая воедино разрозненные записи, древние и современные, антропологические и медицинские, я обнаружил довольно последовательную смесь мифов и галлюцинаций, масштабы и дикость которой повергли меня в полное изумление. Меня утешало лишь одно.

—тот факт, что мифы существовали с столь древних времен. Какие утраченные знания могли бы привнести в эти примитивные басни образы палеозойского или мезозойского ландшафта, я даже не могу предположить, но эти образы существовали.

Таким образом, существовала основа для формирования устойчивого типа заблуждения. Случаи амнезии, несомненно, создали общую мифологическую модель, но впоследствии причудливые наслоения мифов, должно быть, оказали влияние на страдающих амнезией и окрасили их псевдовоспоминания. Я сам читал и слышал все ранние рассказы во время своего провала в памяти — мои поиски это убедительно доказали. Разве не естественно, что мои последующие сны и эмоциональные впечатления окрашивались и формировались тем, что моя память незаметно сохранила из моего вторичного состояния? Некоторые из мифов имели значительные связи с другими туманными легендами доисторического мира, особенно с индуистскими сказаниями, повествующими об оглушительных пропастях времени и входящими в фольклор современных теософов.

Первобытные мифы и современные заблуждения объединились в их предположении, что человечество — лишь одна из высокоразвитых и доминирующих рас на протяжении долгой и во многом неизвестной истории этой планеты. Существа невообразимых форм, подразумевали они, воздвигли башни до неба и проникли во все тайны природы еще до того, как первый земноводный предок человека выполз из горячего моря триста миллионов лет назад. Некоторые спустились со звезд;

Лишь немногие были столь же стары, как сам космос; другие возникли стремительно из земных зародышей, отстав от первых зародышей нашего жизненного цикла так же далеко, как эти зародыши от нас самих. О промежуточных периодах в тысячи и миллионы лет, а также о связях с другими галактиками и вселенными, говорили совершенно свободно. В самом деле, времени в его общепринятом человеческом понимании не существовало.

Но большинство рассказов и впечатлений касались относительно поздней расы, странной и замысловатой формы, не похожей ни на одну из известных науке форм жизни, которая существовала всего за пятьдесят миллионов лет до появления человека. Они указывали, что это величайшая раса из всех, потому что только она покорила тайну времени. Она познала всё, что когда-либо было известно или когда-либо будет известно. Эта раса, известная на Земле благодаря способности своего острого ума проецировать себя в прошлое и будущее, даже сквозь миллионы лет, и изучать знания всех эпох, породила все легенды о пророках, в том числе и в человеческой мифологии.

В её обширных библиотеках хранились тома текстов и изображений, содержащие всю летопись Земли — истории и описания каждого вида, который когда-либо существовал или будет существовать, с полными записями об их искусстве, достижениях, языках и психологии. Обладая этим всеобъемлющим знанием, Великая Раса выбирала из каждой эпохи и каждой формы жизни такие мысли, искусства и процессы, которые соответствовали бы её собственной природе и положению. Знание прошлого, полученное посредством некоего мысленного представления вне рамок общепризнанных чувств, было труднее добыть, чем знание будущего.

В последнем случае путь был проще и более материален. С помощью соответствующей механической помощи разум проецировался бы вперед во времени, ощущая свой смутный, экстрасенсорный путь, пока не приблизился бы к желаемому периоду. Затем, после предварительных испытаний, он выбирал бы наиболее подходящего представителя высшей формы жизни этого периода; проникал бы в мозг организма и устанавливал бы там свои собственные вибрации, в то время как перемещенный разум возвращался бы в период перемещения, оставаясь в теле последнего до тех пор, пока не был бы запущен обратный процесс. Спроецированный разум, находясь в теле организма будущего, затем выдавал бы себя за представителя расы, внешнюю форму которой он носил; как можно быстрее изучая все, что можно было узнать о выбранной эпохе, ее накопленной информации и технологиях.

Тем временем перемещенный разум, возвращенный в тело и возраст перемещенного лица, будет тщательно охраняться. Его не допустят к причинению вреда телу, которое он занимал, и будут лишены всех его знаний подготовленными вопрошающими.

Часто это можно было подвергнуть сомнению на его собственном языке, если предыдущие исследования будущего принесли записи на этом языке. Если разум исходил из

Для воспроизведения языка, который Великая Раса не могла физически воспроизвести, были созданы хитроумные машины, на которых инопланетная речь могла бы воспроизводиться, как на музыкальном инструменте. Члены Великой Расы представляли собой огромные морщинистые конусы высотой три метра, с головой и другими органами, прикрепленными к растяжимым конечностям толщиной в метр, расходящимся от вершин. Они говорили, щелкая или скребя огромными лапами или когтями, прикрепленными к концам двух из четырех конечностей, и ходили, расширяясь и сжимаясь за счет вязкого слоя, прикрепленного к их огромным основаниям длиной три метра.

Когда у плененного разума утихли изумление и негодование, и когда (предполагая, что он происходил из тела, значительно отличающегося от тела Великой Расы) исчез ужас перед своей незнакомой временной формой, ему было позволено изучать новую среду и испытывать удивление и мудрость, приближающиеся к тем, что испытывал его перемещенный разум. С соблюдением соответствующих мер предосторожности и в обмен на соответствующие услуги ему было разрешено путешествовать по всему обитаемому миру на титанических дирижаблях или на огромных, похожих на лодки, аппаратах с атомными двигателями, которые бороздили великие дороги, и свободно изучать библиотеки, содержащие записи о прошлом и будущем планеты. Это примирило многие плененные разумы со своей участью; Поскольку никто не отличался особым проницательным умом, и для таких умов раскрытие скрытых тайн земли — закрытых глав невообразимого прошлого и головокружительных вихрей будущего времени, включающих годы, предшествующие их собственному естественному возрасту, — всегда, несмотря на часто раскрываемые ужасающие тайны, является высшим жизненным опытом.

Время от времени некоторым пленникам разрешалось встречаться с другими пленниками, захваченными из будущего, — обмениваться мыслями с сознаниями, живущими за сто, тысячу или миллион лет до или после их собственной эпохи. И всех призывали подробно писать на своих языках о себе и своих эпохах; такие документы должны были храниться в большом центральном архиве.

Следует добавить, что существовал один печальный особый тип пленников, чьи привилегии были намного превосходящими привилегии большинства. Это были умирающие вечные изгнанники, чьи тела в будущем были захвачены проницательными представителями Великой Расы, которые, столкнувшись со смертью, стремились избежать умственного угасания. Такие меланхоличные изгнанники были не так распространены, как можно было бы ожидать, поскольку долголетие Великой Расы уменьшило её любовь к жизни.

особенно среди тех выдающихся умов, которые способны к проекции. Из случаев постоянной проекции сознания старших людей возникли многие из тех устойчивых изменений личности, которые наблюдались в более поздней истории, включая историю человечества.

Что касается обычных случаев исследования — когда перемещающийся разум имел

Узнав то, чего оно желает в будущем, оно построит аппарат, подобный тому, который положил начало его полету, и обратит вспять процесс проекции. Снова оно окажется в своем теле и в своей эпохе, в то время как недавно плененный разум вернется в то тело будущего, к которому он по праву принадлежал. Только когда одно из тел умрет во время обмена, это восстановление станет невозможным. В таких случаях, конечно, исследующему разуму, подобно разуму тех, кто избежал смерти, придется прожить жизнь в чужом теле в будущем; или же плененному разуму, подобно умирающим вечным изгнанникам, придется закончить свои дни в форме и прошлой эпохе Великой Расы.

Эта участь была наименее ужасной, когда пленённый разум также принадлежал к Великой Расе.

— Это было нередким явлением, поскольку во все периоды своего существования эта раса была глубоко озабочена своим собственным будущим. Число умирающих, навсегда изгнанных из Великой Расы, было очень невелико — в основном из-за огромных издержек, связанных с перемещением умов будущей Великой Расы в сторону умирающих.

С помощью проекции были разработаны механизмы для наложения этих наказаний на оскорбившие умы в их новых будущих телах — а иногда осуществлялся принудительный обмен. Сложные случаи перемещения исследующих или уже находящихся в плену умов в умы из различных регионов прошлого были известны и тщательно исправлены. В каждую эпоху с момента открытия проекции сознания крошечный, но хорошо известный элемент населения состоял из умов Великой Расы из прошлых эпох, обитавших там в течение более длительного или короткого времени.

Когда пленённый разум инопланетного происхождения в будущем возвращался в своё тело, он очищался сложным механическим гипнозом, в результате которого из него извлекалось всё, чему он научился в эпоху Великой Расы — это происходило из-за определённых неприятных последствий, присущих повсеместному распространению знаний в больших объёмах. Немногие сохранившиеся случаи ясной передачи знаний вызывали и будут вызывать в известные будущие времена великие катастрофы. И во многом именно благодаря двум подобным случаям (согласно старым мифам) человечество узнало то, что узнало о Великой Расе. Из всего, что физически и непосредственно сохранилось из того далёкого от нас мира, остались лишь руины огромных камней в отдалённых местах и под водой, а также фрагменты текста ужасающих Пнакотических рукописей.

Таким образом, вернувшийся разум достиг своего возраста, сохранив лишь самые смутные и фрагментарные представления о том, что он пережил с момента своего захвата. Все воспоминания, которые можно было стереть, были стерты, так что в большинстве случаев до времени первого обмена воспоминаниями оставалась лишь затененная сновидениями пустота. Некоторые разумы помнили больше, чем другие, и случайное соединение воспоминаний в редких случаях давало будущим поколениям намеки на запретное прошлое. Вероятно, никогда не было времени, когда группы или культы тайно не хранили бы некоторые из этих намеков.

В « Некрономиконе» высказывалось предположение о существовании подобного культа среди людей — культа, который иногда оказывал помощь разумам, путешествующим сквозь эоны со времен Великой Расы.

Тем временем сама Великая Раса стала почти всеведущей и обратилась к задаче установления обмена с разумом других планет, а также к исследованию их прошлого и будущего. Она также стремилась постичь прошлые годы и происхождение того черного, вечно мертвого шара в далеком космосе, откуда произошло ее собственное ментальное наследие, — ибо разум Великой Расы был старше ее телесной формы. Существа умирающего древнего мира, мудрые в отношении высших тайн, предвидели новый мир и вид, в котором они могли бы жить долго; и массово отправили свои разумы в ту будущую расу, которая лучше всего подходила для их обитания — конусообразные существа, населявшие нашу Землю миллиард лет назад. Так возникла Великая Раса, в то время как бесчисленные разумы, отправленные назад, были обречены на смерть в ужасе странных форм. Позже раса снова столкнется со смертью, но переживет еще одну миграцию своих лучших разумов в тела других, у которых впереди была более долгая физическая жизнь.

Таков был фон переплетения легенд и галлюцинаций. Когда, примерно в 1920 году, мои исследования обрели целостную форму, я почувствовал некоторое ослабление напряжения, которое усилилось на ранних этапах. В конце концов, несмотря на фантазии, порожденные слепыми эмоциями, разве большинство моих явлений не были легко объяснимы? Любая случайность могла во время амнезии направить мой разум на мрачные исследования — и тогда я читал запретные легенды и встречался с членами древних и позорных культов. Это, очевидно, послужило материалом для снов и тревожных чувств, которые пришли после возвращения памяти.

Что касается пометок на полях, выполненных в виде иероглифов из снов и на языках, мне неизвестных, но доставленных мне библиотекарями, — я вполне мог освоить некоторые из этих языков во время своего вторичного состояния, в то время как иероглифы, несомненно, были придуманы моим воображением на основе описаний в старых легендах и впоследствии вплетены в мои сны. Я пытался проверить некоторые моменты в беседах с известными лидерами культов, но так и не смог установить правильные связи.

Порой параллели между столькими случаями из стольких далеких эпох продолжали меня беспокоить, как и поначалу, но, с другой стороны, я размышлял о том, что волнующий фольклор, несомненно, был более универсален в прошлом, чем в настоящем.

Вероятно, все остальные жертвы, чьи случаи были похожи на мой, давно и хорошо знали те истории, которые я узнал лишь в полубессознательном состоянии. Когда эти жертвы теряли память, они ассоциировали себя с существами из своих домашних мифов — сказочными захватчиками, которые, как считалось, вытесняли людей из их сознания, — и таким образом отправлялись в путешествие.

Они стремились к знаниям, которые, как им казалось, могли бы перенести в воображаемое, нечеловеческое прошлое. Затем, когда к ним возвращалась память, они обращали ассоциативный процесс вспять и стали воспринимать себя не как перемещенных лиц, а как бывших пленников. Отсюда и сны и псевдовоспоминания, следующие общепринятой мифологической схеме.

Несмотря на кажущуюся громоздкость этих объяснений, в конечном итоге они вытеснили все остальные в моем сознании — в основном из-за большей слабости любой конкурирующей теории. И значительное число выдающихся психологов и антропологов постепенно согласились со мной. Чем больше я размышлял, тем убедительнее казались мои рассуждения; пока в конце концов у меня не появился действительно эффективный барьер против видений и впечатлений, которые все еще меня преследовали. Предположим, я действительно видел странные вещи по ночам? Это было лишь то, о чем я слышал и читал. Предположим, у меня были странные отвращения, взгляды и псевдовоспоминания?

И это тоже были лишь отголоски мифов, усвоенных мной в состоянии вторичного сознания.

Ничто из того, что мне снится, ничто из того, что я чувствую, не может иметь никакого реального значения.

Укреплённый этой философией, я значительно улучшил своё нервное равновесие, хотя видения (а не абстрактные впечатления) становились всё более частыми и тревожно подробными. В 1922 году я почувствовал себя способным снова приступить к обычной работе и применил свои новые знания на практике, приняв должность преподавателя психологии в университете. Моя прежняя кафедра политической экономии уже давно была занята — кроме того, методы преподавания экономики значительно изменились со времён моего расцвета. Мой сын в это время как раз поступал в аспирантуру, ведущую к его нынешней профессорской должности, и мы много работали вместе.

IV.

Однако я продолжал тщательно записывать необычные сны, которые так густо и ярко на меня наваливались. Я утверждал, что такая запись имеет подлинную ценность как психологический документ. Эти проблески все еще казались мне до ужаса похожими на воспоминания, хотя я с немалым успехом боролся с этим впечатлением. В своих записях я рассматривал фантомные образы как увиденное; но во всех остальных случаях я отмахивался от них, как от любых невесомых ночных иллюзий. Я никогда не упоминал об этом в обычных разговорах; хотя сообщения о них, просачиваясь наружу, породили различные слухи о моем психическом здоровье. Забавно, что эти слухи были исключительно достоянием обывателей, без единого защитника среди врачей или психологов.

Из моих видений после 1914 года я упомяну лишь несколько, поскольку более полные описания и записи доступны серьезному исследователю. Очевидно, что со временем странные запреты несколько ослабли, поскольку масштаб моих видений значительно расширился. Однако они никогда не становились чем-то иным, кроме разрозненных фрагментов, seemingly без ясной мотивации. В снах я, казалось, постепенно обретал все большую свободу странствий. Я парил между множеством странных каменных зданий, переходя из одного в другое по гигантским подземным переходам, которые, казалось, образовывали общие пути передвижения. Иногда я натыкался на те гигантские запечатанные люки на самом нижнем уровне, вокруг которых висела аура страха и запретности. Я видел огромные мозаичные бассейны и комнаты с причудливыми и необъяснимыми предметами бесчисленного рода. Затем были колоссальные пещеры со сложными механизмами, чьи очертания и назначение были мне совершенно непонятны, а звук которых проявлялся только после многих лет сновидений. Здесь я могу заметить, что зрение и слух — единственные чувства, которые я когда-либо испытывал в мире видений.

Настоящий ужас начался в мае 1915 года, когда я впервые увидел эти живые существа. Это было до того, как мои исследования научили меня тому, чего следует ожидать, учитывая мифы и истории болезни. По мере того, как рушились мои психологические барьеры, я увидел огромные массы тонкого пара в разных частях здания и на улицах внизу. Они постепенно становились всё более твёрдыми и отчётливыми, пока, наконец, я не смог с пугающей лёгкостью обвести их чудовищные очертания. Они казались огромными переливающимися конусами, около десяти футов в высоту и десяти футов в ширину у основания, состоящими из какого-то ребристого, чешуйчатого, полуэластичного вещества. От их вершин отходили четыре гибких цилиндрических элемента, каждый толщиной в фут, из ребристого вещества, похожего на вещество самих конусов. Эти элементы иногда сжимались почти до нуля, а иногда простирались на расстояние до десяти футов.

Два из них заканчивались огромными когтями или щипцами. На конце третьего находились четыре красных, похожих на трубы отростка. Четвертый заканчивался неправильным желтоватым шаром диаметром около двух футов, имеющим три больших темных глаза, расположенных вдоль его центральной окружности. Над этой головой возвышались четыре тонких серых стебля с цветкообразными отростками, а с нижней стороны свисали восемь зеленоватых усиков или щупалец. Большое основание центрального конуса было окаймлено эластичным серым веществом, которое приводило в движение все существо за счет расширения и сжатия.

Их действия, хотя и безобидные, ужаснули меня даже больше, чем их внешний вид.

—ибо нездорово наблюдать за чудовищными предметами, делающими то, что раньше считалось уделом только людей. Эти предметы разумно передвигались по большим комнатам, доставая книги с полок и перенося их к большим столам, или наоборот, а иногда усердно писали особым жезлом.

Они были схвачены зеленоватыми щупальцами на голове. Огромные щипцы использовались для переноски книг и для разговоров — речь состояла из некоего щелкающего и скрежещущего звука. У этих существ не было одежды, но они носили сумки или рюкзаки, подвешенные к вершине конического ствола. Обычно они носили голову и поддерживающий её орган на уровне вершины конуса, хотя часто поднимали или опускали её. Три других больших органа, как правило, лежали вниз на боковых сторонах конуса, сжимаясь примерно до пяти футов каждый, когда не использовались. Судя по скорости чтения, письма и работы их механизмов (те, что были на столах, казались как-то связанными с мышлением), я пришёл к выводу, что их интеллект был намного выше человеческого.

Впоследствии я видел их повсюду: они роились во всех огромных залах и коридорах, обслуживали чудовищные машины в сводчатых склепах и мчались по огромным дорогам на гигантских машинах, похожих на лодки. Я перестал их бояться, потому что они казались неотъемлемой частью окружающей среды. Индивидуальные различия между ними начали проявляться, и некоторые, казалось, находились под каким-то ограничением. Эти последние, хотя и не демонстрировали никаких физических различий, отличались разнообразием жестов и привычек, что выделяло их не только из большинства, но и в значительной степени друг от друга. Они много писали, используя, как мне казалось в затуманенном видении, огромное количество символов — никогда не типичных криволинейных иероглифов большинства. Некоторым, как мне показалось, приходилось использовать наш привычный алфавит. Большинство из них работали гораздо медленнее, чем основная масса существ.

Всё это время я, казалось, играл роль бестелесного сознания с более широким полем зрения, чем обычно; свободно парящего, но ограниченного обычными путями и скоростями передвижения. Лишь в августе 1915 года меня начали беспокоить намёки на телесное существование. Я говорю «беспокоить» , потому что первая фаза представляла собой чисто абстрактную, но бесконечно ужасную ассоциацию моей ранее отмеченной ненависти к телу со сценами моих видений. Какое-то время моей главной заботой во сне было избегать смотреть на себя сверху вниз, и я помню, как я был благодарен за полное отсутствие больших зеркал в странных комнатах. Меня очень беспокоило то, что я всегда видел огромные столы — высота которых не могла быть меньше десяти футов — с уровня, не ниже уровня их поверхностей.

И тогда болезненное искушение посмотреть на себя сверху становилось все сильнее и сильнее, пока однажды ночью я не смог ему противостоять. Сначала мой взгляд вниз ничего не показал. Мгновение спустя я понял, что это потому, что моя голова лежала на конце гибкой шеи огромной длины. Оттянув эту шею и резко посмотрев вниз, я увидел чешуйчатую, морщинистую, переливающуюся массу огромного конуса высотой и шириной десять футов у основания. Именно тогда я проснулся.

Половину Аркхема я провела, крича от ужаса, выбираясь из бездны сна.

Лишь после нескольких недель ужасного повторения я наполовину смирился с этими видениями самого себя в чудовищном обличье. Во снах я теперь физически перемещался среди других неведомых существ, читая ужасные книги с бесконечных полок и часами записывая за огромными столами стилусом, управляемым зелеными щупальцами, свисающими с моей головы. Обрывки прочитанного и написанного оставались в моей памяти. Там были ужасные летописи других миров и других вселенных, и пробуждения бесформенной жизни за пределами всех вселенных.

Сохранились записи о странных порядках существ, населявших мир в забытом прошлом, и ужасающие хроники о гротескнотелых разумных существах, которые заселят его через миллионы лет после смерти последнего человека. И я узнал о главах человеческой истории, о существовании которых ни один современный ученый никогда не подозревал. Большая часть этих текстов была написана на языке иероглифов; я изучал его странным образом с помощью гудящих машин, и это, очевидно, была агглютинативная речь с корневыми системами, совершенно непохожими ни на одну из человеческих языков. Другие тома были на других неизвестных языках, изученных таким же странным образом. Очень немногие были на языках, которые я знал. Чрезвычайно искусно созданные иллюстрации, как вставленные в записи, так и образующие отдельные сборники, очень мне помогали. И все это время мне казалось, что я записываю историю своей эпохи на английском языке. Проснувшись, я мог вспомнить лишь мельчайшие и бессмысленные обрывки неизвестных языков, которые освоило мое сновидческое «я», хотя целые фразы истории оставались со мной.

Я узнал — ещё до того, как моё бодрствующее «я» изучило параллельные случаи или древние мифы, из которых, несомненно, произошли эти сны, — что окружающие меня существа принадлежали к величайшей расе мира, которая покорила время и послала исследовательские умы во все эпохи. Я также знал, что меня вырвали из моей эпохи, в то время как другой использовал моё тело в той эпохе, и что в некоторых других странных формах обитали подобные захваченные умы. Казалось, я разговаривал на каком-то странном языке щёлканья когтей с изгнанными разумами со всех уголков Солнечной системы.

Существовал разум с планеты, которую мы знаем как Венеру, существовавший в неисчислимые эпохи, и разум с внешнего спутника Юпитера, жившего шесть миллионов лет назад. Из земных разумов были также разумы крылатой, звездоголовой, полурастительной расы палеогеанской Антарктиды; один — от рептилий легендарной Валусии; три — от пушистых дочеловеческих гиперборейских поклонников Цатхоггуа; один — от совершенно отвратительных Тчо-Тчос; два — от паукообразных обитателей последнего века Земли; пять — от выносливых жуков, существовавших сразу после человечества, к которым Великий

Однажды человечество должно было массово переключить свои самые острые умы перед лицом ужасной опасности; и многие из разных отраслей человечества должны были это сделать.

Я общался с разумом Ян-Ли, философа из жестокой империи Цань-Чань, которая должна была прийти в 5000 году нашей эры; с разумом полководца из коричневых племен с большими головами, которые владели Южной Африкой в 50 000 году до нашей эры; с разумом флорентийского монаха XII века по имени Бартоломео Корси; с разумом короля Ломара, правившего этой ужасной полярной землей за 100 000 лет до того, как приземистые желтые Инуты пришли с запада, чтобы поглотить ее; с разумом Нуг-Сота, мага темных завоевателей 16 000 года нашей эры; с разумом римлянина по имени Тит Семпроний Блез, который был квестором во времена Суллы; с разумом Хефна, египтянина 14-й династии, который рассказал мне ужасную тайну Ньярлатотепа; с разумом жреца Срединного царства Атлантиды; С ним связаны такие личности, как Джеймс Вудвилл, джентльмен из Саффолка времен Кромвеля; придворный астроном доинкской Перу; австралийский физик Невил Кингстон-Браун, который умрет в 2518 году нашей эры; архимаг, исчезнувший в Тихом океане; Феодотид, греко-бактрийский чиновник 200 года до нашей эры; престарелый француз времен Людовика XIII по имени Пьер-Луи Монманьи; Кром-Я, киммерийский вождь 15 000 года до нашей эры; и так много других, что мой мозг не может вместить все шокирующие секреты и головокружительные чудеса, которые я от них узнал.

Каждое утро я просыпался в лихорадке, порой отчаянно пытаясь проверить или опровергнуть информацию, которая попадала в рамки современных человеческих знаний. Традиционные факты приобретали новые и сомнительные черты, и я поражался тому, как богатая фантазия способна придумывать такие удивительные дополнения к истории и науке. Я дрожал от тайн, которые может скрывать прошлое, и трепетал перед угрозами, которые может принести будущее. Намеки, прозвучавшие в речи постчеловеческих существ о судьбе человечества, произвели на меня такое впечатление, что я не буду здесь это описывать. После человека будет могучая цивилизация жуков, тела членов которой захватят лучшие представители Великой Расы, когда чудовищная гибель постигнет древний мир. Позже, когда Земля сократится, перенесенные разумы снова мигрируют сквозь время и пространство — к другой точке остановки в телах луковичных растительных существ Меркурия. Но после них появятся другие расы, жалко цепляющиеся за холодную планету и проникающие в ее наполненное ужасом ядро, прежде чем наступит окончательный конец.

Тем временем, во сне я бесконечно писал в той истории своего времени, которую готовил — наполовину добровольно, наполовину благодаря обещаниям расширения библиотечных возможностей и путешествий — для центрального архива Великой Расы. Архив находился в колоссальном подземном сооружении недалеко от центра города, который я хорошо изучил благодаря частым работам и

консультации. Это гигантское хранилище, задуманное как сооружение, способное прослужить столько же, сколько существует человечество, и выдержать самые сильные земные потрясения, превзошло все остальные здания своей массивной, подобной горе, прочностью конструкции.

Записи, написанные или напечатанные на больших листах удивительно прочной целлюлозной ткани, были переплетены в книги, открывавшиеся сверху, и хранились в отдельных футлярах из странного, чрезвычайно легкого, нержавеющего металла сероватого оттенка, украшенных математическими узорами и несущих название, написанное криволинейными иероглифами Великой Расы. Эти футляры хранились в ярусах прямоугольных хранилищ — похожих на закрытые, запертые полки — изготовленных из того же нержавеющего металла и застегивающихся на ручки со сложной резьбой. Моей собственной истории было отведено особое место в хранилищах самого нижнего, позвоночного уровня — раздела, посвященного культуре человечества и пушистых и рептильных рас, непосредственно предшествовавших ей в земном господстве.

Но ни один из снов не давал мне полного представления о повседневной жизни. Все они были лишь туманными, разрозненными фрагментами, и несомненно, что эти фрагменты не разворачивались в своей правильной последовательности. Например, у меня очень смутное представление о собственном жилище в мире снов, хотя, кажется, у меня была своя собственная большая каменная комната. Мои ограничения как пленника постепенно исчезли, так что некоторые видения включали в себя яркие путешествия по могучим тропическим дорогам, пребывание в странных городах и исследование некоторых огромных темных руин без окон, от которых Великая Раса съеживалась в странном страхе. Были также долгие морские путешествия на огромных многопалубных судах невероятной скорости и поездки над дикими регионами на закрытых, похожих на снаряды дирижаблях, поднимаемых и перемещаемых электрическим отталкиванием.

За широким теплым океаном простирались другие города Великой Расы, а на одном далеком континенте я увидел примитивные деревни черноносых крылатых существ, которые эволюционируют в доминирующий вид после того, как Великая Раса отправит своих лучших умов в будущее, чтобы избежать надвигающегося ужаса. Равнинность и буйная зелень всегда были главной чертой пейзажа. Холмы были низкими и редкими, и обычно на них были видны следы вулканической активности.

О животных, которых я видел, я мог бы написать целые тома. Все они были дикими; ведь механизированная культура Великой Расы давно уже искоренила домашних животных, а пища была исключительно растительной или синтетической. Неуклюжие рептилии огромных размеров барахтались в дымящихся болотах, трепетали в тяжелом воздухе или фонтанировали в морях и озерах; и среди них мне смутно представлялось, что я могу распознать более мелкие, архаичные прототипы многих форм — динозавров, птеродактилей, ихтиозавров, лабиринтодонтов, рамфоринков, плезиозавров и тому подобных, знакомых мне благодаря палеонтологии. Из птиц или млекопитающих я ничего не смог различить.

Земля и болота постоянно кишели змеями, ящерицами и крокодилами, а насекомые непрестанно жужжали среди пышной растительности. А далеко в море невидимые и неизвестные чудовища извергали в туманное небо огромные столбы пены. Однажды меня забрали под воду на гигантском подводном судне с прожекторами, и я мельком увидел ужасающие существа невероятных размеров. Я также увидел руины невероятных затонувших городов и богатство жизни криноидов, брахиопод, кораллов и ихтиофтириозов, которые повсюду процветали.

О физиологии, психологии, обычаях и подробной истории Великой Расы мои видения сохранили лишь немного информации, и многие из разрозненных моментов, которые я здесь изложил, были почерпнуты из изучения старых легенд и других случаев, а не из моих собственных снов. Ведь со временем, конечно, мое чтение и исследования во многих аспектах догнали и превзошли сны; так что некоторые фрагменты снов были объяснены заранее и послужили подтверждением того, что я узнал. Это утешительно укрепило мою веру в то, что подобное чтение и исследования, проведенные моим вторичным «я», стали источником всей ужасной ткани псевдовоспоминаний.

Период моих снов, по-видимому, пришелся на время, несколько меньшее, чем 150 000 000 лет назад, когда палеозойская эра уступала место мезозойской. Тела, населявшие Великую Расу, не представляли собой ничего выжившего…

или даже научно известные — линии земной эволюции, но они представляли собой своеобразный, тесно однородный и высокоспециализированный органический тип, склоняющийся в равной степени как к растительному, так и к животному состоянию. Клеточная активность была уникального рода, почти исключая усталость и полностью устраняя необходимость во сне.

Питание, усваиваемое через красные трубчатые отростки на одной из больших гибких конечностей, всегда было полужидким и во многих отношениях совершенно не похоже на пищу существующих животных. Эти существа обладали лишь двумя из известных нам чувств — зрением и слухом, последний осуществлялся с помощью цветкообразных отростков на серых стеблях над головой, — но других, непостижимых чувств (однако плохо используемых чужеродными пленными разумами, обитающими в их телах), они имели множество. Их три глаза были расположены таким образом, что обеспечивали им более широкий угол обзора, чем у обычных существ. Их кровь представляла собой густую, насыщенно-зеленоватую жидкость. Они не имели половых органов, а размножались семенами или спорами, которые скапливались у их оснований и могли развиваться только под водой. Для выращивания потомства использовались большие неглубокие резервуары, однако детеныш выращивался в небольших количествах из-за долголетия отдельных особей; средняя продолжительность жизни составляла четыре-пять тысяч лет.

Особей с выраженными дефектами тихо утилизировали, как только они появлялись.

Были замечены дефекты. Болезнь и приближение смерти, при отсутствии тактильных ощущений или физической боли, распознавались исключительно по визуальным симптомам.

Покойных кремировали с соблюдением всех почестей. Время от времени, как уже упоминалось, острому уму удавалось избежать смерти, переместившись во времени вперед; но таких случаев было немного. Когда же такое случалось, с изгнанным из будущего разумом обращались с величайшей добротой до полного исчезновения его незнакомого жилища.

Великая Раса, казалось, представляла собой единую, слабо связанную нацию или лигу с общими основными институтами, хотя и состояла из четырех четких подразделений. Политическая и экономическая система каждого подразделения представляла собой своего рода фашистский социализм, с рациональным распределением основных ресурсов и делегированием власти небольшому правящему совету, избираемому голосами всех, кто смог пройти определенные образовательные и психологические тесты. Семейная организация не придавалась чрезмерного значения, хотя связи между людьми общего происхождения признавались, а молодежь, как правило, воспитывалась родителями.

Сходство с человеческими взглядами и институтами, конечно, было наиболее заметно в тех областях, где, с одной стороны, речь шла о весьма абстрактных элементах, а с другой — преобладали основные, неспециализированные инстинкты, присущие всей органической жизни. Несколько дополнительных сходств появились благодаря сознательному заимствованию, когда Великая Раса исследовала будущее и копировала то, что ей нравилось. Высокомеханизированная промышленность требовала от каждого гражданина совсем немного времени; а обильный досуг был заполнен различными интеллектуальными и эстетическими занятиями. Науки достигли невероятной высоты развития, а искусство играло жизненно важную роль, хотя в период моих снов оно уже прошло свой пик и меридиан. Технология получила огромный импульс благодаря постоянной борьбе за выживание и поддержание физической структуры больших городов, вызванной колоссальными геологическими потрясениями тех первобытных времен.

Преступность была на удивление редкой и контролировалась с помощью высокоэффективной полиции. Наказания варьировались от лишения привилегий и тюремного заключения до смертной казни или сильных эмоциональных потрясений и никогда не применялись без тщательного изучения мотивов преступника. Войны, в основном гражданские в течение последних нескольких тысячелетий, хотя иногда и велись против рептилий и осьминогообразных захватчиков или против крылатых, звездоголовых Древних, обитавших в Антарктиде, были нечастыми, но бесконечно разрушительными. Огромная армия, использующая оружие, похожее на фотоаппараты, производящее колоссальные электрические эффекты, содержалась для целей, которые редко упоминаются, но, очевидно, связаны с непрекращающимся страхом перед темными, без окон, древними руинами и огромными запечатанными люками в самых нижних подземных уровнях.

Страх перед базальтовыми руинами и люками был в значительной степени вопросом невысказанных намеков — или, в лучшем случае, тайных, почти шепотных. Все конкретные сведения по этому поводу отсутствовали в тех книгах, что стояли на обычных полках. Это была единственная тема, полностью находящаяся под табу среди Великой Расы, и, казалось, она была связана как с ужасными минувшими битвами, так и с той будущей опасностью, которая когда-нибудь заставит расу массово отправить свои более проницательные умы вперед. Несовершенный и фрагментарный, как и другие вещи, представленные в снах и легендах, этот вопрос был еще более загадочно окутан тайной. Смутные старые мифы избегали его — или, возможно, все намеки по какой-то причине были исключены. А в снах моих и других намеков было на удивление мало. Члены Великой Расы никогда намеренно не упоминали об этом, и то, что можно было почерпнуть, исходило только от некоторых из наиболее наблюдательных пленников.

Согласно этим обрывкам информации, в основе страха лежала ужасная древняя раса полуполипообразных, совершенно чуждых существ, прибывших из космоса из неизмеримо далёких вселенных и господствовавших над Землёй и тремя другими планетами Солнечной системы около шестисот миллионов лет назад. Они были лишь частично материальны — в том смысле, в каком мы понимаем материю, — и их тип сознания и средства восприятия полностью отличались от таковых у земных организмов.

Например, их органы чувств не включали зрение; их ментальный мир представлял собой странную, незрительную картину впечатлений. Однако они были достаточно материальны, чтобы использовать орудия из обычной материи, находясь в космических областях, содержащих её; и им требовалось жилище — хотя и особого рода.

Хотя их органы чувств могли проникать сквозь все материальные преграды, их субстанция — нет; а некоторые формы электрической энергии могли полностью их уничтожить.

Они обладали способностью к воздушному движению, несмотря на отсутствие крыльев или каких-либо других видимых средств левитации. Их умы были настолько сложны, что Великая Раса не могла вступить с ними в диалог.

Когда эти существа пришли на Землю, они построили могучие базальтовые города с башнями без окон и ужасно охотились на тех, кого находили. Так случилось, когда разум Великой Расы стремительно переместился через пустоту из того малоизвестного трансгалактического мира, известного в тревожных и спорных «Осколках Элтдауна» как Йит. Пришельцы, используя созданные ими инструменты, легко подчинили себе хищных существ и загнали их в те пещеры внутренней Земли, которые они уже пристроили к своим жилищам и начали заселять. Затем они запечатали входы и оставили их на произвол судьбы, после чего заняли большую часть своих великих городов и сохранили некоторые важные здания по причинам, связанным скорее с суевериями, чем с безразличием, смелостью или научным и историческим рвением.

Но с течением веков появились смутные, зловещие признаки того, что Древние Существа в глубинах мира становятся всё сильнее и многочисленнее. В некоторых небольших и отдалённых городах Великой Расы, а также в некоторых опустевших древних городах, не заселённых Великой Расой, происходили спорадические вторжения особенно ужасного характера — в места, где пути к низинам не были должным образом запечатаны или охраняемы. После этого были приняты более серьёзные меры предосторожности, и многие пути были закрыты навсегда, хотя некоторые остались с запечатанными люками для стратегического использования в борьбе с Древними Существами, если бы те когда-либо прорвались в неожиданных местах; новые разломы, вызванные теми же геологическими изменениями, которые задушили некоторые пути и постепенно уменьшили количество сохранившихся от покорённых существ сооружений и руин внешнего мира.

Внезапные появления Древних Существ, должно быть, были шокирующими до глубины души, поскольку они навсегда изменили психологию Великой Расы. Атмосфера ужаса была настолько сильна, что даже внешний вид этих существ оставался неупомянутым — мне так и не удалось получить ясного представления об их внешности. Слышались завуалированные намеки на чудовищную пластичность и временные провалы в видимости, а также обрывочные шепоты, указывающие на их контроль и военное использование мощных ветров. С ними, казалось, были связаны также отдельные свистящие звуки и колоссальные следы, состоящие из пяти круглых отметок пальцев.

Было очевидно, что грядущая катастрофа, которой так отчаянно боялась Великая Раса, предвещала грядущую гибель.

—Гибель, которая однажды должна была отправить миллионы проницательных умов через пропасть времени в странные тела в более безопасном будущем, — была связана с последним успешным вторжением Древних Существ. Ментальные проекции сквозь века ясно предсказывали этот ужас, и Великая Раса решила, что никто из тех, кто сможет спастись, не должен с ним столкнуться. Что это вторжение будет вопросом мести, а не попыткой вновь заселить внешний мир, они знали из более поздней истории планеты — ибо их проекции показывали приход и уход последующих рас, не тревоженных чудовищными сущностями. Возможно, эти сущности стали предпочитать внутренние бездны Земли изменчивой, истерзанной бурями поверхности, поскольку свет для них ничего не значил. Возможно, также, что они медленно слабели с течением времени. Действительно, было известно, что они будут совершенно мертвы во времена постчеловеческой расы жуков, которую займут бегущие умы. Тем временем Великая Раса сохраняла осторожную бдительность, постоянно держа наготове мощное оружие, несмотря на ужасающее исключение этой темы из обихода и видимых записей. И всегда тень безымянного страха висел над запечатанными люками и темными, без окон, башнями древних.

В.

Это тот мир, отголоски которого мои сны каждую ночь приносили мне смутные, разрозненные отголоски. Я не могу передать истинного ужаса и страха, заключенных в этих отголосках, ибо эти чувства в основном основывались на совершенно неосязаемом качестве — остром ощущении псевдопамяти . Как я уже говорил, мои занятия постепенно дали мне защиту от этих чувств в виде рациональных психологических объяснений; и это спасительное влияние усиливалось тонким прикосновением привыкания, которое приходит с течением времени. И все же, несмотря ни на что, смутный, ползучий ужас время от времени возвращался на мгновение. Однако он не поглощал меня так, как прежде; и после 1922 года я жил вполне обычной жизнью, состоящей из работы и отдыха.

С годами я начал чувствовать, что мой опыт — вместе с похожими случаями и связанным с ними фольклором — необходимо окончательно обобщить и опубликовать на благо серьезных исследователей; поэтому я подготовил серию статей, кратко охватывающих всю тему и иллюстрированных грубыми набросками некоторых форм, сцен, декоративных мотивов и иероглифов, которые я помнил из снов. Эти статьи публиковались в разное время в течение 1928 года.

и в 1929 году в журнале Американского психологического общества, но это не привлекло особого внимания. Тем временем я продолжал с предельной тщательностью записывать свои сны, хотя растущая стопка отчетов достигла тревожно огромных размеров.

10 июля 1934 года Психологическое общество переслало мне письмо, положившее начало кульминационной и самой ужасной фазе всего этого безумного кошмара. На нем стоял почтовый штемпель города Пилбарра, Западная Австралия, и подпись человека, который, как я выяснил в ходе расспросов, был довольно известным горным инженером. В письме также были приложены несколько весьма любопытных фотографий. Я воспроизведу текст целиком, и ни один читатель не сможет не понять, какое огромное впечатление произвели на меня это письмо и фотографии.

На какое-то время я был почти ошеломлен и не мог поверить своим глазам; хотя я часто думал, что в основе некоторых этапов легенд, которые окрашивали мои сны, должна лежать какая-то фактическая основа, я все же был не готов к чему-либо, подобному осязаемому подобию сохранившегося из утраченного мира, далекого за пределами всякого воображения. Самыми сокрушительными были фотографии — здесь, в холодном, неопровержимом реализме, на фоне песка выделялись изношенные, покрытые водными бороздами, выветренные штормами каменные блоки, чьи слегка выпуклые верхушки и слегка вогнутые нижние части рассказывали свою собственную историю. И когда я рассматривал их под увеличительным стеклом, я мог слишком ясно видеть, среди повреждений и вмятин, следы тех огромных криволинейных узоров и отдельных иероглифов, значение которых стало для меня таким ужасным. Но вот письмо, которое говорит само за себя:

49, улица Дампир,

Пилбарра, Западная Австралия,

18 мая 1934 года.

Профессор Н. У. Пизли,

через Американское психологическое общество.

30, Восточная 41-я улица,

Нью-Йорк, США

Мой дорогой господин:

Недавняя беседа с доктором Э. М. Бойлом из Перта, а также несколько статей, включая ваши публикации, которые он мне только что прислал, позволяют мне рассказать вам о некоторых вещах, которые я видел в Великой песчаной пустыне к востоку от нашего золотого месторождения. Судя по странным легендам о древних городах с огромными каменными постройками, причудливыми узорами и иероглифами, которые вы описываете, мне кажется, я наткнулся на нечто очень важное.

Чернокожие всегда много говорили о «огромных камнях с отметинами» и, похоже, испытывают ужасный страх перед подобными вещами. Они связывают их каким-то образом со своими общими расовыми легендами о Буддае, гигантском старике, который веками спит под землей, положив голову на руку, и который однажды пробудится и поглотит мир.

Существуют очень старые и полузабытые рассказы об огромных подземных хижинах из больших камней, где ходы ведут все ниже и ниже, и где происходили ужасные вещи. Чернокожие утверждают, что однажды воины, спасаясь бегством с поля боя, спустились в одну из таких хижин и больше не вернулись, но вскоре после их спуска оттуда начали дуть ужасные ветры. Однако, как правило, в рассказах этих туземцев мало правды.

Но я хочу рассказать нечто большее. Два года назад, когда я занимался поиском полезных ископаемых примерно в 800 километрах к востоку, в пустыне, я наткнулся на множество странных кусков обработанного камня размером примерно 90 х 60 х 60 сантиметров, сильно выветренных и изъеденных ямками. Сначала я не мог найти никаких отметок, о которых говорили чернокожие, но, присмотревшись, смог различить глубоко вырезанные линии, несмотря на выветривание. Это были причудливые изгибы, точно такие же, как те, которые пытались описать чернокожие. Я предполагаю, что их было около 30 или 40, некоторые почти зарыты в песок, и все они находились в круге диаметром примерно в четверть мили.

Увидев несколько, я внимательно огляделся в поисках других и осторожно...

Я провел расчет местности с помощью своих инструментов. Я также сфотографировал 10 или 12 наиболее типичных блоков и прилагаю отпечатки, чтобы вы могли их увидеть. Я передал свою информацию и фотографии правительству в Перте, но они ничего с ними не сделали. Затем я встретил доктора Бойла, который читал ваши статьи в журнале Американского психологического общества и со временем упомянул камни. Он был чрезвычайно заинтересован и очень обрадовался, когда я показал ему свои снимки, сказав, что камни и отметины точно такие же, как те, которые вы видели во сне и в легендах. Он собирался написать вам, но задержался. Тем временем он прислал мне большинство журналов с вашими статьями, и я сразу же увидел по вашим рисункам и описаниям, что мои камни, безусловно, именно те, которые вы имеете в виду. Вы можете убедиться в этом, посмотрев прилагаемые отпечатки. Позже вы получите известие непосредственно от доктора Бойла.

Теперь я понимаю, насколько всё это важно для вас. Без сомнения, мы имеем дело с остатками неизвестной цивилизации, более древней, чем можно было себе представить, и которая служит основой для ваших легенд. Как горный инженер, я кое-что знаю о геологии и могу сказать, что эти глыбы настолько древние, что меня пугают. В основном они состоят из песчаника и гранита, хотя одна из них почти наверняка сделана из какого-то странного цемента или бетона. На них видны следы воздействия воды, как будто эта часть мира была затоплена и снова всплыла спустя долгие века.

—все это с тех пор, как эти блоки были изготовлены и использованы. Речь идет о сотнях тысяч лет — или, одному Богу известно, сколько еще. Мне даже думать об этом не хочется.

Учитывая вашу предыдущую кропотливую работу по поиску легенд и всего, что с ними связано, я не сомневаюсь, что вы захотите возглавить экспедицию в пустыню и провести археологические раскопки. И доктор Бойл, и я готовы сотрудничать в этой работе, если вы — или известные вам организации — сможете предоставить средства. Я могу собрать дюжину шахтеров для тяжелых раскопок — чернокожие не подойдут, так как я обнаружил, что они испытывают почти маниакальный страх перед этим местом. Мы с Бойлом ничего не говорим другим, поскольку вы, очевидно, должны иметь приоритет в любых открытиях или заслужить признание.

До этого места можно добраться из Пилбарры примерно за 4 дня на мототракторе.

—который нам понадобится для нашего оборудования. Он находится несколько западнее и южнее маршрута Уорбертона 1873 года и в 100 милях к юго-востоку от Джоанны-Спринг. Мы могли бы сплавлять грузы вверх по реке Де Грей, вместо того чтобы начинать путь из Пилбарры.

—но обо всём этом можно поговорить позже. Примерно камни расположены в точке с координатами 22° 3' 14" южной широты и 125° 0' 39" восточной долготы. Климат

Это тропический климат, а условия в пустыне суровы. Любую экспедицию лучше совершать зимой — в июне, июле или августе. Я буду рад дальнейшей переписке по этому вопросу и с большим желанием помогу в любом вашем плане. После изучения ваших статей я глубоко впечатлен огромным значением всего этого вопроса. Доктор Бойл напишет позже. Когда необходима быстрая связь, кабель в Перт можно передать по беспроводной связи.

Очень надеюсь получить сообщение в ближайшее время.

Поверьте мне,

С наилучшими пожеланиями,

Роберт Б.Ф. Маккензи.

О событиях, произошедших сразу после написания этого письма, многое можно узнать из прессы.

Мне очень повезло заручиться поддержкой Мискатоникского университета, и мистер Маккензи, и доктор Бойл оказали неоценимую помощь в организации дел в Австралии. Мы не слишком подробно рассказывали общественности о наших целях, поскольку вся эта тема могла бы стать поводом для сенсационных и шутливых публикаций в дешевых газетах. В результате, печатных отчетов было немного, но их оказалось достаточно, чтобы рассказать о наших поисках австралийских руин и описать различные подготовительные этапы.

Меня сопровождали профессора Уильям Дайер с геологического факультета колледжа (руководитель Мискатоникской антарктической экспедиции 1930–31 годов), Фердинанд К. Эшли с факультета древней истории и Тайлер М. Фриборн с факультета антропологии — вместе с моим сыном Уингейтом. Мой корреспондент Маккензи приехал в Аркхэм в начале 1935 года и помог нам в заключительных приготовлениях. Он оказался чрезвычайно компетентным и приветливым человеком лет пятидесяти, удивительно начитанным и глубоко знакомым со всеми условиями австралийского путешествия. В Пилбарре его ждали тракторы, и мы зафрахтовали грузовой пароход достаточно малой осадки, чтобы добраться вверх по реке до этого места. Мы были готовы проводить раскопки самым тщательным и научным образом, просеивая каждую песчинку и не нарушая ничего, что могло бы казаться находящимся в своем первоначальном положении или рядом с ним.

Отплыв из Бостона на борту дребезжащего «Лексингтона» 28 марта 1935 года, мы совершили неспешное путешествие через Атлантику и Средиземное море, через Суэцкий канал, Красное море и Индийский океан к нашей цели. Мне не нужно рассказывать, как меня угнетал вид низкого песчаного побережья Западной Австралии и как я ненавидел этот грубый шахтерский городок и унылые золотые прииски, куда тракторы отправлялись в последний раз. Доктор Бойл, который нас встретил, оказался пожилым человеком.

Приятный и умный человек, а его знания в области психологии позволяли ему вести множество долгих бесед с моим сыном и со мной.

Когда наконец наша группа из восемнадцати человек двинулась вперед по засушливым песчаным и каменистым просторам, в большинстве из нас смешались чувство дискомфорта и ожидания. В пятницу, 31 мая, мы перешли вброд приток реки Де Грей и вошли в царство полнейшей пустыни. По мере продвижения к этому месту, где, казалось бы, скрывался древний мир, скрывающийся за легендами, меня охватывал некий ужас — ужас, конечно же, усугубляемый тем фактом, что мои тревожные сны и псевдовоспоминания все еще неумолимо преследуют меня.

В понедельник, 3 июня, мы увидели первый из наполовину засыпанных блоков. Я не могу описать эмоции, которые я испытал, прикоснувшись — в объективной реальности — к фрагменту циклопической кладки, во всех отношениях похожему на блоки в стенах моих зданий из снов. Там был отчетливый след резьбы — и мои руки задрожали, когда я узнал часть криволинейной декоративной схемы, которая годами мучила меня кошмарами и непонятными исследованиями, превращая ее в настоящий ад.

Месяц раскопок принес в общей сложности около 1250 блоков, находящихся на разных стадиях износа и разрушения. Большинство из них представляли собой мегалиты с закругленными верхом и низом. Меньшая часть была меньше, площе, с гладкой поверхностью и квадратной или восьмиугольной формой — как те, что были на полах и тротуарах в моих снах.

Некоторые из них были необычайно массивными и изогнутыми или наклоненными таким образом, что это наводило на мысль об их использовании в сводах или крестовых проемах, или в качестве частей арок или круглых оконных рам. Чем глубже мы копали — и чем дальше на север и восток — тем больше блоков находили; однако нам так и не удалось обнаружить среди них никаких следов их расположения. Профессор Дайер был потрясен неизмеримым возрастом фрагментов, а Фриборн обнаружил следы символов, которые мрачно вписывались в некоторые папуанские и полинезийские легенды бесконечной древности. Состояние и разброс блоков молчаливо говорили о головокружительных циклах времени и геологических потрясениях космической дикости.

У нас был с собой самолет, и мой сын Уингейт часто поднимался на разную высоту и осматривал песчано-каменистую местность в поисках смутных, крупных очертаний — либо перепадов высот, либо следов разбросанных глыб. Результаты были практически нулевыми; всякий раз, когда ему казалось, что он увидел какую-то значительную закономерность, в следующей поездке это впечатление сменялось другим, столь же несущественным — результатом движения, переносимого ветром песка. Однако одно или два из этих эфемерных напоминаний странным и неприятным образом влияли на меня. Казалось, они каким-то образом ужасно перекликались с чем-то, что я видел во сне или читал, но чего я больше не мог видеть.

Помните? В них было какое-то ужасное псевдо-знакомство , которое почему-то заставляло меня украдкой и с опаской оглядывать отвратительную, бесплодную местность на север и северо-восток.

Примерно в первую неделю июля у меня возникло необъяснимое множество смешанных эмоций по поводу этого северо-восточного региона. Были ужас и любопытство, но, помимо этого, меня преследовала настойчивая и сбивающая с толку иллюзия воспоминаний. Я перепробовал всевозможные психологические средства, чтобы избавиться от этих мыслей, но безуспешно. Бессонница тоже настигла меня, но я почти приветствовал это, поскольку в результате сократились периоды сновидений. У меня появилась привычка совершать долгие, одинокие прогулки по пустыне поздней ночью — обычно на север или северо-восток, куда, казалось, меня незаметно тянуло совокупность моих странных новых импульсов.

Иногда во время этих прогулок я натыкался на почти погребенные под землей фрагменты древней каменной кладки. Хотя видимых блоков здесь было меньше, чем там, где мы начинали, я был уверен, что под землей их должно быть огромное количество. Местность была менее ровной, чем в нашем лагере, и сильные ветры время от времени нагромождали песок в причудливые временные холмики.

Обнажая одни следы древних камней, оно скрывало другие. Меня странным образом беспокоило расширение раскопок на эту территорию, но в то же время я боялся того, что может быть обнаружено. Очевидно, я оказался в довольно плачевном положении — тем более что не мог объяснить происходящее.

О моем слабом нервном здоровье можно судить по моей реакции на странную находку, сделанную во время одной из моих ночных прогулок. Это было вечером 11 июля, когда убывающая луна залила таинственные холмы странным бледным светом. Немного выйдя за рамки своих обычных возможностей, я наткнулся на большой камень, который, казалось, заметно отличался от всех, которые мы встречали до сих пор. Он был почти полностью покрыт песком, но я наклонился и убрал песок руками, позже внимательно изучив предмет и подсветив лунный свет электрическим фонариком. В отличие от других очень больших камней, этот был идеально квадратным, без выпуклых или вогнутых поверхностей. Он также, казалось, был сделан из темного базальтового вещества, совершенно непохожего на гранит, песчаник и местами бетон, из которых состоят уже знакомые фрагменты.

Внезапно я поднялся, повернулся и помчался к лагерю на полной скорости. Это был совершенно бессознательный и иррациональный побег, и только когда я приблизился к своей палатке, я полностью осознал, почему бежал. Тогда меня осенило. Этот странный темный камень был чем-то, что мне снилось и о чем я читал, и что было связано с глубочайшими ужасами древних легенд. Это был один из блоков той самой базальтовой древней кладки, которой так боялась легендарная Великая Раса —

Высокие, без оконные руины, оставленные этими мрачными, полуматериальными, чужеродными Существами, которые гнили в земных безднах, и против чьих подобных ветру, невидимых сил были запечатаны люки и выставлены бессонные стражи.

Всю ночь я не спал, но к рассвету понял, как глупо было позволить тени мифа расстроить меня. Вместо того чтобы испугаться, я должен был испытывать энтузиазм первооткрывателя. На следующее утро я рассказал остальным о своей находке, и Дайер, Фриборн, Бойл, мой сын и я отправились осмотреть аномальный блок. Однако нас постигла неудача. У меня не сложилось четкого представления о местонахождении камня, а поздняя порывистая погода полностью изменила холмики из движущегося песка.

VI.

Теперь я перехожу к самой важной и сложной части моего повествования — тем более сложной, что я не могу быть до конца уверен в его реальности. Порой меня охватывает неприятное чувство уверенности, что я не спал и не обманывался; и именно это чувство

—учитывая колоссальные последствия, которые повлечет за собой объективная правда моего опыта, — что и побуждает меня изложить это. Мой сын — дипломированный психолог, обладающий самым полным и сочувственным знанием всего моего случая, — будет главным судьей того, что я хочу рассказать.

Сначала позвольте мне изложить внешние обстоятельства дела, как их знают обитатели лагеря. В ночь с 17 на 18 июля, после ветреного дня, я рано лег спать, но уснуть не смог. Поднявшись незадолго до одиннадцати, и, как обычно, мучимый странным предчувствием относительно северо-восточной местности, я отправился на одну из своих типичных ночных прогулок; увидев и поздоровавшись только с одним человеком — австралийским шахтером по имени Таппер — когда я покидал наши владения. Луна, чуть выше полной, светила с чистого неба и заливала древние пески белым, прокаженным сиянием, которое казалось мне каким-то бесконечно зловещим. Ветра больше не было, и оно не возвращалось почти пять часов, о чем убедительно свидетельствовали Таппер и другие, кто не спал всю ночь. Последний раз австралиец видел меня, быстро идущего по бледным, хранящим тайны холмам на северо-восток.

Около 3:30 утра поднялся сильный ветер, разбудив всех в лагере и повалив три палатки. Небо было безоблачным, и пустыня все еще пылала этим прокаженным лунным светом. Пока группа занималась палатками, мое отсутствие было замечено, но, учитывая мои предыдущие походы, это обстоятельство никого не встревожило. И все же как минимум трое мужчин — все австралийцы — почувствовали что-то зловещее в воздухе. Маккензи объяснил профессору Фриборну, что это страх, почерпнутый из фольклора коренных жителей — туземцы соткали странную ткань злобы.

Миф о сильных ветрах, которые с большой периодичностью проносятся по пескам под ясным небом. Такие ветры, шепчут, дуют из больших каменных хижин под землей, где происходили ужасные вещи, и их никогда не ощущают, кроме как вблизи мест, где разбросаны большие отмеченные камни. Около четырех часов шторм утих так же внезапно, как и начался, оставив песчаные холмы в новых и непривычных формах.

Было чуть больше пяти, раздутая, похожая на гриб луна опускалась на западе, когда я, шатаясь, добрался до лагеря — без шляпы, потрепанный, с исцарапанным и окровавленным лицом и без электрического фонарика. Большинство мужчин уже вернулись в постель, но профессор...

Дайер курил трубку перед своей палаткой. Увидев мое запыхавшееся и почти обезумевшее состояние, он позвал доктора Бойла, и они вдвоем уложили меня на койку и устроили поудобнее. Мой сын, разбуженный шумом, вскоре присоединился к ним, и все они пытались заставить меня лечь спокойно и попытаться уснуть.

Но я не спал. Мое психологическое состояние было крайне необычным.

—Не похоже ни на что, что я когда-либо испытывал. Спустя некоторое время я настоял на разговоре, нервно и подробно объясняя свое состояние. Я сказал им, что устал и лег вздремнуть на песок. Мне снились сны еще более ужасные, чем обычно, — и когда меня разбудил внезапный сильный ветер, мои перенапряженные нервы лопнули. Я в панике убежал, часто спотыкаясь о полузакопанные камни и таким образом приобрел свой потрепанный и изможденный вид. Должно быть, я долго спал — отсюда и часы моего отсутствия.

Я абсолютно ничего не намекал ни на что странное, увиденное или пережитое.

Проявив в этом отношении величайшую выдержку. Но я говорил об изменении своего мнения относительно всей работы экспедиции и настойчиво настаивал на прекращении всех раскопок в северо-восточном направлении. Мои доводы были явно слабыми — я упомянул нехватку блоков, желание не обидеть суеверных шахтеров, возможную нехватку средств из колледжа и другие вещи, либо не соответствующие действительности, либо не имеющие отношения к делу. Естественно, никто не обратил ни малейшего внимания на мои новые пожелания — даже мой сын, чья забота о моем здоровье была очевидна.

На следующий день я был на ногах и осматривал лагерь, но не принимал участия в раскопках. Понимая, что остановить работу я не могу, я решил как можно скорее вернуться домой ради собственного спокойствия и заставил сына пообещать отвезти меня самолетом в Перт — тысячу миль к юго-западу — как только он осмотрит интересующий меня район, не говоря уже о нем самом. Если, подумал я, увиденное мной все еще будет видно, я, возможно, решу попытаться предупредить об опасности, даже ценой насмешек. Вполне вероятно, что шахтеры, знающие местный фольклор, поддержат меня. Подыграв мне, сын провел обследование в тот же день.

После обеда я пролетел над всей территорией, которую только мог охватить мой пеший маршрут.

Однако от найденного ничего не осталось. Это был тот же случай с аномальным базальтовым блоком — движущийся песок стер все следы. На мгновение я даже пожалел, что в ужасе потерял один внушающий трепет объект, но теперь понимаю, что эта потеря была милосердной. Я все еще могу считать все это иллюзией — особенно если, как я искренне надеюсь, эта адская бездна никогда не будет найдена.

Уингейт отвёз меня в Перт 20 июля, хотя и отказался покинуть экспедицию и вернуться домой. Он оставался со мной до 25-го, когда отплыл пароход в Ливерпуль. Сейчас, в каюте «Императрицы », я долго и отчаянно размышляю над всем этим и решил, что, по крайней мере, моего сына нужно проинформировать. От него будет зависеть, распространить ли эту информацию более широко. Чтобы быть готовым к любым непредвиденным обстоятельствам, я подготовил это краткое изложение своей биографии — уже известной некоторым другим в обрывочном виде — и сейчас расскажу как можно короче о том, что, по-видимому, произошло во время моего отсутствия в лагере в ту ужасную ночь.

На пределе нервов, охваченный каким-то извращенным рвением, вызванным необъяснимым, смешанным со страхом, псевдомнемоническим стремлением к северо-востоку, я плелся вперед под зловещей, пылающей луной. Кое-где я видел, наполовину скрытые песком, эти первобытные циклопические глыбы, оставшиеся от безымянных и забытых эонов. Неисчислимый возраст и зловещий ужас этой чудовищной пустыни начали угнетать меня как никогда прежде, и я не мог перестать думать о своих безумных снах, об ужасных легендах, которые за ними скрывались, и о нынешних страхах туземцев и шахтеров перед пустыней и ее высеченными из камней камнями.

И все же я плелся вперед, словно на какое-то таинственное свидание, все больше и больше охваченный сбивающими с толку фантазиями, навязчивыми идеями и псевдовоспоминаниями. Я думал о возможных очертаниях каменных рядов, которые мой сын видел с воздуха, и удивлялся, почему они казались одновременно такими зловещими и такими знакомыми. Что-то шарило и гремело, пытаясь защелкнуть защелку моей памяти, в то время как другая неведомая сила пыталась удержать портал запертым.

Ночь была безветренной, и бледный песок изгибался вверх и вниз, словно застывшие морские волны. У меня не было цели, но я каким-то образом двигался вперед, словно с уверенностью, предопределенной судьбой. Мои сны всплывали в мире бодрствования, так что каждый вдавленный в песок мегалит казался частью бесконечных комнат и коридоров из доисторической каменной кладки, высеченной и иероглифизированной символами, которые я слишком хорошо знал по многолетней практике, будучи пленником Великой Расы. Временами мне казалось, что я вижу этих всеведущих конических ужасов, движущихся вокруг.

Они занимались своими обычными делами, и я боялся смотреть вниз, чтобы не оказаться с ними одним целым. И все это время я видел покрытые песком блоки, а также комнаты и коридоры; зловещую, пылающую луну, а также лампы из сияющего хрусталя; бескрайнюю пустыню, а также колышущиеся папоротники и саговники за окнами. Я бодрствовал и одновременно видел сон.

Я не знаю, как долго и как далеко — и даже в каком направлении — я шел, когда впервые увидел груду обломков, обнажившихся от дневного ветра. Это была самая большая группа обломков в одном месте, которую я когда-либо видел, и она произвела на меня такое сильное впечатление, что видения сказочных эпох внезапно исчезли. Снова остались только пустыня, зловещая луна и осколки неведомого прошлого. Я подошел ближе, остановился и осветил обрушившуюся груду дополнительным светом своего электрического фонаря. Небольшой холмик сдуло ветром, оставив низкую, неправильной круглой массу мегалитов и более мелких фрагментов диаметром около сорока футов и высотой от двух до восьми футов.

С самого начала я понял, что в этих камнях есть нечто совершенно беспрецедентное. Их количество не имело себе равных, и что-то в выточенных песком следах узоров заворожило меня, когда я рассматривал их под смешанными лучами луны и моего фонаря. Не то чтобы какой-либо из них существенно отличался от ранее найденных образцов. Это было нечто более тонкое. Впечатление возникло не при взгляде на один блок, а только когда я почти одновременно окинул взглядом несколько. И тогда, наконец, до меня дошла истина. Изогнутые узоры на многих из этих блоков были тесно связаны между собой — части одной огромной декоративной концепции. Впервые в этой сотрясаемой веками пустыне я наткнулся на массу каменной кладки в её прежнем состоянии — обрушившейся и фрагментарной, конечно, но тем не менее существующей в очень определенном смысле.

Поднявшись на невысокую возвышенность, я с трудом перебирался через груду камней, то тут, то там разгребая песок пальцами и постоянно пытаясь разгадать различия в размерах, формах, стилях и взаимосвязях между элементами конструкции. Через некоторое время я смог смутно представить себе природу этого давно исчезнувшего сооружения и узоры, которые когда-то простирались по огромным поверхностям первоначальной каменной кладки. Полное совпадение всего этого с некоторыми моими сновидениями ужаснуло и встревожило меня. Когда-то это был циклопический коридор высотой тридцать футов, вымощенный восьмиугольными блоками и имеющий массивный свод над головой. Справа от него расходились комнаты, а в дальнем конце одна из этих странных наклонных плоскостей спускалась на еще меньшую глубину.

Я резко вздрогнул, когда эти идеи пришли мне в голову, потому что в них было больше, чем могли дать сами блоки. Откуда я знал, что на этом уровне...

Должно было быть, оно находилось глубоко под землей? Откуда я знал, что плоскость, ведущая наверх, должна была быть позади меня? Откуда я знал, что длинный подземный проход к Площади Столбов должен был находиться слева, на один уровень выше меня? Откуда я знал, что комната с машинами и ведущий вправо туннель к центральному архиву должны были находиться на два уровня ниже? Откуда я знал, что на самом дне, на четвертом уровне, будет одна из этих ужасных люков с металлическими обручами? Ошеломленный этим вторжением из мира снов, я почувствовал, как меня трясет, и весь обливается холодным потом.

Затем, в качестве последнего, невыносимого ощущения, я почувствовал слабый, коварный поток прохладного воздуха, поднимающийся из углубления в центре огромной груды обломков.

Мгновенно, как и прежде, мои видения померкли, и я снова увидел лишь зловещий лунный свет, мрачную пустыню и раскинувшиеся курганы из палеогеанской кладки. Что-то реальное и осязаемое, но в то же время наполненное бесконечными намеками на ночную тайну, предстало передо мной. Ибо этот поток воздуха мог говорить лишь об одном — о скрытой пропасти огромных размеров под беспорядочно расположенными блоками на поверхности.

Первой моей мыслью были зловещие легенды о чернокожих, повествующие о огромных подземных хижинах среди мегалитов, где происходят ужасы и рождаются сильные ветры.

Затем ко мне вернулись мысли о собственных снах, и я почувствовал, как смутные псевдовоспоминания тянут меня в сторону. Что за место находится подо мной? Какой первобытный, непостижимый источник древних мифов и кошмарных снов я вот-вот раскрою? Я лишь на мгновение заколебался, потому что меня подталкивали не только любопытство и научный энтузиазм, но и растущий страх.

Я двигался почти автоматически, словно в тисках какой-то непреодолимой судьбы. Спрятав фонарик в карман и борясь с силой, которой, как мне казалось, у меня не было, я оторвал сначала один гигантский обломок камня, затем другой, пока не поднялся сильный порыв ветра, влажность которого странным образом контрастировала с сухим воздухом пустыни. Начала зиять черная расщелина, и наконец…

Когда я оттолкнул каждый достаточно мелкий фрагмент, чтобы он мог сдвинуться с места, прокаженный лунный свет вспыхнул в отверстии достаточной ширины, чтобы впустить меня.

Я вытащил свой факел и направил яркий луч в проём. Подо мной царил хаос обрушившейся каменной кладки, наклонённой примерно на север под углом около сорока пяти градусов и, очевидно, являвшейся результатом какого-то давнего обрушения сверху. Между её поверхностью и уровнем земли простиралась бездна непроницаемой черноты, на верхнем краю которой виднелись следы гигантских, вздутых от напряжения сводов. В этом месте, как казалось, пески пустыни лежали прямо на полу какой-то титанической структуры земной молодости — как она сохранилась на протяжении тысячелетий!

Я не мог тогда и не могу сейчас даже пытаться предположить, что это за геологические потрясения.

Оглядываясь назад, сама мысль о внезапном, одиноком спуске в такую сомнительную бездну — да еще и в то время, когда ни одна живая душа не знала, где я нахожусь, — кажется верхом безумия. Возможно, так оно и было, но в ту ночь я без колебаний отправился в этот спуск. Снова проявилось то влечение и стремление к погибели, которые, казалось, всегда направляли мой путь. С периодическим миганием фонарика, чтобы сэкономить заряд батареи, я начал безумный спуск по зловещему, циклопическому склону под входом…

Иногда я смотрел вперед, находя надежные опоры для рук и ног, а иногда поворачивался лицом к груде мегалитов, цепляясь и неуверенно передвигаясь. В двух направлениях рядом со мной под прямыми лучами моего фонаря смутно виднелись далекие стены из резной, разрушающейся каменной кладки. Впереди же простиралась лишь сплошная чернота.

Во время спуска я совершенно не следил за временем. Мой разум был настолько переполнен непонятными намеками и образами, что все объективные вещи, казалось, отступили на неизмеримые расстояния. Физические ощущения умерли, и даже страх остался в виде призрачной, неподвижной горгульи, бессильно ухмыляющейся мне.

В конце концов я вышел на ровную площадку, усеянную упавшими блоками, бесформенными обломками камней, песком и всевозможным мусором. По обеим сторонам…

Примерно в тридцати футах друг от друга возвышались массивные стены, уходящие в огромные волнорезы.

Я едва смог разглядеть, что они были вырезаны, но характер резьбы оставался за пределами моего понимания. Больше всего меня поразили своды над головой.

Луч моего фонаря не достигал крыши, но нижние части чудовищных арок отчетливо выделялись. И их сходство с тем, что я видел в бесчисленных снах о древнем мире, было настолько совершенным, что я впервые по-настоящему задрожал.

Позади и высоко над головой слабое светящееся пятно говорило о далеком залитом лунным светом мире за окном. Какое-то смутное предостережение предупреждало меня, что я не должен упускать его из виду, иначе у меня не будет проводника для возвращения. Теперь я двинулся к стене слева, где следы резьбы были наиболее отчетливыми. Заваленный мусором пол был почти так же труднопроходим, как и нагромождение обломков, но мне удалось выбрать свой сложный путь. В одном месте я отбросил несколько блоков и отшвырнул мусор, чтобы посмотреть, что это за мостовая, и содрогнулся от абсолютной, роковой знакомости огромных восьмиугольных камней, чья деформированная поверхность все еще кое-как держалась вместе.

Отойдя на удобное расстояние от стены, я медленно и осторожно осветил фонариком стертые остатки резьбы. Какой-то давний прилив воды.

Казалось, что воздействие оказывалось на поверхность песчаника, в то время как на ней образовывались странные корки, которые я не мог объяснить. Местами кладка была очень рыхлой и деформированной, и я задавался вопросом, сколько еще эонов это первозданное, скрытое сооружение сможет сохранить свои остаточные следы формы среди земных возмущений.

Но больше всего меня впечатлили сами резные изображения. Несмотря на то, что они были сильно повреждены временем, их было относительно легко рассмотреть вблизи; а полная, до боли знакомая детализация почти поразила мое воображение.

То, что основные элементы этой древней кладки были мне знакомы, не выходило за рамки здравого смысла. Они произвели сильное впечатление на создателей некоторых мифов, воплотив себя в потоке загадочных преданий, которые, каким-то образом дойдя до моего сознания в период амнезии, вызвали яркие образы в моем подсознании. Но как я мог объяснить, насколько точно и мельчайше каждая линия и спираль этих странных узоров совпадали с тем, что я видел во сне более двадцати лет? Какая смутная, забытая иконография могла воспроизвести каждый тонкий оттенок и нюанс, которые так настойчиво, точно и неизменно преследовали мое сонное видение ночь за ночью?

Это не было случайностью или отдаленным сходством. Совершенно точно, этот тысячелетний, скрытый эонами коридор, в котором я стоял, был первоисточником чего-то, что я знал во сне так же хорошо, как и свой собственный дом на Крэйн-стрит в Аркхеме. Правда, мои сны показывали это место в его первозданном, нетронутом виде; но от этого идентичность не становилась менее реальной. Я был полностью и ужасно ориентирован. Мне было известно, в каком именно здании я находился. Мне было известно и его место в этом ужасном древнем городе снов. Я понимал с ужасающей и инстинктивной уверенностью, что могу безошибочно посетить любую точку этого здания или этого города, избежавшего изменений и разрушений бесчисленных веков. Что, ради Бога, всё это может означать? Откуда я знаю то, что знаю? И какая ужасная реальность может скрываться за этими древними сказаниями о существах, обитавших в этом лабиринте из первобытного камня?

Словами лишь отчасти передать то чувство ужаса и растерянности, которое терзало мою душу. Я знал это место. Я знал, что лежит передо мной и что лежало над головой, прежде чем бесчисленные возвышающиеся этажи превратились в прах, обломки и пустыню. Теперь, подумал я с содроганием, нет нужды держать в поле зрения этот слабый проблеск лунного света. Меня разрывало между желанием бежать и лихорадочной смесью жгучего любопытства и непреодолимой роковой ярости. Что случилось с этим чудовищным мегаполисом древности за миллионы лет, прошедших со времен моих снов? Из подземных лабиринтов, которые лежали под городом и соединяли все его титанические башни, сколько еще сохранилось после извиваний земной коры?

Неужели я наткнулся на целый погребенный мир нечестивого архаизма? Смогу ли я еще найти дом учителя письма и башню, где С'гг'ха, плененный разум звездоголовых хищников-растений Антарктиды, высекал определенные изображения на пустых пространствах стен? Останется ли проход на втором уровне, в зал чужих разумов, открытым и проходимым?

В том зале плененный разум невероятного существа — полупластичного обитателя полой недр неизвестной трансплутонической планеты, существующей через восемнадцать миллионов лет в будущем, — хранил нечто, вылепленное им из глины.

Я закрыл глаза и приложил руку к голове в тщетной, жалкой попытке вытеснить из сознания эти безумные фрагменты снов. Затем я впервые остро ощутил прохладу, движение и влажность окружающего воздуха.

Вздрогнув, я осознал, что где-то позади и внизу действительно зияет огромная цепь вечно мертвых черных бездн. Я вспомнил ужасающие залы, коридоры и склоны, которые мне снились.

Будет ли еще открыт путь в центральный архив? Эта трагическая история, связанная с вождением, снова настойчиво терзала мой мозг, когда я вспоминал о величественных архивах, когда-то хранившихся в этих прямоугольных хранилищах из нержавеющего металла.

Там, как гласили сны и легенды, покоилась вся история, прошлое и будущее, космического пространственно-временного континуума — написанная плененными умами со всех планет и всех эпох Солнечной системы. Безумие, конечно, — но разве я сейчас не попал в ночной мир, столь же безумный, как и я? Я подумал о запертых металлических полках и о странных поворотах ручек, необходимых для их открытия. Мои собственные мысли ярко всплыли в моем сознании. Как часто я проходил через эту сложную процедуру различных поворотов и нажатий в секции земных позвоночных на самом нижнем уровне! Каждая деталь была свежей и знакомой. Если бы существовало такое хранилище, о котором я мечтал, я мог бы открыть его в мгновение ока. Именно тогда меня полностью охватило безумие. Мгновение спустя я уже прыгал и спотыкался по каменистым обломкам к хорошо знакомому склону, ведущему в глубину.

VII.

С этого момента моим впечатлениям едва ли можно было доверять — более того, у меня всё ещё остаётся последняя, отчаянная надежда, что все они являются частью какого-то демонического сна или иллюзии, рождённой в бреду. В моём мозгу бушевала лихорадка, и всё приходило ко мне сквозь какую-то дымку — иногда лишь с перерывами. Лучи моего фонаря слабо пробивались в поглощающую черноту, вызывая призрачные вспышки ужасно знакомых стен и резных изображений, изуродованных веками. В одном месте обрушилась огромная масса сводов, так что мне пришлось перелезать через могучую груду камней, достигавшую высоты.

Почти до самой обветшалой, гротескно сталактитовой крыши. Всё это было вершиной кошмара, усугублённой кощунственным натиском псевдопамяти. Незнакомым было лишь одно — мой собственный размер по отношению к чудовищной каменной кладке. Меня угнетало чувство непривычной ничтожности, словно вид этих высоких стен с человеческого лица был чем-то совершенно новым и ненормальным. Снова и снова я нервно смотрел на себя, смутно обеспокоенный своей человеческой формой.

Вперед, сквозь черноту бездны, я прыгал, падал и шатался.

—часто падал и получал синяки, а однажды чуть не разбил свой фонарик.

Каждый камень и каждый уголок этой демонической пропасти были мне знакомы, и во многих местах я останавливался, чтобы пропустить лучи света сквозь забитые и разрушающиеся, но знакомые арки. Некоторые комнаты были полностью разрушены; другие были пусты или завалены обломками. В нескольких я увидел груды металла — некоторые относительно целые, некоторые сломанные, а некоторые раздавленные или искорёженные, — которые я узнал как колоссальные постаменты или столы из моих снов. Что это могло быть на самом деле, я не смел догадываться.

Я нашел склон и начал спуск — хотя через некоторое время меня остановила зияющая, изрезанная пропасть, самое узкое место которой, вероятно, было не меньше четырех футов в ширину. Здесь каменная кладка провалилась, обнажив неисчислимые чернильные глубины под землей. Я знал, что в этом гигантском здании есть еще два подвальных уровня, и меня охватила новая паника, когда я вспомнил о запертом металлом люке на самом нижнем. Теперь там не могло быть охраны — ибо то, что скрывалось внизу, давно сделало свою ужасную работу и погрузилось в долгий упадок. К моменту появления постапокалиптической расы жуков оно будет совершенно мертво. И все же, вспоминая местные легенды, я снова задрожал.

Мне пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы перепрыгнуть через эту зияющую пропасть, поскольку заваленный мусором пол не позволял разбежаться, — но безумие гнало меня вперед. Я выбрал место ближе к левой стене, где разлом был наименее широким, а место приземления относительно свободным от опасных обломков, — и после одного отчаянного момента благополучно добрался до другой стороны. Наконец, оказавшись на нижнем уровне, я прошел мимо арки машинного зала, внутри которого находились фантастические металлические руины, наполовину погребенные под обрушившимися сводами. Все было там, где я знал, и я уверенно перелез через груды обломков, преграждавшие вход в огромный поперечный коридор. Я понял, что он приведет меня под город, в центральный архив.

Казалось, бесконечные века разворачивались передо мной, пока я спотыкаясь, прыгая и полз по этому заваленному мусором коридору. Время от времени я различал резьбу на выветренных стенах — некоторые знакомые, другие, по-видимому, добавленные с тех пор, как я...

сны. Поскольку это была подземная дорога, соединяющая дома, арок не было, за исключением тех мест, где маршрут проходил через нижние уровни различных зданий. На некоторых из этих перекрестков я ненадолго отворачивался, чтобы посмотреть вниз по хорошо знакомым коридорам и в хорошо знакомые комнаты. Лишь дважды я обнаруживал какие-либо радикальные изменения по сравнению с тем, что мне снилось, — и в одном из этих случаев я смог проследить запечатанные очертания той самой арки, которую я помнил.

Меня сильно трясло, и я почувствовал странный прилив замедляющей слабости, когда я, торопливо и неохотно, пробирался сквозь склеп одной из тех огромных, лишенных окон разрушенных башен, чья чужеродная базальтовая кладка говорила о шепотном и ужасном происхождении. Этот первозданный свод был круглым и достигал двухсот футов в диаметре, без каких-либо высеченных на темном камне изображений. Пол был свободен от всего, кроме пыли и песка, и я мог видеть отверстия, ведущие вверх и вниз. Здесь не было лестниц или наклонных поверхностей — более того, в моих снах эти древние башни были представлены как совершенно нетронутые сказочной Великой Расой. Тем, кто их построил, лестницы и наклонные поверхности не были нужны. Во снах нижнее отверстие было плотно запечатано и нервно охранялось. Теперь оно лежало открытым — черным и зияющим, из которого выходил поток прохладного, влажного воздуха. О том, какие безграничные пещеры вечной ночи могут скрываться внизу, я не позволял себе думать.

Позже, пробираясь сквозь сильно заваленный участок коридора, я добрался до места, где крыша полностью обвалилась. Обломки поднимались, как гора, и я перелез через них, пройдя через огромное пустое пространство, где свет моего фонарика не мог осветить ни стены, ни своды. Это, подумал я, должно быть, подвал дома торговцев металлом, выходящего на третью площадь недалеко от архивов. Что с ним случилось, я не мог предположить.

Я снова нашел коридор за горой обломков и камней, но, пройдя небольшое расстояние, наткнулся на совершенно забитое место, где обрушившиеся своды почти касались опасно провисающего потолка. Как мне удалось оторвать и раздвинуть достаточно блоков, чтобы проложить проход, и как я осмелился потревожить плотно спрессованные фрагменты, когда малейшее смещение равновесия могло обрушить все тонны лежащей сверху кладки и раздавить меня в ничто, я не знаю. Это было чистое безумие, которое двигало и направляло меня — если, конечно, все мое подземное приключение не было — как я надеюсь — адским бредом или фазой сна. Но я создал — или мне приснилось, что я создал.

—проход, через который я мог протиснуться. Пока я извивался над грудой обломков, мой постоянно включенный фонарик был глубоко засунут мне в рот.

—Я почувствовал, как меня разрывают фантастические сталактиты изрезанного пола надо мной.

Я приблизился к величественному подземному архивному сооружению, которое, казалось, и было моей целью. Скользя и карабкаясь по дальней стороне барьера и пробираясь по оставшемуся участку коридора с фонариком, который то и дело мигал, я наконец добрался до низкого круглого склепа с арками.

—все еще в чудесном состоянии сохранности — открываясь со всех сторон. Стены, или те их части, которые были в пределах досягаемости моего фонарика, были густо иероглифически и высечены типичными криволинейными символами — некоторые из них были добавлены еще со времен моих снов.

Я понял, что это мое предназначение, и тут же свернул через знакомую арку слева. Как ни странно, я почти не сомневался, что смогу свободно подниматься и спускаться по склону ко всем сохранившимся уровням. Эта огромная, защищенная землей груда, хранящая летописи всей Солнечной системы, была построена с невероятным мастерством и прочностью, чтобы просуществовать столько же, сколько и сама эта система. Блоки колоссальных размеров, созданные с помощью математического гения и скрепленные невероятно прочным цементом, объединились, образовав массу, твердую, как каменистое ядро планеты. Здесь, спустя века, более огромные, чем я мог себе представить, ее погребенная масса предстала во всей своей первоначальной форме; огромные, покрытые пылью полы были едва усеяны мусором, столь же преобладавшим в других местах.

Относительно лёгкая ходьба с этого момента неожиданно вскружила мне голову. Вся та лихорадочная энергия, до сих пор сдерживаемая препятствиями, теперь выплеснулась в какой-то лихорадочной скорости, и я буквально мчался по низким, до боли знакомым проходам за аркой. Меня уже ничто не удивляло в том, насколько знакомо было увиденное. Со всех сторон чудовищно возвышались огромные металлические дверцы с иероглифами; некоторые всё ещё были на месте, другие распахнулись, а третьи прогнулись и деформировались под воздействием геологических напряжений прошлого, недостаточно сильных, чтобы разбить эту титаническую кладку. Тут и там пыльные кучи под зияющей пустой полкой, казалось, указывали на места, где ящики были сдвинуты землетрясением. На отдельных колоннах были большие символы или буквы, обозначающие классы и подклассы томов.

Однажды я остановился перед открытым хранилищем, где увидел несколько привычных металлических ящиков, всё ещё стоявших на своих местах среди вездесущей зернистой пыли. Подняв руку, я с некоторым трудом вытащил один из более тонких экземпляров и положил его на пол для осмотра. Он был написан преобладающими криволинейными иероглифами, хотя что-то в расположении символов показалось мне немного необычным.

Странный механизм крючкообразной застежки был мне прекрасно знаком, и я, взмахнув еще неповрежденной и работоспособной крышкой, вытащил книгу. Последняя, как и ожидалось, имела размеры примерно двадцать на пятнадцать дюймов и толщину два дюйма; тонкие металлические обложки открывались сверху. Ее прочные целлюлозные страницы, казалось, не пострадали от бесчисленных циклов времени, которые они пережили.

И я изучал странно окрашенные, нарисованные кистью буквы текста — символы, совершенно непохожие ни на обычные изогнутые иероглифы, ни на какой-либо алфавит, известный человеческой науке, — с навязчивым, полупробужденным воспоминанием. Мне пришло в голову, что это был язык плененного разума, которого я немного знал во сне, — разума с большого астероида, на котором сохранилась большая часть архаичной жизни и знаний первобытной планеты, фрагментом которой он являлся. В то же время я вспомнил, что этот уровень архивов был посвящен томам, посвященным внеземным планетам.

Прекратив углубленное изучение этого невероятного документа, я заметил, что свет моего фонарика начинает гаснуть, поэтому быстро вставил запасную батарейку, которую всегда носил с собой. Затем, вооружившись более ярким светом, я возобновил свой лихорадочный бег по бесконечным лабиринтам проходов и коридоров, время от времени узнавая знакомые полки и смутно раздражаясь акустическими условиями, из-за которых мои шаги нелепо эхом отдавались в этих катакомбах вечной смерти и тишины. Даже следы моих ботинок позади меня на тысячелетней нетронутой пыли заставляли меня содрогнуться. Никогда прежде, если в моих безумных снах была хоть доля правды, человеческие ноги не ступали по этим извечным мостовым.

О конкретной цели моих безумных гонок мое сознание и понятия не имело.

Однако какая-то злая сила тянула мою ошеломленную волю и подавленные воспоминания, так что у меня смутно возникало ощущение, что я двигаюсь не наугад.

Я спустился вниз и, следуя по склону, углубился вглубь. Этажи проносились передо мной, но я не останавливался, чтобы исследовать их. В моей кружащейся голове забился определенный ритм, от которого моя правая рука синхронно дергалась. Я хотел что-то открыть и чувствовал, что знаю все сложные повороты и усилия, необходимые для этого. Это было бы похоже на современный сейф с кодовым замком. Сон это или нет, я когда-то знал и до сих пор знаю.

Как какой-либо сон — или обрывок бессознательно усвоенной легенды — мог научить меня такой мельчайшей, замысловатой и сложной детали, которую я даже не пытался объяснить себе. Я был вне всякого здравого смысла. Ведь разве весь этот опыт — это шокирующее знакомство с неизвестными руинами и это чудовищно точное совпадение всего, что было передо мной, с тем, что могли предположить только сны и обрывки мифов, — не был ужасом, превосходящим всякое разумение?

Вероятно, тогда я был убежден — как и сейчас, в более здравомыслящие моменты, — что я вовсе не бодрствовал, и что весь погребенный город был лишь фрагментом лихорадочной галлюцинации.

В конце концов я достиг самого нижнего уровня и свернул вправо от склона.

По какой-то непонятной причине я попытался сбавить шаг, хотя при этом и потерял скорость. На этом последнем, глубоко зарытом этаже было место, которое я боялся пересекать, и, приближаясь к нему, я вспомнил, чего именно я боялся в этом месте. Это было

Это был всего лишь один из тщательно охраняемых люков с металлическими решетками. Теперь здесь не будет охраны, и поэтому я дрожал и крался на цыпочках, как и когда проходил через тот черный базальтовый свод, где зиял похожий люк.

Я почувствовал поток прохладного, влажного воздуха, такой же, как и там, и пожелал, чтобы мой путь лежал в другом направлении. Почему я должен был выбрать именно этот путь, я не понимал.

Когда я подошёл к этому месту, то увидел, что люк широко распахнут.

Впереди снова начинались стеллажи, и я мельком увидел на полу перед одним из них кучу, едва прикрытую пылью, куда недавно упало несколько ящиков. В тот же миг меня охватила новая волна паники, хотя я долго не мог понять, почему. Кучи упавших ящиков были не редкостью, ибо на протяжении веков этот безжизненный лабиринт сотрясали земные неровности, и время от времени в нем раздавался оглушительный грохот падающих предметов. Только когда я почти пересек это пространство, я понял, почему меня так сильно трясло.

Меня беспокоила не сама куча пыли, а что-то в пыли на ровном полу. В свете фонарика казалось, что эта пыль не такая равномерная, как должна быть — местами она выглядела тоньше, словно ее потревожили всего несколько месяцев назад. Я не мог быть уверен, потому что даже в кажущихся более тонкими местах было достаточно пыли; тем не менее, определенное подозрение в правильности этой мнимой неровности сильно меня тревожило. Когда я поднес фонарик к одному из этих странных мест, мне не понравилось то, что я увидел — иллюзия правильности стала очень сильной. Казалось, что это правильные линии составных отпечатков — отпечатков, идущих по три, каждый чуть больше фута в квадрате и состоящих из пяти почти круглых трехдюймовых отпечатков, один впереди остальных четырех.

Эти, казалось бы, линии отпечатков размером в фут и квадратный фут вели в двух направлениях, словно что-то куда-то делось и вернулось. Конечно, они были очень бледными и могли быть иллюзиями или случайностями; но в том, как мне казалось, они тянулись, присутствовал элемент смутного, неуклюжего ужаса. Ведь на одном конце этих линий лежала груда ящиков, которые, должно быть, с грохотом упали сюда незадолго до этого, а на другом конце находился зловещий люк, через который дул прохладный, влажный ветер, зияющий без охраны в бездны, превосходящие всякое воображение.

VIII.

То, что мое странное чувство навязчивости было глубоким и всепоглощающим, подтверждается тем, как оно победило мой страх. Никакой рациональный мотив не мог бы побудить меня к этому после того ужасного подозрения на отпечатки пальцев и ползучих сновидческих воспоминаний, которые оно вызывало.

И всё же моя правая рука, хотя и дрожала от страха, всё ещё ритмично подёргивалась в своём стремлении повернуть замок, который она надеялась найти. Прежде чем я успел опомниться, я уже миновал груду недавно упавших ящиков и на цыпочках побежал по рядам совершенно неповреждённой пыли к точке, которую, казалось, знал до ужаса хорошо. Мой разум задавал себе вопросы, происхождение и значение которых я только начинал догадываться. Достигнет ли человека эта полка?

Сможет ли моя рука овладеть всеми запомненными на века движениями замка?

Останется ли замок неповрежденным и работоспособным? И что я буду делать — что я осмелюсь сделать — с тем, что (как я теперь начинаю понимать) я одновременно надеялся и боялся найти? Окажет ли это потрясающую, сокрушительную правду о чем-то, выходящем за рамки обычного понимания, или лишь покажет, что я сплю?

В следующее мгновение я перестал ходить на цыпочках и замер, уставившись на ряд до боли знакомых полок с иероглифами. Они были в почти идеальном состоянии, и только три дверцы в этом районе распахнулись. Мои чувства к этим полкам невозможно описать — настолько сильным и настойчивым было ощущение старой знакомости. Я смотрел вверх, на ряд почти наверху, совершенно недоступный мне, и думал, как мне лучше всего забраться наверх. Открытая дверь в четырех рядах от низа могла бы помочь, а замки закрытых дверей могли бы служить опорой для рук и ног. Я бы сжал фонарик зубами, как делал это в других местах, где требовались обе руки. Прежде всего, я не должен был шуметь. Как спустить то, что я хотел снять, было бы сложно, но я, вероятно, смог бы зацепить его подвижную застежку за воротник пальто и нести его как рюкзак. Я снова задумался, не будет ли замок поврежден. В том, что я смогу повторить каждое знакомое движение, я нисколько не сомневался. Но я надеялся, что эта штука не будет скрежетать или скрипеть, и что моя рука сможет ею как следует пользоваться.

Пока я об этом думал, я взял фонарик в рот и начал карабкаться. Выступающие замки были плохой опорой; но, как я и ожидал, открытая полка очень помогла. Я использовал и трудно открывающуюся дверь, и край самого проема для подъема, и мне удалось избежать громкого скрипа. Балансируя на верхнем крае двери и сильно наклонившись вправо, я едва дотянулся до нужного замка. Мои пальцы, наполовину онемевшие от подъема, поначалу были очень неуклюжими; но вскоре я понял, что они анатомически вполне приспособлены. И ритм памяти был в них силен. Из неизвестных промежутков времени сложные тайные движения каким-то образом правильно дошли до моего мозга во всех деталях — потому что менее чем через пять минут попыток раздался щелчок, знакомость которого была тем более поразительной, что я его сознательно не предвидел. В следующее мгновение металлическая дверь медленно открылась с едва слышным скрежетом.

Ошеломлённый, я оглядел ряд серых торцов футляров и почувствовал мощный прилив какого-то совершенно необъяснимого чувства. В пределах досягаемости моей правой руки находился футляр, чьи изогнутые иероглифы заставили меня содрогнуться от боли, бесконечно более сложной, чем просто испуг. Всё ещё дрожа, я сумел вытащить его из-под града зернистых хлопьев и осторожно поднести к себе без единого резкого звука. Как и другой футляр, который я держал в руках, он был чуть больше двадцати на пятнадцати дюймов в размере, с изогнутыми математическими узорами в низком рельефе. Толщина его составляла чуть более трёх дюймов.

Неуклюже запихнув его между собой и поверхностью, по которой карабкался, я повозился с застежкой и наконец освободил крюк. Подняв чехол, я переложил тяжелый предмет на спину и позволил крюку зацепиться за мой ошейник. Теперь, когда руки были свободны, я неуклюже спустился на пыльный пол и приготовился осмотреть свою добычу.

Опустившись на колени в пыль, я развернул футляр и поставил его перед собой. Руки дрожали, и я боялся вытащить книгу из него почти так же сильно, как и жаждал — и чувствовал непреодолимое желание — сделать это. Постепенно мне стало ясно, что я должен там найти, и это осознание почти парализовало мои способности. Если эта вещь там — и если это не сон — последствия будут совершенно невыносимы для человеческого духа.

Больше всего меня мучило то, что я на мгновение не мог поверить, что всё происходящее вокруг — это сон. Ощущение реальности было ужасным — и снова становится таковым, когда я вспоминаю эту сцену.

Наконец, дрожа, я вытащил книгу из футляра и завороженно уставился на хорошо известные иероглифы на обложке. Казалось, она была в отличном состоянии, а изогнутые буквы названия держали меня в состоянии, близком к гипнозу, словно я мог их прочитать. Действительно, я не могу поклясться, что на самом деле не прочитал их в каком-то мимолетном и ужасном приступе аномальной памяти.

Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я осмелился приподнять эту тонкую металлическую крышку. Я выжидал и придумывал себе оправдания. Я вынул фонарик изо рта и выключил его, чтобы сэкономить заряд батареи. Затем, в темноте, я собрался с духом…

Наконец, я приподнял обложку, не включая свет. И наконец, я действительно посветил фонариком на открытую страницу, заранее настроившись на то, чтобы заглушить любой звук, что бы я ни обнаружил.

Я посмотрела на него мгновение, а потом чуть не рухнула. Однако, стиснув зубы, я промолчала. Я полностью опустилась на пол и приложила руку ко лбу в поглотившей меня тьме. То, чего я боялась и ожидала, было там. Либо мне снится сон, либо время и пространство превратились в насмешку. Должно быть, мне снится сон — но я проверю ужас, принеся это обратно и показав сыну, действительно ли это реальность. Голова ужасно кружилась, хотя ничего не было видно.

В непроглядной мгле мелькали видимые объекты, кружащиеся вокруг меня. Идеи и образы глубочайшего ужаса — вызванные открывавшимися мне перспективами —

Они начали набрасываться на меня и затуманивать мои чувства.

Я подумал о возможных отпечатках на пыли и задрожал от звука собственного дыхания. Снова включил свет и посмотрел на страницу так, как жертва змеи смотрит на глаза и клыки своего разрушителя. Затем, неуклюжими пальцами в темноте, я закрыл книгу, положил её в контейнер и защёлкнул крышку и странную крючкообразную застёжку. Это то, что я должен был унести обратно во внешний мир, если он действительно существовал — если вся бездна действительно существовала — если я и сам мир действительно существовали.

Не могу точно сказать, когда именно я, пошатываясь, поднялся на ноги и начал возвращаться.

Как ни странно, это показатель моей оторванности от обычного мира, но я ни разу не взглянул на часы в те ужасные часы под землей. С фонариком в руке и зловещим футляром под мышкой я в конце концов, в какой-то безмолвной панике, пробирался мимо пронизывающей пропасть и тех едва заметных следов. Я ослабил меры предосторожности, поднимаясь по бесконечным склонам, но не мог избавиться от тени тревоги, которой не испытывал во время спуска.

Я боялся снова проходить через эту черную базальтовую гробницу, которая была старше самого города, где холодные сквозняки поднимались из незащищенных глубин. Я думал о том, чего боялась Великая Раса, и о том, что могло все еще скрываться там, внизу, пусть даже такое слабое и умирающее. Я думал о тех возможных отпечатках пяти кругов и о том, что мне рассказывали мои сны об этих отпечатках.

—и о странных ветрах и свистящих звуках, связанных с ними. И я вспомнил рассказы современных чернокожих, в которых подробно описывался ужас сильных ветров и безымянных подземных руин.

По высеченному на стене символу я понял, на какой этаж нужно войти, и наконец добрался до нужного места.

Пройдя мимо той другой книги, которую я изучал, я направился в большое круглое пространство с разветвленными арками. Справа от меня, сразу узнаваемая, виднелась арка, через которую я попал. Теперь я вошел в нее, осознавая, что остальная часть моего пути будет сложнее из-за разрушенного состояния каменной кладки снаружи здания архива. Моя новая, обнесенная металлическим грузом, тяжела на мне, и мне становилось все труднее сохранять тишину, пробираясь сквозь обломки и фрагменты всех видов.

Затем я добрался до огромной груды обломков, сквозь которую мне удалось протиснуться узким проходом. Страх перед тем, что мне снова придётся пробираться сквозь неё, был бесконечен; ведь мой первый проход сопровождался шумом, и теперь я — после того, как увидел эти обломки —

Возможные отпечатки пальцев — ужасный звук превыше всего. Кейс тоже усложнял задачу преодоления узкой расщелины. Но я, как мог, взобрался на преграду и протолкнул кейс через отверстие передо мной. Затем, с фонариком во рту, я пробирался сквозь него сам — моя спина, как и прежде, была изранена сталактитами. Когда я попытался снова схватить кейс, он упал на некоторое расстояние впереди меня вниз по склону среди обломков, издав тревожный грохот и вызывая эхо, от которого меня пробрал холодный пот. Я тут же бросился за ним и беззвучно поднял его — но мгновение спустя скольжение блоков под моими ногами вызвало внезапный и невиданный ранее шум.

Шум стал моей погибелью. Потому что, правда это или нет, мне показалось, что я услышал ужасный ответ издалека позади себя. Мне показалось, что я услышал пронзительный, свистящий звук, непохожий ни на что на свете, и не поддающийся никакому адекватному словесному описанию.

Возможно, это было лишь моё воображение. Если так, то то, что последовало дальше, имеет мрачную иронию.

—поскольку, если бы не паника, вызванная этим событием, второе могло бы и не произойти.

В тот момент мое безумие было абсолютным и непрекращающимся. Схватив фонарик и слабо сжимая чехол, я дико прыгнул и помчался вперед, не имея ни малейшего представления о чем, кроме безумного желания вырваться из этих кошмарных руин в пробуждающийся мир пустыни и лунного света, который лежал так высоко. Я едва успел опомниться, как достиг горы обломков, возвышавшейся в бескрайнюю черноту за обрушившимся потолком, и, карабкаясь по крутому склону из острых блоков и фрагментов, получил множество синяков и порезов. Затем произошла великая катастрофа. Как только я вслепую пересек вершину, не готовый к внезапному обрыву впереди, мои ноги поскользнулись, и я оказался в эпицентре разрушительной лавины скользящей кладки, чей оглушительный грохот расколол черную пещеру оглушительной серией сотрясающих землю отголосков.

Я совершенно не помню, как выбрался из этого хаоса, но мимолетный фрагмент сознания показывает, как я, спотыкаясь и шатаясь, шел по коридору среди грохота — чемодан и фонарик все еще были со мной. Затем, как раз когда я приблизился к той первобытной базальтовой гробнице, которой так боялся, меня охватило полное безумие. Когда эхо лавины затихло, стало слышно повторение того ужасного, чуждого свиста, который, как мне показалось, я уже слышал раньше. На этот раз в этом не было никаких сомнений — и что еще хуже, он доносился не сзади, а впереди меня.

Наверное, тогда я громко закричал. У меня смутное представление о том, как я лечу сквозь адское базальтовое хранилище Древних и слышу этот проклятый чуждый звук, доносящийся из открытой, незащищенной двери безграничной преисподней. Был еще и ветер — не просто прохладный, влажный сквозняк,

но из той отвратительной пропасти, откуда доносился этот мерзкий свист, раздался яростный, целенаправленный взрыв, дикий и ледяной.

В памяти остались воспоминания о том, как я перепрыгивал и спотыкался, преодолевая всевозможные препятствия, а этот поток ветра и пронзительного визга нарастал с каждой минутой, словно целенаправленно извиваясь и обвиваясь вокруг меня, злобно вырываясь из пространства позади и под ногами. Хотя ветер дул мне в спину, он странным образом мешал, а не помогал моему продвижению; словно петля или лассо, брошенное на меня. Не обращая внимания на шум, я с грохотом перевалился через огромную преграду из блоков и снова оказался в сооружении, ведущем на поверхность. Помню, как мельком увидел арку в машинный зал и чуть не вскрикнул, увидев наклонную площадку, ведущую вниз, где, должно быть, зияла одна из этих кощунственных люков двумя уровнями ниже. Но вместо того, чтобы вскрикнуть, я снова и снова бормотал себе под нос, что это все сон, от которого я скоро проснусь. Возможно, я был в лагере — возможно, я был дома, в Аркхеме. По мере того как эти надежды укрепляли мое душевное равновесие, я начал подниматься по склону на более высокий уровень.

Я, конечно, знал, что мне предстоит снова перебраться через расщелину глубиной в четыре фута, но был слишком охвачен другими страхами, чтобы осознать весь ужас, пока почти не приблизился к ней. При спуске прыжок через расщелину был легким, но смогу ли я так же легко преодолеть этот пропасть, поднимаясь в гору и испытывая трудности из-за страха, истощения, веса металлического ящика и аномального обратного порыва этого демонического ветра? Я подумал об этом в последний момент, а также о безымянных сущностях, которые могли скрываться в черных безднах под пропастью.

Мой колеблющийся фонарь слабел, но я по какому-то смутному воспоминанию понял, что приближаюсь к расщелине. Холодные порывы ветра и тошнотворные свистящие крики позади меня на мгновение стали подобны милосердному опиуму, притупляющему мое воображение и не позволяющему предвидеть ужас зияющей пропасти впереди. А затем я осознал дополнительные порывы ветра и свист передо мной — волны мерзости, поднимающиеся из самой расщелины из невообразимых и невообразимых глубин.

И вот, меня охватило настоящее кошмарное ощущение. Здравый смысл покинул меня…

Игнорируя всё, кроме животного инстинкта бегства, я лишь изо всех сил боролся и стремительно взмывал вверх по склону, словно никакой пропасти и не существовало. Затем я увидел край пропасти, в безумном порыве прыгнул, собрав все свои силы, и мгновенно был поглощен чудовищным вихрем отвратительных звуков и абсолютной, материально осязаемой тьмы.

На этом, насколько я помню, мой опыт заканчивается. Дальнейшие события будут продолжаться.

Впечатления целиком принадлежат к области фантасмагорического бреда. Сон, безумие и память дико слились воедино в серии фантастических, фрагментарных заблуждений, не имеющих никакого отношения к реальности. Произошло ужасное падение сквозь неисчислимые мили вязкой, одушевленной тьмы, и раздался вавилонский гул звуков, совершенно чуждых всему, что мы знаем о земле и ее органической жизни. Дремлющие, рудиментарные чувства, казалось, вновь обрели жизненную силу внутри меня, рассказывая о ямах и пустотах, населенных парящими ужасами, ведущих к безсолнечным скалам и океанам, и к кишащим городам из без оконных базальтовых башен, на которые никогда не падал свет.

Тайны первобытной планеты и её испокон веков промелькнули в моём мозгу без помощи зрения и слуха, и мне открылись вещи, которые не могли прийти мне в голову даже самые смелые мои прежние сны. И всё это время холодные пальцы влажного пара цеплялись и ковыряли меня, а этот жуткий, проклятый свист дьявольски пронзительно кричал над всеми чередованиями вавилонской речи и тишины в водоворотах тьмы вокруг.

После этого мне явились видения циклопического города из моих снов — не в руинах, а именно таким, каким я его себе представлял. Я снова оказался в своем коническом, нечеловеческом теле и смешался с толпами Великой Расы и плененными разумами, которые носили книги вверх и вниз по высоким коридорам и огромным склонам. Затем на эти картины наложились ужасающие мимолетные вспышки незримого сознания, включающие отчаянную борьбу, извивающееся освобождение от цепких щупалец свистящего ветра, безумный, похожий на полет летучей мыши, полет сквозь полутвердый воздух, лихорадочное рытье в тьме, охваченной циклоном, и дикое спотыкание и карабкание по обрушившейся кладке.

Однажды меня внезапно осенило странное, навязчивое полувидение — слабое, расплывчатое ощущение голубоватого сияния далеко над головой. Затем мне приснился сон о карабканье и ползании, преследуемых ветром, о том, как я пробирался сквозь сардонический лунный свет, сквозь груду обломков, которые скользили и обрушивались вслед за мной посреди мрачного урагана. Именно зловещее, монотонное биение этого сводящего с ума лунного света наконец-то сообщило мне о возвращении того, что я когда-то знал как объективный, бодрствующий мир.

Я ползком пробирался сквозь пески австралийской пустыни, и вокруг меня свистел такой порыв ветра, какого я никогда прежде не слышал на поверхности нашей планеты. Моя одежда была в лохмотьях, а всё тело покрылось синяками и царапинами. Сознание возвращалось очень медленно, и я никак не мог понять, где заканчивалась истинная память и начинался бредовый сон. Казалось, там была груда титанических блоков, под ней — бездна, чудовищное откровение из прошлого и кошмарный ужас в конце — но насколько это было правдой?

Неужели это правда? Мой фонарик пропал, как и любой металлический футляр, который я мог найти. Был ли вообще такой футляр — или какая-нибудь бездна — или какой-нибудь холм?

Подняв голову, я оглянулся и увидел лишь бесплодный, волнистый песок отходов.

Демонический ветер стих, и раздутая, грибовидная луна покраснела на западе. Я вскочил на ноги и, шатаясь, направился на юго-запад к лагерю. Что же на самом деле со мной случилось? Неужели я просто рухнул в пустыне и протащил измученное сновидениями тело по милям песка и заваленным глыбам? Если нет, как я мог больше жить? Ибо в этом новом сомнении вся моя вера в мифически порожденную нереальность моих видений вновь растворилась в адском старом сомнении. Если эта бездна была реальна, то и Великая Раса была реальна — и ее кощунственные стремления и захваты в космическом вихре времени были не мифами или кошмарами, а ужасной, сокрушающей душу реальностью.

Неужели меня, в самом ужасном смысле этого слова, затянуло в дочеловеческий мир сто пятьдесят миллионов лет назад, в те темные, непонятные дни амнезии? Неужели мое нынешнее тело было вместилищем ужасного чужеродного сознания из палеогеанских бездн времени? Неужели я, как плененный разум этих шаркающих чудовищ, действительно знал этот проклятый каменный город в его первобытный расцвет и извивался по этим знакомым коридорам в отвратительном облике своего похитителя? Были ли эти мучительные сны, длившиеся более двадцати лет, порождением мрачных, чудовищных воспоминаний? Неужели я когда-то действительно общался с разумом из недоступного уголка времени и пространства, познавал тайны Вселенной, прошлые и будущие, и писал летописи своего собственного мира для металлических футляров этих титанических архивов? И были ли те другие…

Эти ужасающие Древние Существа, извергающие безумные ветры и демонические звуки, — по сути, затаившаяся, таящаяся угроза, поджидающая и медленно ослабевающая в черных безднах, пока разнообразные формы жизни медленно проходят свой многотысячелетний путь по изъеденной временем поверхности планеты?

Я не знаю. Если эта бездна и то, что в ней находилось, были реальны, то нет никакой надежды. Тогда, как это ни парадоксально, на этом мире людей лежит насмешливая и невероятная тень, вырванная из времени. Но, к счастью, нет никаких доказательств того, что всё это не что иное, как новые этапы моих мифических снов. Я не принёс металлический футляр, который мог бы послужить доказательством, и до сих пор эти подземные коридоры не найдены. Если законы Вселенной благосклонны, их никогда не найдут. Но я должен рассказать своему сыну о том, что я видел или думал, что видел, и позволить ему, как психологу, оценить реальность моего опыта и передать этот рассказ другим.

Я говорил, что ужасная правда, скрывающаяся за моими мучительными годами сновидений, целиком и полностью зависит от того, что, как мне казалось, я видел в этих циклопических руинах. Мне было трудно буквально описать это важнейшее откровение, хотя ни один читатель не мог не догадаться о нём. Конечно, оно лежало в той книге в металлическом футляре — футляре, который я вытащил из его забытого логова среди нетронутой пыли миллионов веков. Ни один глаз не видел, ни одна рука не прикасалась к этой книге с тех пор, как человек появился на этой планете. И всё же, когда я осветил её фонариком в этой ужасной мегалитической бездне, я увидел, что странно окрашенные буквы на хрупких, потемневших от веков целлюлозных страницах были вовсе не безымянными иероглифами земной молодости. Это были буквы нашего знакомого алфавита, составляющие слова английского языка моим собственным почерком.

Вернуться к содержанию

Призрак Тьмы

(1935)

(Посвящается Роберту Блоху)

Я видел, как зияет темная вселенная.

Там, где чёрные планеты катятся без цели —

Там, где они, охваченные ужасом, остаются незамеченными,

Без знаний, блеска и имени.

—Немезида.

Осторожные исследователи не решатся оспорить распространенное мнение о том, что Роберт Блейк погиб от удара молнии или от сильного нервного шока, вызванного электрическим разрядом. Правда, окно, напротив которого он стоял, было целым, но природа, как показала практика, способна на множество нелепых явлений. Выражение его лица вполне могло быть следствием какого-то неясного мышечного напряжения, не связанного ни с чем из увиденного, а записи в его дневнике явно являются результатом фантастического воображения, пробужденного некоторыми местными суевериями и некоторыми старыми фактами, которые он обнаружил. Что касается аномальных условий в заброшенной церкви на Федерал-Хилл, то проницательный аналитик не колеблется, связывая их с каким-либо шарлатанством, сознательным или бессознательным, с которым Блейк был тайно связан.

В конце концов, жертва была писателем и художником, всецело преданным области мифов, снов, ужасов и суеверий, и страстно желавшим запечатлеть сцены и эффекты причудливого, призрачного характера. Его предыдущее пребывание в городе — визит к странному старику, столь же глубоко увлеченному оккультизмом и запретными знаниями, как и он сам, — закончилось смертью и пламенем, и, должно быть, какой-то болезненный инстинкт заставил его вернуться из дома в Милуоки. Возможно, он знал старые истории, несмотря на свои заявления об обратном в дневнике, и его смерть, возможно, пресекла на корню какую-то грандиозную мистификацию, которой суждено было найти литературное отражение.

Однако среди тех, кто изучил и сопоставил все эти данные, остаются и те, кто придерживается менее рациональных и распространённых теорий.

Они склонны воспринимать большую часть дневника Блейка буквально и указывают на такие важные факты, как несомненная подлинность старых церковных записей, подтвержденное существование непопулярной и неортодоксальной секты «Звездная мудрость» до 1877 года, а также зафиксированное исчезновение любознательного человека.

Репортер назвал имя Эдвина М. Лиллибриджа в 1893 году, и — прежде всего — выражение чудовищного, преображающего страха на лице молодого писателя, когда он умер. Именно один из этих верующих, доведенный до фанатичных крайностей, бросил в залив камень странного наклона и его странно украшенный металлический ящик, найденные в старой церковной колокольне — черной колокольне без окон, а не в башне, где, как говорится в дневнике Блейка, эти вещи изначально находились. Хотя это широко осуждалось как официально, так и неофициально, этот человек — уважаемый врач, питавший слабость к странному фольклору, — утверждал, что он избавил землю от чего-то слишком опасного, чтобы на ней покоиться.

Между этими двумя точками зрения читатель должен судить сам. В статьях изложены конкретные детали со скептической точки зрения, оставляя другим лишь схематичное описание картины, какой её видел Роберт Блейк — или каким он её себе представлял.

—или делали вид, что видят это. Теперь, внимательно, беспристрастно и не спеша изучив дневник, давайте подведем итог мрачной цепочке событий с точки зрения их главного действующего лица.

Зимой 1934–1935 годов юный Блейк вернулся в Провиденс, заняв верхний этаж почтенного дома в заросшем травой дворике недалеко от Колледж-стрит — на вершине большого холма, обращенного на восток, рядом с кампусом Брауновского университета и за мраморной библиотекой Джона Хэя. Это было уютное и очаровательное место, небольшой садовый оазис, напоминающий старинную деревню, где огромные дружелюбные кошки грелись на солнце на крыше удобного сарая. Квадратный дом в георгианском стиле имел крышу в форме монитора, классический дверной проем с веерообразным резным орнаментом, окна с маленькими стеклами и все остальные признаки мастерства начала XIX века. Внутри были шестипанельные двери, широкие половицы, изогнутая колониальная лестница, белые камины эпохи Адама и задний ряд комнат на три ступени ниже основного уровня.

Кабинет Блейка, большая комната, расположенная на юго-западе, выходила окнами на передний сад с одной стороны, а западные окна — перед одним из которых стоял его письменный стол — выходили на вершину холма и открывали великолепный вид на раскинувшиеся крыши нижнего города и мистические закаты, пылавшие за ними.

На дальнем горизонте виднелись фиолетовые склоны открытой сельской местности. На их фоне, примерно в двух милях отсюда, возвышался призрачный холм Федерал-Хилл, усеянный плотно прижатыми друг к другу крышами и шпилями, чьи отдаленные очертания таинственно колебались, принимая фантастические формы, когда дым города поднимался и окутывал их.

У Блейка возникло странное ощущение, что он смотрит на какой-то неизвестный, эфирный мир, который может исчезнуть во сне, если он когда-нибудь попытается отыскать его и войти в него лично.

Отправив домой большую часть своих книг, Блейк купил антикварную мебель, подходящую для его комнаты, и устроился писать и рисовать — живя в одиночестве.

Он сам занимался простой работой по дому. Его мастерская располагалась в мансардной комнате на севере, где стеклянные панели потолка обеспечивали превосходное освещение.

В течение той первой зимы он написал пять своих самых известных рассказов.

— «Подземный ползун», «Лестница в склепе», «Шаггай», «В долине Пнат» и «Пожиратель звезд» — и написал семь полотен; этюды безымянных, нечеловеческих чудовищ и совершенно чуждых, внеземных пейзажей.

На закате он часто садился за свой стол и мечтательно смотрел на раскинувшийся на запад пейзаж — темные башни Мемориального зала чуть ниже, колокольню георгианского здания суда, высокие вершины центральной части города и тот мерцающий, увенчанный шпилями холм вдали, чьи неизвестные улицы и лабиринтообразные фронтоны так сильно будоражили его воображение. От немногочисленных местных знакомых он узнал, что на этом далеком склоне находится обширный итальянский квартал, хотя большинство домов были остатками старых янки и ирландцев. Время от времени он направлял свой бинокль на этот призрачный, недоступный мир за клубящимся дымом; выискивая отдельные крыши, дымоходы и шпили и размышляя о странных и любопытных тайнах, которые они могли скрывать. Даже с помощью оптики Федерал-Хилл казался каким-то чужим, наполовину сказочным и связанным с нереальными, неосязаемыми чудесами из собственных рассказов и картин Блейка. Это чувство сохранялось еще долго после того, как холм растворился в фиолетовых, усеянных фонарями сумерках, а прожекторы здания суда и красный маяк промышленного треста зажглись, превратив ночь в нечто гротескное.

Из всех объектов на Федерал-Хилл, расположенных вдали, Блейка больше всего очаровала одна огромная, темная церковь. Она особенно отчетливо выделялась в определенные часы дня, а на закате величественная башня и сужающийся к низу шпиль мрачно вырисовывались на фоне пылающего неба. Казалось, она покоится на особенно высоком месте; грязный фасад и виднеющаяся под углом северная сторона со скатной крышей и верхушками больших остроконечных окон смело возвышались над переплетением окружающих коньков и дымоходов. Своеобразно мрачная и строгая, она, казалось, была построена из камня, испачканного и выветренного дымом и бурями более чем столетия. Стиль, насколько могли судить витражи, представлял собой самую раннюю экспериментальную форму готического возрождения, предшествовавшую величественному периоду Апджона и сохранившую некоторые очертания и пропорции георгианской эпохи. Возможно, она была построена около 1810 или 1815 года.

Шли месяцы, и Блейк с нарастающим странным интересом наблюдал за далёким, зловещим зданием. Поскольку огромные окна никогда не освещались, он понимал, что оно пустует. Чем дольше он смотрел, тем сильнее разыгрывалось его воображение, пока, наконец, ему не стали приходить в голову странные вещи. Он считал, что над этим местом витает смутная, необычная аура запустения, так что даже...

Голуби и ласточки избегали его задымленных карнизов. Вокруг других башен и колоколен его бинокль показывал большие стаи птиц, но здесь они никогда не отдыхали. По крайней мере, так он думал и записал в своем дневнике. Он показал это место нескольким друзьям, но никто из них даже не был на Федерал-Хилл и не имел ни малейшего представления о том, что это за церковь и чем она была раньше.

Весной Блейка охватило глубокое беспокойство. Он начал работу над давно запланированным романом, основанным на предполагаемом существовании культа ведьм в штате Мэн, но, как ни странно, не мог продвинуться в его написании. Он все чаще сидел у своего окна, выходящего на запад, и смотрел на далекий холм и черный, мрачный шпиль, избегаемый птицами. Когда на ветвях сада распускались нежные листья, мир наполнялся новой красотой, но беспокойство Блейка лишь усиливалось. Именно тогда ему впервые пришла в голову мысль пересечь город и физически взобраться на этот сказочный склон в окутанный дымом мир снов.

В конце апреля, незадолго до окутанной мраком Вальпургиевой эпохи, Блейк совершил свою первую поездку в неизвестность. Медленно пробираясь по бесконечным улицам центра города и мрачным, обветшалым площадям за ними, он наконец вышел на восходящую аллею с вековыми ступенями, покосившимися дорическими крыльцами и блеклыми куполами, которая, как ему казалось, должна была вести в давно известный, недоступный мир за туманом. Там были тусклые сине-белые уличные указатели, которые ничего ему не говорили, и вскоре он заметил странные, темные лица бродящих толп и иностранные вывески над причудливыми магазинчиками в коричневых, обветшалых за десятилетия зданиях. Нигде он не мог найти ни одного из предметов, которые видел издалека; так что ему снова показалось, что Федеральный холм в том далеком виде — это мир снов, никогда не ступавший на ноги живым людям.

Время от времени в поле зрения появлялись обветшалые фасады церквей или разрушающиеся шпили, но никогда не то почерневшее сооружение, которое он искал. Когда он спросил лавочника о большой каменной церкви, тот улыбнулся и покачал головой, хотя и свободно говорил по-английски. По мере того как Блейк поднимался выше, местность казалась все более странной, с запутанными лабиринтами мрачных коричневых переулков, вечно уходящих на юг. Он пересек две или три широкие аллеи и однажды ему показалось, что он увидел знакомую башню. Снова он спросил торговца о массивной каменной церкви, и на этот раз он мог поклясться, что притворился, будто ничего не знает. На лице темноволосого мужчины читался страх, который он пытался скрыть, и Блейк увидел, как тот сделал странный знак правой рукой.

Внезапно слева от него, на фоне облачного неба, над рядами коричневых крыш, выстроившихся вдоль запутанных южных переулков, вырисовалась черная башня. Блейк сразу понял, что это, и бросился к ней по грязным, немощеным улочкам.

Он поднимался с проспекта. Дважды он сбивался с пути, но почему-то не осмеливался спросить ни у одного из патриархов или домохозяек, сидевших на пороге своих домов, ни у детей, которые кричали и играли в грязи тенистых переулков.

Наконец он увидел башню на юго-западе, а в конце переулка мрачно возвышалась огромная каменная глыба. Вскоре он оказался на продуваемой ветрами открытой площади, вымощенной булыжником, с высокой стеной с противоположной стороны. Это был конец его поисков; ибо на широком, огороженном железными перилами, заросшем сорняками плато, которое поддерживала стена — отдельном, меньшем мире, возвышающемся на целых шесть футов над окружающими улицами, — стояла мрачная, титаническая глыба, личность которой, несмотря на новую перспективу Блейка, не вызывала сомнений.

Пустующая церковь находилась в состоянии глубокого ветхости. Некоторые из высоких каменных контрфорсов обрушились, а несколько изящных наверший наполовину затерялись среди бурых, заброшенных сорняков и травы. Закопченные готические окна были в основном целыми, хотя многие каменные перемычки отсутствовали. Блейк удивлялся, как эти невнятно раскрашенные стекла могли так хорошо сохраниться, учитывая известные привычки маленьких мальчиков во всем мире. Массивные двери были целыми и плотно закрытыми. Вокруг верхней части стены, полностью огораживающей территорию, тянулся ржавый железный забор, ворота которого — у начала лестницы, ведущей с площади — были явно заперты на замок. Тропа от ворот к зданию была полностью заросшей. Запустение и разрушение висели над этим местом, словно саван, и в безптичьих карнизах и черных, лишенных плюща стенах Блейк чувствовал прикосновение чего-то смутно зловещего, что он не мог определить.

На площади было очень мало людей, но Блейк увидел полицейского в северной части и подошел к нему с вопросами о церкви. Это был добропорядочный ирландец, и показалось странным, что он лишь перекрестился и пробормотал, что люди никогда не говорят об этом здании. Когда Блейк стал расспрашивать его подробнее, тот поспешно ответил, что итальянские священники всех предостерегали от посещения этой церкви, поклявшись, что когда-то там обитало чудовищное зло, оставившее свой след. Сам Блейк слышал мрачные шепоты об этом от своего отца, который помнил некоторые звуки и слухи из своего детства.

В былые времена там существовала злая секта — секта вне закона, которая извергала ужасные вещи из какой-то неведомой бездны ночи. Чтобы изгнать это, нужен был хороший священник, хотя были и те, кто говорил, что достаточно было одного света. Если бы отец О'Мэлли был жив, он бы многое рассказал. Но теперь оставалось только оставить всё как есть. Теперь это никому не причиняло вреда, а владельцы либо умерли, либо находились далеко. Они разбежались, как крысы, после угроз в 1977 году, когда люди стали обращать внимание на то, как время от времени в этом районе пропадают люди. Когда-нибудь город вмешается.

и завладеть имуществом из-за отсутствия наследников, но от чьего-либо вмешательства мало пользы. Лучше оставить его в покое на долгие годы, чтобы оно не разрушилось, иначе будут подняты те вещи, которые должны вечно пребывать в своей черной бездне.

После ухода полицейского Блейк стоял, уставившись на мрачное здание с остроконечной крышей. Его волновало, что это сооружение казалось другим таким же зловещим, как и ему самому, и он задавался вопросом, какая крупица правды может скрываться за старыми рассказами, которые повторял полицейский в синей форме. Вероятно, это были всего лишь легенды, вызванные зловещим видом этого места, но даже в этом случае они были похожи на странное оживление одной из его собственных историй.

Послеполуденное солнце выглянуло из-за рассеивающихся облаков, но, казалось, не могло осветить закопченные, покрытые копотью стены старого храма, возвышавшегося на высоком плато. Странно, что весенняя зелень не коснулась бурой, увядшей растительности на приподнятом, огороженном железным забором дворе. Блейк осторожно приблизился к возвышенности, осматривая стену и ржавый забор в поисках возможных путей проникновения. В почерневшем храме таилось ужасное притяжение, которому нельзя было сопротивляться. В заборе не было прохода возле ступеней, но с северной стороны отсутствовали некоторые прутья. Он мог подняться по ступеням и пройти по узкому краю забора, пока не дойдёт до прохода. Если люди так сильно боятся этого места, то он не встретит никакого сопротивления.

Он оказался на насыпи и почти за оградой, прежде чем кто-либо его заметил. Затем, посмотрев вниз, он увидел, как несколько человек на площади отходят в сторону и показывают правой рукой тот же знак, что и лавочник на проспекте. Несколько окон захлопнулись, и полная женщина выбежала на улицу и затащила нескольких маленьких детей в ветхий, неокрашенный дом. Проход через щель в ограде был очень удобен, и вскоре Блейк оказался в бродячем ряду гниющих, запутанных зарослей заброшенного двора. Кое-где обломки надгробий напоминали ему о том, что когда-то на этом поле были захоронения; но это, как он понял, было очень давно. Огромная масса церкви теперь давила на него, когда он приблизился к ней, но он сдержал свое настроение и подошел, чтобы попробовать открыть три большие двери на фасаде. Все они были надежно заперты, поэтому он начал обходить циклопическое здание в поисках какого-нибудь небольшого и более проницаемого отверстия.

Даже тогда он не был уверен, что хочет войти в это место, окутанное пустыней и тенью, но притяжение его странности автоматически тянуло его туда.

В задней части подвала зияло большое незащищенное окно, которое обеспечивало необходимую щель. Заглянув внутрь, Блейк увидел подземную пропасть, покрытую паутиной и пылью, слабо освещенную лучами западного солнца. Мусор, старые бочки и испорченные ящики.

Его взору предстала разнообразная мебель, хотя всё было покрыто пеленой пыли, смягчавшей все резкие очертания. Ржавые остатки печи с горячим воздухом свидетельствовали о том, что здание использовалось и поддерживалось в надлежащем состоянии ещё в середине викторианской эпохи.

Действуя почти бездумно, Блейк пролез через окно и спустился на запыленный и заваленный обломками бетонный пол. Сводчатый подвал был огромным, без перегородок; и в углу далеко справа, среди густых теней, он увидел черную арку, очевидно, ведущую наверх. Он почувствовал странное чувство угнетения от того, что находится внутри этого огромного призрачного здания, но сдерживал его, осторожно осматриваясь вокруг.

Найдя среди пыли целую бочку, он откатил её к открытому окну, чтобы обеспечить себе выход. Затем, собравшись с духом, он пересёк широкое, покрытое паутиной пространство и направился к арке. Полузадушенный вездесущей пылью и покрытый призрачными паутинными волокнами, он дотянулся до изношенных каменных ступеней, ведущих в темноту, и начал подниматься по ним. У него не было света, но он осторожно нащупывал что-то руками. После резкого поворота он нащупал впереди закрытую дверь, и, немного пошарив, обнаружил её старинную защёлку. Дверь открылась внутрь, и за ней он увидел тускло освещённый коридор, облицованный изъеденными червями панелями.

Оказавшись на первом этаже, Блейк быстро принялся за осмотр. Все внутренние двери были открыты, так что он свободно переходил из комнаты в комнату. Колоссальный неф представлял собой почти мистическое место с его скоплениями пыли и горами пыли на закрытых скамьях, алтаре, кафедре в форме песочных часов и резонаторе, а также с титаническими вереницами паутины, тянущимися между стрельчатыми арками галереи и обвивающими сгруппированные готические колонны. Над всей этой тишиной и опустошенностью играл отвратительный свинцовый свет, когда заходящее послеполуденное солнце пробивало свои лучи сквозь странные, полупочерневшие стекла больших апсидальных окон.

Росписи на этих витражах были настолько закопчены, что Блейк едва мог разобрать, что они изображают, но из того немногого, что он смог понять, они ему не понравились. Узоры были в основном традиционными, и его знание малоизвестной символики многое рассказало ему о некоторых древних орнаментах. У немногих изображенных святых были выражения лиц, явно вызывающие критику, в то время как один из витражей, казалось, изображал лишь темное пространство со спиралями странного свечения, разбросанными по нему. Отвернувшись от витражей, Блейк заметил, что покрытый паутиной крест над алтарем был не обычного вида, а напоминал первобытный анкх или крест ансата из таинственного Египта.

В задней ризнице рядом с апсидой Блейк обнаружил гнилой стол и стеллажи высотой до потолка, заваленные заплесневелыми, рассыпающимися книгами. Здесь он впервые оказался

Он испытал настоящий шок, объективный ужас, ибо названия этих книг многое ему говорили. Это были мрачные, запретные вещи, о которых большинство здравомыслящих людей никогда даже не слышали или слышали лишь украдкой, робким шепотом; запрещенные и внушающие ужас хранилища двусмысленных секретов и извечных формул, которые просачивались сквозь время со времен юности человечества и туманных, сказочных дней, предшествовавших появлению человека. Он сам прочитал многие из них — латинскую версию ненавистного «Некрономикона», зловещую «Книгу знаний». Ивонис, печально известные Cultes des Goules графа д'Эрлетта, Unaussprechlichen Kulten фон Юнцта и адское « De» старого Людвига Принна. Вермис Мистериис. Но были и другие, о которых он знал лишь по слухам или вовсе не знал — Пнакотические рукописи, Книга Дзиана и рассыпающийся том, написанный совершенно неопознанными иероглифами, но с некоторыми символами и диаграммами, до дрожи узнаваемыми для изучающего оккультизм. Очевидно, что местные слухи не лгали. Это место когда-то было средоточием зла, более древнего, чем человечество, и более обширного, чем известная вселенная.

В разрушенном столе лежала небольшая кожаная тетрадь, заполненная записями, сделанными каким-то странным криптографическим способом. Рукописный текст состоял из распространенных традиционных символов, используемых сегодня в астрономии и в древности в алхимии, астрологии и других сомнительных искусствах — символов солнца, луны, планет, аспектов и знаков зодиака — здесь собранных на сплошных страницах текста, с делениями и абзацами, предполагающими, что каждый символ соответствовал какой-то букве алфавита.

В надежде позже разгадать криптограмму, Блейк сунул этот том в карман пальто. Многие из великих томов на полках неописуемо завораживали его, и он испытывал искушение взять их на время. Он удивлялся, как они могли оставаться нетронутыми так долго. Неужели он первым преодолел всепоглощающий, всепроникающий страх, который почти шестьдесят лет защищал это пустынное место от посетителей?

Тщательно осмотрев первый этаж, Блейк снова пробрался сквозь пыль призрачного нефа к переднему вестибюлю, где увидел дверь и лестницу, предположительно ведущие на почерневшую башню и колокольню.

—предметы, столь давно знакомые ему издалека. Подъем был удушающим, потому что пыль лежала толстым слоем, а пауки в этом тесном пространстве сделали все, что могли. Лестница представляла собой винтовую лестницу с высокими узкими деревянными ступенями, и время от времени Блейк проходил мимо затуманенного окна, из которого головокружительно открывался вид на город. Хотя внизу он не видел никаких веревок, он ожидал найти колокол или звон колоколов в башне, чьи узкие, закрытые жалюзи стрельчатые окна он так часто рассматривал в бинокль. Здесь его ждало разочарование; когда он добрался до вершины лестницы, то обнаружил, что в башне нет колоколов.

и явно преследующие совершенно разные цели.

Комната, размером примерно в пятнадцать футов на пятнадцать, слабо освещалась четырьмя стрельчатыми окнами, по одному с каждой стороны, застекленными в сетку из истлевших жалюзи. К ним были прикреплены плотные, непрозрачные сетки, но последние к тому времени в значительной степени сгнили. В центре покрытого пылью пола возвышался каменный столб странной формы, высотой около четырех футов и средним диаметром два фута, покрытый с каждой стороны причудливыми, грубо вырезанными и совершенно неузнаваемыми иероглифами. На этом столбе покоился металлический ящик необычной асимметричной формы; его откидная крышка была откинута назад, а внутри находилось то, что под десятилетним слоем пыли выглядело как яйцеобразный или неправильно сферический объект диаметром около четырех дюймов. Вокруг колонны по приблизительному кругу стояли семь высоких готических стульев, сохранивших большую часть своего первоначального вида, а позади них, вдоль темных стен, располагались семь колоссальных изображений из осыпающейся черной штукатурки, больше всего напоминающих загадочные резные мегалиты таинственного острова Пасхи. В одном углу покрытой паутиной камеры в стену была встроена лестница, ведущая к закрытому люку без оконного шпиля наверху.

По мере того как Блейк привыкал к слабому свету, он заметил странные барельефы на необычной открытой коробке из желтоватого металла. Приблизившись, он попытался стряхнуть пыль руками и платком и увидел, что изображения были чудовищного и совершенно чуждого рода; на них были изображены существа, которые, хотя и казались живыми, не напоминали ни одной известной формы жизни, когда-либо существовавшей на этой планете. Четырехдюймовая сфера оказалась почти черным многогранником с красными полосами и множеством неровных плоских поверхностей; либо очень примечательным кристаллом какого-то рода, либо искусственным объектом из вырезанного и отполированного до блеска минерального материала. Он не касался дна коробки, а был подвешен с помощью металлической полосы вокруг своего центра, с семью причудливо спроектированными опорами, идущими горизонтально к углам внутренней стенки коробки ближе к верху. Этот камень, оказавшись открытым, оказывал на Блейка почти пугающее притяжение. Он едва мог оторвать от него взгляд, и, глядя на его блестящие поверхности, ему почти казалось, что он прозрачен, а внутри него скрываются полусформированные миры чудес.

В его сознании возникали образы инопланетных сфер с огромными каменными башнями, других сфер с гигантскими горами, не имеющих признаков жизни, и еще более отдаленных пространств, где лишь едва уловимое движение в смутной темноте свидетельствовало о присутствии сознания и воли.

Когда он отвел взгляд, то заметил довольно странную кучу пыли в дальнем углу, возле лестницы, ведущей к колокольне. Почему она привлекла его внимание, он не мог сказать, но что-то в ее очертаниях несло послание в его подсознание. Он направился к ней, отбросив в сторону повешение.

По мере того как он осматривал находку, он начинал замечать в ней что-то зловещее. Рука и платок вскоре раскрыли правду, и Блейк ахнул, охваченный непонятной смесью эмоций. Это был человеческий скелет, и он, должно быть, пролежал там очень долго. Одежда была изорвана в клочья, но некоторые пуговицы и обрывки ткани указывали на мужской серый костюм. Были и другие улики — туфли, металлические застежки, огромные пуговицы для круглых манжет, булавка старого образца, значок репортера с названием старой газеты «Провиденс Телеграм» и рассыпающаяся кожаная записная книжка. Блейк внимательно осмотрел последнюю, обнаружив в ней несколько банкнот устаревшего выпуска, целлулоидный рекламный календарь на 1893 год, несколько карточек с именем «Эдвин М. Лиллибридж» и лист бумаги, покрытый пометками карандашом.

Эта статья вызывала у Блейка множество вопросов, и он внимательно читал её в тусклом окне, выходящем на запад. Её бессвязный текст включал такие фразы, как:

«Профессор Энох Боуэн вернулся из Египта в мае 1844 года, в июле приобрел старую церковь Свободной Воли, его археологические работы и исследования в области оккультизма хорошо известны».

«Доктор Дроун из 4-й баптистской церкви предостерегает от „звездной мудрости“ в своей проповеди в декабре».

29, 1844 г.

«К концу 1945 года численность общины достигла 97 человек».

«1846 год — 3 исчезновения — первое упоминание о Сияющем Трапецоэдре».

«Семь исчезновений в 1848 году — начинаются истории о кровавых жертвоприношениях».

«Расследование 1853 года ни к чему не приводит — остаются лишь рассказы о звуках».

«Отец О’Малли рассказывает о поклонении дьяволу с помощью ящика, найденного в великих египетских руинах, — говорит, что они призывают нечто, несуществующее в свете. Оно убегает в лучах света и изгоняется сильным светом. Затем его приходится призывать снова».

Вероятно, я почерпнул это из предсмертного признания Фрэнсиса X. Фини, который присоединился к «Звёздной Мудрости» в 1949 году. Эти люди говорят, что Сияющий Трапецоэдр показывает им небеса и другие миры, и что Призрак Тьмы каким-то образом раскрывает им секреты».

«История Оррина Б. Эдди, 1857 год. Они вызывают её, глядя на кристалл, и у них есть свой собственный тайный язык».

«200 или более человек в Конгрессе в 1863 году, не считая солдат на передовой».

«Ирландские мальчишки устроили погром в церкви в 1869 году после исчезновения Патрика Рейгана».

«Завуалированная статья в журнале J. от 14 марта 1972 года, но о ней никто не говорит».

«6 исчезновений в 1876 году — секретный комитет навещает мэра Дойла».

«Действия были обещаны в феврале 1877 года, но церковь закрылась в апреле».

«Банда — "Федеральные парни с холма" — угрожает доктору — и членам церковного совета в мае».

«181 человек покинул город до конца 1977 года — имена не упоминаются».

«Истории о привидениях начинают появляться примерно с 1880 года — попробуйте проверить правдивость сообщения о том, что ни один человек не входил в церковь с 1877 года».

«Попросите Ланигана показать вам фотографию этого места, сделанную в 1851 году».

Убрав бумагу обратно в сумочку и положив её в пальто, Блейк повернулся и посмотрел на скелет в пыли. Смысл записок был ясен, и не оставалось никаких сомнений в том, что этот человек пришёл в это заброшенное здание сорок два года назад в поисках газетной сенсации, на которую никто другой не осмеливался. Возможно, никто больше не знал о его плане — кто знает? Но он так и не вернулся к своей газете.

Неужели какой-то мужественно подавленный страх овладел им и вызвал внезапную сердечную недостаточность? Блейк наклонился над блестящими костями и отметил их необычное состояние. Некоторые из них были сильно разбросаны, а несколько казались странно растворенными на концах. Другие были странно пожелтевшими, с смутными признаками обугливания. Это обугливание распространилось и на некоторые фрагменты одежды. Череп был в очень необычном состоянии — окрашенный в желтый цвет, с обугленным отверстием сверху, как будто какая-то сильная кислота разъела твердую кость. Что случилось со скелетом за четыре десятилетия его безмолвного погребения здесь, Блейк не мог себе представить.

Прежде чем он это осознал, он снова смотрел на камень, позволяя его странному влиянию вызывать в его сознании туманное зрелище. Он видел процессии облаченных в одежды и капюшоны фигур, силуэты которых не были человеческими, и смотрел на бескрайние просторы пустыни, усеянные высеченными в скалах монолитами, устремляющимися в небо. Он видел башни и стены в ночных глубинах под водой, и вихри пространства, где клубы черного тумана плыли перед тонким мерцанием холодной фиолетовой дымки. И за всем остальным он мельком увидел бесконечную пропасть тьмы, где твердые и полутвердые формы были известны только по их ветреным движениям, а облачные узоры силы, казалось, накладывали порядок на хаос и содержали ключ ко всем парадоксам и тайнам известных нам миров.

И вдруг чары разрушились, сменившись гнетущим, неопределенным паническим страхом. Блейк задохнулся и отвернулся от камня, ощущая рядом с собой некое бесформенное инопланетное присутствие, которое смотрело на него с ужасающей пристальностью. Он чувствовал себя связанным с чем-то — чем-то, чего не было в камне, но что смотрело на него сквозь него — чем-то, что неустанно преследовало его, не имея физического зрения. Очевидно, это место действовало ему на нервы — и это неудивительно, учитывая его ужасную находку. Свет тоже угасал, и, поскольку у него не было с собой осветительного прибора, он понимал, что скоро ему придется уйти.

В сгущающихся сумерках ему показалось, что он увидел слабый след свечения в этом безумно изогнутом камне. Он пытался отвести взгляд, но какое-то смутное непреодолимое желание заставило его вернуться. Неужели в этом предмете ощущалось едва уловимое фосфоресцентное свечение или радиоактивность? Что было написано в записках покойного о Сияющем Трапецоэдре? Что, собственно, представляло собой это заброшенное логово космического зла? Что здесь было сделано, и что могло всё ещё скрываться в тенях, избегаемых птицами? Теперь казалось, будто где-то поблизости возникло неуловимое прикосновение дыма, хотя его источник был неясен. Блейк схватил крышку давно открытой коробки и захлопнул её. Она легко двигалась на своих странных петлях и полностью закрылась над безошибочно светящимся камнем.

При резком щелчке закрывающегося люка из вечной черноты колокольни, за люком, послышалось тихое шелестящее звучание. Крысы, без сомнения, — единственные живые существа, которые выдали себя в этом проклятом здании с тех пор, как он в него вошел. И все же это шелестение в колокольне ужасно напугало его, так что он почти в панике бросился вниз по винтовой лестнице, через зловещий неф, в сводчатый подвал, в сгущающиеся сумерки пустынной площади, и вниз по кишащим страхом переулкам и проспектам Федерал-Хилла к здравым центральным улицам и уютным кирпичным тротуарам университетского района.

В последующие дни Блейк никому не рассказывал о своей экспедиции. Вместо этого он много читал в разных книгах, изучал газетные архивы, хранившиеся в центре города много лет, и лихорадочно работал над криптограммой в том кожаном томе из запыленной ризницы. Вскоре он понял, что шифр непрост; и после долгих усилий он был уверен, что его язык не может быть английским, латинским, греческим, французским, испанским, итальянским или немецким. Очевидно, ему придётся обратиться к самым глубоким источникам своей необычайной эрудиции.

Каждый вечер возвращалось прежнее желание смотреть на запад, и он видел черный шпиль, как и прежде, среди колючих крыш далекого и полукруглого здания.

Удивительный мир. Но теперь он снова наполнил его ужасом. Он знал, какое зловещее предание он скрывает, и с этим знанием его видение разыгралось по-новому, в странном ключе. Весенние птицы возвращались, и, наблюдая за их закатными полетами, он представлял, что они избегают этого мрачного, одинокого шпиля, как никогда прежде.

Он подумал, что когда к нему приблизится стая, они в панике разбегутся — и он мог догадаться о том, что до него не доносилось дикое щебетание, которое не достигало его на протяжении многих миль.

В июне в дневнике Блейка было записано о его победе над криптограммой. Он обнаружил, что текст был написан на мрачном языке акло, используемом некоторыми культами зла древности, и был ему известен лишь отрывочно благодаря предыдущим исследованиям.

В дневнике странным образом умалчивается о том, что именно расшифровал Блейк, но результаты его расшифровки явно поразили и озадачили. В нем упоминается Призрак Тьмы, пробудившийся от взгляда на Сияющий Трапецоэдр, и приводятся безумные предположения о черных безднах хаоса, откуда он был призван.

О существе говорится, что оно обладает всеми знаниями и требует чудовищных жертв. В некоторых записях Блейка выражается страх перед тем, что это существо, которое он, по-видимому, считал призванным, может начать бродить повсюду; хотя он добавляет, что уличные фонари образуют непреодолимую преграду.

О Сияющем Трапецоэдре он часто говорит, называя его окном во все время и пространство, и прослеживая его историю с тех дней, когда он был создан на темном Югготе, еще до того, как Древние принесли его на землю. Он был бережно храним и помещен в свою странную шкатулку криноидными существами Антарктиды, спасен из их руин змеелюдьми Валусии, и спустя эоны в Лемурии заглядывал в него первыми людьми. Он пересекал странные земли и еще более странные моря и затонул вместе с Атлантидой, прежде чем минойский рыбак зацепил его в свою сеть и продал смуглым торговцам из ночного Хема. Фараон Нефрен-Ка построил вокруг него храм с без оконным склепом и совершил то, что привело к тому, что его имя было вычеркнуто из всех памятников и записей. Затем он покоился в руинах того зловещего храма, который разрушили жрецы и новый фараон, пока лопата золотоискателя снова не вынесла его, чтобы проклясть человечество.

В начале июля газеты странным образом дополнили записи Блейка, хотя и настолько кратко и небрежно, что только дневник привлек к ним всеобщее внимание. По-видимому, на Федерал-Хилле нарастал новый страх с тех пор, как незнакомец вошел в зловещую церковь. Итальянцы шептали о непривычных толчках, стуках и скрежетах в темном, лишенном окон шпиле и призывали своих священников изгнать сущность, которая преследовала их во снах. Что-то, говорили они, постоянно наблюдало за дверью, проверяя, достаточно ли темно, чтобы выйти. В газетных статьях упоминались давние местные суеверия, но они не пролили свет на более раннюю предысторию.

Ужас. Было очевидно, что современные молодые репортеры — не антиквары. Описывая эти события в своем дневнике, Блейк выражает странное чувство раскаяния и говорит о долге похоронить Сияющий Трапецоэдр и изгнать то, что он вызвал, впустив дневной свет в отвратительный выступающий шпиль. В то же время, однако, он демонстрирует опасную степень своего увлечения и признает болезненное желание — пронизывающее даже его сны — посетить проклятую башню и снова взглянуть в космические тайны светящегося камня.

Затем утром 17 июля что-то в дневнике повергло автора в настоящий лихорадочный ужас. Это был лишь вариант других полушутливых заметок о беспокойстве на Федерал-Хилл, но для Блейка это было действительно ужасно. Ночью гроза вывела из строя городскую систему освещения на целый час, и за это темное время итальянцы чуть не сошли с ума от страха. Те, кто жил рядом с ужасной церковью, клялись, что нечто в колокольне воспользовалось отсутствием уличных фонарей и спустилось вглубь церкви, беспорядочно и ужасно барахтаясь и ударяясь. Ближе к концу оно поднялось к башне, где послышались звуки разбивающегося стекла. Оно могло перемещаться туда, куда доходила тьма, но свет всегда заставлял его убегать.

Когда электрический ток снова разгорелся, в башне поднялся ужасный шум, ибо даже слабый свет, проникающий сквозь почерневшие от грязи окна с жалюзи, оказался для неё слишком ярким. Она, подпрыгивая и скользя, поднялась на свой мрачный шпиль как раз вовремя — ведь длительная порция света отправила бы её обратно в ту бездну, откуда её призвал тот безумный незнакомец.

В темное время суток толпы молящихся собрались вокруг церкви под дождем, зажгли свечи и лампы, кое-как прикрываясь сложенной бумагой и зонтами — словно страж света, призванный спасти город от кошмара, таящегося во тьме. Те, кто находился ближе всего к церкви, однажды ужасно загремели наружные двери.

Но даже это было не самым худшим. В тот вечер в « Бюллетене» Блейк прочитал о том, что обнаружили репортеры. Наконец, осознав причудливый новостной смысл этой паники, двое из них, вопреки обезумевшим толпам итальянцев, пробрались в церковь через подвальное окно, после безуспешных попыток открыть двери. Они обнаружили, что пыль вестибюля и призрачного нефа была вспахана странным образом, а вокруг были странным образом разбросаны кусочки сгнивших подушек и атласной обивки скамеек. Повсюду стоял неприятный запах, кое-где виднелись желтые пятна и участки, похожие на следы обугливания. Открыв дверь в башню, они на мгновение замерли, услышав подозрительный скрежет.

Наверху они обнаружили узкую винтовую лестницу, небрежно вытертую начисто.

В самой башне царило похожее полупустое состояние. Говорили о семиугольной каменной колонне, опрокинутых готических стульях и причудливых гипсовых изображениях; хотя, как ни странно, металлический ящик и старый изувеченный скелет не упоминались. Больше всего Блейка встревожила — помимо следов пятен, обугливания и неприятных запахов — последняя деталь, объясняющая разбитые стекла. Все стрельчатые окна башни были разбиты, а два из них были грубо и поспешно затемнены путем запихивания атласных обивочных полотен и конского волоса в щели между наклонными внешними жалюзи. Еще больше фрагментов атласа и пучков конского волоса валялось по только что вымытому полу, словно кого-то прервали в процессе возвращения башне абсолютной черноты тех времен, когда она была занавешена плотными шторами.

На лестнице, ведущей к шпилю без окон, были обнаружены желтоватые пятна и обугленные участки, но когда репортер поднялся, открыл горизонтально сдвижную дверцу люка и направил слабый луч фонарика в черное и странно зловонное пространство, он увидел только темноту и бесформенный скопление фрагментов возле отверстия. Вердикт, конечно же, был: шарлатанство. Кто-то разыграл суеверных горцев, или же какой-то фанатик стремился усилить их страхи ради собственной выгоды. Или, возможно, кто-то из более молодых и искушенных жителей устроил тщательно продуманную мистификацию внешнему миру. Забавные последствия произошли, когда полиция послала офицера проверить сообщения. Трое мужчин подряд нашли способы уклониться от задания, а четвертый пошел очень неохотно и вскоре вернулся, ничего не добавив к рассказу репортеров.

С этого момента дневник Блейка демонстрирует нарастающую волну коварного ужаса и нервного беспокойства. Он упрекает себя за бездействие и строчит безумные предположения о последствиях очередного отключения электроэнергии. Подтверждено, что трижды — во время гроз — он в отчаянии звонил в электроэнергетическую компанию и просил принять необходимые меры предосторожности на случай отключения электричества. Время от времени в его записях проявляется беспокойство по поводу того, что репортерам не удалось найти металлический ящик и камень, а также странно изуродованный старый скелет, когда они исследовали темную комнату в башне. Он предполагал, что эти вещи были убраны…

Куда именно, кем или чем, он мог только догадываться. Но его худшие опасения касались его самого и той нечестивой связи, которую он чувствовал между своим разумом и этим таящимся ужасом в далекой колокольне — этим чудовищным ночным существом, которое его безрассудство выманило из кромешной тьмы.

Казалось, он постоянно ощущал какое-то внутреннее сопротивление, и посетители того периода вспоминали, как он рассеянно сидел за своим столом и смотрел в западное окно на тот далекий холм, увенчанный шпилями, за клубами городского дыма. Его записи монотонно описывают некоторые ужасные сны и усиление нечестивой связи во сне. Упоминается ночь, когда он проснулся и обнаружил себя полностью одетым, на улице, автоматически направляющимся вниз по Колледж-Хилл на запад. Снова и снова он размышляет о том, что нечто в колокольне знает, где его найти.

Неделя после 30 июля запомнилась как время частичного нервного срыва Блейка. Он не одевался и заказывал всю еду по телефону. Посетители обращали внимание на шнуры, которые он хранил возле кровати, а он говорил, что лунатизм заставлял его каждую ночь связывать лодыжки узлами, которые, вероятно, либо удерживали его, либо будили, когда приходилось их развязывать.

В своем дневнике он рассказал об ужасном событии, которое привело к краху.

После отхода ко сну в ночь на 30-е он внезапно обнаружил себя блуждающим в почти кромешной темноте. Он видел лишь короткие, слабые, горизонтальные полосы голубоватого света, но чувствовал сильный запах и слышал над собой странную мешанину тихих, едва слышных звуков. При каждом движении он на что-то натыкался, и на каждый шум сверху раздавался какой-то ответный звук — неясное покачивание, смешанное с осторожным скольжением дерева по дереву.

Однажды его нащупанные руки наткнулись на каменный столб с пустым верхом, а позже он обнаружил себя вцепившимся в ступеньки лестницы, встроенной в стену, и неуверенно пробирающимся вверх к месту, где стояла еще более едкая зловоние, и обжигающий поток воздуха ударил в него. Перед его глазами промелькнула калейдоскопическая картина призрачных образов, которые время от времени растворялись в образе огромной, неизведанной бездны ночи, в которой кружились солнца и миры еще более глубокой тьмы. Он вспомнил древние легенды о Абсолютном Хаосе, в центре которого раскинулся слепой идиот-бог Азатот, Владыка Всего Сущего, окруженный своей беспомощной ордой безмозглых и аморфных танцоров и убаюканный тонким монотонным перебором демонической флейты, которую держат в безымянных лапах.

Затем резкий звонок из внешнего мира вырвал его из оцепенения и пробудил в нем невыразимый ужас от сложившейся ситуации. Что это было, он так и не узнал…

Возможно, это был какой-то запоздалый звон фейерверков, которые слышали всё лето на Федерал-Хилл, когда жители приветствовали своих святых покровителей или святых своих родных деревень в Италии. В любом случае, он громко закричал, в панике спрыгнул с лестницы и, спотыкаясь, вслепую побрел по загроможденному полу.

почти безжизненная комната, которая его окружала.

Он мгновенно понял, где находится, и, не жалея сил, бросился вниз по узкой винтовой лестнице, спотыкаясь и получая синяки на каждом повороте. Его ждал кошмарный полет через огромный, покрытый паутиной неф, чьи призрачные арки устремлялись в царство зловещих теней, бесцельное блуждание по замусоренному подвалу, восхождение в пространство воздуха и уличных фонарей снаружи, и безумная гонка вниз по призрачному холму с бормочущими фронтонами, через мрачный, безмолвный город высоких черных башен и вверх по крутому восточному обрыву к собственной старинной двери.

Придя в себя утром, он обнаружил себя лежащим на полу своего кабинета полностью одетым. Грязь и паутина покрывали его, и каждый сантиметр его тела казался израненным и покрытым синяками. Повернувшись к зеркалу, он увидел, что его волосы сильно обгорели, а от верхней одежды исходил странный, неприятный запах. Именно тогда его нервы дали сбой. После этого, измученно валяясь в халате, он лишь смотрел в западное окно, дрожал от предчувствия грозы и делал бессвязные записи в дневнике.

Сильная буря разразилась незадолго до полуночи 8 августа. Молнии неоднократно сверкали во всех частях города, и было зафиксировано два примечательных огненных шара.

Шел проливной дождь, а непрекращающийся раскат грома лишил сна тысячи людей. Блейк был в полном отчаянии от страха за систему освещения и около часа ночи попытался позвонить в компанию, хотя к тому времени связь была временно отключена в целях безопасности. Он записывал все в свой дневник — крупные, нервные и часто неразборчивые иероглифы рассказывали свою собственную историю нарастающего безумия и отчаяния, а также записи, нацарапанные вслепую в темноте.

Ему приходилось держать дом в темноте, чтобы видеть в окно, и, судя по всему, большую часть времени он проводил за своим столом, с тревогой всматриваясь сквозь дождь в сверкающие насквозь мили городских крыш в созвездие далеких огней, отмечающих Федерал-Хилл. Время от времени он неуклюже делал записи в дневнике, так что получались отрывочные фразы вроде «Огни не должны гаснуть»;

Фразы «Оно знает, где я нахожусь», «Я должен уничтожить его» и «Оно зовет меня, но, возможно, на этот раз оно не желает мне зла» встречаются на двух страницах.

Затем по всему городу погас свет. Согласно записям электростанции, это произошло в 2:12 утра, но в дневнике Блейка нет никаких указаний на время. Запись звучит просто: «Погас свет — Боже, помоги мне». На Федерал-Хилл собрались такие же встревоженные, как и он, и промокшие под дождем толпы мужчин шествовали по площади.

и переулки вокруг зловещей церкви, освещенные свечами под зонтами, электрическими фонариками, масляными лампами, распятиями и различными загадочными амулетами, распространенными в Южной Италии. Они благословляли каждую вспышку молнии и делали загадочные знаки страха правой рукой, когда изменение направления грозы заставляло вспышки утихать, а затем и вовсе прекращаться. Поднявшийся ветер погасил большинство свечей, так что обстановка стала угрожающе темной. Кто-то разбудил отца Мерлуццо из церкви Спирито Санто, и тот поспешил на мрачную площадь, чтобы произнести хоть какие-то полезные слова. В беспокойных и странных звуках в почерневшей башне не могло быть никаких сомнений.

О том, что произошло в 2:35, мы имеем показания священника, молодого, интеллигентного и хорошо образованного человека; патрульного Уильяма Дж. Монахана из Центрального участка, офицера высочайшей надежности, который остановился на этом участке своего патрулирования, чтобы осмотреть толпу; и большинства из семидесяти восьми человек, собравшихся вокруг высокой стены церкви, особенно тех, кто находился на площади, откуда был виден восточный фасад. Конечно, ничего нельзя было доказать как выходящее за рамки естественного порядка вещей. Возможных причин такого события множество. Никто не может с уверенностью говорить о неясных химических процессах, происходящих в огромном, старинном, плохо проветриваемом и давно заброшенном здании с разнородным содержимым. Мефитические пары — самовозгорание — давление газов, образовавшихся в результате длительного распада — любое из бесчисленных явлений могло быть причиной. И, конечно же, нельзя исключать фактор сознательного шарлатанства. Само по себе это было довольно просто и занимало менее трех минут реального времени. Отец Мерлуццо, всегда отличавшийся точностью, несколько раз взглянул на часы.

Всё началось с заметного усиления глухих шорохов внутри чёрной башни. Некоторое время из церкви доносились смутные, зловонные запахи, которые теперь стали особенно сильными и отвратительными.

Наконец раздался треск щепок, и большой, тяжелый предмет рухнул во двор под хмурым восточным фасадом. Башня стала невидимой, так как свечи перестали гореть, но, когда предмет приблизился к земле, люди поняли, что это были закопченные дымом жалюзи восточного окна этой башни.

Сразу после этого с невидимых высот вырвался совершенно невыносимый запах, душивший и вызывавший тошноту у дрожащих зрителей и едва не повергший в уныние тех, кто находился на площади. В то же время воздух дрожал от вибрации, словно от хлопающих крыльев, и внезапный восточный ветер, более сильный, чем любой предыдущий, сорвал шляпы и вырвал мокрые зонты у толпы. В темноте, где не было свечей, ничего определенного разглядеть нельзя было.

ночью, хотя некоторым наблюдателям, поднявшим взгляд вверх, показалось, что они увидели огромное расплывчатое пятно плотной черноты на фоне чернильного неба — нечто похожее на бесформенное облако дыма, которое с метеорной скоростью неслось на восток.

Вот и всё. Наблюдатели были наполовину оцепенели от страха, благоговения и дискомфорта и едва знали, что делать, или стоит ли вообще что-либо делать.

Не понимая, что произошло, они не ослабили бдения; мгновение спустя они вознесли молитву, когда резкая вспышка запоздалой молнии, за которой последовал оглушительный грохот, разорвала затопленные небеса. Через полчаса дождь прекратился, а еще через пятнадцать минут снова зажглись уличные фонари, и усталые, изможденные наблюдатели с облегчением вернулись домой.

В газетах на следующий день эти события были упомянуты лишь вскользь в связи с общими сообщениями о шторме. По-видимому, мощная молния и оглушительный взрыв, последовавшие за происшествием на Федерал-Хилл, были ещё более масштабными восточнее, где также наблюдался всплеск необычного пламени. Наиболее ярко это явление проявилось над Колледж-Хилл, где грохот разбудил всех спящих жителей и вызвал волну недоуменных предположений. Из тех, кто уже проснулся, лишь немногие видели аномальное свечение у вершины холма или заметили необъяснимый восходящий поток воздуха, который почти сорвал листья с деревьев и поджёг растения в садах. Было решено, что одиночный внезапный разряд молнии должен был произойти где-то в этом районе, хотя никаких следов его удара впоследствии обнаружено не было. Один юноша из дома братства Тау Омега подумал, что видел в воздухе гротескную и ужасную массу дыма сразу после первого разряда молнии, но его наблюдение не было подтверждено. Однако все немногочисленные наблюдатели сходятся во мнении о сильном западном порыве ветра и потоке невыносимого зловония, предшествовавших запоздалому инсульту; в то же время свидетельства о кратковременном запахе гари после инсульта столь же общие.

Эти моменты обсуждались очень тщательно из-за их вероятной связи со смертью Роберта Блейка. Студенты из дома братства «Пси Дельта», верхние задние окна которого выходили в кабинет Блейка, утром 9-го числа заметили размытое белое лицо у окна, выходящего на запад, и задались вопросом, что не так с его выражением. Увидев то же лицо в том же положении вечером, они забеспокоились и стали ждать, когда в его квартире включат свет. Позже они позвонили в дверь затемненной квартиры, и, наконец, полицейский взломал дверь.

Жесткое тело неподвижно сидело за столом у окна, и когда незваные гости увидели стеклянные, выпученные глаза и следы ужасного, судорожного страха на искаженном лице, они в отвратительном ужасе отвернулись. Вскоре

Впоследствии врач-патологоанатом провел осмотр и, несмотря на неповрежденное окно, сообщил, что причиной смерти стал электрический шок или нервное напряжение, вызванное электрическим разрядом. Ужасное выражение лица он проигнорировал, посчитав его вполне вероятным результатом глубокого шока, пережитого человеком с таким ненормальным воображением и неуравновешенными эмоциями. Он сделал эти выводы из книг, картин и рукописей, найденных в квартире, а также из наспех написанных записей в дневнике на столе. Блейк продолжал свои безумные записи до самого конца, и сломанный карандаш был найден зажатым в его судорожно сокращенной правой руке.

Записи, сделанные после отключения света, были крайне разрозненными и разборчивыми лишь частично. На их основе некоторые исследователи сделали выводы, сильно отличающиеся от официальной материалистической оценки, но подобные предположения вряд ли найдут поддержку у консерваторов. Положению этих выдуманных теоретиков не способствовали действия суеверного доктора.

Декстер бросил странную шкатулку и наклонный камень — предмет, несомненно, самосветящийся, как видно на черном, лишенном окон шпиле, где он был найден, — в самый глубокий канал залива Наррагансетт. Чрезмерное воображение и невротическая неуравновешенность Блейка, усугубленные знанием о зловещем культе прошлого, следы которого он обнаружил, составляют доминирующую интерпретацию этих последних лихорадочных заметок. Это записи — или все, что из них можно сделать.

«Свет всё ещё не горит — прошло уже, наверное, минут пять. Всё зависит от молний. Дай Бог, пусть всё будет хорошо!… Какое-то влияние, кажется, пробивается сквозь всё это… Дождь, гром и ветер оглушают… Эта мысль овладевает моим разумом…»

«Проблемы с памятью. Я вижу то, чего раньше не видел. Другие миры и другие галактики… Тьма… Молнии кажутся темными, а тьма – светлой…»

«Это не может быть тот самый холм и церковь, которые я вижу в кромешной темноте».

Должно быть, это отпечаток сетчатки глаза, оставленный вспышками молний. Дай Бог, чтобы итальянцы вышли со свечами, если молнии прекратятся!

«Чего я боюсь? Разве это не аватар Ньярлатотепа, который в древнем и таинственном Хеме даже принимал человеческий облик? Я помню Юггота, и более далекий Шаггай, и абсолютную пустоту черных планет…»

«Долгий, бескрайний полет сквозь пустоту… не может пересечь вселенную света… воссозданную мыслями, пойманными в Сиянии».

Трапецоэдр… пропустите его сквозь ужасные бездны сияния…

«Меня зовут Блейк — Роберт Харрисон Блейк, проживающий по адресу: Ист Кнапп-стрит, 620, Милуоки, Висконсин… Я на этой планете…»

«Азатот, помилуй! — молнии больше не сверкают — ужасно — я вижу всё чудовищным чувством, которое не является зрением — свет становится тьмой, а тьма становится светом… те люди на холме… охраняют… свечи и амулеты… своих жрецов…»

«Ощущение расстояния исчезло — далекое стало близким, а близкое — далеким. Нет света — нет стекла».

—Видишь эту колокольню? — В эту башню? — Окно? — Слышишь? — Родерик Ашер —

Я в ярости или схожу с ума — что-то шевелится и шарит в башне — это я, и это я — я хочу выбраться... должен выбраться и объединить силы... Оно знает, где я...

«Я Роберт Блейк, но я вижу башню в темноте. От неё исходит чудовищный запах… чувства преображены… я стучу в окно башни, оно трескается и разваливается… Iä… ngai… ygg…»

«Я вижу это — приближается сюда — адский ветер — размытое пятно титана — черные крылья — Йог-Сотот, спаси меня — трехлопастный горящий глаз…»

Вернуться к содержанию

Плавник


Структура документа

• Оглавление

• Гробница

• Дагон

• Полярис

• За стеной сна

• Память

• Старые жуки

• Переход Хуана Ромеро

• Белый корабль

• Гибель, постигшая Сарнатх

• Заявление Рэндольфа Картера

• Ужасный Старик

• Дерево

• Коты Ултара

• Храм

• Факты о покойном Артуре Джермине и его семье.

• Улица

• Селефаис

• Извне

• Ньярлатотеп

• Картина в доме

• Ex Oblivione

• Безымянный город

• Поиски Иранона

• Лунное болото

• Аутсайдер

• Другие боги

• Музыка Эриха Занна

• Герберт Вест — Реаниматор

• Гипнос

• Что принесет Луна

• Азатот

• Пёс

• Скрытый страх

• Крысы в стенах

• Неназываемое

• Фестиваль

• Изгнанный дом

• Ужас в Ред-Хуке

• Он

• В хранилище

• Потомок

• Прохладный воздух

• Зов Ктулху

• Модель Пикмана

• Серебряный ключ

• Странный Высокий Дом в Тумане

• Поиски сновидений неизвестного Кадата

• Дело Чарльза Декстера Уорда

• Цвет из космоса

• Очень старые люди

• «Существо в лунном свете»

• История Некрономикона

• Там же

• Ужас Данвича

• Шептун во тьме

• В горах безумия

• Тень над Инсмутом

• Сны в доме ведьмы

• То, что стоит на пороге

• Злой священник

• Книга

• Тень вне времени

• Призрак Тьмы